Константин Радов

Новоросс. Секретные гаубицы Петра Великого

Часть первая. Опала (1721–1723)

De profundis

В чем Россия безнадежно уступает иным государствам — так это в части тюремного устройства. Особенно, если говорить о тюрьмах для благородных узников. Бастилия! Тауэр! Семибашенный замок! Вслушайтесь в эти гордые имена. Или взять Пьомби в Венеции: сие узилище таким образом примыкает к Дворцу Дожей, что из властительских палат можно перейти туда или обратно, совсем не выходя под вольное небо. Знатные люди, разошедшиеся во мнениях с правителями, могут скучать там долгие годы. У нас же после скоротечного розыска виновные отправляются либо в Сибирь, либо на плаху. Едва успели вывезти из Трубецкого бастиона тело несчастного царевича и водрузить на колья головы его сторонников, как хозяйственный Михаил Осипович Чемезов вновь занял помещения под провиант. С появлением надобности — опять освободил. Бочки и рогожные кули вытаскивали наружу у меня на глазах. Самые камни доставшегося мне каземата, казалось, провоняли кислой капустой и гнилым луком. Уж лучше бы самая мрачная темница: как-то недостойно сидеть запертым в провиантском чулане. Валяясь на соломе, словно исторгнутый из грядки порченый овощ, мудрено сохранить высокий строй мыслей и не превратиться в жалкую тварь, озабоченную лишь сохранением своей никчемной жизни.

Будущее мое терялось в тумане. Отказавшись, вопреки царскому приказу, вернуть помещикам принятых в ландмилицию беглых мужиков, я выказал тем самым прямое неповиновение. По букве воинских артикулов за это полагалась казнь. Однако столь суровое обращение с иностранным подданным отпугнуло бы других наемников, привлечение коих в русскую службу обходилось государю недешево. К тому же — слишком много значительных прожектов держалось на мне. Так что вероятность смерти не следовало преувеличивать, хотя совсем исключить было нельзя. Петр, он такой. Сначала отрубит голову, потом в уста поцелует. Это у него запросто. Стало быть, шансы — как в бою.

Розыск по делу затянулся, чего в силу простоты и очевидности преступления никто не ожидал. А вот пожалуйте — стоило государю запереть опального приближенного в крепость, как вдогонку посыпались доносы. Господи, какого только вздора в них не было! Обиднее всего показалось утверждение Ефима Никонова, что его подводное судно доселе не построено лишь из-за чинимых мною препятствий. Генерал-майор Гинтер, помощник Брюса, не преминул воспользоваться случаем, чтобы возложить на меня вину за неудачи со сверлением пушек. Поверить подобным упрекам — так выйдет, что граф Читтанов ничем, кроме строения пакостей, не занимался, а без его вредоносного вмешательства российская артиллерия давно бы достигла недосягаемых высот совершенства. Как только Яков Вилимович позволил подчиненному нести этакую чушь?! Уж он-то человек благородный, происходящий от королей… Хотя, по правде сказать, происходящий через бастарда — поди докажи, что предок подлинно королевской крови, кто там при его зачатии свечку держал…

Впрочем, приходила и такая мысль, что доносы могли инспирировать друзья специально для моего спасения от казни. Вердикт военной коллегии не вызывал сомнений, но артикулы намеренно составлены с избытком жестокости, чтобы дать возможность монарху регулярно выказывать милосердие. Смертный приговор требует утверждения государем. Если бы Светлейший и его клевреты успели провести суд быстро, пока царский гнев не остыл — опасность потерять голову была бы весьма велика. Чем больше затяжка, тем вернее разум царя возобладает над чувством, и соразмерно на большее смягчение приговора можно рассчитывать. Пока коллегия разгребала вылитое на меня дерьмо — Петр укатил в Лифляндию, и угроза отодвинулась: он не конфирмовал судебные решения заочно, и уж тем более не позволял казнить высокопоставленных лиц в свое отсутствие.

Теперь оставалось ждать. Ждать и надеяться. Два или три месяца — срок немалый. Со слов Головина ведомо было, что раньше государь не вернется. Мучили бесплодные думы о том, как глупо я позволил себя обыграть. Ссора с царем явно была подстроена, понять это задним умом труда не представляло. Кто постарался? Вряд ли Меншиков: многие предупреждали об опасности со стороны князя, но… Слишком тонко для него. Данилыч прямолинеен и нагл, изучать слабые стороны противника — ниже его достоинства. А здесь чувствовался умнейший интриган, способный читать меня, как открытую книгу. И государя тоже.

Пока Петр был молод, излишества по части вина и женщин сходили без последствий — но с возрастом стали дурно влиять на здоровье и заметно нарушать душевное равновесие. Когда развратная Авдотья Чернышева наградила любимого монарха малой венерической неприятностью — кнута отведали многие, кто в иных обстоятельствах отделался бы словесным выговором. С тех пор проблемы со стороны телесного "низа" периодически у него повторялись. Враги, несомненно, знали, насколько легким на гнев бывал государь в такое время, и выбрали подходящий момент, чтоб донести о неисполнении указов. Столь же безошибочно они взяли в расчет мое упрямство при защите своих людей.

В общем, на дворцовом паркете прославленного генерала побили, как младенца. С таким изяществом, что даже не угадаешь, чьей рукой нанесен удар. Светлейший имел причины меня ненавидеть, но манера действий не отвечала его обыкновениям. Толстой или Головкин? У этих коварства хватило бы, только с какой стати? Чем я им навредил? Вторжение в компетенцию возглавляемой Толстым коммерц-коллегии — да, планировал, однако узнать об этом ему было неоткуда. Предположение, что старый дипломат способен вычислить мои шаги из общих соображений, награждало его сверхъестественной проницательностью, подобающей разве Богу или дьяволу. Впрочем, Петр Андреевич, если в чем и уступал врагу рода человеческого, то совсем немного. Погубить меня просто так, на всякий случай, или для угождения Меншикову — с него сталось бы.

Всякий, кто стоит достаточно близко к трону, должен быть готов отстаивать свое положение. В этой борьбе человек, занятый делом, обязательно проиграет тому, кто любит власть ради самой власти и сопряженных с нею корыстных преимуществ. Проиграет просто по недостатку досуга для интриг. Глядя на разрушенную карьеру ретроспективно, из тюремного каземата, я удивлялся не тому, что свалился в пропасть, а тому, как долго судьба меня миловала. Слишком многим наступил на ноги, проталкиваясь в первые ряды. Спасало до поры лишь благоволение государя да покровительство князя Ромодановского. Пока старик был жив, призрак его витал надо мной, подобно ангелу-хранителю — однако за три года, прошедшие после смерти, рассеялся и перестал внушать страх.

Холодную весну сменило серенькое петербургское лето. Предвестием загробной праздности влачились бессмысленные дни, еще мучительней — одинокие ночи. Жизнь проходила мимо.

Кстати, о призраках. Однажды, утомившись бороться с бессонницей, я заметил, что противоестественный полуночный свет, сочащийся из крохотного оконца под потолком, словно избегает угла, в коем сгустившийся мрак, казалось, скрывал нечто в своих недрах. Никто живой не мог бы проникнуть в камеру незамеченным, без лязга железных засовов — мне почти удалось себя убедить, что это всего лишь игра больного воображения, достойная старых баб и не подобающая боевому офицеру, — но непонятный страх продолжал сковывать члены. Даже глядеть во тьму не хватало духу. Ощущение чужого присутствия стало нестерпимым.

— В-ваше В-в-высочество?

Голос тонкий и дрожащий. Господи, неужели это мой?! Волна стыда прокатилась по жилам, преобразившись в гнев на собственное малодушие и подбросив на ноги, подобно стальной пружине. Страх пропал с первым сделанным шагом — впрочем, сие не помешало с тревогой коситься поутру на подозрительный угол. Глупое суеверие, что души принявших насильственную смерть привязаны к месту гибели, не имеет оснований — иначе поля сражений кишели бы ими. Однако… Почему бы мыслям и страстям человеческим не иметь вещественным носителем некую тонкую эманацию, способную какое-то время существовать отдельно от породившей ее персоны? Не ведаю, подлинно ли несчастный царевич окончил земное поприще в этом самом каземате. Напрасно я стал бы добиваться ответа у своих стражей — им под жестокою казнью запрещено говорить с узниками. Зато покойный принц на долгое время стал верным, хотя и безмолвным, моим собеседником.

— Нет, дорогой мой Алексей Петрович! Не буду покаянных грамот писать, даже не уговаривай. Сам посуди: ты разве недостаточно каялся?! И что, помогло тебе это? Прикажешь от батюшки, по заповеди Господней, прощения ждать?! Молчишь? То-то же! Нет ему дела до Христа. И никому нет на Руси. Сказано: человек — образ и подобие Божие. А коли так — которые людьми торгуют, они-то чье подобие суть? Иуды Искариота?!

Вот скажи, друг мой разлюбезный… Прости фамилиарность, но у вас там, наверно, — без чинов? Ну, слушай: общепризнано у христиан, что большой грех — держать единоверцев в рабстве. Разве на негров сие правило не распространяют. Магометане, и те… Да, я им враг непримиримый — но справедливость следует отдавать даже врагам. Они правды держатся: раб, принявший магометанский закон, получает волю. Только у нас… Да черт с ней, с Венецией! У нас — значит в России. Так вот, У НАС ни один блюститель веры не видит морального препятствия тому, чтобы продать такого же русского, православного человека на уездном базаре прямо с воза. Ни один сукин сын не видит! И церковь — мало того, что не осуждает — САМА рабами владеет.

Знаешь, чего я боюсь?

А ведь боюсь взаправду! Понимаешь, вот жители Содома и Гоморры… Уверен, они даже не задумывались о греховности своей жизни. Привыкли. Не одним днем обычаи установились. Жили по старине. Вдруг ка-а-ак шар-р-рахнет!

Сколько нам времени на покаяние да исправление отпущено, никто не знает. Скажу одно: коли Бог есть и правит миром, а мы от сей неправды не отстанем — России несдобровать. Ну, а ежели Его нет… Несдобровать тем боле!

Днем разум вроде бы сохранял ясность, но в сумеречные часы не раз приходило ощущение, что призрачный мой визави вот-вот ответит. Что делали экспедиторы Тайной канцелярии, подслушивая монологи, обращенные в пустой угол? Выискивали крамолу в словах опального генерала или докладывали начальству о помрачении его ума? А ты, любезный читатель — тоже, небось, вертишь перстом у виска? Попадешь в мое положение (не приведи, конечно, Господь!) — уверен, что не начнешь вести светские беседы с тюремными мышами и тараканами?

Дни складывались в месяцы. Лето проминовало. Царь должен был давно вернуться из Риги — но обо мне, похоже, забыли. Однажды грохот пушек и отсветы отдаленного фейерверка достигли моего чулана в неурочный день. Война шла своим чередом: кто-то одержал новую викторию, а я мог только гадать о подробностях оной.

Несколько дней спустя ржавые петли завизжали веселей обычного, и глядящий деревянным идолом караульный офицер молча показал рукою на выход. Казнь или милость?! Узникам никогда не говорят заранее. Царь любит устраивать театр на эшафоте: обычно помилование объявляют, когда голова преступника лежит на плахе, а палач размахнулся для последнего удара. Или даже так: лезвие топора со свистом опускается, сокрушая невинное бревно рядом с виновной шеей — и только после сего жертва слышит о смягчении приговора.

Однако эшафот, похоже, откладывался. Не успели уняться кружение головы от бескрайнего неба над головой, опьянение от свежего воздуха и восторг от капель дождя на щеках — уже пришли. Двое конвойных солдат замерли у двери снаружи, другая пара сопроводила в присутствие и стала обочь, сторожко косясь на меня. Сидящий за столом секретарского вида невзрачный субъект не повел бровью и не поднял глаз от бумаг. Выждав достаточно времени, чтобы дать опальному вельможе прочувствовать собственное ничтожество перед ним, грозным вершителем судеб, он пробормотал что-то невнятное себе под нос. Я улыбнулся ответно с невольным дружелюбием, коим встречаешь каждое живое существо после месяцев одиночного заключения. Тайный канцелярист оскалился, подобно бешеной крысе:

— Ты чего, слышишь плохо?! Отвечай, вор, когда тебя спрашивают! Не то под кнутом говорить будешь!

Бледная кожа пошла розовыми пятнами — от гнева, что перед ним не трепещут. Слипшиеся сосульки белобрысых волос выбились из-под дешевого парика.

Там, куда указывал немытый палец с обгрызенным ногтем, действительно висел прикрепленный к потолку корабельный блок — атрибут усовершенствованной дыбы. После смерти князя Федора Юрьевича новомодные инвенции не обошли и пытошное дело.

Какое-то время я глядел на исходящего злобой экспедитора с недоумением — ну не готов был ответно разозлиться, и все тут! Механизм души без употребления ржавеет, надобно раскрутить его о других людей, чтобы вернуть способность производить те или иные чувства.

Допросчик мой, утратив надежду застращать взглядом, перешел к словам.

— Ведомо нам из доношений многих людей о богопротивном чародействе и чернокнижестве, посредством коего ты на государево здравие злоумышлял, имея с диаволом действительное обязательство…

Медленно, как тяжелая чугунная болванка, накалялась ярость. Рассеянный взгляд мнимого чародея скользил по бритому кадыку чиновника. Схватить за горло, может быть, и получится — но удавить преображенцы не дадут. Фузею у солдата отнять? Не выйдет, ослаб сидючи-то… Корм идет из одного котла с гвардейцами — а сил нету… В чем причина? Отравление миазмами, по Сильвию де ла Боэ, или же слабость идет от недостатка моциона, как считал Джироламо Меркуриали?

Ну ни хрена себе обвинения! Чародейство, при действительных сношениях с дьяволом, по артикулам означает костер. Правда, статья эта мертвая: не припомню случая, чтобы кого-нибудь за то сожгли… Как бы ради меня ее не оживили! О покушении на здравие государево — что и говорить. Колесование, без послаблений!

Вот интересно, а что вдруг мои враги засуетились? Отсечение головы их уже не устраивает — или вопрос с помилованием решен, и они боятся мести? Правильно боятся: дайте только выбраться отсюда… Христианское милосердие? Правила чести? Забудьте! В турецкой войне мне не мешали подобные ограничения — а эти господа хуже турок. Намного хуже!

Чего там писарченок из Тайной канцелярии от меня хочет?

— Говори, вор!

— Обращайся ко мне "Ваше Сиятельство", если желаешь получить ответ. Достоинство графа Священной Римской империи даже государь Петр Алексеевич отнять не может. А сие означает, что верховный суд надо мной принадлежит имперскому сейму в городе Регенсбурге.

— С-с-е-е-йму!.. На дыбе тебе будет сейм, твое ...ятельство!

Он еще долго и гнусно сквернословил, однако легко было догадаться, что перейти от угроз к делу допросчик при всем желании не может: не дозволено. Все это пахло обманом и подвохом. Да что там пахло — воняло, как в гошпитали для скорбных животом! Привести узника в бешенство и заставить броситься врукопашную — а там стража его вправе и насмерть прибить. Сам виноват окажется!

Ловушка примитивная, но едва не сработала. Ночью в каземате сосчитал, сколько будет дважды два: все стало понятно. Шведы воевать не могут, потому что у них денег нет. Мир означает амнистию. Судя по всему, мирный трактат либо уже ратификован, либо проходит последнюю шлифовку перед высочайшим одобрением. Вытерпеть еще немного, и государь меня простит. А я его? Не знаю, посмотрим. Большого дурака свалял, что не подготовил запасную позицию за границей — теперь, ежели уехать из России, придется все с нуля начинать.

Человек предполагает… Усталость и тяжесть в груди, давно меня угнетавшие, день ото дня усиливались; к ним прибавились боли в суставах, начали кровоточить десны. Видал такое прежде — цинга! Нет худа без добра: сонная апатия, сопутствующая этой болезни, помогала стоически переносить неприятельские потуги добавить мне новую статью. Навесят колдовство? Чушь, колдовства не бывает. Сожгут? Пусть — хотя бы согреюсь перед смертью! Ночи становились все холоднее. Зарывшись в гнилую солому и натянув всю свою одежду, я стучал зубами при самой легкой прохладе… Если амнистия задержится — зиму не переживу. Еще полгода назад переносил такую погоду без малейших неудобств — здоровья хватало…

К цинге прибавился сухой, злокачественный кашель, через неделю перешедший в кровохарканье. Начался жар, лихорадка помрачила разум. Сколько дней минуло в полубреду? Бог знает… В моменты просветления посещала мысль, что мне, всего скорее, из крепости не выйти — но не вызывала протеста. Люди смертны. Раньше или позже — не все ли равно? Жизненные силы иссякли.

Освобождение не помню. Или очень смутно. Куда меня тащат? Оставьте наконец, в покое, мучители! Худая телега влачится по непролазным осенним лужам. Щелястый потолок из некрашеных досок, стены не лучше — отовсюду дует. Гарнизонная гошпиталь? Важный немец щупает пульс. Вроде бы раньше его видел, и даже помнил, как зовут… Неважно, черт с ним! Из-за спины доктора слышны мучительные стоны: схватившись руками за живот, корчится на постели долговязый детина в исподнем. Усатый подлекарь подносит ему ипекакуану, заставляет пить. Я счастливей соседа: на мою долю достается рюмка лауданума. Блаженное забытье растекается по членам…

…Тусклая лампада над соседней кроватью не в силах разогнать мрак. Из-под казенного одеяла торчит мосластая нога, бледная, как у битой курицы. Остальное загораживают две плотных спины.

— Отмучился. А с тем что делать будем? Коли он тут залежится — как бы беды не нажить. Дохтур-то чего сказал?

Меня здесь совершенно не берут в расчет. Обсуждают, словно я уже мертвый, и это моя нога торчит из-под грязного одеяла.

— Ежели в двух словах и по-русски — сказал, что не жилец. А нас винить будет не за что: на все Божья воля.

— Да я не о том, Иван Карлыч. Надо евонное сиятельство поскорее с рук сбыть. Не то, боюсь, кое-кто из сильных людей наоборот, недоволен будет…

— Чем, господин комендант?

— Да хоть тем, что он тут, а не на погосте. И потом, по указу-то государеву ему что приказано?

— Дальние деревни, безвыездно.

— Вот видишь!

— Так ведь не довезти, помрет в дороге.

— Сам же говоришь: Божья воля? Помрет — стало быть, пора приспела. Тем паче, коль не мы повезем. Завтра похлопочу, тут один парнишка о нем справлялся.

— Куды прешь, деревня?! По харе давно не получал?!

Пятятся кони, хлобыстнутые по мордам, наш возница шустро соскакивает наземь, кланяется в ноги, ломая шапку, — а вожжи не забывает придерживать. Его шутейно, через тулуп, вытягивают плетью по спине. В окружении верховых слуг проносится, расплескивая снежную слякоть, золоченая карета шестериком. Большой чин едет. На парочке, запряженной в простую кибитку, поперек пути такому не суйся!

Мужик рукавом утирает щеку от грязи, провожает кавалькаду опасливым взором и снова утверждается на облучке, ловя задницей пригретое место. Молодой парень рядом со мною шепчет вдогонку карете витиеватое морское ругательство. Возница резко его обрывает:

— Нишкни, Илюха! Здесь тебе не Аньстердам!

— Знамо дело, Питер — мать его через пресвятую троицу — бурх!

— Ну и чем те Питер не ндравится? Тут тоже жить можно! Намедни была свадьба у Головиных — так всем прохожим по чарке наливали!

Я на мгновение просыпаюсь от апатии.

— У кого свадьба?

— Так эта… Иван Михайлович за вдового князя Трубецкого дочку выдавал.

— Которую?

— Да как же ее… Эту… Ольгу Ивановну!

Он втягивает голову в плечи, чрез всю крестьянскую толстокожесть понимая, что смолол лишнее и можно крепко получить по загривку; но мне никогда не нравился обычай карать дурных вестников. Да и сил нету.

Н-да. Была у меня невеста.

Давным-давно. Тысячу лет назад, наверно.

Дай Бог ей счастья с Трубецким. Сенатором и князем. У которого внукам скоро в полк записываться. Чью фамилию носит бастион, где меня держали полгода. А я боялся, что стар для нее!

Похоже — мне в самом деле пора.

— Поворачивайся, Александр свет Иванович — изволь откушать… Молочка горячего, с медом… Вот сало медвежье топленое: давай-ка пей, пока не застыло…

— Когда ж вы от меня отстанете, ироды! Дайте хоть помереть спокойно. Пожил, пора и честь знать.

— Нет, миленькой — не время тебе. Когда Илюшка-внучок только привез твою милость, и впрямь смертушка в головах стояла. А теперича хочь маленько, но назад отшагнула. Так мы ее шаг за шагом, да и спровадим!

— Зачем?

— Зовет она тебя, значится… К себе манит… Не слушай проклятую! Тебе, батюшка, жить долго надо.

— Не хочу.

— Великий грех и адская гордыня — от Божьего дара отказываться. А окромя того… Я ведь, сущим младенцем бывши, застал ишшо блаженной памяти государя Михаила Феодоровича, о здравии его в церквах возглашали… Сочти, сколько лет на белом свете прожил. И во всю свою жизнь не слыхивал, чтобы кто перед царем за мужиков заступался!

— Дозаступался — сам видишь, чем дело кончилось.

— Понятно, оболгали тебя бояре.

— Уймись, дед Василий. Сам я виноват. Глупость сгоряча сделал: себя погубил, а проку никакого.

— Прок есть: зачтется сие перед Господом!

— Вот и я думаю, что пора к Господу. Или кто там за него. Да не огорчайся так. Хочешь, выпью твои снадобья, хоть и воняют. Все равно от них ни добра, ни худа не будет.

Старик с юношеской резвостью устремляется к печке: главное правило его фармакопеи, что все должно быть горячим. Он тощ и малоросл. Легок, как сухая щепка. Надо же — Михаила помнит! Стало быть, ему не меньше восьмидесяти. Может, и врет. Обычно крестьяне столько не живут: раньше израбатываются. Впрочем, непохоже, чтобы он сильно усердствовал за сохою — даже в молодости. Скорее знахарь, чем пахарь. Травознатец, шарлатан, немножко колдун (когда приходский поп отвернется). Встречаются такие мужички, нехватку телесной силы восполняющие хитростью. Внучок у него покрепче телом, но ум унаследовал. В Амстердам у меня попал за успехи в школе — а вообще-то семью не слишком хорошо знаю.

Вот и пришло наказание за мою доброту.

— Пей, миленькой: не гляди, что запах — медвежье сало, оно завсегда духовитое. Чем крепше дух, тем больше в ём пользы! Этакое доброе лекарство тебе сам дохтур Быдлов не пропишет! Ищо барсучье от легошного недуга помогает. А уж самая сила — волчье! Погоди, по первотропу тебе волка затравим, гладкого да жирного! Да в баньке с травами пропарим, лихоманка-то и уйдет.

— Кого пропарите, волка?

— Его-то зачем? Тебя, боярин. Супротив грудной болести лучше баньки ничего нету.

Сопротивляться дедову напору нет сил. Ладно, черт с ним — банька так банька… Может, согреюсь: даже у печки, под двумя одеялами, меня бьет озноб. Могильный холод от крепостных камней пробрался в кости.

Банька ли помогла, или несчастный волк погиб не даром, — но недели через две я впрямь окреп до такой степени, что стал подниматься с постели и при чужой поддержке мог пройти несколько шагов. Кашель по-прежнему рвал горло, однако кровь в мокроте пропала. Тело казалось чужим: костлявое, с дряблой и бледной до синевы кожей в цинготных кровоподтеках. Душа была не лучше. Все, к чему стремятся люди, чего я сам с неукротимой силою добивался: чины, богатство, слава, любовь женщин, — казалось вздором. Неопрятная борода с густою проседью, отросшая за время бедствий, состарила меня с лица лет на двадцать: привык считать себя молодым, а теперь видел в зеркале битого жизнью пожилого бродягу. Староста пытался подъехать с хозяйственными делами, но был безжалостно отшит:

— Егорушка… Решайте одни, своим сходом. Как по весне приговорили меня к топору, имущество отписали на государя. Вас — в том числе. Так что Петр Алексеич, переменив мне участь на дальние деревни, просто позабыл, что деревень-то никаких у меня нету. Сам же отнял. Значит ли указ о ссылке, что сим имение в прежние руки возвращается, или мы с вами просто соседи… Не снизошел он до объяснений.

— Мы за тобою, Александр Иваныч, хотим остаться…

— Да кто же вас спрашивать станет?! И корысти никакой. Прежде я мог своих крестьян прикрыть от приказных или от соседей — теперь ничего не могу. Живите как умеете.

Ни мыслей, ни сильных чувств. Растительная жизнь. Даже обида или желание отомстить не появлялись. В промежутках между приступами кашля рассеянно разглядывал узоры годовых колец на струганых досках, словно выискивая в них тайный смысл. И вот однажды снова, как в крепостном каземате, кожей ощутил чужой взгляд. Неужто призрак царевича последовал за мной из Петербурга в Бекташево?

Прикрыл глаза, постарался не шуршать периной. Да, кто-то есть на чердаке. Не мыши: те не сопят. Чу! Шепот. Не привидения, живые. Как минимум, двое.

Может, по моим следам послали тайных убийц? Глупости. Сто раз могли отравить, если бы хотели.

Опять наверху шорох… Удаляется… Ушли. Никого нет.

Беспокоить деда Василия или его невестку Алену, которая за мной ухаживала, почему-то не хотелось. Воры, убийцы, соглядатаи? Плевать на всех. Терять все равно нечего. Жизнь? Такая жизнь хуже смерти.

Несколько дней спустя наваждение снова возникло. Тетка Алена, унося миски после завтрака, неплотно прикрыла дверь; из этой щели и тянуло, как сквозняком, любопытством.

Медленно, чтобы не спугнуть, повернул голову — но только успел заметить мелькнувшие за дверью рыжие вихры, да босые пятки пробарабанили по доскам.

Дети!

Притворился спящим. Минут через пять за порогом горницы снова начались чуть слышные шевеления.

— Эй, ребятишки!

Тишина. Кажется, даже не дышат. Но не убежали.

— Меня не надо бояться. Я детей не ем: они невкусные.

Молчат. Не иначе, обдумывают: правда или врет?

— Заходите ко мне. Не стойте у порога, из сеней дует.

Осторожно, готовый каждое мгновение дать деру, вкрался конопатый парнишка лет двенадцати. Из-за спины вожака глядит другой, помельче.

— Вы чьи?

— Мамкины.

— А кто у вас мамка? Алена?

— Не-а, Настасья.

Выясняю, что это потомство старшего внука деда Василия: мужик ходил валить лес для моего завода, там простыл и помер. Старшего из сирот зовут Епифан, другого — Харя. Харлампий, значит. Мальчишки, в свою очередь, желают знать мои планы:

— Ты когда помрешь?

— Не знаю. Скоро, наверно. Вам зачем знать?

— Погоди хоть до Рождества… Не то нас опять учиться загонят!

Ну да, конечно! Школа так и квартирует в моем доме; я в нем за шесть лет недели не прожил. Теперь, похоже, застрял на весь остаток жизни.

— Что, не любишь учиться?

— Учиться-то ладно… Левонтий больно драться горазд: как треснет по башке линейкой! А то за волосы схватит, и мордой по столу возит… Ежели еще браги напьется — тогда совсем… Это учитель наш, Левонтий-то.

— Знаю, сам его ставил. Только не думал, что он драчун и пьяница.

— А правда, ты с самим царем задрался?

— Ты что, дурной? С царем драться нельзя, он помазанник Божий. Так, поругался малость.

— Как поругался, по-матерну?

— Да нет, обычными словами.

— Тогда ничего! Мы тоже с мамкой ругаемся, а потом миримся: она у нас добрая. А царь — добрый?

— Как сказать… Видишь ли, ему сильно добрым быть нельзя. Слушаться не станут. Каждый начнет свое делать, вразнобой — и пропадет государство!

— Знамо, нельзя без набольшего. А с турками ты дрался?

Назавтра испуганный и трезвый учитель стоял во фрунт у моей постели, послезавтра — возобновил занятия. Зачем полумертвому изгнаннику дом в восемь комнат? Половины с лихвой хватит. Опасения крестьян, что соседство беспокойных детей помешает выздоровлению любимого помещика — полный вздор. После учебы целая толпа ребятишек набивалась в горницу, чтобы послушать о былых сражениях. Голоса надолго не хватало: кашель душил. Но я ни за что бы не отказался от этих разговоров. Огоньки азарта в мальчишеских глазах, протянувшаяся между нами тонкая ниточка понимания — вот, пожалуй, и все, что держало меня по сю сторону земной поверхности. Воля к жизни пробудилась. Снова, как в детстве, умелый рассказчик вел за собой слушателей, по произволу заставляя смеяться или плакать, и если телесно они оставались сыновьями своих отцов (кто-то, возможно, и чужих — неважно), духовно это были уже МОИ дети. Придет время — и если позову, они пойдут за мною, бросив безутешных родителей.

К Рождеству я не только не помер, но весьма окреп. Достаточно, чтобы скрасить Настасье вдовью долю. Дед Василий, полагаю, обо всем догадывался — но не подавал виду. А внутренно, думаю, торжествовал, глядя, как больной выздоравливает. Его интригу вычислить было легко: он сделал на меня ставку. Или на милость государя, если угодно. Если опальный генерал получит назад свои чины и богатства — семья, служившая господину опорой в бедствиях, сможет рассчитывать на очень большую награду. По крестьянским меркам, просто сказочную. Внук старого хитреца так далеко в будущее не заглядывал, а просто был верен без расчета. Посланный в Петербург под претекстом лесоторговых дел, Илья постарался разведать обстановку в верхах и передать, кому следует, мои приветы. Большинство тех, кого я считал друзьями или вывел в хорошие чины, притворялись, что впервые слышат мое имя — но нашлись исключения. Тоненькая пачка тайных писем была как живительный глоток воздуха погибающему от удушья. Оказывается, Михаил Голицын, в коллегии вотировавший казнь, ибо "Артикул воинский" не оставлял иного исхода, приватным образом ходатайствовал перед государем о помиловании. То же самое — Брюс, немедленно по возвращении из Ништадта. Генерал Миних, второй человек в польской армии, коего посол Долгоруков совсем было сманил в русскую службу, после известия о моем осуждении делал вид, что не помнит прежние беседы с князем. Европейские газеты судьбу генерала Читтано ставили в предостережение всем безумцам, желающим служить царю. Репутация Петра как нанимателя падала, многолетние усилия Матвеева шли прахом. Без моих торговых партнеров явно не обошлось: столь дружное выступление памфлетистов стоит немалых денег. В общем, не так грустно, как прежде казалось.

Вторым планом шли новости политические — и для всех, кроме меня, уже не слишком новые. Условия мирного трактата с Швецией, описание торжеств и принятых государем титулов. Как хорошо, что я в этом не участвовал! Если б уже не сидел в крепости — наверно, не преминул бы туда отправиться прямо из-за праздничного стола, не вынеся дурновкусия вздорных претензий в сочетании со столь же отвратительным пойлом. "Император Всероссийский"… Какая гнусность!!!

Любому невежде известно, что императорский титул — наследие древних и предполагает, в дополнение к военному могуществу, обладание одной из мировых столиц: Римом или Константинополем. Соответственно, императоров может быть два: западный и восточный. Один титул присвоила венская монархия, имея на то сомнительные исторические резоны и не имея Рима. Другой — вакантный. Что должен был сделать Петр, чтоб заслужить его?

Господи, ну неужели столь очевидные истины нужно объяснять?! Не может быть православного императора, пока Константинополем владеют турки! Это против всех правил и традиций. Вы полагаете, традиции можно ломать? Да на здоровье! Объявите себя богдыханом деревни Козявкино или архиепископом цыганского табора! Государю можно, а вы чем хуже?

У африканских дикарей высшим почетом пользуются воины, кои носят ожерелье из клыков собственноручно убитого льва. Представьте, что какой-то хитрозадый арапчонок, испытав силы в поединке с царем зверей, решил: а ну его, здоровый слишком… Вон у дороги дохлая свинья валяется; вырву у нее зубы, подточу на камне, чтобы походили на львиные, и будет издали не отличить…

Новый царский титул во всем подобен был этому ожерелью.

Пока один из нас исходил бессильной внутренней злобой на свежеиспеченного императора, другой мялся у порога.

— Что еще, Илюша?

— Всё… Всё, что осталось от вашего имущества, господин генерал. — Он протянул какой-то кирпичик, завернутый в плотную бумагу. — Из компанейской конторы в Тайную канцелярию всё выгребли. А там… Платье по себе разобрали, бумаги — служителям, на растопку. Даже бухгалтерские книги увезли! Одна эта маленькая уцелела, в щель завалилась.

Я осторожно развернул листы.

Чудом спасшийся из бесстыжих грабительских лап, в моих руках лежал кодекс Леонардо.

Подняться из глубин

— А енто что за нетопырь?

— Не тычь пальцем. Сия книжка дороже целого дома стоит. Ну, ежели знающий человек будет оценивать.

— Как же ее городские не украли? Они что, совсем дураки?

— Близко к тому.

— А ты нас колдовать по ней научишь?

— Перестань глупости молоть! Колдовство…

Я не договорил, зашедшись кашлем. Вот уж зараза, так зараза! Цинготные пятна давно исчезли, и плоть на костях стала нарастать — однако при малейшем усилии или при попытке повысить голос перхал мучительно и тяжко, с одышкой и хрипом. И все же не стану хулить рецепты деда Василия: казенная медицина меня совсем приговорила, а старый знахарь не дал помереть. Вдобавок, пациент вошел во вкус. Резкий запах от растопленного волчьего сала начал, по непонятному капризу больного обоняния, нравиться. Теперь тетка Алена каждый день, отрубив от висящей в кладовке мерзлой звериной туши два-три фунта мяса, готовила по моим указаниям бифштекс. На английский манер, с кровью. Правильнее, наверно, "вольфштекс" — ибо говядина тут не при чем. Деревенские охотники с готовностью угождали прихотям графа, что было нетрудно по изобилию хищников в окрестных лесах и не стоило им ни копейки. Волчатину даже собаки не едят, боятся. Одна беда: клеймо колдуна при таком рационе вам точно обеспечено.

Маленькая старинная книга увенчала сию репутацию. Крестьяне рассуждают прямолинейно. Переплет черного цвета? Значит, чернокнижество! А уж после того, как по деревне расшептали о человеке с крыльями летучей мыши, на страницах изображенном… Кем может быть это существо, если не дьяволом, рисованным прямо с натуры?

Среди народов более религиозных — не миновать бы мне беды. Но русского мужика даже скрести не надо, чтобы под тонким слоем православия обнаружился замерзелый язычник. На нечистую силу он смотрит с практической стороны: какую бы от нее получить пользу? Казачьи байки о поездках верхом на чёрте вполне выражают сие отношение.

А уж ребятишки… Материнские запреты, пусть подкрепленные прутом по заднице, не в силах одолеть детское любопытство. Отцы, может, и сумели бы найти более весомые аргументы — но они далеко. Это в других имениях мужики отсыпаются зимою за летнюю страду, подобно медведям. Бекташевские все на промыслах, начиная с подростков тринадцати-четырнадцати лет. Кто не попал на корабли и заводы — те в лесу. От Осташкова до Твери, а по другую сторону водораздела — на Ловати, Мсте и Луге больше двадцати пильных мельниц в аренде у здешних жителей. Снабдить их материалом — работа на всю зиму.

Ну, а школярам моя горница словно медом намазана. Учителя они сроду так не слушали. Ум и память нараспашку, как корабельный трюм — грузи, что хочешь. Грех такой момент упускать.

Кто сказал, что крестьянам науки без пользы? Вот, геометрию взять — самонужнейшее для земледельца искусство! От астрономии, может, прямой корысти нет — зато интересно! Механика… Тут уж любопытно мне самому: сумею ли научить медведя ходить по канату? Ну ладно, медвежат… Разумеется, всех — не выйдет. Туп или плохо стараешься — поди прочь. Кто выдержит — так и быть, расскажу о дальних странах…

Но главный магнит, конечно, — "колдовская" книга. Чтобы разок заглянуть, в лепешку расшибутся. А я взял за правило даже на глупые вопросы отвечать всерьез и толком. Вот и приходится (не впервые уже) рассказывать о машине Леонардо и объяснять ее непригодность:

— Кто скажет, почему не бывает птиц величиною с лошадь?

— Господь не сотворил!

Это Кузя, сын здешнего дьячка: у него на все готовые ответы.

— А вот и сотворил! — Епишка не любит, когда кто-то умнее его. — В Ындейских странах есть такая птица, что слона подымает — жрет она их, слонов-то! Забыл, как зовется… А у нас слоны не водятся, она бы тут с голодухи околела!

— Сказки это все: ты хоть раз слона видел?

— Дед Василий видел! На Москве, когда персицкий царь нашему подарки присылал…

Дети не умеют держать тему. Возвращаю разговор от слонов к птицам и рассказываю о галилеевских правилах подобия для конструкций. "Чем больше она по размерам, тем менее будет прочна". То же самое здесь: отношение веса к площади крыльев и сечению мускулов, оными повелевающих, имеет предел.

— Так что, видите, никакая тварь весом больше пуда летать не может. Что, непонятно? Да очень просто: или тяжела окажется, или кости слишком непрочные. А человеческое тело еще и неподходящим образом устроено. Силы в руках маловато. У птиц мышцы крыльев знаете, какие толстые! Курицу когда-нибудь ели?

Отвечают вразнобой. Епишка глубоко задумывается. Видно: если ел, то давно. Уже не помнит. Это еще село богатое, им весь уезд завидует. Правда, богатство не ложится ровно: полдюжины ушлых мужиков снимают сливки с нынешнего процветания, остальным достаются крохи.

— Ладно, по-другому объясню. Тащи два стула с высокими спинками. Ставь сиденьями от себя на расстоянии вытянутых рук. Чуть поближе. Вы двое на них сядьте. Теперь берись за верх спинок и попробуй на руках крестом повиснуть. Нет, пола ногами не касаться!

— Дай, я!

Другой мальчишка отпихивает неудачника — у него тоже не выходит. Останавливаю готовую начаться свалку.

— А ну, тихо! Всех выгоню. Бывают очень сильные люди, которые могут удержаться. Но недолго. На один вздох. А если б у вас на руках были крылья — для полета надо силы еще больше. Представьте: поднимать свое тело при каждом взмахе.

Вообще-то я очень сильно упрощаю. Человеческая рука примерно аршин длиной, средняя же точка крыла, если взять птичьи пропорции и увеличить площадь пропорционально весу… В общем, плечо рычага намного удлинится.

— Так птицы не все время крыльями машут — вот коршун, бывает, кружит…

Кто-то из детей встрял — да тут же и замолчал, смутившись. Зря стесняется: сказал по делу.

— Правильно. Только прежде, чем кружить, надо на эту высоту подняться. Помашешь крылышками-то.

— А ежели подыматься не на крыльях? Привязать их к хребтине, влезть на сосну, да и прыгнуть?!

Это опять Епишка: хочется быть на виду.

— Давай, одним дураком меньше станет.

Соседский паренек — не помню, как зовут. У них постоянное соперничество.

— Ну-ка, не задираться! На завтра вам обоим задача — добыть птицу. Не курицу. Чтоб летать умела. Чем крупней, тем лучше.

— Ворону можно?

— Годится. Можно даже двух. Первую — живую и невредимую. Другую будем мерять: нужно развернуть крылья, обвести и сосчитать площадь в дюймах. По клеточкам: помните, как я учил?

— Ага!

— И еще, кто сможет, гирьки для весов найдите. Хотя бы одну, любую. Полный набор сами сделаем — покажу, как. И весы сделаем. У кого-нибудь батька корзины плетет?

— У меня!

— Принеси пучок лозы — чтобы сухая была, но не ломкая Не бойтесь, не на розги. Еще надо аршин тонкого полотна, суровую нитку, иглу и тонкую бечевку. Кто добудет?

— Я!

— Нет, я!

— Тащите оба, лишко не будет. Теперь ступайте, отдохнуть хочу.

Разумеется, человек своею силой взлететь не способен. Слишком мало в нас мускулов, слишком много дерьма. Так что корысти от сих изысканий быть не может. Но в теоретическом смысле предмет интересный. Люди давным-давно научились запрягать воздушную стихию. Силой ветра можно молоть зерно, пилить доски, путешествовать — если угодно, вокруг света! Только тайна полета в руки не дается, хотя нет недостатка в усилиях ее раскрыть. Лет десять назад прославился на всю Европу португальский патер Лоренцо де Гусман. Не знаю, как устроен воздушный корабль, им придуманный, — однако достоверно известно, что бумажная модель сего корабля взлетела под потолок королевского дворца прямо на глазах изумленного Жуана Пятого. То-то и оно, что модель. Получив щедрую субсидию и профессорское звание, обещанное королю большое судно этот поп так и не построил. Англичане рассказывали: какой-то молодой швед, приезжавший учиться в Лондон, тоже занимается подобными изысканиями — результатов, впрочем, не видно.

На следующий день огорошил мальчишек вопросом:

— Воздушных змеев делать умеете?

И началась потеха! Иногда наука отличается от баловства только измерением и расчетом, а внешней разницы нет, — объяснять сие деревенской публике бесполезно. Блажит боярин, в детство впал… Бог с ними, пускай болтают что угодно! Одна печаль — в позапрошлом году мои помощники мерили силы, действующие в потоке на фигуры, подобные рыбьим плавникам, и где теперь тетради с этими записями? Тоже на растопку пошли? А как пригодились бы! Плавник, крыло, парус — все они друг другу сродни…

Что бы со мною стало, если б не ребятишки, да не научные забавы? Задохнулся б собственной злобой и помер от разлития желчи! Отплатить врагам той же монетой возможности не представлялось. Заниматься мелкими практическими делами после масштабов, к коим привык — неинтересно. Уж лучше витать в эмпиреях, пока не найдется веская причина вернуться на грешную землю. Во всю зиму ни одной попытки сдернуть меня с облаков не припомню. Можно бы ожидать, что власти постараются как-то определить положение ссыльного, учинить за ним надзор, назначить провиантское и денежное содержание. Ни шиша подобного! Судя по всему, уездное начальство само ничего решать не дерзало, указаний же сверху не получило. А откуда им взяться, указаниям? До декабря месяца высшие государственные чины пребывали в беспробудном пьянстве, празднуя окончание многолетней шведской войны. Недостаток усердия Петр принял бы за личную обиду. Гвардейские офицеры следили, чтобы все были веселы и не пренебрегали угощением; домой никого не отпускали до глубокой ночи. С установлением зимнего пути двор, дипломатический корпус и генералитет переехали в Москву — и богатырский загул пошел по второму кругу! Только Великим постом прочухались. Обо мне бы и тут не вспомнили, если б не огненная машина. В машкерадной процессии на масленицу ей отвели почетное место, и что же? Расписные деревянные кони с рыбьими хвостами, блистающими жестяной чешуею, грозно пускали пар из ноздрей — но повозка не ехала. Петербургский мастер, сопровождавший оную, убоялся наказания и пустился в бега. Брюс, получив порцию высочайших матюгов, обиделся — и доложил, что мимо самого инвентора толку не будет.

Государь хмыкнул и грозно блеснул очами — однако ничего не сказал, вроде как даже на мгновение задумался. Изучивший тончайшие оттенки царской мимики генерал-фельдцейхмейстер счел сие благим знаком и негласным позволением в открытую мне написать.

Иногда невинный вопрос о здоровье звучит (для людей понимающих) победным гимном, внушая надежду на скорое окончание гонений и возврат к полноценной жизни. Послание Якова Вилимовича, краткое и формальное, было исполнено тайного смысла: читать его следовало исключительно между строк. Но, после первого приступа радости, оно повергло меня в глубокую задумчивость.

Хочу ли я вернуться на государеву службу? Вот вопрос, на который не находилось ответа. Быть пешкой в чужих руках… Ну, пусть не пешкой — фигурой… Важной фигурой… Движущейся лишь по предначертанным линиям…

Вот уж хрен, Ваше Императорское Величество! Только игроком!

Доселе подобная дилемма не возникала, ибо собственные мои упования близко совпадали с целями государя. И пути достижения оных не представляло труда согласить. В безумстве тайной гордыни я мнил себя даже не слугой — соратником и единомышленником Петра.

Ему же требовались исключительно холопы.

Всяких чинов холопы, от землепашца до фельдмаршала. А кто неправильно свою должность понимает — того рано или поздно поставят на место. Так и меня щелкнули по носу, чтоб лишку о себе не воображал. Хорошо щелкнули, чуть не убили. Что ж теперь, нагнуться и сунуть шею в ярмо?

Что отписать Брюсу?

Не знаю, чем кончились бы раздумья, не появись в моем уединении внезапный гость. Раз на горку, где я запускал воздушных змеев с мальчишками, прибежал посланец от деда Василия. Обрадовал: дескать, чужой человек приехал и желает говорить со мною. Не офицер, не приказный — по виду скорее купец. Так оно и оказалось. Рожа знакомая, где-то встречались раньше. Поглядев обалдело, как имперский граф снимает овчинный тулуп и разматывает драные онучи, купчина смутился. Чуть не клещами из него вытянул, что хотел-то он денег!

Откашлявшись после приступа смеха, спросил приезжего:

— Какие деньги, любезный?! Не помню, чтоб у тебя занимал.

— Так господин генерал…

— Больше не генерал. Обращайся "господин граф" или "Ваше Сиятельство".

— Так господин сиятель, дозволь сказать…

— Насмехаешься или просто дурак?

— Дурак, эт точно! Пятьсот рублев как псу под хвост сунул — в ваше кумпанство вложил…

— Ну и что? Моя часть взята в казну, но купецкие-то доли государь отнимать не станет. Получишь обратно свои деньги, еще и с прибылью.

— Шиш! Говорят, не положено нашему брату…

— Ну-ка, рассказывай все по порядку…

Всего и по порядку купец не знал — но того, что порассказал, хватило. Едва закрылись за мной крепостные врата, на ладожском заводе появился новый управляющий. Какой-то Онуфрий Шпилькин. Не из моих людей: человек никому не известный, выскочил как чертик из табакерки. Кто протолкнул его через Берг-коллегию, в отсутствие Брюса? Кто рекомендовал потом государю? Бог весть. Десять против одного, что без генерал-губернатора сие не могло сделаться. Ни у кого, кроме Меншикова, просто влияния бы не хватило.

Из конторы Шпилькин всех, кто мешал, выставил. Посадил своих. Запретил им раскрывать цифры перед вкладчиками. Но… Среди денежных людей дураков мало, а шило из мешка всегда вылезет. По осени обнаружились убытки. Стоимость паев начала падать, коллегия запретила их перепродажу. Продавать стали тайно, курс упал до трети номинала. Без солидных денежных добавок дело грозило рухнуть, а где их найти? Государство истощено войною, компаньоны и старые-то норовят убежать…

— Тебя как зовут?

— Троебесовы мы. Второй гильдии Анфим Троебесов.

— Если желаешь, Анфимушка, свои деньги вернуть — завтра скажу тебе, что делать. Несколько писем отвезешь, да поговоришь с кем следует. Надо открыть государю императору глаза на это воровство.

— Как скажешь, Ваше Сиятельство…

До Светлейшего не дотянуться — так хоть подручных его взять в оборот. Может, ниточка и дальше потянется… Носят они ворованное наверх, точно носят! Если хорошенько прижать, всё расскажут! Еще важней другое. Вложенный в дело запасный капитал Тульского полка дан мне в распоряжение, можно сказать, под залог чести — теперь эти кровью добытые деньги растаскивают крысы в человечьем облике.

Ревизии на заводах, перемена управляющих — все идет через Брюса. Однако по доброй воле Яков Вилимович против Меншикова воевать не станет. Он человек честный, но не до безумия же! Значит, на него надо нажать. Кто-то должен донести государю о служебных упущениях касательно моего завода…

Найти, кто затаил вражду или метит на президентское место? Нет, такой интригой издали управлять не удастся. Можно не сдержать в желаемых пределах. Пожалуй, страх потерять деньги — достаточный мотив. Надо раздувать скандал среди вкладчиков. Там есть серьезные люди, им прямая корысть бороться за мое возвращение.

Уместно ли самому напрашиваться в заводские начальники, или лучше ждать, пока позовут? Ладно, это частности. Потом решу. Не срочно.

Воистину, моя деревня становилась оживленным местом: едва скрылась из глаз анфимова кибитка, на смену купцу прискакал курьер из Петербурга. Кому еще понадобился бессчастный изгнанник, да так скороспешно, что обыкновенная почта не годится? Ни за что не угадаете: коллегии иностранных дел! Грозная депеша требовала срочно отозвать корабль "Святой Януарий" из Медитерранского моря. Совсем охренели! В сильных выражениях высказав эту мысль посланцу, все же велел хозяйке накормить его обедом и разобрался помаленьку, в чем дело.

Оказывается, прошлой весною весть о моем аресте застала судно в Данциге, куда капитан, неаполитанец Лука Капрани, зашел на пути из Ливорно для поправки такелажа. Жители итальянского юга знают, что такое верность — но она у них имеет исключительно личный характер. Ни государство, ни торговая компания не заменят вассалам сюзерена. Несмотря на присущую ему горячность, Лука быстро понял, что из крепости меня не вытащить, и посчитал свои обязательства исчерпанными. Скинув товар по дешевке местным евреям и списав на берег нескольких матросов, пожелавших вернуться в Россию, капитан приказал поднимать якорь. Единственным свидетельством дальнейшего пути оказалась запись датской таможни в Кронборге.

По прошествии времени, русские консулы и агенты в Италии стали получать известия о причастности соотечественников к бесчинствам, творящимся окрест. Быстроходный и прекрасно вооруженный корабль наводил ужас на турецких купцов, с христиан же требовали плату "за охрану от магометанских пиратов". Капитан умело ходил по краю закона: вменить ему разбой, контрабанду или вымогательство никак не удавалось. Узнав, что судно числится за русской железоторговой компанией, вице-король Неаполя Вольфганг фон Шраттенбах пожаловался в Вену. Оттуда кляузу переслали в Петербург — но в компанейской конторе не спешили заявить права на "Януария" и кивали в сторону опального графа Читтано.

Опасения были понятны: ну как возмещение заставят платить? А то и соучастие припишут. Я от души веселился: кажется, мне готовы подарить прекрасный корабль с экипажем — стоит лишь согласиться, что он мой! Со стороны Луки препятствий ждать не приходится, капитан будет счастлив!

Кстати: не попроситься ли в Италию, лично унять шалунов? Вполне может случиться, что царь отпустит. Можно и так уйти, если к лету здоровье вернется: до литовской границы двести верст лесом. Пожалуй, стоит сдержать язвительные речи и запросить с компании письменный отказ от "Януария" в мою пользу. Будет запасной вариант на случай неудачи с заводом.

Так моя жизнь наполнялась многоразличными возможностями: на руинах былого прорастало будущее. Требовались только ум, воля и терпение, чтобы добиться плодов. С опозданием, но просачивались в сельскую глушь вести о государственных делах: поворот Петра в сторону Персии не был для меня секретом. Что делается на заводе, я знал в подробностях. Немало бекташевских парней и мужиков работало в Тайболе. Стоило выказать интерес к тамошним делам — жалобы на новое начальство хлынули потоком.

Если отбросить наивные преувеличения и сложить со сведениями, полученными из Англии, картина получалась простая. Все началось с утечки средств из оборота. Не такой уж большой в масштабе компании. В чей карман — надлежит разбираться особо. Для возмещения управляющий решил поприжать работников и урезать им плату. Особенно некоторым.

Иногда говорят, незаменимых людей не бывает. Ну, если не глядеть на ущерб, который понесет дело — можно и так считать. Среди многих сотен мастеровых на заводе нашелся бы десяток или два таких, что потеря каждого сразу бы стала заметна. А исчезни они разом — машины остановились бы. Так что у меня иные работники, стоящие у печей и плющильных валков, получали жалованье, достойное штаб-офицера. Кроме денег, и обращение было уважительное.

Шпилькин, однако, счел все это вздором. Ну не кретин ли?!

Конечно, побеги случались и при мне, но только вальщиков леса и углежогов. Что за беда: пригонишь новых мужиков, и будут работать! Теперь в бега потянулись люди обученные и выпестованные, прошедшие шлифовку мастерства на заводах Кроули. Легко догадаться, кто их привечал. Чем хуже оборачивались дела на Ладоге, тем больше мастеров бежало к Демидовым. Кстати, сия семейка всегда состояла в прекрасных отношениях с Меншиковым.

Участились поломки. Подозреваю, работники нарочно ломали машины, чтобы отдохнуть: вместо трех или четырех перемен их ставили в две. При работе с раскаленным металлом столь напряженный режим — свыше человеческих сил.

В довершение бед, этот невежда не рассчитал с подвозом сырья. Или наоборот, рассчитал слишком хорошо? Не исключаю, что ему поручили уронить дело как можно ниже и подвести завод под демидовскую руку. Короче говоря, трофейное шведское железо как раз кончилось, а с уральским другая печаль: Вышневолоцкий канал еще не восстановили. Всё решалось на зимнем пути.

Прежние годы я гонял на сей промысел своих крестьян; успевали перекинуть от Торжка до Новгорода достаточно металла за умеренную плату. Теперь ямщики-новоторы стакнулись между собой, задрали цены втрое и не пускали чужих. Сторонних артельщиков, желающих подрядиться, сермяжные монополисты били смертным боем. Куда смотрели власти? Так я ж говорю: хмель у иных только к страстной неделе выветрился.

Анфим не подвел: нашлись люди, кои довели сию картину до государя. Яков Вилимович тоже отработал, как планировалось. А царь… Конечно, ему многое можно поставить в упрек — но мастерство и деловую хватку он ценить умеет.

Столь долго жданная мною бумага писана была коротко и невнятно. "Нужные исправления в заводе, что у деревни Тайболы, генерал-майору Читтанову сделать повелеть". "Быть по сему. Петр". С точки зрения правильности делопроизводства — черт те что, а не документ! Где указы об отмене для меня ссылки, о возвращении чинов? Ну, раз государю угодно поименовать генералом — значит, генерал. А кавалерию Андреевскую — моль поела? И что с имениями? Короче, всё по-русски. То ли дело немцы: вот, придворные голштинского герцога решили учредить общество для веселого провождения времени с употреблением горячительных напитков. Знаете, с чего они начали? Составили регламент на восемь листов, который в процессе пьянства неукоснительно соблюдали! У нас же любые попытки устроить регулярное государство обречены. Мозги не так устроены. Нарушения регулярства идут с самого верху. По указу о единонаследии Петр обязал службой только старших дворянских сыновей — а зимою двадцать второго года устроил смотр недорослей, и под страшными карами приказал собрать всех. Без формальной отмены указного порядка. Ну не пришло в царскую голову, что прихоти самодержца могут ограничиваться хотя бы его же прежними распоряжениями!

Впрочем, письмо Брюса отчасти возместило косноязычие указа. Мой великодушный защитник и ходатай добился от царя обещания вернуть долю в заводе, если дело пойдет на лад. Насчет железоторговой компании — пока ничего. Как прикажете выводить завод в прибыль, не контролируя сбыт? Положение, будто у добра молодца из сказки: изволь до восхода солнца дворец построить, иначе голова с плеч!

Спешить было невозможно, ибо начиналась распутица: подтаявший, блестящий ледяными кристаллами весенний снег таял под лучами весеннего солнышка, словно вражеская пехота под огнем. Ручейки весело журчали; пройдет неделя, другая — и эти воды, наполнив русла рек, примут и понесут до самой Астрахани царскую флотилию, назначенную в персидские земли. Взяв старое ружьишко у Егора-старосты, я целыми днями бродил по окрестным холмам под видом охоты — однако не добыл ни зверя, ни птицы, в задумчивости милуя даже тех, что сигали прямо у меня из-под ног.

Бог с ними, пусть живут! Вот двуногие некоторые мне мешают… Но и тех не стану убивать: это было бы признанием, что силой ума их одолеть не способен. Нет, пусть пройдут по моему пути, испытав на себе те же муки! Придет их срок, наступит время ими заняться. А сейчас нужна решительная виктория в коммерческой войне с превосходящим неприятелем.

Много людей потеряно: одни разбежались, другие склонили головы перед врагом. Илья, когда зимою ездил обновлять связи, уведомил уцелевших, чтоб не пропадали. Дескать, Его Сиятельство жив, и служба найдется. Теперь я собирал всех. Кроме того, изрядная пачка писем отправилась за море, ибо судьба кампании наполовину решалась там. Требовались неординарные тактические ходы.

Июнь был в разгаре, и солнце жарило, как в Крыму, когда потертая ладожская сойма пришвартовалась у заводского причала. Вместе со мной на дощатый настил выпрыгнуло всего полдюжины сопровождающих — но каждый испытанной верности. Оборвали вскинувшихся сторожей: "Шапки долой — генерал прибыл!" Управляющего Шпилькина в конторе не оказалось. Вольно расположившись за своим столом, приказал найти и представить. Брюс разрешил поступать с ним по усмотрению, однако без истязаний. Поглядев на опухшую от сна, засиженную мухами рожу, отправил под арест в "холодную" и пошел по мастерским. Жизнь еле теплилась. Водяные колеса стояли.

— Buon giorno, Eccellenza! — С искренней радостью на лице подбежал Гвидо Морелли, из бывших венецианских подмастерьев, приехавших со мной через Лондон несколько лет назад. — Мы уже не надеялись…

Он замялся.

— Черт побери, что тут творится?! Почему не работаете?

— Железо кончилось, Eccellenza! Приводим в порядок машины…

— Какой может быть порядок, когда завод ржавеет без движения?! Где другие мастера?

— Из итальянцев я один остался. Марко открыл часовую мастерскую в Петербурге, остальные совсем уехали. Русских тоже половина разбежалась. Если бы знать, что вы вернетесь…

— Собери всех. Главных мастеров — через час в моем кабинете. Простых работников — через два часа на площади перед конторой.

Они собрались раньше. И не в кабинете, а за моей спиною — хвостом. Я шел, а хвост увеличивался. Звучали доклады о состоянии машин, запасах угля, наличии работников… Четко, без сантиментов, как в бою. Наконец, картина сложилась во всех подробностях. Пришли в контору.

— Значит, жалованье на три месяца запаздывает?

— Уже больше, господин генерал! Такие гроши, и то не могут…

— Что убавили, знаю. Всё исправим, но не сразу. По первости придется затянуть пояса: деньги, что упыри из завода выпили, вернуть навряд ли удастся. Даже если найти виноватых.

— Понятно, судейские — тоже люди.

— Вот именно. У меня нет ничего, в долг без заклада не дадут. Хотите денег — надо их заработать.

— Так Ваше Превосходительство, работать-то нечем! Вторую седмицу железа нет — и подвоза, сказывают, до зимы не будет.

— Не до зимы, а пока под Демидова не ляжем. — Худой высокий парень встрял без спросу. Совсем молодой, хотя и другим еще тридцати нету.

— А ты кто будешь — что-то не помню?

— Иван Онучин, у Ковригина в подмастерьях был на полосовом стане. Теперь там за главного остался.

Парень выглядел толковым. Доложил почти с военной выправкой, разве каблуками не щелкнул.

— Значит, Ваня, все наши трудности понимаешь? Ну, рассказывай.

— Слушаюсь. Гужом в летнее время столько груза не перевезти, потому что кони у крестьян в работе. Зимой можно, но дорого. Канал без воды стоит — и простоит, сколько Демидовым надо: Михайла Сердюков, главный по водяным работам, у них в зятьях. На Олонце железа мало наделали, мы выбрали его дочиста еще весною. Больше взять негде.

— Резонно. Все так думают?

Мастера зашевелились, переговариваясь вполголоса. Вперед никто не вылез. Я им улыбнулся, как взрослый — милым, но несмышленым детям:

— Будет вам железо. Дня через три — первая партия, немного. Через две недели — в изобилии.

— Откуда, господин генерал?!

— Из Швеции.

— Дак… Война ж кончилась, грабить-то нельзя… Разве купить ежели, за деньги… Ваше Превосходительство, вы ж говорили — денег нет!

— Их в самом деле нет. Железо это я не покупал, оно не моё. Оно англичанина Джона Кроули, моего компаньона. Джон купил у шведов и прислал для переделки в гвоздевой пруток. Корысти меньше, чем с уральского, но сейчас не до жиру. На хлеб сумеем заработать. Еще одна приятность — Никите Демидычу показать козью морду. Старик думает, что прищемил нам причинное место — а теперь почувствует, что прищемил-то себе!

Народ оживился, послышались смешки.

— Ладно, пошутили и будет. Слушайте, что делать…

К Петрову дню раскрутили дело до половины прежнего оборота — менее чем с половиной прежних работников! Ради такого успеха пришлось свернуть и строительство листобойни, и опытовую мастерскую, а всех, кого можно, поставить к печам. Я и сам в охотку орудовал кузнечными клещами; на целый день силы не хватало, а часа на четыре — вполне. Бывшего управляющего и конторщиков тоже поставил в работы: нечего в "холодной" прохлаждаться. По разбору дела, Шпилькин оказался не злодеем, а дурачком. Впрочем, дурачком с хитрецой, бывает такая порода человеческая. Удержать на прямом пути хорошо поставленный промысел, приносящий доход с надежностью машины для битья монет, подобным людям не под силу, — зато они с феноменальной проницательностью видят, где можно украсть по мелочи. Пока экспедиторы Тайной канцелярии искали измену в моих бухгалтерских книгах… Вот, кстати, любопытно: кто их надоумил оные книги утащить, а потом пустить на растопку? Не верю, что заплечных дел мастера это сами придумали. Им незачем.

Восстановили учет по выпискам, присланным из Англии моим торговым агентом Джошуа Уилбуром — и все дурацкие хитрости вышли наружу. Только об одном воришки молчали, как старовер на допросе: кому деньги носили наверх? Тому, кто поставил на хлебное место, само собою — но сие назначение явно выглядело результатом тайной интриги.

Убедившись, что добром ответа не добьешься (а истязать негодяев Яков Вилимович запретил), отправил падшее начальство в арестантскую команду. Сей отряд мелких татей держали при заводе по традиции, заведенной еще покойным князем-кесарем и употребляли для самых грязных и тяжелых работ. Там приняли новиков с радостью. Можно сказать, с распростертыми объятиями. Недели хватило, чтоб молчуны сделались говорливей базарных баб. Правда, их признания не привели на высоты, о коих мечталось: звучали имена близких к Меншикову, но явно второстепенных персон. Отправил допросные листы в Берг-коллегию, копии в Сенат. Недостаточно, чтобы свалить противника — но усложнить ему жизнь и проредить свиту вполне возможно. Не стоит пренебрегать мелкими кровопусканиями. Борьба придворных партий больше напоминает утомительную осаду, чем скоротечную полевую баталию.

Итак, первая стычка после постыдной конфузии выиграна. Бодрости и сил достаточно для продолжения. Дым железогрейных печей не повредил моим легким — напротив, заводской жар словно выжег остатки гнездящейся в них заразы. Прогуливаясь после обеда под могучими соснами, нарочно сохраненными рядом с заводом, или выходя в озеро на парусной лодке, я обдумывал дальнейшую диспозицию. Ключевой пункт коммерческой войны с Демидовыми — торговая компания. Пользуясь налаженной системой сбыта, железные короли могут пустить свой товар в Англию мимо меня. Отказываясь от сотрудничества, они, конечно, кое-что теряют — однако при их богатстве могут относиться к потерям снисходительно и терпеть хоть до скончания века. Кстати, один из беглых мастеров вернулся с Урала и поведал, что на Тагильских заводах с великим поспешением строят большой вальцовочный стан. Пустят в работу — можно вообще не у дел остаться.

За время моей опалы петербургская контора перешла под руку компаньонов-соперников, торговая флотилия — тоже (исключая лучший и новейший корабль, присвоенный капитаном), но сбытовую сеть в Англии не составит труда отцепить от демидовской упряжки и перевести на себя. Там заправляют — в Лондоне Уилбур, а в Бристоле Мишка Евстафьев, прикованные ко мне личной преданностью и жестокими долговыми обязательствами. Почему они не воспользовались устранением хозяина, чтобы пуститься в вольное плавание, подобно Луке Капрани? Это отчасти вопрос темперамента. Человек, проводящий дни над бухгалтерскими расчетами, как правило, более осторожен, чем влезший на капитанский мостик bandito napoletano. Отчасти же дело в том, что крупный торговец зависит от поставщиков, и тут ничего не поделаешь: Никиту Демидыча объехать непросто.

Достроить нарушенные звенья торговой цепи возможно. Фрахт английских судов ничуть не дороже, чем эксплуатация собственных. Умножить выработку железа на Олонецких заводах… При наличии денег — исполнимо, хотя не очень выгодно: руды плохие. Главная проблема — каким образом две враждебных компании станут делить жалованную государем монополию на вывоз? Жалованную когда-то мне, но… Слишком многое произошло с тех пор, есть масса казуистических зацепок для бесконечной тяжбы. А еще — соперничая, мы будем сбивать друг другу цены, вместо согласной защиты своих интересов перед иностранцами. Как ни крути, надо с Демидовыми договариваться. Надо. Две трети металла в России производят они, это неубиваемый козырь.

Эх, если бы Господь прибрал старика… Ну не на месте он со своей фанатической жадностью и суровым деспотизмом. Собственное дело переросло основателя, при таких масштабах нужно быть гибким. Вот Акинфий гораздо современнее, с ним бы мы поладили. Текущее управление давно в руках Акинфия, однако в стратегических вопросах отец его сохраняет за собой последнее слово.

Каждое утро я имел обыкновение на четверть часа собирать главных мастеров. Раз в неделю устраивал более длительные посиделки, с чаепитием и обсуждением долгосрочных задач. Как на военном совете, первыми заставлял говорить младших; за глупости не бранил, а старался косвенно навести на правильные мысли. Спросите, для чего отвлекать подчиненных от сиюминутных дел заботами, явно превосходящими их компетенцию? А как еще прикажете растить людей, на которых готовишься в скором времени переложить изрядную часть собственных обязанностей? Пусть учатся думать, без этого ничего не выйдет.

— Положим, сделают на Урале еще один завод, как у нас. Если станем друг другу коммерцию подрывать, кто осилит?

— Мы, конечно!

— Почему? Давайте считать, что ума и сил у здешних работников с демидовскими поровну. Какие преимущества мы имеем?

— Так можем работать беспрерывно, Александр Иванович! У нас-то воды всегда хватает, а там — на полгода, край.

— А еще? Или, ежели хотите — в чем у них сила?

— Хлеб на Урале дешевле. Задельная плата может быть вполовину меньше.

— Значит, баш на баш? Или еще что-то есть?

— …

— Ладно, подумайте на досуге. Ты хочешь сказать, Ваня? Давай.

— Везти оттуда долго. Я понимаю, что сырое железо или вальцованное — все равно везти, но ведь никогда не угадаешь точно, какого сорта сколько потребуется. Допустим, прутка сделают лишко, а полосы не хватит… Ну, ошиблись торговые приказчики!

— Правильно рассуждаешь, давай дальше.

— Исправить ошибку сколько времени потребуется? С Уральских гор товар спускают раз в год, когда на реках половодье. Потом до Питера целую навигацию его тащить. Это в лучшем случае, если канал у Вышнего Волочка будет работать. Потом он зиму пролежит, пока море откроется. Значит — самое меньшее, полтора года.

— Ай, молодец! Сообразил! А у нас?

— От месяца до двух в навигацию… А зимой может быть и полгода, даже с хвостиком. Значит, господин генерал…

— Не надо, сейчас не на службе.

— Значит, Александр Иванович, мы можем делать тот сорт, которого не хватает, и продавать дороже обычного! Если бы иметь оба завода под одной рукой… Еще лучше третий поставить, прямо в Англии! Хотя бы маленький. Чтобы моментально, за неделю, на спрос ответствовать…

— Маленький — неприбыточно. А большой долго еще не вытянем. Может, когда-нибудь потом… Сейчас дело может и так обернуться, что нам Англию совсем закроют. Что делать будем? Жить али помирать?

— Ну вы скажете тоже… Жить-то будем. Но пло-о-охо… Здесь ведь такую цену на наш товар не дадут?

— А на какой дадут? Что выгодней делать? С учетом, что железа мало получаем и задорого?

— Стоил чтоб подороже, в расчете на пуд. Самим гвозди рубить. Или… Только ж вы листобойню делать не велели…

— А знаете, ребята, почему не велел? Кого к молотам-то поставим? Чтобы лист выходил ровным, работнику сколько лет учиться надо? И не всякого выучишь. Такое умение — не в голове, а в руках.

— Как же тогда? Вы ведь, Александр Иванович, уже придумали, наверно?

— Мало ли что я… Вам тоже Господь зачем-то разум дал. Думайте! Через две недели чтобы все представили свои пропозиции. Каждую дельную мысль — оценю в деньгах.

Действительно, я размышлял над новыми способами. Вальцевать лист, по рассказам Джона Кроули, пробовал еще дедушка Амбруаз со своим компаньоном. Дело не пошло. Другие попытки (в их числе и мои) тоже не удавались: раскаленная заготовка остывала тем скорей, чем она тоньше, при малейшей заминке дорогие машины клинило и ломало. Но если верхний вал сделать достаточно тяжелым, можно цапфы жестко не крепить: он сможет плющить железо одним своим весом. Литейные опыты в погоне за секретами Дарби внушили уверенность, что правильный цилиндр в сотни пудов изготовить возможно. Запас водяной силы на Тайболе неограниченный. Греть металл посильнее и увеличить скорость — авось получится! Соблазн велик: до шести рублей пуд идет листовое железо. Если же оловом его залудить по саксонскому способу… Еще дороже станет! Петербург строится прямо на глазах, а лист на кровлю пока от Августа везут.

Другая идея тоже очевидна. Мы в огромных количествах гоним пруток и отправляем в Англию, где он расходится по гвоздоделам-надомникам. Тысячи их стучат молотками в своих каморках, снабжая половину Англии и добрую долю Америки гвоздями из нашего железа. Так почему бы самим не занять соседнюю ступень? Это ремесло особых умений не требует, инструмент прост и дешев, а мужикам зимою все равно делать нечего. Если Демидовы одержат верх в тяжбе за монополию на экспорт — такой товар и по России прекрасно пойдет, вытесняя изделия грубой кузнечной работы.

Более того, вспомнилось давнее путешествие в Швецию, мастерская Полхаммара… Кстати, он получил от короля дворянство и переменил фамилию на Полхэм. Но это неважно. Важно, что его заведение — настоящий кладезь остроумных механических приспособлений. Кое-что я беззастенчиво позаимствовал, когда готовился делать оружие против соотечественников изобретателя. В остальном подражать не стал. Знаете, почему? Машины, без участия человека изготовляющие детали часовых механизмов, поражают воображение — но приносят убытки! Слишком сложно. Часто ломаются. Умелые, дорогие мастера требуются для ремонта и настройки. Без постоянной королевской субсидии Полхэм бы разорился.

Значит ли это, что полуголодный работяга с молотком и зубилом — лучше, чем сложная машина? Когда как. Во время уединенных прогулок в моем воображении нарисовалось нечто в полхэмском духе. Нехитрый аппарат, протягивающий проволоку и отрубающий одинаковой длины кусочки с заостренным концом. Шляпку можно вручную расплющить, а во многих случаях и вовсе без нее обойтись. Один оборот ручки — один гвоздь. Правда, с железом могут быть сложности: придется часто точить режущие кромки. Не лучше ли начать с меди? Она мягче, а медные гвозди адмиралтейство закупает сотнями пудов.

Сии прожекты долго оставались умозрительными, главным образом — из-за катастрофической нехватки людей и денег. К осени стало чуть полегче. Работников часть из бегов вернулась, надеясь получить зажатое прежним управляющим жалованье. Оно было во всеуслышание обещано, хотя без указания срока, по возможности. Покамест оплата давалась со дня моего прибытия, вроде как с чистого листа. В первую очередь выручка шла на закупку металла: шведского, олонецкого, тульского…. Мужики верили и терпели, потому что и собственный мой обиход в сторону роскоши нимало не уклонялся. Раз объявились крикуны, призывающие бросить работу — но их быстро заткнули. Наивные: если начальник предпочитает действовать добрым словом — думают, у него кнута для смутьянов не найдется?

Под кнутом вскрылось постороннее наущение как источник смуты. Кому-то очень не нравилось, что дело идет на лад. Легко догадаться, кому. Представлялось вероятным, что соперники имеют шпионов на моем заводе. То есть он, конечно, не мой — в смысле собственности… Вот добавочные причины медлить с новшествами. Зачем дарить инвенции, сулящие большие деньги, алчным Демидовым или неблагодарному царю? Если всё, сделанное мною здесь, оценить в золоте… Обоз потребуется! Тогда почему в кошельке у меня такая необыкновенная легкость?

Кстати, исполнит Петр обещание вернуть долю в капитале или нет? Есть много благовидных способов увильнуть. Одно скажу: если он ожидает униженных просьб, то совершенно напрасно. Не дождется! Хочет прибытков от экспорта железа — должен понять, что без Читтанова моментально всё разворуют или просто погубят из глупости и лени. Воевать для него больше не стану. Я служил царю верой и правдой, а этот ублюдок меня чуть не убил, скотина коронованная. Хрен ему теперь, а не служба.

От скудости к богатству

— Значит, служить не хочешь?

— Невзгоды не прибавляют здоровья, Ваше Императорское Величество. А для военной службы оно зело потребно. Осмеливаюсь просить об абшиде.

Монаршие усы недовольно топорщатся. На августейшем носу след от очков. Печать усталости на челе. Морщин с прошлой, дотюремной, встречи изрядно прибавилось. Скоро старость, но царям абшида спрашивать не у кого. Исключая Бога.

— В Италию собрался или здесь останешься?

— Как будет угодно Вашему Величеству. Устроенное мною дело без надлежащей заботы погибнет. Было бы жаль.

Петр на секунду задумался. Цапнул ручищей со стола погасшую трубку, сунул в рот холодный чубук, бросил. Тихо, как привидение, возник услужливый юноша и утащил курительный снаряд.

— Завод забирай. Но с условием, чтоб выкупил казенную долю.

— Вопрос в цене и рассрочке. А с торговой компанией что? Одно без другого неприбыточно.

— Коли останешься, твоего у тебя никто отнимать не станет. Даже наоборот: свою треть уступлю. Тысяч за пятьдесят.

— Я слышал, Демидовы за нее пятнадцать предлагают… И этого, по моему разумению, как бы не лишко: что там имущества-то? Полдюжины ветхих галиотов да три избы на Васильевском острове?

— Вы что с Демидычем, сговорились? Глядите у меня!

— Государь, нет нужды сговариваться, чтобы узреть очевидное. У компании оной самое ценное — экспортная привилегия, а до конца ее действия меньше года осталось. Изволит Ваше Императорское Величество продлить сию льготу — цена одна, нет — другая. И еще. Мне была жалована двадцатилетняя монополия на вальцовку железа. Этот указ не исполняется.

Рассказ об уральских поползновениях усугубил недовольство Петра.

— Так ты чего просишь: тагильский стан разорить?

— Зачем? Пусть платят мне с каждого пуда металла, через него пропущенного. Можно натурой, то бишь тем же самым металлом — это ежели вопрос по вывозу благоприятно решится…

— Ладно…

Царь принял у денщика раскуренную трубку, затянулся, выдохнул. Усмехнулся глазами, заметив, как меня перекосило — после болезни я терпеть не мог табачный дым, хотя раньше, случалось, покуривал. За компанию, во время официальных пьянок.

— Ладно, ступай. Кондиции с Яковом обсудишь. Скажи ему, чтоб составил промеморию: я рассмотрю.

В лице Акинфия Демидова Россия лишилась превосходного дипломата. Этот мужик с плечами молотобойца — плотный, будто сам отлитый из чугуна — вопреки внешности, очень умен. Он тонко понимает момент, когда следует прекратить безнадежные атаки и встать на путь переговоров. Не успели мы с Брюсом (невзирая на дружбу, жестоко от имени казны торговавшимся) согласовать условия выкупа царской доли, как что-то почуявший "чугунный принц" объявился в Петербурге. Дальше игра пошла уже втроем. Эфемерные коалиции то с одним, то с другим противником, поиск варианта, способного устроить всех — прошло недели три, пока согласие было найдено. С Демидовым у меня, при всех противоречиях, общий интерес был: загнать в Европу сколько возможно уральского железа. Как делить выручку от этой коммерции — здесь начинались разногласия. Однако вполне преодолимые. Для пользы дела я даже отказался от роялти за вальцованный металл, в обмен на соглашение о гарантированных поставках оного по твердой цене. Не время мелочиться: прошедшей осенью Вышневолоцкий канал пустили в ход, теперь многолетние запасы полосового железа, мертвым грузом осевшего в верхневолжских городах, стало возможно доставить на Ладогу. Дешево доставить — это важно.

С Брюсом (вернее, стоящим за его спиною Петром) трудностей оказалось больше. Ссылаясь на острую нужду в деньгах, царь требовал завершить выкуп в нереальные сроки: год или два. Ожидаемая прибыль заведомо не покрывала требуемых сумм, привлекать же кредитные средства представлялось опасным. Бог знает, какие новшества в законах воспоследуют на другой день после оплаты (да-да, конечно, совсем без ведома царя, откуда ему знать…) и не придется ли даром бросить выкупленные активы, вернув казне. Требовались гарантии. Без них выкупная операция выглядела просто похабно — как шарлатанский способ выдавить из меня побольше серебра. Здесь нашлась почва для стачки нашей с Акинфием; государю пришлось свой превосходный аппетит на деньги ввести в разумные рамки.

От экспортной монополии мы отказались, посчитав более выгодным вернуться к уплате фиксированной пошлины с пуда. Без этого груза железоторговая компания резко полегчала. Казенную треть поделили пополам — после этого у меня и у партнеров-соперников оказалось по пятьдесят процентов. Ладожский завод их по-прежнему не интересовал: вероятно, положение младших компаньонов Демидовым казалось зазорным. А еще, при покупке заводов или иных маетностей они твердо держатся правила покупать дешево. Никогда не дают настоящую цену. Пришлось выкуп государевой доли взять на себя, постаравшись под благовидным предлогом увеличить рассрочку, сколько можно.

Благовидный предлог имелся в наличии; пожалуй, даже не предлог — вполне веская причина требовать послаблений. За время моего отсутствия почти половина работников разбежалась. А в силу действующих у нас порядков, людей надлежит сначала купить, только потом поставить в работу. От уплаты им жалованья сие не избавляет! Эта цена крепостных составляет громадный перерасход для русского заводчика, в сравнении с его соперником из Европы. Представьте конские бега, в коих одна из лошадей стреножена — действие рабства на коммерцию примерно такое же.

Раз государство препятствует вольному найму — пусть предоставит льготы, способные возместить сию невыгоду. Вот мысль, которую я старался довести до Брюса, а через его посредство — до царя. Иногда же, злоупотребляя расположением собеседника, срывался в праздные рассуждения о государственном порядке.

— Знаешь, Яков Вилимович — наши попытки догнать Европу напоминают погоню галеры за парусной эскадрой. Гребцы изнемогают от трудов, подгонялы-кнутобойцы тоже все в мыле, капитан охрип от ругани — а дистанция не сокращается. Или сокращается, пока штиль. Но только подует ветерок — мы опять безнадежно отстаем. Так и будет, пока не установим паруса, сиречь благоприятные коммерческим промыслам законы.

— Александр Иванович! Ты же знаешь, насколько болезненно воспринимает благородное сословие любой намек на ограничение владельческих прав. Веди себя, наконец, как разумный человек: делай, что в твоих силах, и не мечтай о невозможном.

Упрек в неразумии был явно несправедлив: я отнюдь не пренебрегал возможным. Жаль только, что эти возможности произрастали на большой беде.

Летом двадцать второго года был сильный недород. Несколько месяцев спустя люди начали мереть от голода. На дороги выплеснулись тысячные толпы бродяг и нищих. Народ массою бежал в Литву; драгунские полки на границе не могли остановить беглых, даже стреляя по ним, как по неприятелю. Разбойничьих шаек развелось великое множество: у самого Петербурга от них проезду не стало. Столичные немцы шепотом рассказывали друг другу несусветные ужасы: будто бы шайка числом девять тысяч, под командою отставного полковника, собирается сжечь город дотла и перебить всех иноземцев. Полагаю, число разбойников преувеличили стократ; чин атамана — пропорционально.

Для меня в этом хаосе имело смысл, что государь позволил ингерманландским помещикам ожилять беглецов на своих землях, возмещая прежним владельцам за мужчину по десять, за женщину по пять рублей. Цена весьма льготная, главное же — имелась возможность выбрать, кто пригоден в заводскую работу. Купив деревню, состоящую в паре полуразвалившихся хижин, я уже к началу весны вписал туда, по бумагам, душ пятьсот (может, и больше — точного числа не помню). Мог бы набрать тысячи, да кормить было нечем. Указав принимать в дальнейшем только грамотных либо владеющих ремеслами, отправил приказчика в Данциг скупать хлеб, чтобы с началом навигации поставить на его перевозку все компанейские галиоты. Единственный раз вышла такая оказия, что петербургские цены стояли намного выше польских.

Окрестные чухонцы страдали от голода в равной мере. Которые не были еще розданы помещикам — искали, за кого бы заложиться, или продавали собственных детей. Дешево. Случалось, и даром отдавали: чтоб только новый хозяин кормил. Годовалых младенцев предлагали великое множество, по пятьдесят копеек за душу — только куда их девать? Шансов выжить без материнской заботы у них почти нет, а подушное платить за каждого придется, живого или мертвого. Так и вспомнил брошенных псам грудничков на Богуславском шляхе. Детишек постарше — покупал. Раздавал в заводские семьи, обещая бабам рубль с головы, если через год будут живы.

Самая погибель крестьянская после недорода бывает на следующий год — в конце весны, начале лета. А у меня к этому времени хлебные запасы имелись в изобилии. Моралисты и филантропы бросят упрек: дескать, воспользовался народною бедою… Ну и что? Зато спас скольких?! Да, небескорыстно! Зато с лихвой возместил и бегство мастеровых, и конфискацию имений. Да, в заводском поселке парусиновых шатров стало больше, чем изб. Зато любые мои коммерческие затеи оказались обеспечены рабочими руками с излишком. Да, нужда заставила прибегнуть к займам у английских банкиров — но это было меньшее зло.

При избытке работников, отпуск товара вскоре превысил всё, что было до опалы, и продолжал увеличиваться. Новые задумки тоже оказались удачны: главное, лист у меня пошел. Пошел сразу. Не такой тонкий, как у саксонских мастеров — но вполне приемлемых кондиций. Ничего, дайте срок: саксонцы свой промысел сотню лет ведут! А мой способ только что родился. Погодите хоть сотню недель — тогда посмотрим.

Множество мелких улучшений удалось сделать в способах работы. По совести, надо признать, что прежние потуги вести десять дел разом были не совсем успешны. Как в баталии, нужна концентрация сил для главного удара. Теперь, не отвлекаясь службой или посторонними инвенциями, я сосредоточился на коммерции — и результат не замедлил явиться. Завод, менее года назад находившийся при последнем издыхании (примерно как его хозяин, когда выпустили из крепости), набрал хороший ход: стотысячные суммы прибытков не казались недостижимыми. Временные перебои даже кое в чем пошли на пользу. Чтобы войти на английский рынок, нам приходилось занижать цены. Теперь запасы на заморских складах разошлись, чувствовалась нехватка нашего товара — покупатели с готовностью платили дороже. Во всем можно найти светлую сторону.

Через коллегию я исходатайствовал прощение капитану и команде "Святого Януария". Царь не капризничал — он ценил опытных моряков. Был в русском флоте капитан Карл фон Верден: ежели его историю описать в романе, сочинителя ботфортами закидают. Представьте, что вспомогательное судно посреди ночи атаковано с лодок, и вдруг молодой штурман узнает в одном из неприятелей, рвущихся на абордаж — ни много ни мало, вражеского монарха собственной персоной! Бывает такое? Дальше воинственная сказка сменяется сентиментальной. Раненый штурман попадает в плен, а неприятельский государь любезнейшим образом уговаривает беднягу перейти в свою службу, с повышением в чине! Бред невероятный, — скажет взыскательный читатель, и будет по-своему прав. Поживи в России при Петре, — отвечу я ему, — не такое увидишь!

Во всяком случае, два года занятий контрабандой и мелким разбоем в медитерранских водах не представляли в глазах царя серьезного проступка. Скорее наоборот, шли в заслугу — вроде успешного экзамена. Разбивали-то турецких подданных. Во время будущей войны такой опыт несомненно пригодится. Затруднение оказалось лишь в том, что Луку и его корабль не могли найти: я, грешным делом, начал подумывать, что они погибли или попали в плен к магометанам.

Отсутствие самых опытных моряков было особенно обидно в момент, когда на два корабля, во всем подобных "Януарию", требовались команды. "Св. Зосима" и "Св. Савватий", почти готовые накануне моего ареста, долго потом стояли на баженинской верфи без рангоута. Мокли под дождем, рассыхались под солнцем, мерзли под снегом — и вот теперь, по внесении мною недоплаченных денег, были окончены и переданы приказчикам торговой компании.

Однако людей с великим трудом хватило на одно судно.

Необученные крестьяне, привлеченные верным куском хлеба, имелись в избытке — но они, по опыту, не должны составлять более половины состава. Иначе трудности плавания становятся чрезмерными. Лишившись теперь возможности обращаться к царю напрямую, я попытался зайти через генерал-адмирала.

— Федор Матвеевич, ведомо мне о неувязках с выплатой жалованья по флоту. Не сочтет ли государь уместным в мирное время передавать часть матросов и морских офицеров на торговые суда — с тем, чтобы при угрозе войны оные моряки возвращались по первому зову?

— Александр Иваныч, в спокойное время — может, и сочтет. Только Бог весть, когда сего спокойствия дождемся. С английским королем отношения хуже некуда, чуть не война. С турками — тоже на грани. А сколько народу довелось на Волгу и в Астрахань услать, лучше не спрашивай. Оставь надежду, у меня кругом некомплект.

Так что по весне соловецкие чудотворцы разлучились: из Архангельска в Лондон, а оттуда в Петербург ушел один "Зосима". "Савватий" же остался в порту, чтобы неспешно набрать и обучить команду.

Эти трудности, связанные с ростом коммерческих оборотов, благополучной картины в общем не портили. Но почему-то, чем лучше шли дела, тем меньше было мира в моей душе. Еще недавно для счастья хватало сознания, что остался жив и на свободе. Теперь вольный воздух перестал пьянить — и наступило похмелье. Днем дела отвлекали, но по ночам становилось так тоскливо, что впору завыть на луну. Волчатины переел, что ли?

Чужеродность моя в санкт-петербургском обществе стала не просто заметна, а прямо разительна. Совсем обойтись без посещения города не удавалось, но я ограничил поездки в столицу сухим деловым визитированием необходимых персон. Большинство остальных делали вид, что незнакомы — а возможно, чистосердечно меня не замечали. В этих кругах человек, утративший расположение государя, никому не интересен. Даже деньги не придадут ему вес.

Взамен простые мужики на улицах часто узнавали мою карету и кланялись — бывало, что и по-старинному, в ноги. Популярность объяснялась просто. Предмет ссоры с государем, повлекшей мою опалу, не составлял тайны — да и как удержать солдата, чтоб не рассказал приятелю? Через три дня историю знала вся гвардия, через неделю — весь Петербург. Передавали из уст в уста с украшениями, с пиитическими вольностями в духе народных сказок: персонаж, сотворенный народной молвой, мало походил на оригинал. Он, скорее, отвечал извечной крестьянской мечте иметь защитника от "злых бояр" у царского трона. Сия химера причиняла много неудобств. Из самых безнадежных дыр земли русской потянулись ко мне просители. Такое порой рассказывали — спаси Христос! И чем я мог им помочь? Превратить свое сердце в ночной горшок для слива народного горя? Притомившись объяснять, что потерял всякий вес в государстве, разыскал отставного подьячего-крючкотвора и назначил ему от себя жалованье за то, чтобы служил путеводителем крестьян по кругам канцелярского ада. Как ни странно, он принял службу с охотой: вероятно, рассчитывал перед смертью искупить грехи, не потратив на подкуп небесного воинства ни алтына — наоборот, еще заработав на добрых делах.

Этим и ограничилась помощь. Ни в коем случае не стоило идти на поводу у мужиков, навязывающих мне должность заступника. Не стоило хотя бы затем, что сие угрожало сделать графа Читтанова центром кристаллизации общего недовольства — а недовольных Петром было достаточно во всех сословиях. Наивно думать, что подобная конспирация могла ускользнуть от взгляда Тайной канцелярии.

Если б я мог немедля распрощаться с этой печальной страной — то непременно так бы и сделал. Но начинать в Европе с нуля, на пустом месте? Года не те. Пока достигнешь нужных степеней богатства, жизнь кончится. Надо потерпеть несколько лет. Следовать неукоснительно плану — и деньги вскорости, с будущего лета, начнут плавно перетекать в Англию. Точнее — в Уэльс, на берег Бристольского залива, где пора начинать плести третий узел гигантской сети для уловления золота, наряду с Приладожьем и Уралом. Лондон не годится: там пришлось бы вступить в соперничество с компанией Кроули — при очевидных преимуществах на стороне любезного друга Джона. К тому же коммерция западного побережья больше ориентирована в сторону Вест-Индии, которая меня как раз и интересует.

Увидит Петр, что не пропаду без его службы! Отнять у Меншикова наворованное и выпереть за границу — на что бы он сгодился? Ну, случись война, может, приняли бы кавалерийским полковником. А по мирному времени — разве только в лакеи, благодаря росту и стати. И то до первой покражи.

Обида на царя отчасти умерялась тем, что мое любимое детище, богородицкую ландмилицию, он разорять не спешил. Полагаю, булавинский бунт ему был памятен — а здесь не какие-то воровские казаки: двадцатитысячный корпус, обученный правильному строю. Стоило хорошенько подумать, прежде чем ущемлять военных поселенцев. Тем более, в Азове не обреталось людей, в достаточной мере облеченных царским доверием. Федор Матвеевич Апраксин давно уже числился правителем губернии лишь номинально, вице-губернатор Колычев был отозван и подозреваем в присвоении семисот тысяч казенных рублей, а сменивший его Петр Измайлов, обер-комендант крепости Осеред, по молодости да неопытности мог и дров наломать.

Понятно, что в таких обстоятельствах надлежало послать ревизора с обширными полномочиями. Только кого? Вельможи высших рангов покидать столицу не любят: возраст к путешествиям не располагает, вдобавок на каждом целый Монблан многоразличных государственных обязанностей, которые не бросишь. Надежные люди из молодых тоже все при деле — да и не так их много, сказать по совести. Первоначально сия комиссия была сказана Ягужинскому — но Павел Иванович уже достаточно завельможничался, чтобы найти способ таковую беду избыть. Потом праздновали победу над Швецией, потом в Персию ходили… Только по возвращении из похода государь вспомнил, что собирался ревизовать сделанное мною на юге, и послал бригадира Александра Румянцева, принадлежащего к самому ближнему его кругу. Мужья царских метресс — почти члены семьи.

Раньше в России был обычай — в знак особой милости царь жаловал боярину шубу со своего плеча. Петр завел новый: стал жаловать б…й с царского, кхм… В общем, амбициозным и небрезгливым офицерам открылись блестящие возможности для карьеры. Справедливости ради, следует заметить, что девки все были отменные: крепкого телосложения и бойкого нрава. У Петра в этом смысле здоровый, не испорченный цивилизацией, вкус.

Волокита с ревизией сыграла в мою пользу. Когда Александр Иванович приехал на линию, тучи с турецкой стороны сгустились такие, что возвращать воинских людей в холопство не решился бы и самый алчный помещик. А ведь всего за полгода многие думали, что Персия как спелый плод свалится прямо в руки! Князь Борис Куракин писал царю из Гааги: "…великая слава имени вашего еще превзошла в высший тот градус, что никоторому монарху чрез многие секули могли приписать. Правда же желюзия не убавляется от многих потенций, но паче умножается о великой потенции Вашего Величества; но что могут делать? Токмо пациенцию иметь".

Переломным пунктом стало убиение князя Александра Бековича Черкасского. Сей крещеный кабардинский княжич, из аманатов, воспитанный наравне с родными детьми в семье Голицыных, был одно время вице-губернатором казанским, а потом возглавил новосозданную Астраханскую губернию. Главная должность его состояла в укреплении русского влияния по обе стороны Каспийского моря — здесь он добыл для царя немалые авантажи. Сразу по окончании турецкой войны Петр поручил Александру Бековичу войти в коммуникацию с Хивой, и только набег Бахты-Гирея, вкупе с открывшейся среди калмыков шатостью, заставил отложить до лучшего времени безумный поход. Уняли ногаев и калмыков — начались междоусобия в Кабарде. Можно спорить, насколько уместно было применять русские войска для истребления кровников рода Бекмурзиных — но имейте в виду, что князь совершенно потерял бы уважение соплеменников, если б не вмешался в пользу родни. О подданстве кабардинцев пришлось бы забыть.

Пока Черкасский приводил родину предков под царскую руку, в Хиву через пустыню отправился подполковник Франкенбек — и сгинул со всем отрядом. Сведения о его гибели крайне разноречивы: известно, что отрезанную голову бедного немца хан Ширгазы послал Абул-Фейзу бухарскому, хвастаясь, что одолел "франкского бека"; но отделена она от живого подполковника, или же от хладного трупа — остается спорным. Один казак, бежавший из хивинского плена, уверял, что главный начальник умер от лихорадки.

Когда царь лично, в сопровождении большой армии, явился на каспийских берегах, враги России на тысячу верст окрест пережили острый приступ медвежьей болезни. Но чем сильнее был испуг — тем гнуснее рожи, состроенные этими обезьянами по миновании оного. Резонно полагая, что внутреннее государственное устроение важней завоеваний на Востоке, Петр уделил Персии полгода и вернулся домой. Турецкие клиенты сменили испорченные подштанники и начали пресерьезно рассказывать, что русский падишах бежал с Кавказа, убоявшись храбрых джигитов. Самые бесстрашные рассказчики даже хвалились, что причинили гяурам сильнейшую конфузию! Султанские министры благосклонно кивали, не веря новоявленным союзникам ни на акче. Однако нашлись те, кто поверил — и наместник пророка заслуженно их опасался.

Спросите, кто? Магометанская чернь турецкой столицы! Люди могут быть умны и милосердны поодиночке — но, соединившись в толпу, превращаются в безмозглого и жестокого зверя. Даже в христианских странах. Можете представить, как выглядит народный бунт у турок!

Угождая мнению улицы, султан сделал ряд воинственных жестов в сторону России — и обнаружил, что народ его обожает, а европейские державы готовы помочь. Английский король — возможно, даже деньгами. Как же отказаться от такой благодати?

Тем временем губернатор князь Черкасский, вместе с генерал-майором Матюшкиным, овладел городом Баку и подошел к Шемахе, заявленной русской дипломатией как одна из главных целей похода. Именно в этом городе взбунтовавшиеся против персов лезгинцы побили и ограбили русских купцов, зарезав триста душ и причинив восточной торговле ущерб на полмиллиона. Предводители горцев — Дауд-бек и Сурхай-хан Казикумухский — враждовали между собой, разошедшись во мнениях, кому владеть завоеванным. Кроме того, Сурхай старался хранить нейтралитет в отношении русских и османов, его же соперник навязывался в подданные Ахмеду Третьему, как портовая шлюха — в подружки богатому торговцу. При виде русских полков он выразил согласие изменить халифу и стать вассалом царя. Однако во время переговоров князь Александр и его свита были изменнически зарезаны. Численно превосходящие силы лезгинцев атаковали русский лагерь. Матюшкин отбил все атаки — но, не имея в достатке провианта и фуража, принужден был отступить не без урона и с потерей части артиллерии.

Новая волна фанатизма, ставшая следствием сей конфузии, далеко перехлестнула воинственный порыв, вызванный отъездом Петра на север. Стократ преувеличенные слухи о поражении неверных, подобно пожару, пронеслись по всему магометанскому миру. Правда, Сурхай-хан заявил, что действия Дауда — харам, сиречь бесчестье. Тот ответствовал, что русские сами напали на мусульман, желая захватить ворота крепости и впустить свои войска; а кроме того, обмануть неверных собак ничуть не предосудительно и даже похвально: пророк, дескать, ничего не имел против военных хитростей. Порта приняла Дауд-бека в подданные, к огорчению соперника признав за ним Ширванское ханство. Неприятели обнаглели до последней крайности, влияние наших гарнизонов простиралась теперь не далее дистанции выстрела от укреплений приморских городов.

К северу от Кавказских гор дела обстояли не намного лучше. Утверждая в Кабарде власть царя (и своих родственников, как его представителей), астраханский губернатор обидел слишком многих. Князья Кайтукины, Мисостовы, Атажукины издревле считали себя выше потомства Бекмурзы Джамбулатова, имели сотни, если не тысячи, верных людей и готовились отстаивать свое положение. Многие бежали в крымские улусы, дабы заручиться поддержкой хана Саадет-гирея или его близкого родственника и смертельного врага, кубанского султана Бахты-Гирея. При первом же известии о шемахинской конфузии пятеро князь-Александровых братьев только тем и спаслись, что успели укрыться с семьями и вассалами в русских крепостях на Тереке. Их победители с увлечением резались между собою.

Со стороны Крыма умножились набеги на линию — не мелкими шайками ногаев, а крупными, дисциплинированными (в пределах возможного у крымцев) отрядами. Ханские полководцы, почти не скрываясь, обучали таким манером молодых воинов. Так что Румянцев, прибыв ревизовать ландмилицию, был весьма обеспокоен. Ни одного поселенца прежним владельцам не отдал. Более того — написал государю, что надобно усилить оборону драгунскими полками.

Кстати, об Александре Бековиче. Мне иногда кажется: судьба ему была погибнуть от предательства. Взрастившая князя фамилия Голицыных больше, чем любая другая в России, пронизана рыцарственным духом. Родное кабардинское племя тем же самым отличено среди кавказских народов. Люди о других судят по себе: поклялся враг на Коране, он и поверил. А верить в таких делах нельзя. На Востоке — точно. Да и на Западе, пожалуй, тоже.

Оставаясь лишь сторонним наблюдателем азиатской политики, я в это самое время готовился отбыть в Европу. Получая дозволение у Брюса (как заводчик, подведомственный Берг-коллегии), прочел во взгляде начальника явственный укор. Улыбнулся ответно:

— Яков Вилимович, чем недоволен?

— Душа не болит за армию? Не думаешь, что мог бы здесь пригодиться?

— Кто и где мог бы пригодиться — пусть государь император думает.

— А сам что же, думать перестал?

— Нет. Но научился молчать, когда не спрашивают. Желаешь знать мое мнение — изволь. Любые завоевания в Персии лишены смысла, пока Черное море недоступно и проливы закрыты. С точки зрения государственной экономии — пустая трата ресурсов, и без того недостаточных.

— А возможность зайти против Порты с другого бока ты, Александр Иванович, ни во что ставишь?

— Меньше, чем ни во что. Этот бок у нее толстокожий, слишком далеко от жизненных центров. Размен войск невыгоден: обременяющим царскую казну регулярным полкам контрбалансируют местные силы, которые султану не стоят ничего. Или очень мало. Лезгинцы, кумыки, войска провинциальных азиатских пашей… Ни один оттоманский стратег не сумел бы их с толком использовать против России, если б мы сами не влезли в эту вселенскую задницу. Для стратегического обхода турок Кавказ непригоден, сия идея порочна…

— Ступай к черту, коли вздумал государя Петра Алексеича порочить!

— Не ругайся, mon general. Я, может, неудачно выразился; на самом же деле политику Его Величества не охуждаю. У него могут быть иные расчеты — да и государство, в конце концов, его, а не моё. Но ты же сам спросил… Кому другому и отвечать не стал бы.

— Да уж, лучше помалкивай. Умный человек, и военачальник отменный — а мысли у тебя… Как бродяги беспашпортные, безо всякого порядка блуждают.

— Сам не пойму, чего они строем не ходят — вроде полжизни в военной службе провел. 

— И впредь не зарекайся. Чует мое сердце, насчет задницы ты не совсем неправ. Во всяком случае, дерьмо разгребать кому-то придется. Не пропадай из виду, отписывайся через резидентов.

— По мере возможности. Не беспокойся, Яков Вилимович. Вернусь. Куда деваться: у меня тут имущества на сотни тысяч.

Прогуливаясь по шканцам "Святого Зосимы", идущего в галфвинд на траверзе Гангута, я перекатывал в уме сказанное Брюсом. То ли генерал-фельдцейхмейстер собирается протежировать в смысле возврата на службу; то ли, наоборот, предупреждает: вольно гулять не получится, готовься снова в упряжку! Сие зависит от неприятельских успехов — и от репутации генерал-майора Читтанова, как мастера именно азиатской войны.

Честно говоря, хотелось бы иной славы. Собратья по оружию (исключая разве Апраксина) ставят меня не слишком высоко, ибо не с тем неприятелем воевал. Шведы в их мнении — враг первосортный, турки — поплоше, татары совсем ни во что считаются. Победам над ними разная цена.

Сам я, при всем уважении к шведской армии, не вполне с таковой расценкой согласен. Война в странах Востока требует от полководца не меньшего искусства. Вернейшее доказательство — Прут, когда вчерашние победители Карла чуть было не очнулись от самодовольства в турецком плену. Неприятельская иррегулярная конница не годна к прямому бою — однако снабжение армии и поддержание коммуникаций превращаются, благодаря ее действиям, в нетривиальную задачу. Пешие лезгинцы, обстреливающие русские колонны в горах из засад — тоже не подарок. У самого каспийского берега преимущество за нами, но попытка отойти от него и поставить под свою власть внутренние земли имеет сомнительные шансы на успех. Нужны федераты из местных племен для заполнения пространства. Иначе, раздергав полки поротно для противодействия мелким шайкам абреков, мы лишимся превосходства армии европейского образца над равночисленною толпой: при столкновениях малых отрядов оно нивелируется. Магометанский фанатизм и рукопашные умения получают авантаж над дисциплиной и маневром.

Матюшкин и Левашов, стоящие во главе Низового корпуса — справные генералы. Не призовые рысаки, а настоящие рабочие лошадки. Только вот умение учинить ордер баталии в этой войне значит меньше, чем политические таланты. Князю Черкасскому оных не хватило; боюсь, что нынешние командиры в искусстве находить союзников еще послабей окажутся.

Что делать, если Петр неотменно пожелает назначить меня в Персию? Упорствовать в отказе? Так ему загубить мою коммерцию — плевое дело. Ближайшие три или четыре года против царя не стянуть. Потом, при правильном распоряжении доходами, я стану почти неуязвим. Компания прорастет в Европу, и выпадение отдельных звеньев не сможет погубить ее. Наложит государь жадную руку на ладожский завод — отделю в свою пользу заморскую часть, а русский металл заменю шведским либо испанским. Не самый выгодный вариант. Но в том-то и дело, что когда он возможен — никто и не посмеет руки протягивать!

— Илья!

— Слушаю, Ваше Сиятельство!

Внук деда Василия, взятый мною в секретари, деликатно скучал на палубе в ожидании, когда понадобится.

— Поднимись ко мне. Ты в Лондоне сколько был?

— Год и три месяца. И в Амстердаме два с половиной.

— Аглицкой речью хорошо владеешь? Let"s speak. Подзабыл я этот язык последние годы. А сказать правду, толком и не знал никогда. Будешь моим учителем, покуда в пути.

Европейские встречи

— Hey, old fellow! Where is the way to Llantwit?

Старый пастух не отвечает. Глаза светятся из-под дырявой шляпы непонятною злобой. Глядит (пеший на конных) свысока.

— Are you deaf?

— Meea navidna caw zasawzneck.

Закрывши рот и тронув каблуком конское брюхо, поворачиваюсь к спутнику:

— Михайла, что он сказал?

— Бог его знает, Ваше Сиятельство! Чухна здешняя, не желает по-людски говорить.

Отъехав несколько миль от берега, мы с Мишкой Евстафьевым (бывшим моим крепостным, а ныне — бристольским торговым агентом) заблудились в тумане. Единственный встречный туземец, пастух кельтского племени, не жаловал язык ненавистных англосаксов. Даже по странам света не сориентироваться — а то бы нашли дорогу к морю…

Ставить в Уэльсе завод для вальцовки железа по внимательному расчету все же оказалось невыгодно: лучше возить из России. Поденная плата была здесь впятеро выше уральской, и втрое — сравнительно с моим заводом. Разумеется, и жизненные припасы дороже.

Обработка корнуоллской меди — другое дело. Мастерская в духе Полхэма, со сложными машинами и малым числом искусных мастеров обещала неплохие прибытки. Британское Адмиралтейство требовало медные гвозди в громадном количестве. Если же в казенные подряды, как нередко бывает, чужака не пустят — есть частные верфи, есть Франция и Голландия. Брест и Сен-Мало ближе Лондона. Амстердам дальше, но ненамного.

Дело, однако, хлопотное. Рудник, угольная шахта, медеплавильня, вальцовочная мастерская, волочильная… Ладно, склады и морской причал уже построены для торговли железом. Владелец шахты уверял, что найти ее очень просто. Может, и просто — тому, кто в детстве бегал по этим зеленым холмам, неразличимым один от другого, как гуляющие по ним валлийские бараны!

— Ваше Сиятельство! Слышите?

— Что, Миша?

— Вроде колокол: не пойму, в какой стороне…

— Ш-ш-ш, тихо! Вроде там. Это, должно, в приморской деревне. Сквозь туман кораблям сигнал подают.

Через полчаса прогулка без дорог и без языка благополучно завершилась. Позже я убедился: в селениях, расположенных на берегу, все говорят по-английски. Внутри страны… И говорят, и понимают — исключительно когда это им нужно. С чужаками изображают друидов времен Цезаря.

Ни прибрежных, ни внутренних жителей нанимать в свои работы не хотелось. Патентное право, конечно, штука хорошая — но не абсолютно надежная. Если же надо хранить, кроме секретов мастерства, еще другие… Допустим, понадобится обойти таможенное законодательство или провернуть аферу наподобие шведских купферталеров… В общем, мастеровые должны быть русскими — и в высшей степени лояльными мне. Еще немаловажно: русский готов работать за такие деньги, за которые англичанин даже с койки не встанет.

Британские власти препятствий чинить не будут. Платишь аренду, налоги, соблюдаешь законы — привози кого угодно, хоть самоедов. А вот царю может не понравиться.

Предположим, несколько десятков заводских парней смогу отправить сюда под претекстом учебы; что придется переменять их через три-четыре года — не беда. Ну, а если захочется дело расширить?

Правда, есть на свете русские люди — но не подданные царя. Разумею жителей польских и литовских владений. Послать вербовщиков, как при начале войны. Через месяц или два новобранцы начнут прибывать партиями. Эти годны будут только в черную работу — разве постепенно выучатся. Если окажется, что затесались беглецы из России (коих тысячи ушли в Литву только нынешний год) — пусть сами берегут свою тайну.

Бристоль близко, но не рядом: без нужды в город не побегаешь. Еще чем хорош Бристоль, так это православным храмом. В Лондоне тоже есть — но там он построен иждивением русского посольства. Лондонский батюшка с самого начала, пренебрегая достоинством сана, потихоньку шастал к резиденту и обо всем доносил. Здешняя церковь — для греческих матросов, и священник в ней грек, а поставление имеет от Константинопольского патриарха. Не прямо, конечно. Через какую-то из архипелагских епархий.

Стало быть, дух ублаготворить возможно. Теперь плоть… Нельзя молодых мужиков держать без женщин. Безобразия начнутся, от беспричинных драк до содомии. Выехать за границу с женой — такая роскошь не для простолюдинов. Может, и выпустят, но посмотрят косо. Дескать, вернется ли? В любом случае, большинство будет холостых. Решение напрашивается: девиц и вдов на побережье громадный избыток. Мужчины ведь ходят в море, и не всегда возвращаются. Но кой-какие тонкости надо продумать, чтобы заводской поселок остался изолированным анклавом, из которого мои секреты наружу не выйдут. Нужна такая же сплоченность, как была у покойного Абрахама Дарби.

Кстати, наследники этот дух единства не удержали. Ричард Форд, новый управляющий, нарушил заложенные основателем традиции и стал выгадывать деньги, недоплачивая работникам. Появились обиженные. Железный строй командиров и рядовых утратил прежнюю несокрушимость. До экспирации патентов Дарби еще лет пять, однако принадлежащий семейству способ литья сделался довольно широко известен. Я убедился, что воспроизвел оный правильно, и если не достиг колбрукдельского качества — то лишь по причине худших свойств чугуна, которым располагал.

Сразу по прибытии в Англию (за пару недель до блужданий в кельтских холмах) пришлось отдать дань светским обязанностям, визитируя всех, кто не позабыл меня в дни бедствий. Кроули, верный друг и компаньон, охотно продлил обоюдовыгодный договор на поставки. Леди Феодосия, занятая материнскими обязанностями, не освятила бельэтаж нового дома в Гринвиче своим присутствием, и беседа шла в чисто мужской компании. После обязательной прелюдии о погоде и политике (две темы, коими пользуются англичане, когда поговорить надо, а сказать нечего) коснулись действительно интересных вещей.

— Знаете ли, Your Illustrious Highness: я всегда считал, что лягушатники в нашем ремесле ничего не смыслят. Но, кажется, нет правил без исключений. Вам случайно месье де Реомюр не знаком?

— Только через его сочинения, сэр Джон. Встречаться в Париже не доводилось: подобно многим философам, сей разносторонний и талантливый естествоиспытатель предпочитает сельскую глушь столице.

— Представьте, он занимается в своем замке опытами с железом, и весьма любопытными. — Хозяин особняка сделал жест дворецкому. — Чарльз, те французские книги, лежащие на моем столе… Принесите их.

Судя по книжным названиям, опыты в самом деле представляли интерес. "Искусство превращения ковкого железа в сталь"; "Искусство умягчения литого чугуна". Джон, от коего не укрылось мое желание немедленно уткнуть нос в трактаты, довольно усмехнулся:

— Позвольте подарить вам сию безделицу.

— Спасибо, дорогой друг! Я не чувствовал бы больше признательности, даже получив в подарок целое имение! На свете нет ничего ценнее знаний.

Значительная часть приемов, описанных в книгах, не составляла тайны для мастеров; но вот, скажем, отжиг чугуна до мягкого и однородного состояния — это новшество, и весьма нужное! Еще важнее попытка привести в систему знания о железе и выстроить теорию, объясняющую изменения свойств изменениями состава. Правда, свести многообразие примесей в металле к соли и сернистым частицам — вряд ли возможно. Тут уважаемый исследователь натуры маленько заврался. Меня охватило желание непременно встретиться с Реомюром, тем более что имение Бермондьер, где он обитал, находилось сравнительно недалеко: чуть более двадцати лье от ближайшего французского порта. Впрочем, поездка в Бристоль — более срочная, а являться незваным — не слишком любезно. Лучше начать с переписки.

За время блужданий по Уэльсу и Корнуоллу окончательно дозрело желание поставить ученого себе на службу. Предложить, к примеру, субсидию на сложные и весьма недешевые опыты… Однако личной встречи сей план не пережил: Рене Антуан де Реомюр, наследник многих поколений вандейских нотариусов и таможенных сборщиков, оказался богат, бескорыстен и одержим идеей поднять именно французские железоделательные промыслы. Ну, что ж — мои промыслы тоже в некотором роде французские, сам-то я старый парижанин…

— Вне всякого сомнения, ваши опыты открывают новую эпоху в металлургическом искусстве. До сих пор любые улучшения достигались мучительным методом проб и ошибок: ползком, если угодно. Вы первый сумели подняться до общей теории и взглянуть на дело с высоты орлиного полета разума. Хотя, возможно, некоторые мелкие подробности при таком взгляде и ускользают.

Реомюр не позволил себя купить на нехитрый комплимент и атаковал ответно:

— О, вы преувеличиваете, высокорожденный граф! Я всего лишь скромный естествоиспытатель, и если сумел подметить несколько общих закономерностей, это еще не революция в науке. Мне представляются гораздо более значимыми те успехи, которые сделали в последние годы русские железные заводы, не в последнюю очередь — благодаря вам. Еще недавно никому бы в голову не пришло, что Россия может стать соперницей шведов на европейских рынках.

— Она бы сделала сии успехи и без меня. Возможно, несколько позже. Рано или поздно естественные преимущества страны, необыкновенно богатой топливом, были бы реализованы. Что касается шведов, нам до них очень далеко: по количеству железа, ввозимого в Англию, мы уступим нынешний год как минимум впятеро. Испанских и немецких экспортеров действительно потеснили.

— Это уже прекрасное достижение для державы, лишь недавно вступившей на путь цивилизации. Очевидно, что предназначение России, с ее беспримерными лесными богатствами — служить источником металлов для всей Европы, а возможно, также и для Востока. По мере возвышения потребностей, Швеция будет вынуждена уступить первенство. Только на американском континенте может найтись достаточно ресурсов, чтобы оспаривать будущую монополию царя.

— Полагаю, борьба между великими державами за американские колонии может крайне обостриться, если ваше пророчество достигнет королевских умов. Однако подобный оборот, скорее всего, представляет дело времен отдаленных…

Ценой изрядных усилий удалось перевести беседу обратно на изыскания моего собеседника — что ж, труды оказались не втуне! Последним предметом его интереса были способы изготовления белой жести, причем наши с ним идеи поразительно совпадали: Реомюр тоже пришел к убеждению, что железо для получения ровного листа следует вальцевать. В сравнении с ковкой, это удесятеряет производительность и, кроме того, позволяет обойтись меньшим числом опытных мастеров. Зачистка и травление перед ванной с расплавленным оловом, приемы уменьшения расхода последнего, финишная полировка — все сие служило предметом внимания пытливого ума моего собеседника, и следовало ожидать значительных улучшений на каждой стадии. Ох уж, эти идеалисты! Ни малейшего сомнения не оставалось, что ученый опубликует результаты опытов для всеобщей пользы; он с негодованием отверг бы самое щедрое предложение, если б я вздумал купить его инвенции и оставить в тайне для одного себя. Единственное преимущество, воспоследовавшее из нашего знакомства — взаимное обещание обмениваться новшествами в письмах; сим сохранялась надежда сделаться если не монопольным, то, по крайней мере, первым применителем открытий Реомюра.

В беседе я немного слукавил. По весу экспортированного железа Россия и впрямь уступала Швеции пятикратно. Однако по стоимости оного — уже гораздо меньше. И виделась верная надежда в ближайшие годы соперников догнать. Желаемая картина будущего в моем уме сложилась. Семейное дело Демидовых и компания Кроули — два коммерческих гиганта, господствующих в масштабе своих стран и превосходно дополняющих друг друга. У одних выплавка металла, у других изготовление железных товаров. Между ними — ваш покорный слуга, как связующее звено. Если царь Петр и король Георг (которые один другого стоят) не учинят какую-нибудь очередную пакость, довольно скоро моя компания перерастет партнеров. Тех и других. А значит, подчинит себе и создаст предпосылки для формального объединения. При благоприятном течении дел родится левиафан с капиталом, равным бюджету небольшого государства, — поменьше, конечно, чем сообщества ост-индских торговцев, но вполне способный вести собственную партию в европейском оркестре.

Ведь что такое, в сущности, деньги — и зачем они мне? Это отчеканенные в металле знаки власти. Они позволяют обладателю побуждать других людей делать то, что надобно ему. Нынешний мир у меня восторга, мягко говоря, не вызывает: значит, нужны средства, чтоб его изменить.

От замка Бермондьер до Парижа — не более пятидесяти лье. Двести верст, российскою мерой. Мог ли я удержаться? И зачем удерживаться? Как любил говорить один из друзей моей юности, студент-теолог: лучше согрешить и покаяться, чем каяться, что не согрешил. Реомюр с присущей французам любезностью одолжил мне карету, послал слугу приготовить сменных лошадей по дороге — я домчался до столицы не более чем за два дня. Знаете, чем интересен Париж? Он всегда разный. Кто не умеет чувствовать тончайшие нюансы человеческих душ, тот не поймет. Вот, скажем, Лондон. Уедете из него на десять лет, вернетесь — дух будет прежним. Деловой настрой, круговращение богатства, продуманная до мелочей сословная иерархия. Англичанин самодостаточен. Завидев королевскую карету, он машет шляпой и кричит "ура", потом возвращается к своим бухгалтерским книгам — будь на месте короля обряженное в ганноверский мундир соломенное чучелко, это бы ничего не изменило.

Во Франции не так. Парижане вращаются вокруг трона, подобно планетам вокруг солнца. Не только двор и аристократия, как за проливом — весь народ, до низов. Возможно, английских королей когда-то связывали с подданными схожие мистические нити — пока их не обрубил топор палача, укоротивший помазанника Божьего на голову.

Парижское общество чутко улавливает флюиды, истекающие из дворца. От монарха, а если король по малолетству не способен задавать тон — от регента. Семь лет Франция стремилась к вершинам свободы и вольнодумства (по мнению других, погружалась в бездны кощунства и разврата), и вдруг прошлой зимой умерла престарелая мать дюка Орлеанского — принцесса Елизавета-Шарлотта. Регент, коего почитали чудовищем безнравственности, оказался любящим сыном, с душою настолько нежной и ранимой, что впал в глубокую безысходную печаль (которая впоследствии свела его в могилу). Разлитое в свете настроение походило на то, которое иногда овладевает гуляками и развратниками с глубокого похмелья.

Пожалуй, единственным из моих знакомых, кого не затронуло сие духовное поветрие, остался аббат де Сен-Пьер. Исключенный пять лет назад из Академии за трактат, осуждающий покойного Людовика Четырнадцатого, он претерпел гонение со стойкостью ветхозаветного пророка и ни в малейшей мере не сбавил тон, проповедуя свои филантропические фантазии. Не помню, у г-жи Тансен или в другом салоне, беседа как-то раз коснулась книги, получившей в прошлом году блестящий успех. Под видом простодушного недоумения приехавшего в Париж персиянина, в ней осмеивались многочисленные нелепости религии и государственного устройства.

— Если угодно, граф, могу вас познакомить с автором.

— Он не обидится, что вы раскрываете его инкогнито? Вероятно, у него были причины издать роман в Голландии, к тому же анонимно?

— О, это давно уже не секрет. Барону де Монтескье незачем скрываться: если излагать смелые мысли изящно и весело — никто не сочтет книгу опасной. Буквально на днях король назначил ему пенсию в триста семьдесят пять ливров.

— Что, за эту сатиру?

— Ну, Его Величество не обязан отчитываться, за что. Скорее всего, он и в глаза не видел сию книгу: хотя король объявлен совершеннолетним, круг его чтения определяет воспитатель, аббат Флери.

— Понятно: значит, у барона нашлись почитатели, стоящие близко к трону.

— Вы совершенно правы.

В доме Шарля Эно, президента палаты расследований Парижского парламента и талантливого литератора, атмосфера отличалась от дамских салонов. Здесь бывали почти исключительно мужчины, как правило — с серьезными умственными интересами. Несколькими месяцами позже сии собрания стали проводить в определенные часы по субботам и называть, в английской манере, клуб Антресоль. Из моих старых знакомых, завсегдатаем мансарды на Вандомской площади был виконт Болингброк, получивший прощение от короля Георга, но не вернувший прежнего политического влияния. Теперь он Лондон чередовал с Парижем. Сходство наших с ним житейских ситуаций способствовало укреплению дружбы. Большинство гостей президента были очень молоды, и я, пожалуй, впервые ощутил опасение отстать от быстротекущей умственной жизни. Впрочем, Сен-Пьер, двадцатью годами старше меня, казался самым неукротимым из всех юношей.

Рассуждая о государственном устройстве, автор "Персидских писем" однажды удивил меня суждением, что Салический кодекс в некоторых отношениях выше римского права. Не будучи юристом, я, тем не менее, решительно вступился за Юстиниана против Хлодвига. Барон возразил:

— Завоевателей Галлии нельзя считать варварами в полном смысле: их закон свидетельствует, что не только знать, но и простолюдины пользовались у франков немалой свободой. Римляне утратили этот дар богов; полагаю, именно потому империя пала.

— Вполне возможно. Такой колосс не мог быть побежден внешней силой — только внутренней слабостью.

— Скажите, граф — а российское государство тоже родилось из завоевания, как большинство европейских, или сложилось иначе?

Я задумался.

— Изначальная русская история темна и баснословна. Что касается Московского княжества, оно обязано своим величием завоевателям-татарам.

— Какой резон усиливать врага?

— Дело в том, что московские князья показали себя самыми верными рабами татарских ханов. За это им были переданы обязанности по сбору дани. Выгода взаимная: припугнув татарами, из народа можно было выжать несравненно больше, чем без них. Какая часть денег действительно попадала в Орду, мне неизвестно.

Присутствующие сдержанно улыбнулись: отец хозяина дома, довольно бодрый еще старик, был генеральным откупщиком. Кто-то попытался домыслить за меня:

— Следовательно, цари освободились от азиатского владычества, поскольку не захотели делиться добычей…

— Можно сказать и так. Когда междоусобицы ослабили прежних хозяев, Москва отказалась платить. Понадобились столетия войн, чтобы добиться этого на деле. Старинное пресмыкательство великих князей перед татарами изгладилось из памяти. Но склад государства не изменился. Иногда создается впечатление: русская знать билась с иноземными захватчиками только затем, чтобы занять их место в отношении к простому народу.

— И как вы полагаете, граф: сможет ли эта страна когда-нибудь усвоить европейские принципы права?

— Почему нет? Русский народ изначально европейский и христианский. Конечно, рецепция не произойдет так быстро и просто, как хотелось бы. Даже если бы царь понимал преимущества римского права, указами тут вряд ли добьешься многого: только постепенным ростом образованности и богатства.

Разговор перескочил на богатство. Многие высказывались с большим знанием дела. Следует заметить, что именно в таких беседах становится очевидна главная причина предпочтения, оказываемого французами туркам: торговля с ними приносит доход несравненно больший, чем с русскими.

Впрочем, ужасная чума, поразившая Марсель в двадцатом году и погубившая две трети населения, привела к серьезному спаду. Мои усилия ввести провансальских негоциантов в Черное море пропали зря: им стало не до расширения коммерции. Зато о выгодах собственной торговли со странами Востока я задумывался все чаще.

Если даже Европа начинает испытывать трудности с топливом для своих доменных печей, что прикажете делать жителям Египта или аравийских пустынь? Или Персии, тоже почти безлесной? Им остается только покупать железо: почему в таком случае не у меня?

Соперниками могут быть мои земляки-венецианцы, торгующие немецкими изделиями, или индусы, чей товар добирается до турецких владений. Но те и другие занимают позиции, которые легко обойти. Превосходные булатные клинки, украшенные золотой насечкой индийские ружья, дорогая штирийская сталь — пусть продаются и покупаются, как прежде. Не интересуюсь. Луженый лист или гвозди — вот это моё. Не вижу, кто или что помешает мне сбывать сих товаров на сотни тысяч ежегодно. Царь может ввести эмбарго на продажу металла враждебной Турции, или султан запретит отдавать русским мусульманское серебро — не беда. Никто не собирается торговать напрямую, без подставных лиц. Возможно даже, целых подставных компаний. Найдутся у меня и люди с опытом контрабанды в медитерранских гаванях.

Еще ранней весною я приказал венецианцу Франческо Марконато, пять лет назад оставленному в Англии для учебы, а больше — для шпионства за своими и чужими, отправиться в Италию на поиски "Святого Януария" и его команды.

Так вот, команду он нашел.

Судьба корабля, насколько удалось понять из сбивчивого письма Луки Капрани, оказалась печальна. Однажды ночью, пока матросы развлекались на берегу, он сгорел до ватерлинии прямо в порту Ливорно. Капитан, на грани безумия от великой потери, проклинал и самого себя за беспечность, и нового вице-короля неаполитанского Михеля Фридриха фон Альтханна вкупе со старым герцогом тосканским Козимо Третьим, коих подозревал в подкупе негодяев, спаливших судно. Более хладнокровный Франческо сообщил, что Лука позволил втянуть себя в политику, тайно перевозя оружие для строящих заговоры земляков. Ничего удивительного, если "Януарий" сгорел. Впрочем, нельзя исключить более простой вариант: возможно, вахтенные перепились и стали курить, где не следует.

Смирив гнев, я написал капитану, что дам отслужить вину, если он будет вести себя как мужчина, и вызвал погорельцев в Остенде, куда собирался в ближайшее время.

Английские газеты уже давно трубили о страшной угрозе правам и свободе британцев, исходящей из этого городка. Император Карл Шестой соизволил даровать свое высокое покровительство устроенной во Фландрии компании для торговли с Ост-Индией. Семь директоров были назначены для ведения дел; готовился выпуск акций: шесть тысяч паев по тысяче флоринов каждый. Дело выглядело серьезным, не чета бесславно лопнувшему пузырю "Южных морей". Фламандские негоцианты уже совершили десятка полтора плаваний на восток, основали две фактории в Индии и одну — в Китае. Ныне разрозненные начинания собирались подвести под общую крышу.

Ну и почему бы имперскому графу не стать акционером Императорской индийской компании? Момент в высшей степени удачный. Конечно, с большими деньгами можно перекупить долю в старых компаниях: английской или голландской, — но там цена неразумно велика. Могут возникнуть и препятствия, связанные с подданством. Здесь же меня готовы принять с радостью: жалованный титул свидетельствует о благосклонности императора и связях в высших сферах. В противность аристократическим снобам, негоцианты предпочитают новизну старине.

Ничто не благоприятствует коммерции сильнее, чем дружба с властями. Штатгальтером южных Нидерландов считался Евгений Савойский (впрочем, не покидавший Вену), а фактически правил глубоко ему преданный Эркюль-Луи Туринетти, маркиз де При. В Брюсселе я не упустил представиться маркизу и намекнуть в беседе, что графским титулом более всего обязан принцу Евгению.

Подписка имела успех: шесть миллионов собрали за полдня. Де При, услышав о моем участии, недовольно поморщился: его патрон с самого начала противился прожекту, не желая обострять отношения с морскими державами. Однако император на сей раз поддержал другую партию. Предвестие немилости? Истинное отношение Карла к лучшему фельдмаршалу империи ни для кого не было секретом, однако до сих пор коронованный педант терпел стареющего героя, не желая прослыть чудовищем неблагодарности.

В ожидании несчастного Луки и его команды, добиравшихся из Ливорно, стоило воспользоваться случаем и свести дружбу как с новыми компаньонами, так и с чинами имперского правления сей отдаленной от Вены провинции. Брюссель для меня, в некотором смысле, город не чужой: когда-то, давным-давно, я его сжег. Не в одиночку, конечно — в составе французской артиллерии, по приказу маршала Виллеруа. Это был мой дебют на военном поприще: немало времени прошло с той поры, когда шестнадцатилетний артиллерийский ученик снаряжал мортирные бомбы, а потом с детским жестоким любопытством разглядывал пылающие здания. Впрочем, городская ратуша на Гран-плас устояла, а расчищенным французами пространством горожане воспользовались, чтобы пристроить к ней два дополнительных крыла.

Атмосфера не благоприятствовала светским досугам. Маркиз де При, утверждая в новоприобретенных землях власть императора, стяжал открытую ненависть аристократии, избалованной слабым правлением испанских королей. Даже некоторые из его подчиненных заняли сторону местной знати; самый видный из них — генерал-фельдцейхмейстер граф де Бонневаль, великолепно себя показавший в последней войне с турками. Обе партии я интересовал лишь как потенциальный рекрут в междоусобной борьбе; убедившись в моем нежелании принимать чью-либо сторону, они почти перестали замечать пришельца. Единственное исключение — Бонневаль, с коим мы сдружились на почве обмена военными воспоминаниями. Он не оставлял попыток наставить приятеля на верный путь.

— Пойми, Александр, — внушал собеседник (мы обращались по-солдатски, на "ты") — права благородного сословия святы! Устанавливать произвольные налоги даже Его Императорское Величество не вправе…

— Клод, вы тут привыкли к вольностям и льготам в своей Европе: царя Петра на вас нет! Поверь, после многих лет службы ему — то, что здесь именуют несносным тиранством, кажется детскими шалостями.

— Если не сопротивляться угнетению, мы скоро превратимся в таких же рабов, как царские подданные. Сколько славы стяжал принц Евгений воинскими подвигами, столько же позора принесут ему нынешние попытки уравнять дворян с сервами…

Мой новый друг обладал прекрасным даром убеждения — но его аргументы годились для тех, кто родился во дворце. У меня слишком хорошая память, и слишком многое в этих краях побуждало вспомнить бесприютную юность. Вспомнить привилегии высокорожденных задниц перед нетитулованною головой. Вставши на позиции простолюдинов — можно найти у тирании множество достоинств. Знаете, кого из прежних русских царей народ до сих пор помнит и любит? Ежели не знаете, легко догадаться: Иоанна Васильевича, кого же еще!

Судя по некоторым последующим шевелениям вокруг, Бонневаль оказался не единственным слушателем резких суждений о царе. Поговорку о стенах, имеющих уши, иногда стоит понимать буквально. Иначе непонятно, с какой стати мне в единомышленники стали набиваться явные мерзавцы. Некий аббат, с именем столь же невзрачным и незапоминающимся, как и его внешность, беспрестанно отиравшийся в приемных важных людей, испросил у меня аудиенцию и зашел издалека, начав толковать о благотворительности. Моего терпения хватило ненадолго.

— Святой отец! Я приехал из страны, которая многократно беднее Брабанта или Фландрии. Не вижу причин раздавать деньги, добытые для меня русскими работниками, здешним нищим. Если даже мной овладеет mania religiosa, жителям Нидерландов не стоит вставать в очередь на раздачу милостыни.

— Ваше Сиятельство, можно сделать и так, чтобы ваши пожертвования достались русским, гонимым несправедливой властью…

— О-о-о! Вот это уже интересно…

Первая мысль была о староверах — хотя вообразить, чтоб они приняли иезуитское покровительство, трудновато. Теряясь в догадках, я из чистого любопытства попросил аббата устроить встречу с его подопечными.

Это оказались мазепинцы. Точнее, орликовцы — по избранному в турецких владениях новому гетману. Ходили слухи, что некоторые из них перебрались в Швецию, другие в Саксонию. Теперь вот и до Брюсселя добрались.

— И почему ж вы думаете, панове, что я стану вас кормить?

— Ясновельможный граф, вы ведь тоже за европейскую вольность, против московской кабалы…

— Ах, вот оно что! Теперь понятно, зачем пан Орлик татар на Украину водил: чтоб малороссиян из оной кабалы в Европу вытащили! На аркане. Добром-то, глупые, не желают! А их там ждут, в Польше особливо… Хлопами величают, быдлом…

— Неправда, иных и офицерскими чинами жалуют…

— Только главных иуд. А говорить от имени Европы… Будь у Искариота столько наглости, как у вашего гетмана — купил бы на свои сребреники пергамента и написал еще одно Евангелие. Ступайте вон, пока целы.

Хреновый выбор, но между изменой и деспотизмом я предпочту деспотизм. Свобода ничего не стоит без чести. Лука Капрани, прибывший наконец во Фландрию, наверняка бы со мной согласился. На него жалко было смотреть.

— Ваше Сиятельство, прикажите умереть за вас…

— Не надо умирать. И каяться не надо. Вернешься из Индии — прощу. Принимай "Савватия", он в Амстердаме. Матросов перетасуем: вместе решим, кто с тобой пойдет, а кто здесь останется.

— Из Индии?

— Или из Китая. Директоры будут решать: корабль у новой восточной компании в аренде. Может и купят, по рассмотрении. Так или иначе, идти за мыс Бона Эсперанца.

— Если "Святой Савватий" будет их — не поставят своего капитана?

— Мое слово имеет вес. К тому же хороших моряков не хватает катастрофически. Генеральные Штаты грозят всем голландцам, которые будут иметь дело с соперниками, публичной поркой; а осмелившимся ходить в страны Востока на чужих судах — смертной казнью. Британское правительство тоже приняло меры.

— Ну, эти всегда вели себя по-свински. Считают своими все моря от Зунда до Гибралтара…

— Разве не до мыса Финистерре?

— Могут и за мысом корабль обшарить: бывали случаи, в нынешнее мирное время. Если возить железо в Ливорно — не получится ли из Архангельска, в обход их поганых островов?

— Не получится. И вообще — тебе выходить из Остенде. Ближайшей зимой. Об этом заботься.

— Позабочусь, Ваше Сиятельство. А еще… Знаете, я каждый день молил Деву Марию, чтобы смягчила сердце императора Петра и он освободил вас.

— Сердце? Хм, сердце… Его больное место — кошелек. Полагаю, он меня выпустил только потому, что нужда в деньгах отчаянная. Помощников, умеющих облегчать казну, у него довольно. Тех, кто способен оную наполнять, гораздо меньше.

— Ах да, еще о деньгах… Ваше Сиятельство желали найти применение своим кораблям на время зимы: в Медитерранских морях это вполне возможно.

— Каким образом?

— У греков и прочих левантинцев суда большей частью мелкие и не слишком мореходные. Зимой они из гаваней носа не кажут. Фрахт из Ливорно в турецкие порты дорожает.

— А крупным судам зимняя навигация насколько опасна?

— Англичане ходят. Зимнее время и от пиратов спокойней.

— Тебе видней: сам пиратствовал. Ладно — магометан, а греков-то зачем разбивать?

— Так они ведь тоже грабят турок и христиан без разбора. У острова Патмоса, где я промышлял — самые отчаянные негодяи там и обитают. Не считая самосцев, те еще хуже.

— Стало быть, летом разбивал разбойников и грабил грабителей, а остальное время… Ты где прятался, когда корабль найти не могли? Не иголка, все же.

— Есть места. У африканского берега, у албанского. А всего лучше — остров Лампедуза.

— Погоди-ка, он же необитаемый. И пресной воды нет.

— Зато бухта отличная. Воду приходится из других мест привозить, это верно. Дожди редки даже в сезон, и сразу впитываются: камень очень пористый.

— Значит, источников не нашли. Колодец копать не пробовали? Не на берегу, а ближе к середине острова? Сколько он шириною?

— Пол-лиги, в самом широком месте — лига.

— Должна быть вода. Просто не искали как следует, лентяи.

Безводный и безлюдный остров, пользующийся дурною славой (там часто прятались от непогоды берберийские пираты) известен был каждому венецианскому мальчишке. А вот пригодность бухты для семисоттонных кораблей — нежданная радость! Глава сицилийской фамилии Томази именуется "principe di Lampedusa", однако сей княжеский титул представляет скорее словесную побрякушку, чем действительное право владения. Ни один настоящий монарх не заявлял своих прав на бесполезный клочок суши. Сейчас этим рано заниматься, но на будущее — запомню. Может получиться неплохая корабельная стоянка. Конечно, если воду найти.

— Лука, вот еще что. Тебе, полагаю, Франческо не понадобится на Востоке?

— Обойдусь.

— Вот и хорошо. Корабли пойдут в Китай, Индию и Аравию. Мне нужны верные люди в разных местах.

— Он же не моряк.

— Устрою судовым лекарем: ужели при случае кровь пустить не сумеет?

— С легкостью! Что кровь, что кишки выпустить — этому парню раз плюнуть.

— Замечательно. Там, вполне возможно, практика будет.

Между Индией и Азовом

— Мадагаскар?! Господь с тобой, князь Борис Иванович! Самое бесполезное место к востоку от Капштадта.

Что сказать: удивил меня Куракин! И развеселил. Позвал на чашку кофею и завел речь… Вот именно! Дескать, не помогу ли ему коммерцию с этим островом завести. Много лет обретаясь в Гааге, ни малейшей склонности к торговым аферам он доселе не выказывал.

— Там же покупать совсем нечего — кроме красного дерева да ракушек какой-то особой породы. А отвезти твоего, как говоришь, приказчика навряд ли кто из капитанов согласится. Потому что не по пути.

— Значит, не хочешь пособить, Александр Иваныч?

— Хочу, княже! Но не могу. Ты, небось, поглядел на карту — "ага", сказал! "Как раз на дороге в Индию!" Не тут-то было. Пускаешься в дальнее плавание — забудь, что прямая линия кратчайшая.

— Неужто, дорогой граф, ты решил Евклида опровергнуть?

— Не я, а творец мира сего. Ветры морские в такую геометрию закрутил — спаси и помилуй! В индейских морях они дуют строго по регламенту, не как у нас дураков. От Бона Эсперанца курсом норд-ост не ходят! По крайней мере, опытные капитаны. Сначала идут на ост, лиг этак тысячу, только потом к норду забирают.

— Зачем не сразу к норду?

— Чтоб не получить ветер в морду! Извини, морская поговорка. На обратном пути угол отчасти срезают, но к Мадагаскару попадают только неумехи и неудачники, поелику тем, кто слишком уклонился к весту, приходится потом лавировать.

— По-твоему, мимо острова никто морем и не ходит?

— Ходят, но мало. Только в Йемен, вот за этим. — я приподнял тонкую, как бумага, чашку с божественным напитком. — И совершенно верно ты изволил заметить, что мимо. Стараются обойти подальше. Ибо пиратское гнездо.

На лице Куракина легкою тенью промелькнуло борение страстей: открыть карты или продолжить игру втемную? Он задумчиво поглядел в окошко. С голландских небес изливался бесконечный осенний дождь. Я еще отхлебнул из чашки. Хорош кофеёк у князя! Надо ему помочь.

— Борис Иванович, мы с тобой люди военные и тайны хранить умеем. Так имей решпект хотя бы к чину: в дураки меня не верстай. В России только одному человеку могла прийти на ум коммуникация с Мадагаскаром, и этот человек нам с тобой хорошо известен. Тебе даже сродни, как свояк по первой жене.

Дипломат с тревогой оглянулся; но слуга, минуту назад подходивший поворошить угли в камине, уже ушел.

— Как ты узнал?

— Ex ungue leonem. По когтям! А то, что морская вольница, когда англичане стали ее на реях развешивать, принялась покровителей искать — давно не секрет. С конца испанской войны ко всем монархам в Европе стучатся. Безуспешно. Никто не берет под свою руку. Почему, сам знаешь.

— Поодиночке можно бы принять на службу…

— А они пойдут? Собственно, раньше-то им кто мешал?

Посол, думаю, не хуже меня чувствовал непрактичность идеи государя. Умный и смелый слуга, иной раз он даже спорил с хозяином — но неуклонно исполнял его волю, если убедить не удавалось. Даже когда внутренне был не согласен. Я тоже лишь однажды нарушил это правило…

Сейчас просто так отказать нельзя. Куракину не останется ничего, кроме как переложить вину на меня. А царский ум пойдет по накатанной дорожке — и шиш я в Россию больше попаду! Разве в Якутск или Березов. Одно спасение: предложить лучший способ проникновения на Восток, нежели мадагаскарская авантюра.

Собеседнику надоела пауза.

— Откуда ты, Александр Иванович, такие тонкости навигации в восточных морях ведаешь? Или твои моряки не обо всем докладывают?

Похоже, князь усмотрел в моем молчании намерение что-то скрыть.

— Мои там пока не бывали.

— А чьи бывали?

— Известно, чьи. Ост-Индской компании.

— Дорого?

— Смотря что. Матросские россказни о морских приключениях — кружка пива. Копии судовых журналов и комитетских бумаг — вот это дорого. Очень. Добавочный кредит взял в Лондоне под залог товара. Но все расходы надеюсь оправдать.

Куракин понимающе улыбнулся.

— Значит, покупаешь тайны у англичан за английские же деньги?

— Да уж не за русские: в России двадцать процентов интересу ломят, а здесь или в Лондоне можно по пяти сторговаться. Если обеспечение надежное. Так вот, насчет тайн. Готов делиться — при условии, что на сторону не уйдут. Делиться бесплатно. Но кое-что взамен попрошу. Знаю, что Его Величество к тебе прислушивается…

— Сам, сам доложишь…

— Не буду. Государь горяч, и я тоже. Случается, от избытка сердца уста глаголят… всякое. А ты даже горькие истины в изящную дипломатическую форму облечь умеешь.

— И что за гадость ты мне предлагаешь в сию форму упаковать?

— Первое, что Россия собственным флотом до Западных и Восточных Индий добраться не может.

— Чем тебе нехорош русский флот? Шведов побеждал…

— Вот видишь, князь: и тебя заело. А представь, государю сказать? Хорош он, вполне хорош — для той цели, под которую строился. Хорош на шведов. Хорош для Балтийского моря. Ежели дальше… Ну, досюда, по крайней нужде, дойдут кораблики. Еще вдесятеро дальше — извини, Борис Иванович! Англичане смеются над шведами и датчанами: мол, балтийская лужа им впору. Доля истины в сих насмешках есть.

— Над нами тоже смеются?

— Нет, над нами рано. Одно дело, когда взрослый детина спотыкается, другое — младенец, вчера сделавший первый шаг. Но если не обретем уверенную поступь — начнут.

— А обретем — постараются ноги переломать.

— Как водится. Все морские державы прошли через это. Так вот, я хочу сказать простую истину, которую любой военный моряк — какого бы флота ни был — почтет ересью. Линейные корабли и фрегаты для дальних океанских плаваний не годятся.

— Это еще почему? Что же годится-то?

— Ты на военном судне когда-нибудь был? Не на шканцах, не в капитанской каюте — а на нижней палубе?

— Что там особенного?

— Там матросы спят. В две перемены, по четырнадцать дюймов в ширину на брата. В этакой тесноте полмесяца потерпеть можно. Месяц — уже с трудом, болезни начинаются. На второй месяц становятся повальными. Плавание в Индию занимает полгода в один конец.

— Постой, граф! Мы всю морскую науку взяли у англичан и голландцев, они в дальние моря ходят и доселе живы.

— Ходят торговые суда, коих у нас почти совсем нет. Военные — очень редко и с такими потерями в людях, что просто беда. На торговце народу меньше, по крайней мере, впятеро. Пространства довольно, хотя без излишества. Вода, провиант, амуниция — не стоит и говорить, насколько легче снабжение.

— Убавить команду на любом фрегате, то же и выйдет.

— Сразу не выйдет. Всех переучивать придется: малым числом с парусами совсем иначе работают. И вообще, суда для боя и для дальнего плавания… Как бы сказать… Эти два предназначения совмещаются плохо. Лучше изначально, на верфи, закладывать особую породу корабельную.

— Вот теперь понял, к чему клонишь. Ты ведь о своих судах?

— Между прочим, "Савватий" — лучший корабль у Остендской компании. И самый большой. Другие — тонн по двести-триста. Только один на шестьсот, в Гамбурге достраивается.

— Вижу, что о собственной компании для индийского торга возмечтал. Да с монопольными правами. Подумай, сколько будет завистников: не боишься?

— С завистниками охотно поделюсь. Если деньги вложат. Люди, в чьем содействии нуждаюсь, тоже не пожалеют. Будет ли монополия, не важно: соперники из русских купцов, где они? Большие деньги стоят на кону. Очень большие. И казне хватит, и всем остальным.

Борис Иванович взглянул испытующе. Я улыбнулся:

— В Остенде у меня смешная доля: один процент. Когда люди переймут необходимый опыт…

— Есть у кого?

— Там служат якобиты, ходившие на компанейских судах. На "Савватии" из них штурман и еще трое. Остальная команда — русских чуть меньше половины, неаполитанцев треть, немного немцев и всякой портовой изгари. Вплоть до малайцев. Сии нации никто не зрит себе соперниками, учиться дают. Посему вторая весть для Его Императорского Величества: за несколько лет можно выучить моряков, коих не страшно будет посылать вокруг света.

— Петр Алексеевич так долго ждать не будет.

— Если беременную принуждать, чтобы разрешилась пораньше… Впрочем, на всё его царская воля. Теперь просьба. Люди нужны. Хотя, нет. Не так: он поймет превратно и даст, которых не жалко. Нужна привилегия нанимать, кто мне годен. Матросов и навигаторов. Обдумать кондиции для кончивших курс Морской академии. Ежели до Рождества состоится о них высочайшая резолюция — успею пристроить на суда, уходящие в феврале.

— В Индию?

— И в Китай тоже. А неугодно государю — не буду настаивать.

Через неделю, исполняя обещание поделиться английскими коммерческими тайнами, я передал князю Куракину обширную промеморию, рисующую правдивую и соблазнительную картину восточной торговли. Самому интересно было составлять: неожиданные связи открывались. К примеру, зависимость военной мощи морских держав от поставок индийской селитры. Смогла бы Британия обеспечить хоть четверть потребности флота в порохе внутренними средствами? Сомневаюсь. А Голландия? Хитрые бюргеры накапливали ценное сырье в мирные годы, продавая во время войн буквально втридорога — с прибылью в двести процентов! Только чай умножает деньги в близкой пропорции; всяческие ткани (в которых я, к тому же, не разбираюсь) — гораздо меньше. Кстати, в России пороха почти всю войну не хватало, и Матвеев, помню, хлопотал о покупке селитры у тех самых голландцев! Царя это должно зацепить.

Стараясь, в видах проникновения на Восток, пополнить русскими моряками экипажи фламандских судов, я не забывал о своей главной коммерции. Со сбытом железа продвинулся неплохо. Потеснил шведов в обоих Нидерландах, даже в Льеже встал твердой ногой. Для тех, кто не знает здешних особенностей: расторговаться в Льеже с таким товаром — все равно, что привезти дрова в лес и продать с прибылью. Надо подстраиваться под запросы местных мастеров, чтобы поставлять именно такой металл, который идет в работу.

С завода писали, что лужение по способу Реомюра испробовали: результаты отменные, белая жесть выходит лучше саксонской. Распорядился делать в запас, а сразу в продажу не пускать. В торговом соперничестве внезапность нужна не меньше, чем на войне; да и не помешает сначала перед царем похвастаться.

Пока я занимался в Европе коммерцией, на южных границах России дела оборачивались все хуже. Восьмидесятилетнему хану Аюке сил недоставало, чтоб удержать в дрожащих старческих руках власть над калмыками. Его старший сын и соправитель Чакдоржап прошлым годом помер. Оставшись без пригляда старших, внучата степного патриарха передрались меж собой: Дондук-Омбо с двадцатитысячным войском принялся разорять улусы чакдоржаповых детей. Где могли спастись побежденные? В крымских владениях, конечно! На Кубань потянулись тысячи кибиток. Ногаи тоже воспользовались смутой и во множестве выбежали из-под калмыцкой власти. Между тем старый мой неприятель Бахты-Гирей, прозванный соплеменниками "дели-султаном", сиречь бешеным, вопреки прозванию показал себя расчетливым политиком. Женившись на черкесской княжне, сей лихой джигит обрел поддержку ее воинственных родственников. Приняв бежавших с русской стороны степняков, он стал главою многочисленного войска из черкес, ногаев, калмыков и казаков-некрасовцев. Тех, которые помнили экзекуцию за прошлый набег, вождь успокаивал: дескать, Шеремет-паша умер, а Шайтан-паша то ли казнен, то ли за границу бежал — теперь бояться некого. Так, по крайней мере, рассказывали перебежчики.

С появлением новой враждебной силы война полыхнула сплошным тысячеверстным пожаром от Шемахи до Азова. Ахмед Третий имел основания радоваться: он в этом формально не участвовал и всегда мог отговориться своевольством вассалов, а русские войска на юге оказались связаны. Петр попал в положение медведя, разорившего даже не улей — ибо сладостей в недрах Кавказа не обреталось — а осиное гнездо. Терпеть больно, а бежать стыдно. Передавить злобную мелюзгу? А ты ее поймай сначала! Выказывать бессилие опасно: крымцы давно точат сабли и кормят коней, им днепровские городки поперек горла. Без воли султана по-крупному воевать вряд ли посмеют — но ведь Ахмед и его визирь Ибрагим-паша тоже поглядывают, не даст ли царь слабину. Оплошает — быть войне!

По крайней мере, одно преимущество перед Россией турки имели: полную казну. Ибрагим отрубил столько вороватых рук и хитроумных голов, что изрядная часть налогов стала достигать оной. Раньше там всегда было пусто — один Аллах ведает, с каких времен. Ходили слухи: султанское величество по ночам вместо гарема заглядывает в сокровищницу любоваться блеском золота. А у нас? Полный финансовый крах: в военной службе задержка жалованья приближалась к году, в гражданской — превосходила этот срок. Усиливаясь свести бюджет, Петр урезал на треть плату офицерам и чиновникам (кроме военных иноземцев), но дефицит не одолел. И это при том, что по всей Руси стон стоял от беспощадного взыскания податей!

Нелепость новой налоговой системы вышла наружу. Обычно деньги собирают с тех, у кого они есть; вздорная идея разложить содержание войска по душам, не глядя, у кого что имеется за душой, обернулась бы голодной смертью для сотен тысяч семей, если бы крестьяне своей волей не делили бремя по силам. Собирать подать при посредстве самих воинов оказалось не более уместно и удобно, чем резать хлеб шпагой: и стол пошкрябаешь, и сам порежешься, и шпагу испортишь. Не всякий завоеватель так бесчинствовал в покоренной стране, как русская армия — в собственной.

Самый же тяжкий порок нового устройства (уж не знаю, какое затмение ума посетило государя, что он о том не подумал) — неправильное расположение сил на случай войны. Полковые дистрикты плотно нарезаны вокруг Москвы, где народу погуще — а к югу от Воронежа пустота. Надо как раз наоборот, чтобы ландмилицию, казаков и гарнизоны надежно подпереть полевыми войсками. Писал я из Азова, в последнее пребывание там… Может, критикой любимого царского замысла отчасти себе и навредил? Ослабил доверенность Петра. Если б, как все, громко восхищался его мудростью и глубокомыслием — мог бы Господь чашу сию и мимо пронести.

При такой диспозиции армия обречена потерять несколько месяцев на утомительные марши, а инициатива в первой кампании заведомо отдается неприятелю. Еще хуже, что нет уверенности — не взбунтуются ли доведенные до крайности поселяне, как только полки покинут места постоянного расквартирования. Хоть вовсе их на войну не выводи!

К счастью, турки не торопились к бою: только грозили покамест. Оставалось время взяться за ум. Князь Михаил Голицын, назначенный командовать украинским корпусом, уже несколько месяцев сидел в Киеве, потихоньку стягивая войска из срединных губерний. Вести о России будили странное чувство: так иногда у выжившего после ампутации солдата начинает болеть отрезанная рука или нога. А у меня с уходом из службы будто ампутировали часть души. Манкируя неотложными денежными делами и перелагая оные на плечи помощников, я уносился мыслью в причерноморские степи. Проигрывал в уме варианты действий, как шахматную партию. Знакомый азарт горячил кровь. Драться хотелось. Раз уж война далеко — может, поблизости какой противник найдется?

Что меня сильно раздражало — это английские газеты. Насколько лондонские писаки считали нужным уделить внимание державе Петра, настолько они становились во враждебную позицию к ней. Русских рисовали самыми черными красками; симпатии всецело принадлежали туркам. Секрет пристрастности крылся не слишком глубоко: его то и дело выбалтывали простодушные памфлетисты, рассуждая о возможном соперничестве по части доставки в Европу азиатских товаров, ежели царь сумеет утвердиться в Персии.

На мой взгляд, восточные дела оснований для зависти вовсе не давали. Для опасений, что весь персидский шелк пойдет через Астрахань — тем более. Где появляется русский чиновник, там торговля мрет, задавленная поборами и мелочными придирками. Меня спасал от "крапивного семени" генеральский чин — но простым купцам, подобной защиты не имеющим, приходилось кисло. Теперь оказалось, что британское государство тоже не без греха: в парламенте раздавались голоса, требующие вовсе пресечь коммерцию с Россией и даже отобрать у нее балтийские провинции.

Я регулярно посещал Англию по делам (от фламандского побережья до Лондона лишь двести верст водою, при благоприятном ветре — сутки пути). Откуда сей яд истекает, было понятно. Однако, хотя ост-индцы всех подавляли богатством и активитетом, враждебность отнюдь не имела общего характера. Со времен Тюдоров существовала Московская компания, кровно заинтересованная в дружбе с царем. Семейство Кроули, через пятерых замужних сестер связанное с влиятельными аристократическими кругами, тоже не стоило сбрасывать со счетов. Наконец, Адмиралтейство не желало остаться без русской пеньки, леса и парусины. Составить пророссийскую партию нашлось бы, из кого. Но некому. Третий год в Лондоне отсутствовал резидент, после того как молодой Михаил Бестужев-Рюмин сделал политическую бестактность и был выставлен вон заносчивыми англичанами, словно нашкодивший мальчишка.

Пришлось его работу брать на себя. Директоры Московской компании — старомодные джентльмены, торгующие коноплей и кожами — не обладали шустростью ост-индских собратьев, однако необходимость инспирировать газеты не отрицали. Средства готовы были выделить. Джон Кроули тоже не подвел: не только деньгами поучаствовал, но и взял на себя связи с Адмиралтейством. Как монопольный поставщик якорей, он имел большое влияние в этом ведомстве. Вскоре пашквилям, изображающим царя так, словно он кушает печеных младенцев на завтрак, стали давать отпор — перегибая палку в другую сторону, но все же, на мой взгляд, более правдиво. Понимая, что к газетерам приличное общество относится в согласии с поговоркой "собака лает — ветер носит", я почел нужным употребить и более серьезный калибр. Слова продажных писак — мелкая картечь ближнего боя. Слова людей, коих ни за какие деньги не купишь — многопудовые бомбы. Но ввести этих людей в бой… Тут нужно политическое искусство. Тем более, когда ведешь дело с духовными лицами.

Мысль, что они мне понадобятся, первый раз явилась еще в Уэльсе, при обдумывании, как быть, если мои мастеровые восхотят жениться на местных девицах. Останутся жены в своей вере, или им позволено будет перейти в православие? Поскольку англикане, отвергнув папистские новшества, не увлеклись крайностями лютеранства, по догматике и обрядности они ближе к православным, нежели все прочие европейцы. Более того, со времен революции Вильгельма Оранского в здешней церкви образовалась многочисленная фракция "неприсягающих", то бишь не признающих короля главою иерархии. Среди них экуменические идеи чрезвычайно сильны. Вот уже несколько лет "неприсягающие" вели переговоры с петербургским Синодом и восточными патриархами о соединении церквей.

Епископ Кэмпбелл, наиболее авторитетный в этом кругу, выглядел аристократом. Впрочем, он им и был, принадлежа к старинной шотландской фамилии, одной из самых влиятельных в своем отечестве. Его великолепная латынь сразу располагала в пользу собеседника. Отдав дань непременным формальностям, я перешел к делу.

— Reverendissimus, мне представляется неправильным, когда христианское единство приносят в жертву коммерческим интересам, предпочитая магометан братьям по вере…

Очень экуменическая вышла картина: римский католик уговаривает англиканского епископа вступиться за православных. Хотя католик из меня, конечно… Более чем сомнительный. Неважно. Важно, что Кэмпбеллу понравилось. Он не только высказался в пользу России, но и дал, с высоты своего сана, официальное мнение о равноспасительности православия с англиканством: сей тезис, если его правильно обыграть, открывал прекрасные возможности для будущего поселка в Уэльсе.

Впрочем, политические персоны к пастырскому слову редко прислушиваются. Главным успехом я считаю вовлечение в полемику о восточных делах Болингброка. Усмотрев возможность посчитаться с врагами из клики Уолпола, препятствующими его возвращению к власти, сэр Генри разразился серией блестящих памфлетов. Ни один из субъектов, торгующих своим пером, и за миллион не сочинил бы того, что он сделал бесплатно! Злопыхатели наши, хотя не умолкли, оказались уравновешены противоположной силой. Опасность, что британский парламент в угоду Ост-Индской компании пожертвует балтийской торговлей, совсем растаяла: испуг негоциантов по поводу русского соперничества сочли преждевременным и чрезмерным.

Из Парижа хула на Россию тоже доносилась, но какая-то несерьезная, что ли. Там высшие круги меньше озабочены торговыми интересами. Поэтому французы изощрялись в осуждении повседневных привычек и обычаев "этих невежественных дикарей". Один путешественник чрезвычайно живо описывал, как в Петербурге его под предлогом мытья завлекли в маленький жарко натопленный домик, именуемый "банья". Едва он разделся — появились женщины, которые по зверскому русскому обычаю высекли ошалевшего иноземца пучками древесных веток. Потом намылили несчастного и так щипали своими пальцами, что вынудили совершенно забыть правила целомудрия. После сего следовала пространная ламентация о печальном состоянии народной нравственности в этой стране. Вот такие ужасы русской бани. Отсмеявшись, я написал в ту же газету, что поборнику чистоты нравов не составляло труда остаться грязным и целомудренным: достаточно было тем женщинам не платить. А если он мыться хочет, но чуждого пола боится, предпочитая мальчиков — то ему в Константинополь.

Куракин о моих усилиях склонить на сторону России публичное мнение ведал. Подозреваю, что, докладывая в Петербург, по генеральской привычке приписывал руководство себе. Бог с ним, не жалко. Не уверен, что это вмешательство повлияло на ход событий: англичане — разумный народ и принимают решения, хорошо подумав. Но на мою судьбу оно повлияло. Хотя бы потому, что царь о нем знал.

На самом исходе осени я вызвал в Остенде компанейский галиот из Бристоля. Дела в Европе были поставлены на ход, люди справлялись — а на заводе в Тайболе мое присутствие очень бы не помешало. Судно мчалось по неспокойному морю наперегонки с зимой: в Петербург мы до ледостава не успевали, в Ревель — как повезет. При неудачной погоде могли застрять в Кенигсберге или Данциге и добираться по суше еще месяц. Ближе к концу пути, между Готландом и Эзелем, попали в шторм. Команда держалась отлично: большинство матросов и капитан Альфонсо Кастелли пятый год ходили по этому маршруту. Когда жестокий ветер с дождем унялся, капитан доложил, что идет в Рогервик, который ближе Ревеля и удобнее при норд-осте. Дошли. К удивлению моих моряков, в гавани два фрегата принимали провиант.

- "Декронделивде" и "Амстердам-Галей"… Куда они в середине декабря?

— Может, в Медитерранию? Диверсию против турок готовят?

— А если государь приказал "Савватия" проводить?

— Не угонятся. Таких ходоков в военном флоте нет!

Я не строил догадок, ибо рассчитывал узнать у начальника порта, полковника Емельяна Маврина — но он высунул голову из дверей комендантской квартиры, будто скрывал там любовницу, а перед ним стояла ревнивая жена. Потом выскользнул наружу и принял меня на крыльце. При первом слове о фрегатах на лице его выразился такой испуг, что оставалось только рассмеяться:

— Ладно, ладно, ничего не спрашиваю! Дай лошадей хотя бы до Ревеля.

Два самых вероятных предположения мои матросы высказали — дальше гадать бесполезно. Но какой смысл таить от меня морские походы? Мог бы помочь: хоть делом, хоть советом. Впрочем, государю виднее.

Под самое Рождество прибыл в Петербург. Только настроился отдохнуть с дороги (как встарь, в конторе торговой компании: дом мой достроили без меня и употребили для поселения каких-то немцев) — сквозь сон услышал настойчивый стук.

— Какого черта?

— Извините, Ваше Сиятельство: денщик от государя прискакал, к Нему требуют.

— Умываться и одежду! Карету — через десять минут.

Выматерившись про себя (чего хорошего ждать от срочного вызова?), поехал к Петру. Не в Адмиралтейство или Сенат, где принимал он чаще всего, а в зимний царский дом близ канала, соединяющего Неву с Мойкой. Между прочим, в крепость я отсюда же отправлялся.

Негромогласный кабинет-секретарь Макаров, один из самых могущественных людей в России, проводил меня внутрь и замер у дверей в позе смирения.

— Садись. — Царская длань простерлась поверх заваленного бумагами стола. — Слышал, хорошо ты расторговался.

Не понять, хвалит или иронизирует.

— Грех жаловаться, государь. Труды не втуне.

Я в кратких словах поведал о спросе на железо, о белой жести, о подготовке торговой флотилии в Остенде. Петр слушал рассеянно: то ли знал из доношений Куракина, то ли просто думал о другом.

— Что в Англии: любезный брат наш Георг все так же злобствует, или унялся?

— Не унялся, Ваше Величество. Только зря старается. Парламент мало сочувствует его мекленбургским и голштинским интересам. Ост-Индская компания тоже пыталась было разжечь воинственные настроения… Из-за Персии. Не удалось, при всем непомерном богатстве.

— Думаешь, не станут воевать?

— Своими руками — нет.

— Точно?

— Точно, государь. Иные соперники англичанам опаснее нас — те же фламандцы, если не вспоминать о союзных голландцах и французах.

Царь криво, половиной рта, усмехнулся:

— Умны, засранцы. Зачем самим драться, если можно турок втравить? Неплюев переслал кондиции, сказанные в Диване. Признать за ними Тифлис и Эривань, взятые арзерумским пашой. Войска из персидских провинций отвести за Терек. Днепровские городки разорить. Иначе — война.

— Азов уже не хотят? Значит, не зря мы их прошлый раз били.

— Захотят. Ежели хоть на дюйм уступим. Достоинство империи Российской не токмо принять — даже обсуждать сей ультиматум не дозволяет.

Лицо Петра исказила судорога. Только теперь стал внятен чуть заметный запах не то лекарств, не то испарений нездорового тела, витавший в комнате. Болезнь, похоже, крепко в него вцепилась.

Царь ощутимым внутренним усилием овладел собою. Взглянул сурово:

— Служить будешь, или дальше на меня дуться?

Смятение чувств отняло голос. Вскочив со стула, я проглотил ком в горле и только тогда ответил.

— Служить, государь.

Петр тоже поднялся. Сам подошел. Где видано, чтобы опальных так чтили?! Крепко сжал ладонями за плечи, притянул к себе. Поцеловал — в лоб, как покойника. Скорей всего, без тайного смысла: так уж попал, при его росте.

— В Азов собирайся. Примешь полки, что были в бутурлинской дивизии. И ландмилицию: ничего ей не сделалось, увидишь. Имения, кавалерию Андреевскую, старшинство по службе — всё возвращу.

— Благодарю, Ваше Величество. А что с деньгами? При нынешнем состоянии финансов воевать невозможно.

— Деньги будут. Ради прошлогоднего недорода я крестьянам послабление дал: недоимок накопилось бесчисленно. Теперь урожай хорош, можно и затянуть хомут. А то разбалуются. Но на излишество не рассчитывай.

— Это само собой. Буду счастлив, если хоть положенное по росписи получу. Прошу, государь, комиссариат и Военную коллегию Вашим высочайшим вниманием не оставить. И еще одна просьба по этой части.

— Говори.

— В ближайшие три года я должен заплатить семьдесят пять тысяч, в счет выкупа казенной доли…

— Хочешь на свои расходы пустить?

— Да, но только на экстраординарные. С условием, что коллегия ассигнования не урежет. Иначе смогу действовать лишь оборонительно. Кроме того, наступательные возможности всецело зависят от флота…

— Знаю, не учи. Лет тридцать, как думаю об одолении турок на море. Без этого Керчь не взять, а взявши не удержать: сухим путем от днепровских пристаней — триста верст, под угрозой от татарской конницы… Осадный корпус с артиллерией, пожалуй, дойдет. А провиантские обозы? Погибель войску, и ничего боле.

Юная конопатая рожа в длинном парике просунулась меж створок внутренней двери. Макаров, стараясь не шуметь, приблизился, пошептался. Царь повернул голову с долей раздражения:

— Василич, что там?

— Князь Александр Данилович нижайше просит аудиенции.

— Скажи подождать.

Он снова оборотился ко мне.

— Так вот, об азовском флоте. Десятка два кораблей можно в годное состояние привесть, но людей на каждом — по дюжине матросов с лейтенантом. Остальные все здесь, на севере. Со шведами ныне мир прочный, даже о союзе толкуем. Ежели твои слова сбудутся, и от Англии беспокойства не будет — прямо готовые команды с Балтийского моря пошлю.

— Ваше Величество, нужны мощные суда для мелководья…

— Уже озаботился. В Таврове нынешний год заложено пятнадцать больших галер и пятнадцать прамов — к весне готовы будут. Девять прамов по сорок четыре пушки, и шесть малых по восемь.

— Калибр какой?

— Двенадцать фунтов. Может, и восемнадцать встанет. В огневой мощи кораблям низшего ранга не уступят, только в мореходности. Командовать поставил Змаевича. Хорошо с ним знаком?

— С Матвеем Христофоровичем? В Гренгамском бою вместе были. Одна беда: он вице-адмирал, на ступень выше меня рангом. Приказывать ему не смогу.

— Договаривайтесь. Оба венецианцы, надеюсь — поладите.

— Дай Бог. Из бригадиров или генерал-майоров, младших по выслуге — кого можно взять?

— Румянцев тебе годится? Нужны еще — сам выбирай.

— Ладно. И насчет моряков… Полагаю, людей для индийского плавания теперь просить невместно?

— Вместно. Сего начинания даже для войны пресечь не хочу, яко наиважнейшего. Указ тебе готов, спроси у Макарова. Офицеров и гардемаринов с моего ведома, матросов — с генерал-адмиральского в торговый флот командировать дозволяю.

— Благодарю, государь! В течение недели представлю на апробацию, кому в Остенде ехать. Для Медитерранского моря по сему указу брать можно?

Петр улыбнулся:

— Тебе дай волю — половину на торговые галиоты переманишь.

— Хорошо бы. Пусть не единым разом, а по очереди. Освоившись в Медитеррании, можно туркам на море великую диверсию учинить. Фрегаты из Рогервика не туда направились?

— Нет. В иное место. О морской диверсии по ту сторону проливов был разговор с адмиралами, да только дело при нынешней английской вражде ненадежное. Прежде надо с Георгом помириться. А навигацким ученикам, пожалуй, дозволю на твоих судах в Ливорно ходить: наука выйдет зело добрая. Со временем для военного флота немалая польза может произойти.

Царь ненадолго задумался, вперил в меня тяжелый взгляд — чую, придется оплатить его доброту! Полной мерой. Он склонился длинным туловищем вперед:

— Князь Михаил, если турки наступлением не упредят, пойдет на Очаков. Украинские казаки обеспечат коммуникации и, буде возможно, запрут Перекоп. При нужде, силами ландмилиции им поможешь. Еще тебе дело на кубанской стороне: Бахты-Гирея задавить.

— Регулярной кавалерии мало. А на казаков с калмыками плоха надежда, когда нет хабара.

— На Царицынской линии стоит Кропотов с четырьмя драгунскими полками. Можешь им располагать.

— Не опасно оголять оборону? Бахты-Гирей ничего важного не сделает, если через Дон или за линию не перепустить.

— Есть партия, что желает его в ханы поставить. Нынешнего крымские беи не любят. Пишут султану: дескать, трус и обжора; растолстел, что его конь не держит. За глаза ругают свиньей — для них нет хуже скотины.

— Понял. Нам воинственный хан не нужен. Только поймать этого молодца в степи вряд ли удастся.

— Хотя бы разбить, чтобы сторонников его поубавилось. Но главное вам со Змаевичем дело — Керчь. За это головы сниму, коли провалите.

— Всё на море решится.

— Потому тебе и поручаю. Я ни днепровский лиман, ни Гренгам не забыл. Одно хочу спросить: утопление "Померании" — подарок Фортуны, или сумеешь сие с турецкими кораблями повторить?

— Как на духу, государь, скажу: не знаю. Пробовать надо.

— Ступай. После праздников доложишь о подготовке.

Странное существо человек. Всего лишь часом раньше я полагал, что не вернусь в царскую службу во веки веков, аминь! Теперь все мысли были о грядущей войне, и даже на самом дне души ни малейшая тень сожаления не омрачала чистую радость. Как же не хватало мне пьянящего предвкушения боя! Расфуфыренная фигура светлейшего пирожника в приемной — и та не вызвала ненависти. Разве презрение к проигравшему. Отдал формальный поклон и прошел мимо.

Святки пролетели стороною: было, ей-Богу, не до Сына Божия. Через неделю после Крещения, морозным утром, длинный караван с людьми и амуницией двинулся по московской дороге. Впереди ждал Азов.

Часть вторая. Новая война с турками (1724–1725)

Бремя войны

Еще в Петербурге, ознакомившись с положением дел, я втайне ужаснулся громадности предстоящей подготовительной работы, сравнительно с оставшимся до весны временем. Что удручало более всего, так это злонамеренные попытки искоренить созданное мною. Пока сидел в крепости, Военная коллегия распорядилась новоманерные фузеи вовсе отставить. Кои находятся в полках — держать до полного износа, новых же не делать и поломанные не чинить. Управляющему Тульским заводом Чулкову велели соответствующее отделение расформировать. Государь, по моей настоятельной просьбе, отменил вредительный приказ и предоставил полномочия для исправления ситуации — только денег на возобновление мастерской не выделил, предоставив с самого начала пустить в дело "экстраординарный фонд".

Лишь только выбрались из столицы, приказал старшему из сопровождавших офицеров вести обоз и помчался вперед, чтобы навести в Туле свой порядок. Чулкова застал на одре болезни: здоровье Клементия Матвеевича последнее время пошатнулось. Оружейный завод недужил вместе с управляющим: помощники его не справлялись. Безвластие грозило полным развалом. Мастеровые, пользуясь моментом, выцыганили себе право работать на дому; разве что ковку и сверление, производившиеся машинами, не смогли растащить по своим каморкам. Выработка упала. С единообразием и взаимной заменяемостью деталей положение ухудшалось на глазах. Воровство поставили на широкую ногу: Флорио Беневени, русский посланник в Бухаре, сообщал из глубин Азии, что татарские купцы возят на продажу винтовальные стволы русской работы (отпускать такой товар на сторону строжайше запрещалось).

Переживаемые заводом беды не в последнюю очередь произрастали из безденежья: долг казны за отпущенное оружие достигал чудовищных цифр, иных же покупателей не дозволялось. Какого добра ждать от работников, ежели честный труд превратился в надежный способ уморить свою семью голодом? Полностью исправить дела на собственный счет я не мог, ибо деньги требовались не только здесь. По счастью, новоманерные фузеи, присланные из полков для перешлифовки, так и лежали в ящиках: никто на них не покусился, из-за непривычно малого калибра. Оснастка тоже уцелела, и мастера никуда не делись. Сделав упор на починку старого оружия, удалось бы сократить траты вдвое или втрое, сравнительно с изготовлением нового. Даже при этом условии работа грозила поглотить изрядную долю свободных средств и затянуться года на два — два с половиной. Прежде сего огневая мощь моей пехоты была бы меньше, чем в прошлую войну.

Освободившись из ссылки, вплоть до возвращения в службу я продолжал носить на репутации печать опалы — посему многие, кто раньше прикидывался друзьями, обходили меня, как прокаженного. Других сам избегал, не желая бросить на них тень. Прежде всего, бывших подчиненных: если бы Тайная канцелярия заподозрила кого из офицеров в конфиденции со столь сомнительною персоной, это могло бы ему сильно повредить. Мои сведения о состоянии войск были потому совершенно недостаточны. Теперь завеса пала. Прелюбопытные вещи открылись взору (я, кажется, забыл упомянуть, что дистрикт егерям отвели в Тульском уезде). Собирая воедино полк, дурацким указом рассеянный по деревням, узрел последствия героической баталии за приговоренные Меншиковым казнозарядные фузеи.

Лишившись возможности пришлифовывать зарядные вкладыши на станке со специальными оправками, это стали делать вручную: смесью пушечного сала с толченым кирпичом. В результате при каждом стволе остался один-единственный годный вкладыш: тот самый, который притирали. После выстрела его приходилось перезаряжать. Народный ум придумал, как исполнять сию операцию стоя в строю. Фузею — прикладом к носку правой ноги, опирая ствол на сгиб согнутой руки; вкладыш — в левую руку, правою заряжают. Сумка с принадлежностями на поясе, маленький шомпол на темляке привешен к запястью. Частота стрельбы получалась, как из обыкновенных мушкетов, с сохранением преимуществ винтовки по дальнобойности и меткости. Поневоле пришлось смириться с таким упрощением, хотя потеря возможности вести ураганный огонь в течение минуты или двух (в самый момент неприятельской атаки) больно ранила мое сердце. А что делать? К началу кампании не более пятисот стволов вышло бы снарядить по-старому, с десятью зарядными частями.

Субсидировав ремонт винтовальных фузей, обо всем прочем я составил доношение государю и предложил для спасения завода испытать мою старую идею: поставку мушкетов в Африку через бристольских купцов. Впрочем, больших надежд на царскую дальновидность не возлагал. При всем стремлении подражать Европе, Петр более склонен мыслить в понятиях администрации, нежели коммерции.

Прежде Тула делилась людьми: и с Уралом, и с Богородицком, и с Тайболой. Теперь наступило время отдавать долги. Чтобы окружающий хаос не затопил столь нужную мне мастерскую, главным в ней поставил Ивана Онучина — молодого, но твердого и дельного парня. Смысловое родство фамилий с управляющим дало мастерам повод для шуток: дескать, ходили мы прежде по-господски, в чулках — теперь в онучах будем. Ну и ладно, всё не босиком по снегу.

Бежало время. Утекало, как вода сквозь пальцы. На Сретение устроил смотр егерям. Ефим Мордвинов, ставший в мое отсутствие полковником, откровенно недовольствовал спешкой, резонно полагая, что откроется много упущений. Набаловался, вдалеке от начальства. Вообще-то приятно было видеть знакомые лица после четырех лет, насыщенных всякого рода событиями; но обстоятельства требовали крутого обращения безо всякой приятности. Полк мною был создан и вскормлен. Меня в нем почитали, как отца родного. Однако перейти к строгим экзерцициям от деревенской расслабленности, когда главное занятие — выколачивать из крестьян подати, а между делом бражку отнимать и девок щупать… Нелегко это, знаете ли. Жили спокойно — вдруг генерал прискакал!

Правда, одно средство подсластить горечь встречи я про запас держал. Дивиденды за прошлый год, на вложенный в дело запасный капитал полка — и не в общую кассу, а к раздаче по долям. Суммы выходили сравнимые с жалованьем. Быть может, опрометчиво с точки зрения чистой коммерции так раздавать доходы, не сочтясь еще с лондонскими кредиторами — только иначе и у меня бы не оказалось денег на все многоразличные нужды. Не идти же на подлог, забрав кассу компании себе, в ущерб прочим акционерам. И еще, ввиду неизбежных на войне случайностей, хотелось расплатиться с людьми, пока все живы. Кстати, мастеровым в Тайболе прошлогодние долги тоже отдал. В серьезный бой принято надевать чистое исподнее — не помешает и чистая совесть. Все равно, есть ли там что за гробом, или нет.

Вторым, после Тулы, важнейшим пунктом по пути на юг был Тавров. Собственно, в этом городишке меня интересовал только засевший на верфях Змаевич. Требовалось заблаговременно выстроить отношения и согласовать планы.

Согласно фамильному преданию, род вице-адмирала происходил от приобщившихся к цивилизации и перешедших в католицизм черногорских разбойников. Произошло сие много поколений назад, но и теперь щегольские, аккуратно подбритые усы выглядели, как приклеенные, на суровом лице, будто вырезанном из дуба с гор Монтенегро. Мы с ним были знакомы, но не более того: почему-то выходцы с адриатических берегов не очень дружат между собой в России. Может быть, опасаются людей, способных пролить свет на их прошлое? Я не склонен собирать сплетни, пересчитывая, за чьей спиною осталось больше свежих трупов — однако историю Змаевича знал. В ней, как в романе, перепутались вековая вражда знатных родов, коварное похищение дочери турецкого аги, междоусобная резня на улицах городка Перасто, бегство от венецианского правосудия и константинопольская тюрьма. Не стоило забывать, что в русскую службу моряк вступил при посредстве Толстого: стало быть, связан по этой линии с моими врагами.

Матвей Христофорович встретил гостя с любезностью, за которой крылись настороженность и беспокойство. Морские офицеры вообще ревниво взирают на любые попытки сухопутных коллег предписывать им образ действий — а в предстоящей войне этого никак не избежать. Змаевич хотя и выше чином, но при коллегиальном решении дел, предписанном государем, важнее окажется присутствие со стороны армии еще двух генерал-майоров, подчиненных мне. Кропотов, правда, сейчас в Царицыне, а Румянцев — в Петербурге. Без него с комплектованием и снабжением войск я бы не справился, будучи в ведомстве Меншикова персоной нон грата. Когда начнется кампания, голоса моих помощников легко могут быть консолидированы. Моряки противовеса им не имеют. Как строить отношения, дабы обойтись без многоначалия, вражды и соперничества? Да еще с учетом того, что важная часть флота непосредственно подчинена мне?

Поручать гребную флотилию пехотному генералу — чисто русская манера. Петр может хоть верблюда назначить амфибией. Впрочем, это естественное следствие того, что вместо каторжной шиурмы на веслах сидят солдаты и казаки: не менять же начальство при амбаркации войска. В Балтийском море галеры имеют отдельное командование, и такая система полностью себя оправдала. На юге она не годится, в силу элементарных географических различий. Всю Финляндию гребные суда могут обойти шхерами; только у Гангута безопасный от вражеских кораблей фарватер прерывается. А здесь — ежели турки зевать не будут, то без поддержки линейного флота шагу не ступить.

Значит, нужна тесная дружба с моряками. Лесть, угощения, подарки, любезные беседы — и скрытный сбор сведений о воровстве на верфях (без коего точно не обходится). Камень за пазухой на всякий случай стоит держать — хотя на храброго и заслуженного адмирала это недостаточное средство. Главное — выстроить диспозицию так, чтобы риск неудачи взять на себя, а славой победы поманить Змаевича. Тогда он точно не отвергнет приманку!

С первого посещения верфей замечалась разница: как весело кипит работа вокруг судов, приписанных к корабельному флоту, и насколько лениво тюкают топорами редкие плотники на тех, кои предназначены для меня. Пусть. Все равно я не вижу места галерам в предстоящих баталиях. Но вице-адмиралу знать о том не надо. Чем натуральней будет притворное огорчение, чем убедительней — угроза отписать государю, тем больше удастся выторговать взамен.

— Матвей Христофорович, — тяжкий вздох, кажется, удался, — мне очень жаль. Похоже, галеры не могут быть спущены на воду до окончания половодья; а в межень столь крупные суда по Дону не сплавить.

— Александр Иванович, если собрать работников на двух или трех…

— Две — это всё равно, что ничего. Тогда уж лучше приостановить их еще на год, а плотников перевести туда, где сроки не терпят… Готов принести такую жертву на алтарь Отечества. В возмещение попрошу несколько десятков канонерских и мортирных судов. Малого размера, чтобы делать летом и провести в Азов к августу месяцу. Или даже сентябрю.

— Без указа Его Величества заложить оные нельзя. Могу дать из состава флота, только они нуждаются в тимберовке. Как и все корабли. Бомбардирские кечи с трехпудовыми мортирами годятся?

— Сойдут. Для более крупного калибра — об отливке бомб пришлось бы самому хлопотать. А запасы трехпудовок, сколько помню, с прошлой войны остались. Флот ни одного выстрела не сделал.

— Это упрек?

— Нет. Всего лишь сожаление. Командор Бэкем все причины мне тогда изъяснил. Подробнейшим образом. Сейчас, Матвей Христофорович, как полагаешь: ситуация изменилась, или по-прежнему кораблям из гавани не выйти?

— Выйти-то просто. Есть куда: якорная стоянка у Белосарайской косы глубиною довольнее Таганрогского залива и береговыми батареями защищена может быть. За сто верст морского берега, кои Таванским трактатом России отданы — тебя, Александр Иванович, флот должен вечно благодарить. Только…

— Спасибо на добром слове: я тронут, ей-Богу. Только — что?

— Преимущество турок в кораблях линии остается подавляющим — и нет способа сие изменить. Можно, конечно, повторить гренгамскую хитрость, и даже не один раз, но потеря неприятелем двух или трех судов нам не поможет.

— А скольких — поможет? Прости, Матвей Христофорович: мне неизвестны новейшие сведения о состоянии турецкого флота. Впрочем, как и нашего.

— Изволь. Согласно доношениям Неплюева, султан имеет тридцать кораблей: на двух по сто десять пушек, на одном сто две, прочие от пятидесяти до восьмидесяти. Это всё годные, не считая обветшалых. Фрегатов около пятнадцати, галер примерно столько же — сосчитать трудно, понеже не стоят в Константинополе, а употребляются в Архипелаге против разбойников. Судов сорок или близко к тому могут выставить берберийцы, но в линию из них годятся немногие: по самой щедрой оценке, едва ли десяток. Без крайней нужды турки призывать африканских вассалов не станут, потому как оные реисы до денег слишком падки: такая помощь тяжела для казны. Покамест султану хватает собственного флота. Каждую весну половина его отправляется в Керчь, сторожить русских. На зиму возвращается в Босфор, оставя четыре или пять кораблей на случай нежданной диверсии с нашей стороны.

— Погоди-ка. Значит, пролив закрывают десятка полтора кораблей и несколько фрегатов? Причем не самых крупных: насколько понимаю, для стопушечников там мелковато. Равные силы с нашим флотом.

— По рапортам Адмиралтейской коллегии — может, и равные. А на деле… С окончания прошлой войны ни одного судна для Азовского моря не заложено, только начатые достраивали. Девяти лет достаточно, чтобы обшивка успела подгнить. Лес сырой, порты на юге и на севере все в устьях рек — значит, вода пресная. У неприятелей, как назло, соленая! Считай, наши суда вдвое скорее гниют.

— Сколько же у нас кораблей годных?

— Без оговорок — один: "Старый орел". Выстроен в девятом году, в запрошлом — тимберован.

— А с оговорками? В Петербурге мне толковали, что двадцать.

Лучше не называть, кто толковал. Оспаривать августейшее мнение вице-адмирал не станет, а правду слышать хочется.

— Вздор, Александр Иванович. Это на бумаге. На самом деле — "Крепость", коему четверть века, давно лежит килем на грунте. Сохраняют его по указу: для славы, что был в Константинополе. "Гото Предестинация" и "Оут екетбом" тоже исправлению не подлежат; просто никто не осмеливается разобрать оные на дрова, ибо государь своими руками их строил. "Шхельпот" обращен в блокшив, хоть какая-то польза. Прочие корабли, кои моложе пятнадцати лет, надо смотреть: на которых, как мне докладывают, шпангоуты и кильсон поражены сухой гнилью — с теми ничего не сделаешь. Дешевле новые построить. Еще есть галиоты, шнявы и бригантины числом до полусотни, большей частью ветхие. В брандеры годны, а больше ни на что.

— Матвей Христофорович, флот жалко. Военный корабль, не бывший в бою — что девица, до старости не изведавшая мужской ласки. Первопостроенные суда сгнили без дела; ныне второе поколение догнивает. Кои впредь будут заложены — ту же судьбу обрящут?

— В гавани стоят — жалко, а сгорят или утонут — жалеть не станешь?

— Если хотя бы поровну разменяем на неприятельские — нет. Лучше пусть турки утопят, чем на дрова. Немедля занявшись поправкою, какое число можно изготовить к бою?

— Уже занимаются. Много ли успеют сделать, не ведаю: Измайлов отговаривается, что провианта для плотников нет.

— Найду провиант. За счет своих ресурсов. Только скажи, на сколько душ готовить и в какой срок. Чего еще нужно — говори. Леса пиленого, гвоздей, солдат в работы?

Довольная улыбка осветила твердокаменное лицо вице-адмирала. Похоже, мы с ним поладим — значит, есть шансы на успех.

После сей беседы в Троицк на Таганьем рогу отправились триста корабельных плотников во главе с Ричардом Козенцем — лучшим морским архитектором России, недавно получившим капитан-командорский чин. Сам я рассчитывал еще недели на две задержаться под Воронежем, устроив пункт сбора идущих с севера полков, однако прибыл курьер от Голицына с известием, что война султаном объявлена. Пришлось изменить планы и ехать в Азов немедленно. Вице-адмирал остался наблюдать за постройкой и снаряжением прамов, а также встречать едущие из Петербурга судовые команды, чтобы спуститься к морю с полой водой.

Регулярная пехота, из-за неразумного расквартирования, могла быть сосредоточена не раньше середины мая. До того времени, ежели неприятель учинит наступательные действия, только гарнизоны и ландмилиция способны к отпору. Посему военное правление на юге следовало начинать с объезда линии. Царь не обманул: поселенцы и впрямь избежали тлетворного вмешательства его приближенных. Людей сберегли, установленный когда-то регламент сохранили. Ну, может, с неизбежными и допустимыми отклонениями от писаных правил. Замысел исполнился в главном: их совершенно не требовалось принуждать к службе. Крестьянский достаток легко сочетался с воинской готовностью. Многие мужики только здесь и узнали, что значит жрать досыта. Добротные дома, упитанная скотина, необмолоченный хлеб в скирдах, бабы в покупном, а не домотканом, стайки светлоголовых ребятишек… Что сие благолепие надобно защищать, равно от Крыма и от Петербурга, понимали все. Слава Богу, Румянцеву хватило ума не трогать беглых! Иначе булавинский бунт показался бы детскою игрой. Меня встречали не с фальшивой радостью, изображаемой перед грозным начальством, но с искренней: "нашего генерала" вернули — можно не опасаться удара в спину. А крымцам — ужо покажем!

Последние год или два извечные неприятели много чинили зла военным поселенцам. Словно нарочно доказывали, что их надо ненавидеть больше, чем собственных "бояр". То посты втихую вырежут, то хлеб спалят, то баб на покосе утащат. Каждое нападение становилось известно по всей линии. Хан честно пытался хранить мир с Россией — и тем стяжал презрение подданных. Беи грустили о старых добрых временах, вспоминали прежние доходы от продажи ясыря и всячески против Саадет-Гирея интриговали. Воевать собственную, без ханского позволения, войну с неверными стало у крымской знати хорошим тоном. Задумываться при этом, что закон сабли, применяемый к христианским народам, может обернуться против них самих, слугам Магомета не полагается.

Сии набеги, причинявшие не столько урон, сколько обиду, с моей точки зрения были скорее полезны. Ничто так не взращивает боевой дух. В каждом ландмилицком полку спрашивали, когда же наведаемся ответно в гости к басурманам. Терпение и дисциплина, отвечал я. Приготовиться надо.

Приготовления на суше опирались на прочный фундамент, заложенный мною четыре года назад, и ничего сверхъестественного, в общем, не представляли. По плану кампании, основным считался корпус Голицына, мне же отводилась вторая роль. Вот на море… В скрывающей горизонт дымке таились смутные, неопределенные возможности, при вдумчивом использовании (и при благосклонности фортуны) позволяющие выйти далеко за пределы обычного. Россия — страна чудес, и чудеса начинались прямо в Адмиралтействе: силы неприятельского флота были хорошо известны, собственного — покрыты мраком.

Сколь длинна окажется наша боевая линия, не ведал и сам Козенц. Тимберовка слишком зависела от подвоза материалов. При маловероятном условии, что задержек не произойдет, к концу лета от десяти до двенадцати кораблей привели бы в относительную исправность. Еще четыре или пять годились только для обмана врага, и даже в тихом Азовском море могли затонуть в любой момент. Девять больших прамов, по огневой мощи не уступающих смоллшипам четвертого ранга, предполагалось сплавить по Дону нынешней весною — но окажись вода низкой, все они застряли бы на речных отмелях до будущего года. Только гребная флотилия не таила неожиданностей: примерно на такое я и рассчитывал. Галер, полугалер, скампавей — немного и в плохом состоянии. А много — запрещенных указом о староманерных судах стругов, совершенно подобных днепровским чайкам. Строители сих суденышек жертвуют прочностью ради легкости и быстроходности. Помню, как мучился десять лет назад: даже под трехфунтовую пушку требовалось усиление набора. Теперь этого не надобно, ибо употреблять их в артиллерийском бою с турецким флотом решится только безумец.

Возможностей единственного дока не хватало. Починку большинства судов производили неудобным и вредным для корпуса способом кренгования. Вырубив у берега ноздреватый мартовский лед, втаскивали корабль на мель, сколько возможно, и опрокидывали набок. Взобравшись на шаткие временные мостки вокруг, плотники под резким холодным ветром меняли обшивку. Даже обыкшим к суровому климату русским мужикам приходилось туго. Впрочем, все доступные средства от простуды им обеспечили: избы для согрева, баню, горячую пищу и чарку водки перед сном. В помощь плотникам я отрядил столько гарнизонных солдат, сколькими они могли управить, договорившись взамен, чтобы мои бомбардирские кечи тимберовали одновременно с линейными кораблями.

Незнание, мешающее составить хотя бы примерную диспозицию для наступательных действий, не исчерпывалось составом флота. Вскоре по прибытии в Азов открылось, что приличная в общем-то лоция содержит досадный пробел в наиважнейшем месте: как раз против крепости Еникале фарватер плохо разведан. Между берегами — четыре версты. На каком расстоянии от бастионов могут идти суда, в зависимости от осадки? Если хотя бы посередине, турецкие пушки окажутся мало действенными. Если же отмели вынуждают прижиматься к бастионам — удастся ли провести хотя бы лодки? Один из морских офицеров, греческой породы, согласился тайно отправиться в Керчь, завязать дружбу с единоплеменными рыбаками и под видом постановки сетей сделать необходимые промеры. Другие лазутчики готовились после таяния льда разведывать пролив при помощи казаков и союзных черкесов. Обыкновенные дела, ничего особенного. Но какого, скажите, дьявола флотское начальство не сделало их в предшествующие двадцать пять лет?! Что за фатальный закон вынуждает Россию в каждую войну вступать неподготовленной?

Весна в Приазовье скоропостижна, как внезапная смерть. Снег оседает и съеживается под наливающимся силою солнцем, талые воды стремительно сбегают прочь, степь предается вакханалии недолговременного цветения, чтобы к началу лета уже засохнуть. Дни летели, словно пули над головою. Полки, рассеянные по дистриктам, отвыкли от настоящей службы: требовалась суровая школа, чтобы вновь сделать их годными к войне. С приездом Румянцева стало немного легче. Понятно, что Петр поручил бывшему денщику приглядывать за мною и писать тайные доношения обо всем; но сие не отнимало у него обязанности исполнять мои приказы, равно как ясного ума и твердой воли. Я хорошо ладил с помощником и почти подружился. Редко бывает, чтобы достигшие генеральского чина исполнением тайных поручений и бабьими интригами сознавали бесчестье своего фавора. Румянцев, похоже, сознавал — и деятельно стремился перекрыть придворные заслуги военными.

Азов превращался из захолустной крепости в громадный военный лагерь. Прибыл Змаевич с флотским караваном, потом Кропотов с драгунской бригадой. Атаман Лопатин привел донцов. Калмыки не явились: престарелый Аюка помер, теперь наследники делили власть. Новый астраханский губернатор Артемий Волынский усердствовал примирить степных интриганов, но без особого успеха.

В противность стремительно надвигающемуся лету, война разворачивалась до безобразия неторопливо. С обеих сторон: турки оказались тоже не готовы. И даже татары крымские, коих вся сила в быстроте, явно не спешили набегом. Может, выжидали, пока я ослаблю силы на линии? Предстоящий поход на Кубань, против Бахты-Гирея, не составлял надежной тайны — через некрасовцев и связи их на Дону крымцы моментально узнавали все, что творится в Азове. Решением военного совета ловить "дели-султана" отправили Кропотова с конницей: драгунами, казаками и кабардинским отрядом Бекмурзаевых. Для усиления придали ему егерей, сколько удалось посадить на конь. Бековичевы братья подсказали правильный ход: не нужно гоняться за Бахты-Гиреем, когда в Кабарде у него родственники по жене, князья Кайтукины. Стоит напасть на их владения — сам прискачет на защиту. Не прискачет — тоже хорошо. После такого предательства мало найдется охотников стать под его знамена.

С западной стороны ландмилиция и слободские казаки готовились выступить к Перекопу; но надлежало ждать Голицына. У князя Михаила Михайловича возникли серьезные трудности с обозом, и надежды на скорое их разрешение не было: для корпуса в тридцать тысяч душ одних регулярных (с бывшими гетманскими полками — больше сорока) магазины ниже порогов следовало заложить годом раньше. Осадную артиллерию тоже не успели перебросить по высокой воде. Теперь одному Богу было известно, как скоро ее дотащат до Таванска. Напуганный вначале хан успокоился и послал калгу Сафу-Гирея через Очаков на Правобережье, чтобы создать угрозу днепровским коммуникациям и еще сильнее замедлить движение караванов. Голицына не в чем упрекнуть: прошлый год государь поручил ему всего лишь оборону Киева и Богородицка; о наступательной войне речи не велось. Поспешность в решениях часто бывает причиной медленности в исполнении. В ходе кампании явственно проступали признаки дурной импровизации.

Мы обсуждали с Румянцевым целесообразность выдвижения кордона в низовья Молочной реки, к ногайскому аулу Кызыл-яр, когда примчалось посыльное судно с Таганьего Рога. Турецкий флот появился на горизонте. Больше тридцати вымпелов. Сколько точно и что за корабли, за дальностью не разглядели. Змаевич сделал оборонительные приготовления, но посчитал нужным заручиться поддержкой армии на случай десанта. Я посадил в струги два полка и немедленно отправился к вице-адмиралу.

В прошлую войну турки пробовали высаживаться за несколько верст от Троицка. Еле ноги унесли: неудобный к выгрузке берег оставил их без артиллерии. Удобные места есть, но на таком удалении, что вряд ли годятся под вражескую операционную базу.

Однако червячок сомнения подтачивал мою уверенность: через лондонских друзей известна была похвальба британского посла, что османы действуют по его советам. Правду говорил Абрахам Станьян, или впустую хвастал… Ежели правду — этот матерый морской волчара мог подсказать капудан-паше опасные идеи.

— Семнадцать кораблей! — Матвей Христофорович будто радовался, что турецкий коллега уважил визитом. — Пять фрегатов. Дюжина шебек и галер. Всё, что имеют, привели!

— Какие у них могут быть планы?

— Увидим. Пока стали на якорь против оконечности Долгой косы. Там ширина моря верст двадцать, не считая окраинных мелей. С верхушки мачты Европу и Азию разом видно. Коли хотят нас блокировать при донских устьях — позиция хорошая.

— А испытать на прочность не захотят?

— Думаю, попробуют. Когда, где и как — угадать не берусь.

Турки устраивались близ русских берегов по-хозяйски, с бесцеремонной наглостью сильного. Корабли стояли на глубокой воде (для здешних мест глубокой, в четыре сажени). Меньшие суда шныряли в заливе, чуть не заглядывая в самый порт. При полностью укомплектованных командах, врагов должно быть девять с половиной тысяч: довольно, чтобы отказаться от посылки войск в сторону Перекопа. Скорее надлежало самим готовиться к отражению атаки. Соединенной, с моря и суши — если крымским беям хватит на то государственного разума.

Ответить на неприятельский вызов вице-адмирал не мог, имея оснащенными лишь новопостроенные прамы да пять кораблей, и уступая по числу орудий чуть не вдвое. Зато в другом он обладал преимуществом. Дело в том, что мистер Козенц, долгие годы напрягавший свой немалый талант для приспособления морской архитектуры к условиям "меотийского болота", кое-чего добился. Его творения были плохи на ходу и не слишком остойчивы — зато шестидесятипушечникам хватало одиннадцати футов глубины, а самым малым (и самым многочисленным в Азовском флоте) кораблям о сорока восьми пушках — даже десяти. Это против обычных в Англии семнадцати! Стоило судам под Андреевским флагом выбраться из гавани, блудливые красавицы-шебеки укрылись под защитой линейной эскадры. Ее грозное и неторопливое встречное движение, в свою очередь, обратило наших к ретираде. Морские силы заняли позиции по обе стороны незримой, но прочной границы, отвечающей форме дна.

К западу от устья Кальмиуса есть несколько участков, где корабли способны подойти к берегу на пушечный выстрел. Негодность их для вражеской высадки относительная: при условии грамотной обороны. Следующие недели ушли у меня на строение береговых батарей и редутов для прикрывающей оные пехоты. Весенние работы в поле закончились, ландмилиция стояла под ружьем. Оставив половину для защиты линии, прочих собрал в полевой лагерь близ побережья и устроил такие экзерциции, что люди мечтали о турецком десанте, как об избавлении. Я тоже предпочел бы неопределенности бой, не имея сомнений в своей победе. Но оттоманский паша был осторожен: делал демонстрации малыми силами, а при сопротивлении не упорствовал.

Противостояние все больше обращалось в испытание крепости нерв. Расположившись в узости Азовского моря, турки достигали сразу двух целей: запирали русский флот и сковывали сильный пехотный корпус. Отличный ход, достойный бывшего адмиралтейского лорда.

— Дался тебе его стратегический ум. — Успокаивал Змаевич. — Если это Станьян, заранее скажу, в чем он просчитался. Турки не англичане, чтобы по многу месяцев болтаться в море. Соскучатся и начнут бунтовать.

— А если будут корабли по очереди в Керчь отпускать? Сможем атаковать хотя бы ослабленную эскадру? Кстати, кто у них главный — так и не узнал?

— Ни одной лодки взять не удается, и с Крымом сообщения нет. Известно, что капудан-паша Каймак Мустафа нас не почтил своим присутствием. Он скорее царедворец, чем воин: потомок знаменитого Кара-Мустафы по женской линии, а нынешнему великому визирю — зять. Город покидать не любит…

Вице-адмирал не зря прожил в Константинополе два или три года: его суждения о турецких сановниках звучали как-то по-домашнему, с пониманием. А выдержке Матвея Христофоровича стоило позавидовать. В самом деле, зачем спешить? Еще четыре корабля в тимберовке, из них два — почти готовы. На море затяжка времени — в нашу пользу.

Касательно войны на суше я бы такого не сказал. Пока мы с Голицыным бездействуем, султанские армии в Персии идут вперед, прибирают ближние провинции. В нынешнюю кампанию могут к Каспию выйти. Как тогда оправдаться перед государем?

Кому иному бездействие простят. Мне — нет. Царь вернул опального генерала в службу на одном невысказанном условии. Воевать, как другие не могут. Иначе… Люди — всего лишь инструменты в его руках, при равных достоинствах он выберет менее занозистый.

Угрозу "снять головы" в устах Петра надо понимать буквально — хотя возможно сие лишь в случае прямой конфузии. Если ни победы, ни поражения — отстранит и выгонит из России. А что я без нее? Нет, по миру, конечно, не пойду. Кое-что оторву из собственности: небольшой заводик, пару-тройку корабликов… Тьфу, убожество! Таких нищебродов в Европе тысячи. С мечтами влиять на мировые судьбы придется распрощаться.

Беспокойство усугубляла пропажа минной команды, отправленной с Балтийского флота — в числе семи душ, во главе с Кондратом Екимовым, за "Померанию" произведенным в унтер-лейтенанты. Самые черные предположения о кознях врагов бродили в моем уме, пока происшествие не разъяснилось. Проезжая Москву, минеры забуянили в кабаке и крепко подрались с унимавшими их полицейскими чинами. Вице-губернатор Воейков отправил дебошанов в гарнизонную тюрьму. Только по письму самого Апраксина выпустил, ограничившись наказанием на теле.

— Пьянь и срань! Задницы содомские! — Отводил я душу, когда моряки прибыли наконец в Азов. — Драть бы вас, пока шкуры не полопаются, как на немецкой жареной колбасе! Война идет, а вы в тылу водку хлещете: что с такими ворами делать?!

— Виноваты, Ваше Превосходительство! Отслужим.

— Сколько за драку Иван Лукич кнутов присудил?

— Немилосердный он человек, господин генерал: по двадцать пять каждому…

— Пожалел, видно… Я по пятьдесят назначу. С отсрочкой до окончания кампании. А на службу вашу — посмотрим. Может, кому и скостим.

В заброшенной турецкой фортеции на донском рукаве давно уже были собраны морские артиллеристы для обучения минному делу. Но учеба шла плохо. Если честно — никак не шла, потому что мне было некогда заняться, а больше, до приезда екимовской команды, некому. Зато рулевые гребных судов не теряли времени даром, привыкая сохранять строй и маневрировать ночью, в полной темноте. Опытные штурманы на ведущих флотилию стругах держали курс по звездам, компасу и лоту, прочие ориентировались на зажженные ими потайные фонари, кои светят только в одну сторону. Для сохранения тайны, смысл ночных экзерциций намеренно затемнили: дескать, учимся прокрадываться мимо турок. Минная атака линейных кораблей — идея на один раз, понятно любому. Простейших защитных мер достаточно, чтобы ей воспрепятствовать. Предательство или неосторожная болтовня могли погубить всё.

Сохранять хладнокровие с каждым днем становилось все труднее. Хотелось боя — но мелкие стычки с ногайскими наездниками не стоили внимания даже полковников. Главные неприятельские усилия направлялись против Голицына. Однако и там войска не пришли еще в столкновение: сераскир Сулейман-паша расположился в Бендерах, навел мосты, устроил предмостные укрепления — но далее не шел. Молдаванский ренегат Колчак, в крещении бывший Ильей, а после обрезания ставший Хусейном, командовал гарнизоном Хотина и посланными ему в поддержку отрядами капыкулу. Пока русские обозы и артиллерия переползали пороги, турки успели Очаков укрепить, гарнизон — пополнить, а в лимане сосредоточить гребной флот, далеко превосходящий наш. Начинать осаду столь мощной крепости, когда в полутора сотнях верст находится сильнейшая неприятельская армия, противоречит начальным правилам военного искусства. Помочь князю Михаилу Михайловичу я ничем не мог, ибо главная нехватка днепровского корпуса заключалась не в солдатах, а в провианте. Подкрепления только ухудшили бы дело.

Стояла несносная жара. Солнце заливало азовские берега расплавленным металлом своих лучей. Паруса обвисли на реях кораблей, как подштанники на балконах Палермо. Ядовитая гадина сомнения свила прочное гнездо в моей душе: галеры и шебеки, хищно кружащие между берегом и турецкой эскадрой, просто не позволят к ней подобраться по зеркально гладкому морю. Ни днем, ни ночью. Разве новолуния дождаться? Все равно, в такой тиши даже плеск весел слышен за несколько верст. Но вот однажды, в послеполуденный зной, нежданное движение воздуха заставило с надеждой посмотреть в небо. Стена мрака тянулась на западном горизонте, быстро приближаясь и вырастая. Заворчал отдаленный гром, пыль взвихрилась от порыва ветра. Шквал обрушился на Азов, срывая камышовые крыши пригородных лачуг, ломая столетние чинары и поражая молниями с такой свирепостью, словно Творец окончательно разочаровался в своем создании и пожелал его истребить. Мгновение спустя хлынул ливень.

На другой день прискакала по крупной зыби скампавея из Троицка. Флотский лейтенант доложил радостную весть: ненадежный илистый грунт не удержал якорей, и турок сволокло верст на десять к востоку. Продержись ветер чуть дольше — всем бы им сидеть на мели! А так лишь два малых судна обсыхали у подветренного берега. Корабли вылавировали в море и, не задерживаясь на прежней позиции, ушли. Надо полагать, в Керчь.

Сие означало крутой поворот стратегической ситуации: сомнительно, что османские капитаны захотят вновь испытывать судьбу среди азовских мелей. Триста верст легли между нами и неприятелем. Человек без нерв на моем месте продолжал бы готовить удар до верного — но во мне взыграло нетерпение. Поручив Румянцеву распоряжаться на суше, я плотно занялся гребной флотилией. Лазутчики получили приказ окончить изыскания и доложить результаты. Сомнения вице-адмирала рассеяла примерная ночная атака его кораблей на рейде. За три дня до новолуния русский флот в полном составе поднял якоря и устремился навстречу судьбе. Впереди, широким веером, быстрые шнявы и бригантины — дабы очистить море от вражеских дозорных судов. Далее — мои струги. Свежеобшитые корабли, неповоротливые прамы и перегруженные бомбардирские кечи — в арьергарде, на пределе видимости. Ежели турки, паче чаяния, выйдут навстречу в превосходящем числе, наши главные силы успеют своевременно ретироваться.

Мне же пути к отступлению не было. Хочешь особого положения при царе? Это возможно. Только имеет свою цену. Пришла пора платить.

Победа по сходной цене

Чуть слышно плещут о дощатый борт волны. Еще тише, почти совсем без звука, опускаются и поднимаются весла. Не скрипят щедро политые маслом уключины. В двух шагах предо мной, на носу струга, угадывается во тьме фигура с длинным тонким шестом. Время от времени шест ныряет в черную воду и раздается свистящий шепот:

— Десять… десять… десять с половиной…

Кораблю десять футов маловато. Праму хватит. Нам — с лихвой.

Между мною и лотовым — четвероугольная темная масса. Подобие палатки из крашеной в черный цвет парусины. Там компас и фонарь в жестяном цилиндре. Крохотный язычок пламени еле теплится, ни лучика не проникает наружу. Компас пока не надобен: рулевой поглядывает через плечо, уверенно держит Полярную звезду на правой раковине. Курс от мыса Ахиллеон строго зюйд-вест. Если не ошиблись с расчетом скорости, еникальские бастионы сейчас проплывают в трех верстах справа по борту…

Змаевич перед выходом в море уговаривал остаться на флагманском корабле. Дескать, генералы не ходят в бой в первой шеренге.

— В первой? Да я и не собираюсь. У меня даже мины не будет. А рекогносцирование перед боем обязан провести. Самолично.

— Проведи заранее, за сутки до атаки. День переждем в море.

— Chi guadagna il tempo, guadagna la vita. Потеря времени может все погубить. Атаковать надо в первую ночь, с ходу. И со своими людьми, Матвей Христофорович, мне надо идти непременно.

— Зачем? На учениях без тебя обошлись.

— Как же без меня? Я на них глядел. Вот и там надо. Сам знаешь, что такое линейный корабль против струга. Слон против котенка: раздавит и не заметит. На иных кораблях шлюпки крупнее. Подплыть ночью в чужом порту к этакой враждебной громадине… Как стена крепостная — букашкой себя чувствуешь. Или ребенком, потерявшимся в лесу. Нужен человек в отца место, чтобы все упования на него возложить…

— Солдаты Его Императорского Величества малодушествовать не должны!

— Не станут. Если генерал рядом. А без генерала, боюсь, духу не хватит против такой мощи переть! Люди, томимые чувством, что их послали на смерть, начнут оступаться на каждом шагу и в самом деле погибнут. Погибнут зря, не сделавши пользы. Надо командовать самому, чтобы иметь надежду на успех.

— Все равно, план безумный. Хотя и продуманный во всех подробностях. Не пойму, как тебе удается сие совместить.

— Если знаешь иной, не безумный, способ добиться превосходства на море — милости прошу. Состязаться в корабельном строении бесполезно, ибо у турок денег больше. Разорим страну безо всякого толку. Морская война — удел богатых, нам же нужна победа незадорого. По сходной цене.

Трудно вообразить что-либо дешевле казачьих стругов, и даже из них для нынешнего похода отобраны самые малые. Не ради цены, ради осадки. Сейчас три десятка суденышек скрыты во мраке за кормой. Морских чинов на каждом только двое: рулевой и минер. Гребцов брал из ландмилиции, кто сам желает идти и умеет хорошо плавать. И хорошо грести, само собою. Таких нашлось довольно: линия левым флангом упирается в море. Полоса меж устьев Миуса и Берды, с рыбными ловлями и соляными промыслами, отдана войску на довольствие. Ландмилицкие солдаты с побережья, пожалуй, и донским казакам не уступят. После боя от их выносливости будут зависеть жизнь и свобода: чем бы ни кончилась дерзкая попытка, уцелевших только скорость может спасти. Предвижу коллизию с подбором тех, чьи лодки будут разбиты. Струги нагружены едва ли на треть, но сколько их останется целыми? Бог весть.

— Табань!

Хриплый шепот впередсмотрящего сбивает с мыслей. Дублирую команду, потом вглядываюсь, в чем дело. Так нарушать субординацию ему дозволено только в крайнем случае.

В непроглядной тьме возникает что-то еще темнее, форштевень с деревянным стуком ударяется о… Откуда здесь плавающее бревно? Хорошо, скорость небольшая — и ту почти погасили.

Гребцы притихли, опустив весла, и едва дышат. Шуметь не стоит, это всем понятно.

Кажется, тихо. Достав фонарь, опускаю к самой воде с левого борта и чуть приоткрываю шторку. Обыкшие к темноте глаза различают громадный, в два обхвата, кряж с прибитой толстыми скобами железной цепью соразмерной толщины. Дальше, сколько достает свет, тянутся прерывистой линией такие же бревна.

Боновое заграждение!

— … вашу мать, что за новости?

— Две седмицы назад ничего такого не было, Ваше Превосходительство!

Когда ругаешься шепотом — звучит скорее смешно, чем угрожающе. Да и не виноваты, похоже, казаки-лазутчики, которые побывали тут под видом некрасовцев, а теперь у меня вместо лоцманов. За полмесяца много чего можно сделать.

Неужели турки узнали о наших приготовлениях?

Спокойно, не надо суетиться. Что-то могли узнать. О ночных учениях — запросто. О минах? Вряд ли. Скорее, стерегутся от десантов на крымских берегах. Таких, как в прошлую войну. Пролив слишком широк, а заграждение, должно быть, оставляет узкий проход под самыми крепостными пушками. Кстати, по правилам европейской морской тактики бон должны патрулировать шлюпки с охраной!

— Лейтенант, каравану — сигнал "стой"!

Это тот самый грек, рыбачивший здесь на глазах у турок. Михаил Ксенидис его зовут. Он поднимает над головой фонарь, направляет окошком на корму, дважды приоткрывает и захлопывает шторку. Пауза — и еще раз. И еще раз пять. По две коротких вспышки.

Сдав чуть назад, несколько минут прислушиваюсь и всматриваюсь во тьму. Никого. Все равно, надо убедиться. Приказываю грести, удвоив осторожность, направо. В сторону крепости, примерно на версту. Потом обратно, к пустому берегу, до мелководья. Охраны нет. Слава Богу, турки не слишком ревностно следуют английским советам. Мало ли что неверные собаки навыдумывают!

Теперь потихоньку вдоль самого заграждения, опустив мерный шест вертикально, чтобы царапал дно. Зацепили!

Смоленый пеньковый канат. Уф-ф-ф! Если бы заякорили тоже цепями — вернулся б не солоно хлебавши. А натяжение-то приличное! Течение в проливе.

— Режь!

Здоровенным черкесским кинжалом казак в три приема перехватывает тугую пеньку.

— Иди в воду. Проверь до самого берега, если найдешь еще — обрежешь. Догонишь вплавь.

Мы берем мористее. Через каждый десяток бревен якорные связи тянутся к тяжелым каменным плитам, грубо отесанным для обвязки. Тесаки тупятся о задубевшие пряди. Время уходит: коротка летняя ночь. Ладно, что здесь не Петербург! Успеем или нет до света? Наглея от спешки, плюем на тишину. Поднимаем канаты на планширь, рубим топором.

У борта тяжелое дыхание. Чуть приоткрытый фонарь освещает зверскую рожу с кинжалом в зубах. Мой посланник вернулся. Гребцы помогают ему перевалиться в струг.

— Ваше Превосходительство, поплыл! Хвост поплыл!

— Чей хвост? Ты о чем, братец?!

— Да брёвна подхватило! На полдень тянет.

— Хорошо. Так и должно быть. Сигнал двигаться каравану!

Ксенидис отмигал по три вспышки, оставил фонарь светить на северо-восток. Неожиданно скоро тихий плеск возвестил о флотилии. Понятно: они тоже на течении дрейфовали.

Один струг оставляю у бона. "Буки". Суденышки не заслуживают громких названий и поименованы буквами алфавита, несут для различения знак на борту и вымпел на мачте. Порядок в строю соответствует. "Аз", разумеется, у меня; "Ижица" — у Кондрата Екимова, коего не удалось убедить, а пришлось заставить идти в бой с голыми руками, ибо начальнику надлежит действовать головой.

Приказ "букарахам" — резать дальше, сколько успеют. Сейчас мы проскользнем, но для дальнейшего узкую щель у азиатского берега надо расширить.

— Вперед!

Даже странно, что нас не заметили и не подняли тревогу. Воистину, наглость города берет! Или ловушка ждет в конце пути? На месте турецкого адмирала я нашел бы множество способов… Самое простое: осветить фейерверком — и залп картечью! Пушки на кораблях ставят так плотно, как можно; пред ними будет полоса сплошной смерти. Что останется от струга, по которому выпалит дюжина двадцатичетырехфунтовок?

Если б мои солдаты знали, как мало я верю в успех — давно бы разбежались. К счастью, сомневаться некогда: действовать надо. После траверза Еникале курс меняется вправо на два с половиной румба, и тут уж надо держать по компасу. Иначе промахнемся. Фонарь занимает место в специальном креплении на мачте: он будет путеводной звездой для идущих следом. Распоряжаюсь прибавить ход. До линии выхода в атаку — восемь верст, и чуть больше часа до рассвета.

Берегов не видно, но карта у меня в голове. Сейчас по правому борту пять, по левому — десять верст водного пространства. Расположение линейной эскадры после возвращения в Керчь никто не разведывал. Незачем. Нет ей другой якорной стоянки, кроме как у мыса Ак-Бурун. Только там фарватер расширяется до полутора верст и набирает в глубину двадцать футов. Корабли всегда на этом месте ставятся, много лет. Малые суда — в бухте, ближе к городу. Там от десяти до четырнадцати футов. Значит, заходя с зюйд-оста, не наткнешься на какую-нибудь мелюзгу. Более того, обычное расположение на рейде — в две линии; у кого больше осадка — бросает якорь мористее. К нам ближе.

Следит за компасом и дает команды рулевому лейтенант; я не оскорбляю его недоверием. Просто поглядываю иногда на звезды и сокрушаюсь, как высоко поднялся Телец. Яркий Альдебаран вернее часов отсчитывает последний час ночи.

Казак впереди пронзает шестом воду. Флотские бросали бы лот, но у здешних жителей своя традиция. Видимо, возросшая на крайней мелководности их рек и морей. Наконец, вместо надоевшего "одиннадцать" слышится — "семь". Мы на месте.

Подводное продолжение узкой песчаной косы служит ориентиром, который не проскочишь. Отдаю команду "стой", потом — "поворот направо все вдруг, мины снарядить". Столь многословная тирада зашифрована очень простым сигналом из чередующихся длинного и короткого миганий. В хвосте каравана, версты за полторы, зажигается еще один огонек. Он тускл и еле виден. Теперь все струги должны держаться на линии меж двух фонарей, пока не узрят пред собою противника.

Время на изготовку отсчитываю строго по часам. Пятнадцать минут. Экзерцировались за десять, но в настоящем бою надо прибавить — на дрожь в руках. С тревогой оглядываюсь на восток, не светлеет ли небо.

— К движению! Весла на воду!

Лейтенант отсигналивает три коротких. Гребцы налегают. Струг движется вперед, вместе с нами трогается вся линия. Мы заметно быстрее, ибо ничто не тормозит. Нынешние мины — не чета изящным творениям петербургской мастерской Никонова. Простые бочонки с порохом, густо просмоленные и стянутые дополнительными обручами. Памятуя гренгамскую осечку, я снабдил каждого минера дополнительным зарядом, иной конструкции. Не на шесте, а на четырехаршинной веревке, привязанной к гарпуну. У бочонка — двойное дно, надо зажечь фитиль в негорючей оболочке, уложенный спиралью, заткнуть пробку, вонзить гарпун в неприятельский борт и грести прочь. Адская машина сама утонет, чтобы взорваться через короткое время. Конечно, опасность, что смельчаков перестреляют, пока минер возится внизу, сравнительно увеличивается — но что же делать?! Минная атака в любом случае означает отчаянный риск, а размен струга с дюжиной гребцов на линейный корабль — чрезвычайно выгодная махинация.

Окружающий мрак незаметно утратил угольную черноту и непроглядность, чуть посинел… Рассвет совсем скоро. Впереди, чуть вправо, проступают какие-то пятна… Вот они!

Дальнейшее от меня мало зависит.

У подводного взрыва совершенно особый звук. Словно морское чудище, рядом с которым кит — мелюзга, вроде пескарика, сыто рыгнуло. Есть добыча!

Прошла бесконечно долгая минута, прежде чем раздался второй.

И только после этого кристальную свежесть истаявшей ночи осквернили отдаленные крики и беспорядочная пальба.

Всего лишь пистолетные выстрелы. Даже не мушкетные! И уж конечно, пушки никто не держал заряженными и выдвинутыми. Зачем это в порту, защищенном сильной крепостью? Мои нелепые страхи рассеялись в мгновение ока. Какая, к чертовой матери, засада?!

Кто успел первыми — поразили своих врагов без сопротивления. Дальше кровавая цена успеха возрастала с каждой минутой.

Начав движение в вечерних сумерках, мы преодолели за ночь больше тридцати верст и безошибочно вышли к неприятельскому флоту; но в темноте выстроиться параллельно вражеской линии — выше человеческих сил. Когда правый фланг взорвал первую мину, левый находился в полуверсте от ближайших кораблей.

Наверно, разглядев почти неразличимые в плотных сумерках лодки, турки приняли нас за идущих на абордаж казаков и приготовились биться холодным оружием. Во всяком случае, еще на нескольких судах команды почти не отстреливались.

Потом те, кто ждал своей очереди, поняли, что дело нечисто. Встретили бешеным ружейным огнем и суматошными, вразнобой, пушечными выстрелами. Появились потери. Но было несколько стругов на каждый корабль, и гибель одного или двух его судьбу не меняла.

Когда же мачты первых жертв опрокинулись, наискось перечеркнув разгорающуюся зарю, вторая линия встретила нас уже по-настоящему. Только клочья полетели!

Командовать стругами были назначены у меня минеры, с указом любой ценою использовать свое оружие. Затем отходить к востоку. Но теперь у тех, кто все еще пытался добраться до неприятеля, шансов не осталось. Больше десяти лодок разлетелись под ядрами в щепки. Кто выжил, саженками бултыхали по кровавому месиву навстречу отставшим. Другие, не имея решимости ни вперед идти, ни обратиться вспять у меня на глазах, таранили уже тонущие корабли, освобождаясь от мины и от обязанности продолжать бой.

— Лейтенант, фейерверком — общий отход!

Сигнальная ракета конструкции Корчмина — невероятная вещь. Видно ее замечательно: выше версты взлетает! Но даже пустив их три, не заставил ретироваться всех. Несколько стругов упорно держались шагах в пятистах от плюющихся огнем турок, сразу за пределом действия дальнобойной картечи. Ждали уцелевших с разбитых судов. Сосчитав, что десяти минут пловцам достаточно, чтобы преодолеть нужное расстояние, велел присоединиться к этой группе, подобрав, кого сможем. Выждав время, взял рупор и уже голосом погнал прочь, ибо дожидаться держащихся за обломки раненых означало бы погубить всех.

Совсем рассвело. Керченская бухта превратилась в растревоженный муравейник. Очнувшиеся турки поспешно выбирали якорные канаты, ставили паруса. Мы тоже поставили, но утренний бриз с крымской стороны больше благоприятствовал врагам. Они были у нас на ветре и двигались быстрее.

Теперь главными сделались рулевые: ход судна — их забота. Иные попытались, подобно древним норманнам, употребить парус и весла вместе, однако пользы от этого заметно не было. Дать гребцам небольшую передышку — пожалуй, расчетливее. Впрочем, я не теребил сигнальный фал, предоставив моряцкие дела усмотрению подчиненных. Близкий взрыв действует не только на вражескую обшивку: в подзорную трубу видно было, как мелькают черпаки над бортами. Вот на "Слове" запасный парус завели под днище; "Ферту" еще хуже: другой струг подошел и снимает команду.

Цепочка растянулась на несколько верст. Может, хотя бы первые проскочат? Нет! Вон два треугольника у самого Еникальского мыса. С обманчивой неспешностью движутся вправо. Шебека опередит всех и расстреляет из пушек, не давши приблизиться.

— Доставай флаги. Дай сигнал сбора в условленном месте.

Грек исполняет приказ без малейшей задержки. Или не грек? По-русски его фамилия звучала бы как Чужаков или Чуженинов: вероятно, предок лейтенанта принадлежал к иному народу. Впрочем, сейчас неважно.

Условленное место — в версте от окончания косы, вдоль которой мы сюда пробирались. Из этого пункта можно восприять прежний путь, а можно — другой. Моим помощникам это известно.

Сигнал заметили. Екимов дублирует. Вся толпа (ордером баталии сие скопище назвать грешно) смещается правее, замедляя движение. Я с арьергардом быстро догоняю. Кто вырвался вперед — возвращается. Самый дальний струг не успеет, его отрежут и прижмут к косе. Поднимаю флаги, предписывающие двигаться за мною в кильватер и поворачиваю на четыре румба к зюйду. Минут через пять под килем шуршат ракушки.

— Все в воду!

Прыгаю сам. Здесь по пояс. Облегченное суденышко заметно всплывает. Гребцы ведут его, как коня в поводу. Шаг за шагом. Глубины еле хватает, кто набрал воды — не пройдет. Надо распорядиться бросить текущие лодки, а людей пересадить.

— Лейтенант, станет по грудь — остановись и жди меня.

— Будет исполнено, Ваше Превосходительство!

Хорошо, когда тебя понимают. Крича и размахивая руками, в пять минут превращаю толпу в правильную колонну. За вычетом брошенных, стругов осталась дюжина. Но команды заметно увеличились: людей уцелела половина, если не больше. Гораздо лучше, чем я ожидал! Вражеский урон стократ окупает сии потери: тоже половина — только линейной эскадры!

У преследователей отыграли почти час. Все, чья осадка глубже трех футов, огибают отмель за шесть верст. Начало пути — в крутой бейдевинд! Большинству не обойтись без лавирования. Впрочем, только что вышедшие из бухты их явно опередят. Пусть гонятся: чем больше увяжется следом, тем лучше. Лишь бы думать не начали.

— Господин генерал, наши!

Слева и впереди в прогалине камышовых зарослей — действительно, наши! Ушли от турок по суше, через косу. Кто там полегче? Хватаю рупор, посылаю две лодки. Люди идут им наперерез по мелководью. Из-за камыша слышны выстрелы: враги близко, и кто-то их сдерживает. Замедляю ход каравана, пока на борт примут всех. Теперь — ходу! Паруса вижу за кормою в большом числе. Дистанция две-три версты, постепенно нагоняют. Не опасно: скоро отстанут. Шест лотового уходит в воду всё меньше. Шесть футов, пять, четыре… Вот уж море, так море! До берегов — вёрсты, а впору пешком ходить. Только под парусом — быстрее. А время — очень текучая субстанция… Между прочим, погоня третий час длится! Если нас что-то спасет, то это горячий нрав неприятелей. Англичане или шведы хладнокровно рассчитали бы, где мы выйдем, и встретили там превосходящей силой.

Внезапно ощущаю, как пересохло в горле. Я сегодня вообще пил? Не есть — в порядке вещей, вчерашний ужин был плотным; но забыть о жажде — сие говорит о слишком сильном внутреннем напряжении.

— Подай-ка, братец, анкерок.

Осушаю две большие кружки, приказываю солдатам тоже напиться и наполнить фляги, чтобы опустошить бочонок. Струги придется бросить.

Цепляем дно. Послав казака вперед и убедившись, что к берегу — мельче, даю команду зарядить фузеи и шагать следом. Взявшись по двое, солдаты несут неиспользованные мины. Порох на войне лишним не бывает.

Берег крут: не без труда нашли место, где можно втащить тяжести. Пока Ксенидис и Екимов строят людей, поднимаюсь на холм. Это начало косы, за ним — открытое море.

Проклятье!

Даже не понимаю, как сие могло сделаться.

Где должна ждать русская шнява, торчит та самая шебека!

От десперации даже в глазах потемнело, и только обязанность носить личину героя помогла устоять на ногах. Потом пришла злость, на нее-то я и оперся. Что бы там ни стряслось — недоразумение или предательство — хочу добраться до флотских ублюдков и воздать виновным!

Уговор был такой с вице-адмиралом, чтобы от пролива до самого Темрюка крейсировали быстроходные суда, способные нас забрать. Нашумев у Керчи, мимо Еникале вряд ли проскочишь. Бежать на юг бессмысленно. Кроме Таманского залива, податься некуда. Пересечь его, а там — сушей к Азовскому морю. Много ли той суши? У основания косы — сотня саженей, в других местах — шесть или семь верст.

Простой и нахальный план отхода рассчитывался, правда, в предположении, что атака начнется и окончится затемно. Поди разбери, что там за блуждающие огоньки в заливе! Войск на восточной стороне турки не держат, местные черкесы не успеют собраться многочисленной силой… Если бы дело шло гладко — уже смотрели бы с палубы на исчезающий в знойной дали берег.

Но сожаления о несбывшемся бесплодны. Твердым шагом вернувшись к своей пехоте, перестроил ее в колонну, пустил вперед разведку и скомандовал "ступай!". Есть небольшая фора перед неприятелем. Часа два или три. Надо использовать до конца. Русские суда могут оказаться за мысом Ахиллеон — а это рядом.

Неподалеку убогая сакля, рядом еще несколько. Там никого нет: при виде наших парусов обитатели сбежали. Казачьи лодки внушают им такой же страх, как татарская конница — русским крестьянам. Сейчас беглецы где-то за гранью видимости поднимают соплеменников на бой. Турецкие моряки тоже, должно быть, шагают, обливаясь потом под быстро свирепеющим солнцем: азарт погони заразителен. Им еще залив огибать. Отдохнули бы лучше в тени дерев да мозгами раскинули. Бежали-то гяуры от их пушек, оставшихся на судах; без пушек можно попасть в положение мелкой шавки, преследующей волка. Из двухсот, примерно, фузей в отряде добрая половина — новоманерных, недавно из Тулы. Да и стрелки не слабы. Правда, часть солдат вовсе без оружия: кого из воды подняли. Эти тащат грузы и раненых. Ночь без сна, на веслах — а хорошо идут! Опасность, она лучше кнута подхлестывает.

Земля впереди плавно подымается. Помню, как выглядит обратная сторона этого возвышения с моря: не обрыв, но близко к тому. Передовое охранение уже достигло гребня. То и дело переходя на бег, торопится мне навстречу малорослый солдатик.

— Ваше превосходительство, дозвольте сказать…

— Ну что там?

— Ишшо один нос вдался по правую руку, а за ним корабель видать. Чейный, не разобрали: далеко!

— По правую, говоришь? А прямо против нас никого?

— Ни лодочки, господин генерал!

— Бегом назад. Приказываю идти скорым шагом направо вдоль берега.

Основную колонну тоже заворачиваю. Прибрежье рассечено глубокими оврагами, лучше идти по гребню. Над накаленной солнцем землей струится воздух. Всего лишь десятый час, а жара как в печке. Страшно подумать, что будет в полдень. Ветер стих. Судно, скорее всего, русское — но капитан ничего не может: ни двинуться, ни даже нас увидеть. Разглядеть людей на выгоревших до рыжины холмах труднее, чем корабль на водах.

Вот и первые гости показались. Вернее, это мы гости, а они хозяева. Верстах в двух с южной стороны скачет одинокий конник, поодаль — еще два или три. Мимо нас, будто пришельцы совсем не стоят внимания. За отдаленною грядой холмов кто-то, наделенный властью, велел сосчитать русских и высмотреть, куда путь держат. Сей эскорт будет умножаться, сжимать круги, потом попробует приблизиться на выстрел… Всё, как в прежних маршах по степи — только теперь мои силы гораздо меньше. Примерно две потрепанных роты. В чистом поле не отбиться: даже иррегулярная кавалерия, дружно атакуя en masse, способна сломить столь малочисленный отряд. В удобном для обороны месте — другое дело. Сможем держаться, пока пушки не подвезут. Или до ночи — что раньше наступит.

Эта земля впитала немало крови. Морская пучина тоже в доле. Помню, еще ребенком читал у Страбона, как Неоптолем дважды разбил боспорских греков в одном и том же месте: летом в морском бою, а зимою — в конном. Представить, что соленые волны обращаются от мороза в твердь, способную выдержать кавалерию… Римляне взирали на здешние края, как мы — на Сибирь или Камчатку. Холодная дикая страна у северо-восточных границ. А "Третий Рим" южные границы усиливается до нее продвинуть…

Всадники заметно прибывают: их уже десятки в пределах, доступных взору. Оружие самое разнообразное. Кто с винтовкой, кто с луком. Судя по одёжке, больше всего черкесов, но есть и ногаи, а вон — совершенно точно казак! Эх, наших донцов бы увидать: не те здесь казаки, совсем не те… Было время, когда я относился к беглецам не скажу, чтобы с сочувствием — но с известной долей понимания. Царь неумеренно крут и жестко стелет. Должно быть в государстве такое место, откуда выдачи нет. Должен быть выбор между крепостной неволей — и хотя бы славною смертью в бою с ногаями или джунгарами. Если не Дон — пусть будет Терек или Иртыш… Однако после пензенского разорения, что было в семнадцатом году, для некрасовцев у меня милосердия не осталось. Сперва за казацкую волю стояли — а потом вместе с магометанами на русские земли за ясырем пришли! И ведь при этом во Христа веруют, черти!

Забавное представление разыгрывается под солнцем Тамани: русский отряд шагает, а джигиты гарцуют поодаль, лихость кавалерийскую показывают. Подольше бы так! Не нужно мне от них ничего, и воевать с ними не хочу. Только пройти мимо. Солдатам строжайше приказано без команды не стрелять. Нет! Нет у здешних народов политической мудрости. Вот самый нетерпеливый подскакал шагов на триста, поднял ружье, приложился… Выстрел! Что ж ты, сукин сын, делаешь — тебя же не трогают?! Ладно, не задел никого. Свирепо одергиваю тех, кто дернулся к оружию. Не останавливаясь, тащу из кармана носовой платок (еще довольно белый) и поднимаю над головой на острие шпаги. Формальное предложение разойтись мирно, равно понятное в Европе и Азии.

Бесполезно — как и следовало ожидать. Миролюбие на Востоке отождествляют со слабостью. Убедившись, что мы не отвечаем, еще полдюжины наездников обретают желание пострелять в гяуров. Кричит в середине строя раненый солдат. Что ж, война — так война.

По моей команде стрелки с новоманерными фузеями образуют редкую цепь между колонной и полем: маневр сотни раз повторяли на учениях. Пали! Грохот залпа разрывает густой жаркий воздух. Десяток приблизившихся на свой выстрел врагов летит наземь вместе с конями. Ругаюсь и выговариваю, чтобы стреляли не спеша, прицельнее: пусть ребята чуток остынут, — хотя в душе доволен. Хорошо отпугнули неприятеля, этак еще на пару верст спокойного марша.

Важно пройти как можно больше, прочь от керченских турок и поближе к заштилевшей бригантине. Теперь ясно вижу в подзорную трубу, что русская. Совсем далеко, на горизонте, белеют еще паруса. Кто бы ни добивался моей погибели — вряд ли злокозненные интриганы подчинили себе всю эскадру. Змаевич хотя не ангел, но на такое сатанинское коварство все же не способен.

Тем временем вражеская конница, беспрестанно умножаясь, снова начинает наглеть. Отстрел самых смелых помогает лишь отчасти, ибо все время прибавляются еще не испытавшие нашего огня, и каждый норовит выказать удаль перед сотоварищами. Пули свистят, высоким навесом летят стрелы. Чуть больше настойчивости — и фор-линия не справится с ними, придется разворачивать строй и отражать атакующих общими силами. Скорее всего, продолжить марш после этого не дадут.

Еще почти час проходит — час, показавшийся вечностью, — прежде чем удается найти хорошую оборонительную позицию. Крутой морской берег, два глубоких оврага, а со стороны поля — настоящий, хотя сильно оплывший, защитный вал! В незапамятные времена, возможно — при Митридате, кто-то уже устраивал здесь укрепленный лагерь.

Чего нам не хватает, так это шанцекопного инструмента. Оба моих лейтенанта — моряки, не постигшие сакрального смысла земляных работ. Приходится объяснять, входя в подробности. Сначала Ксенидису.

— Возьми, кто безоружные. Высвободи весла, из коих носилки для раненых делали. Если придут шлюпки — на руках людей перенесем, не придут — тем более не понадобятся. Обрежь рукояти и лопасти, сделай деревянные лопаты. Прокопай эскарп у подошвы вала и контрэскарп изнутри, чтобы стрелков поставить.

— Ваше Превосходительство, земля ссохлась. Солдаты в черкесских хижинах мотыги нашли, дозвольте взять…

— Половину. Другую — минерам. Тебе, Кондрат. Сейчас оружие почистят, перезарядят вкладыши — отпугнем кавалерию, чтоб не мешала. Внешнюю сторону вала заминируй. Со стороны моря осыпь, там должны быть камни. Прикажи носить. Чем угодно, хоть за пазухой. Мины сверху засыпь, вместо осколков будут. Теперь, если до пушек дойдет… Ты где бы на месте турок батарею поставил?

— Не знаю, господин генерал… Разве на том холмике? — Унтер-лейтенант показал пальцем.

— Лучше за холмиком, от наших пуль безопасней. Похоже, кстати, он насыпан в одно время с валом. Почти готовый бруствер. Там тоже мины заложим, если доберемся. Нажимные, под большой вес. Умеешь делать?

— Чего тут хитрого? Доску качелькой на край, другая сторона — в рыхлой земле… Чуть утоптать, чтоб ногой не прожималась… Ваше превосходительство, а ведь конь наступит — тоже сработает!

— Бог с ним, что же делать? Значит, судьба его конская — в небе летать. Пару бочонков оставь. После минирования один разведи водой в кашицу…

— Виноват, Ваше Превосходительство: воды-то мало…

— Куда ее беречь? Ночью, а если ночь выстоим, тогда утром все решится. Если жалко — можешь употребить мочу, худа не будет. Запасные рубахи с подштанниками порвать на тряпки, пропитать сей кашицей и связать в узелки. С камнем в середке, чтобы бросать удобно. Высохнут, будут ручные лихткугели. Пока светло, мы врагов сдержим; а впотьмах им подползти и броситься в кинжалы — милое дело.

— Будет исполнено! Второй бочонок тоже развести?

— Пока побереги. Патроны — что хлебное вино: сколько ни бери, всё мало окажется. Не готовились мы в осаде сидеть.

— А пули?

— Для ближнего бою староманерные фузеи чем угодно можно заряжать, хоть рублеными гвоздями.

— Так и гвоздей тоже нет!

— Есть кружки, ложки оловянные. На картечь еще лучше, почти как свинец. Полушки медные по карманам собрать: калибр подходит. Впрочем, навряд ли до этого дойдет. Но на всякий случай порох пусть будет.

Екимов растерянно слушает, какую чушь несет генерал. Имею право: чин такой! Не хочется раньше времени говорить, для чего последний бочонок. Про себя я твердо решил, что в магометанский плен больше не пойду. И вообще ни в какую неволю. Кто бы ни попытался лишить меня свободы, при этой попытке один из нас точно умрет. Minimum minimorum, один.

Гоню черные мысли: на войне думать о смерти нельзя. Это расслабляет и лишает воли. Надо действовать. Выведя стрелков за вал, оттесняю всадников подальше: нехрен смотреть на подготовку позиции. Черкесы не сильно упираются и дарят нам целую версту, как будто окончив свою миссию тем, что загнали русский отряд в древнее укрепление. Даже позволяю солдатам отдохнуть, разделив на две перемены.

Наверно, лень азиатцам воевать в полуденный зной. Да и не любят они штурмовать редуты (а кто любит?!). Кстати, повеял ветерок с юга: горячий, будто из доменной печи. Обернувшись к морю, вижу ожившую бригантину, под всеми парусами неспешно уходящую прочь.

Какого дьявола?!

На западе из-за дальнего мыса появляются темные пятнышки. Зрительная труба услужливо приближает то, что хотелось бы отдалить. Солдаты, по крайней мере самые глазастые, тоже успели разглядеть:

— Турецкие галеры!

Это, несомненно, по наши души. Четыре больших галеры. До тысячи воинов, четыре тяжелых пушки, дюжина — меньшего калибра. Где им пристать? Дальше к востоку берег понижается и верстах в семи становится достаточно пологим для артиллерии. Час ходу, час или два на выгрузку, два на дорогу, еще один — на устройство батареи. Хорошо, что я позаботился о ночи — но до нее еще надо дожить. Солнце не успеет зайти, когда нас примутся убивать с величайшим усердием.

На суше и на море

— Кондрат, а ты верней угадал. С меня причитается.

— Насчет чего угадал, Ваше Превосходительство?

— Насчет артиллерии. Прямо на бугор тащат, дурачье непуганое. Наверно, канониры флотские. Не ходили они на Прут в одиннадцатом году, под пули угодить не боятся. Зато избегнут мин: три бочонка пороха зря пропали.

— Может, и не пропали, господин генерал: коли сейчас прикажете стрелять, сгоним на ту дорожку.

— Нет. Пускай лезут, так лучше. Теперь надо ждать, пока уставятся и волов отгонят. Захотят убраться с этой плеши, ан шиш! Поздно будет.

Пушкари с неторопливой уверенностью располагались на открытом пространстве менее чем в полуверсте от вала. Как я и предполагал, тяжелые орудия остались на галерах, а против нас готовились употребить четырех- и шестифунтовки. Была небольшая вероятность, что турецкий ага (или кто там у них командует) бросит пехоту на штурм без артиллерийской поддержки; но он торопиться не стал. Не зная, крепок ли в бою противник, опытный командир всегда предпочтет считать, что крепок. Дерзкое и неслыханное нападение на корабли склоняло к уважению, а сборная конница черкесов, ногаев и казаков-изменников уже прониклась к нам этим чувством. Как ни презирали турки сих иррегуляров, резон посчитаться с их мнением был.

В зрительную трубу видно было, как загорелые усатые молодцы в синих шароварах и красных жилетках на голое тело забивают пыжи, нацеливают жерла на нас, берут возвышение… Рослый топчи взметнул над головою клинок, прокричал что-то пронзительно высоким голосом — даже отсюда слышно — и взмахнул сталью. Крайнее орудие выпалило. Ядро, провожаемое тысячей глаз, перелетело бруствер, чиркнуло по земле у самого обрыва и кануло в море. Не успел развеяться дым — грянул второй выстрел, за ним — еще и еще… Поправили прицел. Чугунные шары ударили в вал, некоторые просвистели над самыми головами. Началось. Жиденькие хлопки ружейных выстрелов с русской стороны звучали убого против грома дюжины пушек.

Группа канониров у орудия представляет достаточно крупную цель, чтобы достать ее из винтовки с семисот шагов; однако ради сбережения зарядов я отобрал для противоартиллерийской борьбы только лучших стрелков. Сейчас не нужна спешка. Важнее меткость. В азарте боя, в пороховом дыму турки не сильно смотрят на свои потери: вот один ткнулся лицом в землю, другой схватился за раненое место… Выпустив по десятку пуль, мои люди отползают на перезарядку и чистку оружия, переменяясь со свежими. Хорошо нацеленное ядро взметывает землю на самом гребне. Летит прочь изуродованная, забрызганная кровью и мозгами фузея, соседи в ужасе таращатся на безголовое тело. Ксенидис сам, без подсказки, приказывает оттащить труп; на его место ложится живой — и стрельба продолжается.

Но что-то ребята начали частить. Хладнокровия не хватает, этот бой для многих первый. Командую прекратить огонь, взбираюсь на вал и делаю строгое внушение. Надеюсь, солдатам не заметно, что генералу тоже не по себе под ядрами. Усилием воли подавляю предательскую дрожь. Отвык, что сделаешь! Бывают люди, одаренные природным бесстрашием — только я не из их числа. У меня всё наживное.

Летят ко врагу свинцовые осы. Быстрые, злые, больно жалящие. Текут минуты, и в раскатах пушечного грома перебои случаются всё чаще. Перенацеливая стрелков на тех, кто еще не спрятался, вынуждаю батарею к полному молчанию. Ну-с, господа чалмоносцы, что вы на это скажете?!

Мой коллега с турецкой стороны, похоже, растерян. После четвертьчасовой паузы артиллерия оживает, но ее действие с прежним не сравнить. Всё ясно: опытные топчилары выбиты, и наводят случайные люди. Ядра летят куда попало. Совсем немного времени требуется, чтобы перестрелять или разогнать неумех. Только теперь на сцене появляются воловьи упряжки. Прекрасно, этого я и ждал!

Животные (и погонщики, за компанию) получают свою порцию свинца; одни падают, другие в безумном ужасе рвутся прочь. Постромки безнадежно запутываются. Пушки продолжают торчать на холмике монументом неразумной самонадеянности. Я бы на месте аги приказал доставить с галер длинные канаты.

Вероятно, он так и сделал: несколько всадников стремительно умчались в сторону корабельной стоянки. Одновременно пришла в движение турецкая пехота. Быть может, наша меткая, но нечастая стрельба внушила неприятелю надежду пересечь поле с малыми потерями? Так у меня покамест десятая часть солдат в бою участвовала!

В султанской армии нет единообразных мундиров, подобных принятым в Европе; но различить воинов еникальского гарнизона (коих большинство) и морских левендов нетрудно. Судя по смешанному составу, отряд против нас отправляли в страшной суматохе: послали, кто под руку попал. Странно, что Мурад-паша, комендант крепости, сам не пошел. Его бунчука не видно. А между прочим, заинтересованность в нашей гибели (еще лучше — пленении) у него жизненная, в буквальном смысле. После утопления половины кораблей впору самому топиться, султан ведь не помилует! Неминуемая казнь ожидает и реал-бея Абдуллу, начальника керченской эскадры. Возможно — и капудан-пашу Мустафу. Последнего, правда, здесь не было — но это не оправдание. Вот за то, что не было, и казнят. Единственный способ облегчить свою участь — подставить, как мишень для высочайшего гнева, пойманных гяуров. Тогда будет крохотный шанс уцелеть. Или хотя бы заменить кол удавкой. Так что у турецких командиров могучий стимул. В прямом древнегреческом смысле, и даже более того.

Имея четырех- или пятикратное превосходство, неприятели наши вправе надеяться на успех. Защитный вал уж больно убогий. Если не считаться с потерями, дойти и преодолеть его возможно. Шансы у нас с ними примерно равные. Всё будет решать такая тонкая субстанция, как боевой дух.

Вот они развернулись для атаки — и пошли! Следить за дистанцией: четыреста шагов… триста пятьдесят…

— Только новоманерным: не спеша, прицельно — пали!

Дружный залп, потом частый беглый огонь. Сотни две атакующих скошены в первые секунды, падают еще и еще — но яростно ревущая толпа неудержимо катится вперед, оставляя их за спиною. Тридцать шагов…

— Фузилеры — к бою… Прикладывайся… Пали!

За спинами первой линии, стреляющей где лежа, где с колена, смотря по форме гребня, поднимается в полный рост вторая и встречает набегающую волну свинцом. Тут же становится ясно: не остановили. Инерция людской массы слишком велика. Фузеи заряжать некогда.

— В багинеты!

Передовые турки влетают на вал — черт, где же мины?! Их мало, не сплошь стоят — но хотя бы один из десятка должен зацепить…

Земля содрогается, в центре позиции вырастает черно-огненное древо. Ушам больно от удара. Очнувшись на мгновение раньше турок, мои солдаты первыми пускают багинеты в ход. Мгновение — очень много, когда исход боя решает холодная сталь. Самые храбрые из врагов переколоты или откатились назад, отставшие идут вперед с заминкой и недружно. Мины действуют на неприятеля не столько прямым уроном, сколько внушенным ему страхом. Вкладыши новоманерных фузей переставляются в считаные секунды, и вот уже выстрелы в упор окончательно переламывают решимость замешкавшихся турок. Первая атака отбита.

А пушек-то на холме нет! Пока пехота занимала наше внимание, их успели откатить с гребня на обратный склон. Там происходит неясное копошение: позицию готовят. Видны только мелькающие лопаты, головы, да временами — плечи. Конечно, мы все равно не дадим канонирам спокойной жизни, но попадать станет впятеро труднее. При том, что запас патронов не бесконечен.

Вдали на западе что-то движется. Что именно, не видать: солнце мешает и поднятая пыль. Да только нечему там быть, кроме еще одного вражеского отряда. Проходит около получаса, и можно различить конский хвост на древке: Мурад-паша пожаловал! Наверно, с переправой задержался. Казнь — казнью, а пешком знатные турки не ходят. Еще упряжки: дополнительная артиллерия? Мортиры! Надо же, какое нам почтение! Того гляди, апроши заложат! А пехоты сколько… Он что, в Еникале одного сторожа на воротах оставил?! Придет сюда, со своим символом власти, — и окажемся мы все у кобылы под хвостом…

Земля и море окрасились кровью: солнце закатывалось. Для меня и моих людей — скорее всего, в последний раз. Не сдержать двумя сотнями такую силу. Никаким оружием, ни на какой позиции. Что ж, люди смертны. Все умрем рано или поздно, без малейших изъятий. Я приказал солдатам помолиться и готовиться к бою. Вражеская колонна подползала ближе, сворачиваясь, как змея для броска. Новые пушки и мортиры потянулись на позицию, пехота и кавалерия плотно стояли рядом.

Внезапно грохнуло так, будто само небо раскололось. Солдат рядом истово перекрестился:

— Услышал господь!

От порохового облака, вспухшего рядом с батареей, разлетелся вместе с какими-то ошметками рой черных точек, секунды спустя осыпавших густую толпу. Еще несколько взрывов, поменьше. Испуганные кони заметались, люди тоже кинулись в бег. Хаос разрастался. Что ж, порадовала Фортуна напоследок: может, лишний час поживем. Повозка с артиллерийскими припасами наехала на кондратову мину. Урон не губительный, но атаковать до темноты турки вряд ли смогут. А в темноте? Бог весть. Ночную войну они не любят.

Две бессонных ночи подряд выдержать трудно. Будь у меня план, обещавший спасение — пожалуй, хватило бы сил не проваливаться поминутно в забытье. Смирившись с грядущей участью, я клевал носом под канонаду: пока обстреливают, в атаку не пойдут. Смысл обстрела вслепую — не истребить, а измучить. Вдруг что-то словно толкнуло.

— Часовой!

— Слушаю, Ваше Превосходительство!

— Последний пушечный выстрел откуда был?

— Не ведаю, Ва…

— Молчи.

Еще раз — далекий звук с моря! Сон слетел моментально. Взгляд в небо: время заполночь, примерно два часа до рассвета. Ветер норд-вест, слабый. Что ж, моряки должны слышать здешнюю пальбу так же, как мы — их. Подойти смогут, если ветер удержится. Прочее в руце Божией.

На самом исходе ночи враги попытались подкрасться. Их выдала тишина. Как только пушки умолкли, я обошел посты, велел удвоить внимание и при малейшем шорохе — бросать зажженные лихткугели. Подстрелить успели немногих, ибо немудреные осветительные снаряды были приняты за смертельное оружие: турки улепетывали от них без памяти. Еще один косвенный результат применения мин.

Рассвет, коего не чаяли дождаться, утешил видом русской эскадры. Флагманский "Старый Орел", корабли помельче и целая флотилия шлюпок, спешащих к берегу. Солдаты радовались спасению, еще не представляя, что такое амбаркация под огнем десятикратно превосходящего противника.

— Лейтенант, спусти к воде раненых и безоружных. Хоть кувырком, только быстро. Не знаю, сколько сможем держаться. Найди, как приладить сигнальные флаги, установи коммуникацию с адмиралом. Действуй.

Екимову приказал с половиной оставшихся людей занять позицию на краю склона. Прочие обороняли вал, но когда неприятель приблизился — я их отвел и приказал спускаться. Заветный бочонок с порохом катнули с вала навстречу наступающим, зажегши фитиль: пока взрыв прогремел, лишнюю минуту выиграли.

— Адмирал отвечает? Дай сигнал "пушки зарядить".

— Слушаюсь.

Флагман подтвердил. Выпустив заряды по перебирающимся через вал неприятелям, отправились вниз последние стрелки.

— Сигнал "пали"! И за мною!

То на заднице, то на четвереньках, не заботясь о благородстве манер и целости штанов, скатились с обрыва — в тот самый момент, когда по нашему прежнему пристанищу ударили двадцатичетырехфунтовые ядра. На минуту корабельные пушки внесли замешательство; но азарт атаки победил страх. Увидев, что гяуры ускользают из ловушки, турки сплошною толпой вывалились на край обрыва, и каждый счел себя обязанным в нас пальнуть. Столь плотного огня не помню даже в больших баталиях. Убитые падали десятками. С трудом удалось выстроить в линию тех, у кого еще остались заряды, и попытаться отогнать врага. Куда там! Что разъяренного медведя колоть перочинным ножичком! Пока остальные грузились, линия растаяла наполовину. Ксенидис получил пулю в грудь и кашлял, захлебываясь кровью. Екимова, раненного в ногу, солдаты силой уволокли в лодку. Второй залп "Старого Орла" — и тот не поправил положение. После недолгой паузы стрельба возобновилась с новой силой. В стороне осмелевшие враги спускались к морю, заходя с фланга. Матросы на последних шлюпках (им тоже доставалось) затабанили, не достигнув берега, и что-то кричали.

— Прекратить огонь. Уходим!

Оглядываясь, оскальзываясь, оступаясь, хромая и волоча раненых, поредевшая кучка солдат заторопилась к спасению. Вот еще один вскрикнул, зажимая свежую рану; другой рухнул замертво в неглубокую воду… Черт, как же его звали… Далеко мне до Александра Македонского: тот пятнадцать тысяч своих ветеранов помнил в лицо и по имени, а я унтеров-то не всех… Густо летят пули, взметывая фонтанчики. За мной — последний выстрел. Пистолеты заряжены, не пропадать же добру. Зайдя по пояс, разрядил оба в бегущих к берегу турок, выбросил и поплыл. Моряки, видя, как мы гибнем, набрались храбрости. Подошли вплотную, выхватили уцелевших — и ходу! За пределом ружейной досягаемости встал в полный рост, оглядел волны за кормой. Ни одной головы не видно, на берегу — только мертвые и умирающие. Feci, quod potui…

Обернулся к рулевому:

— Держи на флагман.

— Благодарение Пресвятой Деве, живой! Говорил же тебе: разве можно так рисковать?!

Змаевич, обыкновенно сдержанный, кинулся с объятиями. Я предостерегающе выставил ладонь:

— Погоди, Матвей Христофорович. Изволь объясниться.

В глазах обида. Но чуть-чуть наигранная. Всё понимает, спаситель хренов. Еще позавчера я не мог бы себе позволить так говорить с ним. На равных, самое большее.

— В чем, Александр Иванович?

Прости, дорогой — сам напросился на оплеуху. Моральную, конечно. Последние тридцать шесть часов переменили многое, и чем скорей вице-адмирал осознает новую расстановку сил, тем лучше.

— Ваше Превосходительство. У меня просто нет слов, чтобы выразить величайшую признательность за спасение остатков моего отряда — но я был бы еще более благодарен, если бы сия радостная встреча произошла на сутки раньше и на пятнадцать верст западнее.

Надо сразу расставить точки над i. Формально он не обязан мне отчетом — но по иному, высшему порядку отказаться не может. Суровое лицо багровеет от раздражения.

— Смею вас уверить, господин генерал-майор: мои люди сделали всё, что в человеческих силах.

— Считая и капитана, коему поручено было крейсировать у северного входа в пролив? Уступку позиции без боя слабейшему неприятелю вы считаете честной службой?! Понеся напрасные потери, едва избегнув собственной гибели — я вправе требовать разбора дела. Считаю своим долгом уведомить, что буду искать справедливости у государя, если не найду оной у вас.

Об адмирала можно фитиль зажигать. Он не любит сдавать подчиненных, предпочитая наказывать собственной властью. Но деться ему некуда.

— Александр Иванович, давай по-хорошему. Чего ты хочешь?

— Того, что по регламентам положено: военного суда над виновным. А для начала вызови того капитана, я ему в глаза посмотрю.

— Вызвать недолго, только…

— Не трону. Обещаю, что пальцем к нему не прикоснусь. Тем более шпагу пачкать не стану.

Умывальный таз с горячей водой, зеркало, бритва, свежее белье, одежда без дыр, сухие башмаки, завитой парик, сытный завтрак и крепкий кофей… Что еще нужно, чтоб выглядеть вельможей, а не бродягой? Разве выспаться — но сия роскошь все еще недоступна. Пока доставленный на флагман Гришка-денщик приводил меня в цивилизованный вид, в отдалении гремели пушки: там посланные Змаевичем корабли превращали в щепу турецкие галеры. Юный мичман прервал досуги сибарита:

— Ваше Превосходительство, господин адмирал приглашать изволят…

— Иду.

Отступившая было после завтрака хладная злоба вновь накатила при виде согбенной фигуры, с видимым страхом ожидающей своей судьбы.

— Ты кто? Представься.

— Капитан майорского чину Л…й Данила Степанов.

— Что у тебя за судно и какой приказ имел на вчерашнее утро?

— Шнява "Лебедь" о четырнадцати пушках. Велено было от господина адмирала чинить обсервацию между мысами Хроня и Хилеон…

— Где ты был в конце моргенвахты?

— Как полагается, на шканцах…

Уловив, что плотина моего терпения может и не выдержать, Змаевич вмешался в допрос:

— Господин генерал-майор желает знать, где находилось судно и почему не на предписанной позиции.

Приняв пояснение за поддержку, капитан бодро затараторил:

— Так по всему казалось, что у Керчи никто не уцелел. Пушечная пальба слышалась зело частая, потом струг выскочил из пролива — всего один, за ним шебеки турецкие гнались. А допрежь сего сигнал отступать был дан, фейерверком…

— Постой-постой. При чем тут фейерверк? Мои приказы не тебе отдавались.

— Из уважения к Вашему Превосходительству я все равно исполнил.

— Дурачком прикидываешься? Хочешь девятый артикул на десятый переменить? Дескать, преступил повеление без умыслу, по глупости?

— Истинно по глупости, Ваше…

— Врешь, вор! Измена твоя несомненна! Никакого разжалования, только смерть! Пуля или петля, пусть суд решает. Говори, с кем в Санкт-Петербурге корреспонденцию имеешь?!

— Ва-ва…ство… помилуйте… дети…

Бухнувшись ниц и заливаясь слезами, сукин сын слякотью расплылся по палубе. Брезгливо подобрав ноги, я покосился на Змаевича:

— Вели увести.

Версия заговора не выдержала испытания. Скудоумия и трусости в этом шматке дерьма хватало, чтоб не искать иных причин бегства при первом движении неприятеля.

— Чья родня, Матвей Христофорович? По собственным достоинствам выше профоса он бы не поднялся: всё, на что способен — палубу отскребать, если больной в кишечной горячке обгадит.

— Сам по себе — ничья. А вот супруга Федору Матвеевичу двоюродной племянницей доводится. И дети есть, четверо…

— Рожать от такого — только породу портить. Больше ста душ зря погибло, у них тоже дети. Ладно. Если опасаешься поссориться с генерал-адмиралом, на казни настаивать не буду. Отошли с аттестацией о негодности или что иное сделай, только убери отсюда. Другой раз увижу — за себя не поручусь. Давай лучше о деле. Ты уже думал, как турецкий флот вернее добить?

Коммерческим взглядом на жизнь мои земляки-венецианцы одарены от природы. Змаевич — не исключение. Впрочем, любой мог понять: я захочу что-то получить за невынесение сора из избы. Труднее догадаться, что компенсация будет состоять в праве равного голоса при распоряжении линейным флотом. Вице-адмирал охотнее сделал бы одолжение личного характера, нежели вытерпел такое вторжение в свои права, однако для человека чести моральный долг бывает столь же несомненным, как банкирская ассекурация. Он смирился, хотя и не сразу.

— Добить бы неплохо, но мне важней свои корабли сберечь. За них перед Его Императорским Величеством я в ответе, а не ты. Хоть один сядет на мель в виду турецких бастионов — знаешь, что будет.

— Не приведи Бог! Однако, думается мне, государь непременно призовет нас с тобой к ответу не только за то, что сделали, но и за то, чего НЕ сделали. Могли врага в ничто обратить, да поленились либо испугались… Вот так будет выглядеть бездействие! Превосходство теперь на нашей стороне…

— Не слишком значительное. Смотри: у них остается девять кораблей…

— Восемь. Один разоружили — видимо, собирались кренговать. Шквал не прошел бесследно.

— Пусть восемь. Добавь фрегаты и прочие суда: всё еще немалая сила. Выйти против нас в открытое море не решатся, но при поддержке береговых батарей способны отразить атаку. Через неделю, много — через две из Константинополя пришлют подкрепление и восстановят превосходство.

— Добавочный резон торопиться. Жаль, если мои труды пропадут даром. Не думаю, что пушки Еникале так уж опасны: прамы и малые суда могут обойти крепость в трех верстах, а корабли по нескольку пробоин выдержат.

— Форсировать пролив под огнем? Не забывай: дальше их ожидает бой. Повреждение рангоута на одном лишит маневра всю эскадру. На прамы тоже плоха надежда, они в этом отношении заведомо кораблям уступают.

— Маневр, Матвей Христофорович, можешь не принимать в расчет. Бой будет на якоре. Фарватер загроможден утопленниками, мачты и реи торчат из воды, как великанские рогатки. Проход между ними затруднен и не при всяком ветре возможен. Кстати, мысль в голову пришла: чем старые корабли на дрова пускать, не лучше ли употребить для заграждения? Ну, если доведем до Керчи? Еще четыре-пять положим на дно у мыса Ак-Бурун, и южный вход в пролив закупорим, как бутылку! До самой зимы, пока шторма их не разломают.

Бедный Змаевич! Сколь тяжко, думаю, было ему терпеть бесцеремонные суждения дилетанта о морской тактике! А затопление кораблей — вообще покушение на святое. Как пехотинцам предложить сделать бруствер из трупов товарищей. К чести вице-адмирала, он сдержал горячий нрав: в итоге долгого (и временами бурного) обсуждения мы пришли к согласию. Эскадра принялась лавировать против слабого норд-веста.

Кеч "Миротворец" содрогнулся от киля до клотика. Пузатая бронзовая мортира рявкнула, выплюнув среди дыма и пламени чугунную сферу с крупный арбуз величиной. По высокой траектории бомба устремилась в направлении бастиона. Вот под стеною вспухла пушинка разрыва; и только через пять или шесть секунд донесся слабый, приглушенный расстоянием звук. Еще раз громыхнуло: в полусотне сажен выпалил "Агнец", во всем подобный собрату. Считалось, что суда построены кумпанством Троице-Сергиева монастыря еще в прошлом веке. Им бы не дожить до нынешней войны, если б не две тимберовки; первая — на английский манер, с полной разборкой и выбраковкой негодных частей. У британцев нередко случается, что годными признают носовую фигуру да мебель из кают-компании; и все же корабль продолжает числиться в Адмиралтействе по старому списку. Парламент легче ассигнует средства на ремонт, нежели на новое строение. В России, за неимением парламента, Козенцу приходится считаться с привязанностью царя к лично ему памятным судам. "Миротворец", или, по-голландски, "Вредемакар", принадлежит к этому кругу. Услышав о бомбардировании крепости с моря, Петр непременно спросит: как Макарка себя показал? Азовские матросы в своем кругу именуют кеч не иначе, как "Вредным Макаром".

Лейтенант Торвальдсен, командующий судном, что-то прокричал — по-русски, однако со зверским акцентом. Матросы (как только они его понимают?) налегли на кабестан, корпусом нацеливая жестко встроенные мортиры. Команды Апраксин прислал неплохие, но меткость вырабатывается только практикой и привычкой к своим орудиям. Палить же таким калибром весьма накладно. Ладно, пока можно упражняться, ведя беспокоящий огонь — чтобы не дать легкой жизни крепостным сидельцам, кои тоже стреляют. Не по нам. Их цель гораздо важнейшая: вереница кораблей и прамов, осторожно пробирающихся по дальнему от крепости краю фарватера. Бьют пока не слишком точно и даже не слишком часто. Мурад-паша переправил на Тамань большую и лучшую часть гарнизона, а обратно вернуть не успел. Великое дело случай. Какой военной хитростью можно такого добиться, чтобы крепость в Европе, а гарнизон — в Азии?!

Матвей Христофорович с тяжелым сердцем отдал приказ на форсирование пролива. "Старого Орла" оставили в Азовском море, затем что с его осадкой пришлось бы идти под самым крымским берегом. Вице-адмирал перенес флаг на сорокавосьмипушечник: эти смоллшипы похожи друг на друга, как утята из одного выводка. Матросы на шлюпках впереди всей колонны размечают буйками путь; авангардный корабль отдифферентован на нос, дабы при нужде сняться с мели; идущие следом разгружены до предела, как только возможно в трех днях пути от собственной гавани. У прамов другая беда: сносит сильно. После крепости надо идти в галфвинд, для них это почти предел. Плоскодонные суда плохо лавируют, даже с опущенными шверцами; если б и хорошо могли — сие немыслимо в опасной близости вражеских батарей. Коли ветер зайдет хоть на румб, будем буксировать. Остатки моей гребной флотилии рядом, в готовности — только сразу девять тяжеленных корыт они не утащат. Ну, а случись неудача и отступление — совсем худо придется, ибо добавится встречное течение. Так что дорога нам в один конец: надо побеждать. Побеждать опытных моряков, со времен Хусейна Мезоморто никому не уступающих по выучке и храбрости. Чертов калабриец! Жаль, что ни Дюкен, ни д"Эстре, ни сам Франческо Морозини не смогли убрать первую половину из его прозвища, означающего "полумертвый". Еникальскую крепость тоже строил итальянец-вероотступник. Горстка степных воинов тем и превратилась в многомиллионный народ, что давала приют ренегатам, отнимала детей и воровала женщин; один аллах ведает, какая кровь намешана в жилах нынешних турок. О прежнем султане, старшем брате Ахмеда, недовольные подданные шептались: дескать, надоело глядеть на эту русскую рожу!

Вдали занимают позиции еще три бомбардирских судна: каждое встает на два якоря, долго выверяя направление стрельбы. Это против южного приморского бастиона. Хотелось иметь побольше — но у нас, как обычно, не хватает всего: корабельного лесу, парусины, работников… Нет, вру! Пороха и бомбовых корпусов достаточно. Хотя литье на редкость кривое. Руки бы оборвать тем мастерам — и еще кое-что впридачу, чтоб такие больше не родились…

Следующая бомба ложится внутри укреплений; разрешаю датчанину перейти на огонь в два ствола, ибо разброс из-за дурного качества бомб все равно превысит погрешность прицеливания. В крепость попадем, а там — Божья воля… Чтобы сбить пушки, надо действовать не таким оружием и не с такой дистанции. Добавим пыли, дыма и страха турецким канонирам — и то хорошо.

Выстрел гремит за выстрелом; дюжины разрывов усеивают берег; но видимых повреждений у турок нет. У наших, впрочем, тоже — хотя попадания были. Только при очень большом невезении одиночное ядро способно причинить кораблю заметный ущерб. Караван весь прошел: надо сниматься, иначе огонь перенесут на мои кечи. Вот они как раз уязвимы: боевые припасы взяты с перегрузом, в крюйт-камеру не вмещаются. Становимся в хвост кильватерной колонны, как предусмотрено диспозицией. Когда пролив расширяется, убираем паруса и отдаем якорь. Матросы плохо вышколены: в лицах читается недовольство. Хотят драться — но сейчас черед линейной эскадры.

Суда, затонувшие позавчера, создают обоюдную помеху. Змаевич оставляет их между нашей линией и турецкой, избрав для боя дальнюю дистанцию. Обычно такой выбор свидетельствует о недостатке решимости, сейчас — о точном расчете. Кроме двух или трех, вооруженных по-европейски, неприятельские корабли на гондеке несут крупнокалиберные короткостволки под каменное ядро, способные причинить страшные разрушения при стрельбе в упор, но дальнобойностью много уступающие обыкновенным морским пушкам. Без них огневая мощь снижается примерно втрое — орудийные калибры убывают снизу вверх, и батарея верхней палубы много слабее нижней. Учитывая, что у нас шесть кораблей и девять прамов против восьми вражеских (фрегаты в линию не поставили), превосходство весьма солидное.

Не спеша выстроились, завели шпринги на якорные канаты, по общей команде открыли огонь. Турки давно уже палят — безо всякого толку. Им бы сблизиться, да "утопленники" не пускают: придется нарушить строй, и воцарится хаос. Время бежит. Обеим сторонам скоро становится очевидно, насколько действеннее русская артиллерия. Ущерб от нее пока не смертельный — но, если ничего не предпринимать, к концу дня турецкий флот обратится в руины. Отступить? Уход в Черное море будет окончательным признанием поражения, а падение Керчи и Еникале станет более чем вероятным. Реал-бей избрал другой путь. Замельтешили вдали шлюпки, натянулись якорные канаты: видно, как вражеские корабли верпуются ближе к берегу, выходя из досягаемости наших пушек. Теперь Матвею Христофоровичу решать, тянуться ли за ними, сломав линию, или смириться с нерешительным исходом баталии.

Положение бессильного зрителя мучительно. Лихорадочная жажда действия сжигает изнутри, в уме проносится множество вариантов, один другого нелепее. Впрочем… Не доверяясь памяти, разворачиваю карту с промерами глубин — точно! Наблюдаю в зрительную трубу вражеские эволюции…

— Перо и бумагу! Гичку приготовить!

С мичманом посылаю записку Змаевичу. Зову Торвальдсена.

— Лейтенант, вы очень меня обяжете, если выведете кеч вот сюда. Поднимите сигнал, предписывающий прочим бомбардирским судам повторять ваши маневры.

Датчанин с недоумением созерцает прозрачными северными глазами крестик на карте. Обойдется пока без разъяснений. Может, ничего и не выйдет.

Следующий час укрепляет в мысли, что выйдет. Из обширного пространства Керченской бухты судам, сидящим глубже пятнадцати футов, доступна лишь малая, по морским меркам, часть: три версты на полторы. Впадина изгибается полумесяцем вокруг мели, продолжающей под водою мыс Ак-Бурун. Здесь-то и происходят все главные события. Сейчас шесть из восьми неприятельских кораблей плотно набились в ближнее к городу ответвление фарватера. Достаточно плотно, чтобы вероятность попадания из мортиры поднялась до приемлемых значений.

Все тот же мичман привез ответ вице-адмирала. Понятно, что положительный: теперь такое решение кажется очевидным. Одновременно в нашу сторону начинают верповать арьергардные прамы, а группа небольших парусных судов пытается выйти на ветер относительно турок. Брандеры, несомненно. Тоже вариант.

Прамы — это хорошо. Защитят от фрегатов и шебек, если реал-бей прикажет мне помешать. Но дожидаться их не стану.

— Лейтенант, еще сажен двести ближе и чуть левее, чтобы корабли состворились.

Комбинируя сигнальные флаги с маханием руками, развожу свою маленькую флотилию таким манером, чтоб она сама не составляла удобную мишень.

— Ставьте кеч и начинайте пристрелку.

Сэр Джон Лик, британский адмирал, с большим успехом применял бомбардирские суда в эскадренном бою. Правда, использовал настильный огонь, а не навесной. Мортиры, насколько знаю, не употреблялись против флота. Слишком уж велика погрешность: судно представляет для них недостаточно крупную цель. Но шесть судов тесной группой, вытянутой вдоль траектории — другое дело.

Любопытно, какое действие окажет трехпудовая бомба? Палубы пробьет легко, бимс (если попадет) сломает, а дальше смотря по размещению груза в трюме… Может днище проломить, а может застрять и взорваться… Удача для команды, если льяльная вода или питьевая из разбитой бочки погасит запальную трубку, неудача — крюйт-камера, здесь всё ясно…

Виден только ближний корабль и еще один, который выбился сбоку. По ближнему и приказал целить, с малой прибавкой. Дальние за ним неразличимы. Как только стрельбу наладили, вызвал скампавею "Выжлец" (любитель псовой охоты имена придумывал) и перешел на нее.

С прицеливанием по направлению бомбардиры сами справятся, вот по дальности — надо помочь. Экзерциции в таком роде я им устраивал. Заняв позицию в стороне и чуть ближе к неприятелю, принимаюсь за дело. Мичман-сигнальщик и пятеро матросов при нем трудятся в поте лица, после каждой пары выстрелов поднимая флаги: свой для каждого кеча и к нему два для обозначения перелета, недолета или верного прицела по каждой мортире. Которая стреляла первой — флажок выше по штагу, второй — ниже. Для заряжания такого мощного орудия надобно от пяти до десяти минут, причем лучше не спешить (иначе последние остатки меткости пропадут). Так что не без труда, но успеваем за всеми.

Бомбы падают почти вертикально. Оценить шансы легко: отношение суммарной площади палуб в пределах фигуры рассеяния к величине сей последней. В грубом приближении выходит около одной двадцатой. И вот первое попадание! Снаружи не видно, велик ли ущерб — но туркам обстрел не нравится. Опять завозят якоря… Ну-ну, давайте: если своими руками корабли на мель посадите, тогда им точно не уйти!

Шлюпки барахтаются, словно вши, упавшие в умывальный таз. Суда медленно, как гигантские улитки, ползут из-под огня. Я направляю по линии этого движения смертоносный чугун. За столь азартным и увлекательным занятием часы бегут незаметно. Солнце клонится к закату, когда очередная бомба становится роковой для пораженного ею двухпалубника: сначала из нижних пушечных портов показывается едва заметный дымок, потом выбегают на палубу и сыплются в воду матросы, наконец в пламени чудовищного взрыва обломки корпуса и рангоута взлетают в воздух. Огонь забросило на близ стоящий корабль: кто-то мечется на палубе, пытаясь гасить, но уже бесполезно! Даю поправки, чтобы вернее накрыть оставшиеся жертвы — и вижу еще дым поблизости. Да не один! Целая стая горящих брандеров приближается с норда. Одни турки палят из пушек, другие спускают шлюпки, третьи кидаются вплавь… Последних с каждой минутой больше: но чертовы брандеры прошли насквозь или мимо, их несет прямо на меня. Только один зацепился за чужой такелаж и подпалил врага безо всякого противодействия.

— Уносим ноги, живо!

Счастливо избежав столкновения с объятыми пламенем бригантинами (распугавшими затем нашу собственную линию), возвращаюсь на место.

— Мичман, бомбардирским судам — сигнал прекратить огонь! Гребным — к абордажу!

В горячечном бреду мне не пришло бы в голову посылать людей абордировать линейные корабли, готовые к бою, особенно турецкие. У них команды на треть больше, чем в европейских флотах — больше за счет морских левендов, великих мастеров рубиться накоротке. Но похоже, что там никого нет. Все сбежали, когда пожары начались. Надо спешить: вон у Змаевича шлюпки спускают, поделить на команду десять тысяч рублей за взятый корабль всем охота. Ох, и прижимист государь: новый такой, вместе с пушками, не меньше сотни стоит… Офицерам и матросам линейного флота тоже добычи хватит. В гавани четыре фрегата, малых судов десятка два. А если турки сожгут или утопят, чтоб русским не достались — черт с ними, у нас и так в командах некомплект. Сколько ни сражаюсь с лихорадками, больных в Азове и Троицке полные гошпитали. Вот противник, воистину непобедимый!

Над бесхозными кораблями поднимаются ландмилицкие знамена. Пусть моряки скрежещут зубами от зависти: опять пехота опередила! Пора домой, на "Макарку". "Выжлецу" будет служба на ночь: патрулировать воды против Еникале, чтобы Мурад-паша не переправился. Под самыми стенами какие-то лодки спаслись, мы их оттуда не выцарапаем. Два корабля, что по другую сторону мыса верповались, тоже сумели улизнуть. Если Мурад выйдет к Черкесскому берегу, путь морем на Кафу свободен… Пока свободен. Завтра поговорю со Змаевичем, как бы пресечь. И сухопутные дела завтра обдумаю, голова совсем плохая. Прошлую ночь опять не выспался, третью сряду: кечи к бою снаряжал. А датчанин молодец, у него больше всех попаданий!

Усталость страшная. На борт "Миротворца" взбираюсь из последних сил. Приказываю лейтенанту построить экипаж, благодарю за службу. Надо будет в трофейную ведомость вписать, без них бы ни черта не вышло. На всех поделить, кто был в бою.

— Спасибо, Торвальдсен. Хорошая работа. Непременно упомяну в реляции государю.

— Великая честь для меня, Ваше Превосходительство!

— Можете отпустить подвахтенных. Я тоже намерен отдохнуть: позаботьтесь, чтобы не беспокоили впустую.

— Слушаюсь, Ваше Превосходительство!

Сейчас если не лягу, то упаду.

— Гришка, мою постель! Сюда, на палубу.

— Может, в каюту, Ва…

— Цыть! Поговори у меня! Будить только в бой или для адмирала. Не то шкуру спущу!

Смех небес

При всей наивности древних, изображавших богов существами, кои пируют, дерутся и совокупляются, как люди, в сей картине мира есть некое прозрение. Не знаю, как человеческие страсти, а юмор Вышним Силам (или что там таится по иную сторону земли и неба) присущ. Пехота на лодках утопила половину турецкой эскадры, теперь матросы будут шанцы копать и апроши прокладывать. Кто скажет, что боги не при чем, — дескать, виноваты Читтанов со Змаевичем, — пусть рассудит, можно ли было в нашем положении взять на суда дивизию солдат и осадную артиллерию впридачу. Не то что нельзя — немыслимо! Отлагать взятие Еникале тоже невозможно: противник придет в себя, исправит фатальные ошибки в расположении войск, и бои станут вдесятеро кровавей. Так что, за неимением гербовой… Распишемся на простой!

Так я говорил сам себе следующим утром после боя в заливе. Выспаться опять не дали: на рассвете с близкого берега донеслись частая ружейная пальба и боевой рев атакующих турок. Оказалось, наши капитаны ввечеру послали за добычей столько матросов, сколько в шлюпках поместилось. Брошенных судов хватило не всем; обделенные Фортуной решили попытать удачи на берегу. Во мраке, разорванном заревом горящих кораблей, они принялись грабить керченские посады, не делая разницы между магометанскими и христианскими жилищами. Потрясенные гибелью флота неприятели уступили без боя. Только наутро они увидели, что город взят не грозным русским десантом, а разрозненными кучками мародеров. Из тысяч спасшихся с кораблей реал-бею удалось собрать малый отряд, буквально человек двести, и контратаковать — да так, что матросы бежали без памяти до самых лодок.

Вот тут я их и встретил. Отбросив противника плотным огнем с гребных судов, собрал незадачливых грабителей, построил и выдал им по первое число: за то, что Керчь взяли без спросу, за грабеж без дозволения начальства, а пуще — за позорное бегство от слабейшего числом врага. Всем смертная казнь, если не отобьют город немедленно! Выкликнул старших, разделил на отряды, подкрепил своими солдатами — во второй линии, багинетами в спины… Оправдались морячки! Только у старой, полуразвалившейся городской крепости пришлось повозиться. Вторично выбитые из города турки ушли кто на запад, в Кафу, кто на восток — в Еникале. Творящийся окрест хаос позволял каждому сделать собственный выбор. Кафинская дорога трудная: сто верст пешком по раскаленной степи, без пищи и воды… Зато прочь от войны. Сильнее беспокоили меня повернувшие в крепость, заведомо подлежащую осаде. Это те, кто бой предпочитает бегству и готов сражаться по внутреннему побуждению, не из-под палки. При таком пополнении гарнизона надеяться на капитуляцию не стоит.

Система Вобана в основе — математическая. Можно рассчитать силы и время, нужные для преодоления обороны. Сил не хватало. После того, как мой лучший отряд потерял три четверти убитыми и стал надолго негоден к бою, я мог высадить на берег не более батальона. С прибавкою моряков (предполагая, что вице-адмирал во всем будет идти навстречу и оставит на кораблях одну действующую вахту) набиралось около трех тысяч, раза в полтора-два больше, чем турок в Еникале. Совершенно недостаточная пропорция, чтобы начинать осаду. Послать в Азов за подкреплением? Неприятель дождется помощи раньше. Четыре-пять дней, и конница Саадет-Гирея появится в тылу осаждающих. В пределах двух недель — крупные силы турецкой пехоты. А у нас? Корабли нельзя использовать для перевозки войск, пока не взята эта самая крепость, ибо провести оные еще хотя бы раз под ее пушками означает серьезный риск. Прамы медлительны и любят попутный ветер. Гребная флотилия малочисленна, даже с учетом турецких призов: больше полка в один заход не перевезти. Упущение в подготовке, скажут мои враги. Обязательно скажут! Черт с ними, пусть будет упущение. Абсолютно неизбежное при ограниченности наших ресурсов. Приходилось выбирать между боевыми судами и транспортными. При ином выборе мы бы имели средства перевозки — но не имели нужды в них!

Мне удалось опередить вице-адмирала: когда он сошел на берег, я уже был в Керчи полным хозяином. Назначил коменданта из своих офицеров и выставил караулы. Взаимные поздравления с победой постарался сократить, сколько возможно. Празднование ограничил двойной винной порцией за ужином, под крики "виват!". Змаевич хмурился, но не буянил. Тоже понимал, что дело не кончено. Еникальская крепость, пока она в турецких руках, мешала флоту, словно кавалеристу — прыщ на заднице. Хочешь не хочешь, выдавливать надо.

— Матвей Христофорович, у нас на приготовление к штурму три дня. Ежели, конечно, решимся.

— Круто к ветру забираешь, сиятельный граф. Паруса не заполощут?

— Иным курсом Россия из гнилого затона не выйдет. Не потеряем ли ход… Что-то иное хочешь предложить?

— Не лучше ли обождать и прийти второй раз, со всеми азовскими полками?

— Не лучше. Мурад-паша такого упущения больше не сделает, хан войско пришлет, в Константинополе спохватятся… Отношение сил будет меняться не в нашу пользу, понеже османы могут перебросить больше воинов и быстрее. Потеря времени, как Его Императорское Величество еще перед Прутским походом писать изволил, смерти невозвратной подобна.

— Уверен, что осилим? Штурмовать прямо из первой параллели, не подобравшись к стенам — значит всю военную науку похерить!

— Наука, дорогой адмирал — не набор догм, а способ рассуждений. Сплошную параллель закладывать без нужды, только укрытие для сосредоточения войск. Нехватку пехоты возместим артиллерией. Слабость сей крепости — малые размеры. С бомбардирских судов я могу за день тысячу бомб в нее забросить, по одной на пять квадратных сажен. У тебя на кораблях и прамах, ежели турецкие призы присчитать, четыреста пушек с каждого борта. Протяженность морского фрунта Еникале — пятьсот шагов. Сам посчитай, какая плотность огня получится! Берег наклонен к морю: стало быть, перелеты и рикошеты придут в спину туркам у противоположной стены.

— Сколько мне кораблей калеными ядрами сожгут, тебя не беспокоит. И люди… Знаешь, матросское обучение каких трудов стоит? Не ваше пехотное "ать-два"! А ты их хочешь на стенах положить!

— Господь с тобой, Матвей Христофорович! Не хочу. Главное правило Вобана: "больше пороха — меньше крови" я всегда стараюсь соблюдать. Ущерб в судах неизбежен, но людей с них можно спасти. Поставь прамы на опасные места: они нам не будут нужны после завоевания выхода в Черное море. По крайней мере, не в таком количестве. И еще напомню. По ту сторону стен — тоже моряки. Излишка в умелых матросах у султана нет, ибо природные турки мореходством занимаются мало, греки ненадежны, а берберийцы дисциплины не понимают. Истребив тех, кто в крепости, ты не встретишься с ними в море.

Ох, как не хотелось вице-адмиралу тратить своих людей на штурме! Ох, как я его понимал! Но сколько ни охай, обстоятельства не переменишь. Брать Еникале надо. Стоять пред очами государя, оправдываясь за невзятие… Это, знаете ли, куда страшней, чем под картечью! Картечь — пустяки в сравнении. А если на столе у Петра будет лежать рапорт генерал-майора Читтанова с отвергнутым тобою планом атаки — переложить ответ на армию не выйдет. Змаевич, как умный человек, это предвидел и упирался не слишком долго. На другой день принялись ломать брошенные дома, делать из их материала штурмовые лестницы, фашины и рогатки. Жители керченские за свое имущество не стояли, разбежавшись при первой высадке. Мародеры, конечно, в сем виноваты — однако еще покойный Ксенидис докладывал, что здешние христиане мало сочувствуют русским и помогают только за деньги. Вполне естественно, ибо мы угрожаем их благополучию. Рабы и рыба. Вот главные статьи крымской торговли. Прошлая война уполовинила первую из них; ак-чора, сиречь белые рабы с российских окраин, стали редким товаром. Теперь поток невольников шел из Грузии и Черкесии, лишь краешком задевая Крым. Рыбу, в отличие от людей, греки ловили сами — но продавали тоже в Константинополе. Мечтателей, коим вера дороже кошелька, в этой нации трудно найти. Разве среди юношей, не обремененных семьей и хозяйством.

Определенную уязвимость придавал Еникале недостаток воды. Колодец внутри был, но плохой. Акведук с каменными трубами, тянувшийся от источника в холмах, нашли и разрушили. Сие, однако, не прибавило сговорчивости защитникам: парламентера с предложением сдачи прогнали взашей. Наверняка в крепости имелась цистерна с водяным запасом. Перед разрушением трубы стоило бы поступить, как Абу-Муслим, испортивший воду осажденного Дербента овечьей кровью — жаль, не было ни овец, ни иного скота. А самое главное — не было времени для осадных хитростей. Значит, придется проливать не скотскую кровь, а свою.

Отряд, командированный для атаки со стороны поля, я остановил чуть за пределом прицельного пушечного выстрела от укреплений. Замелькали кирки, мотыги и лопаты. Вражеские вылазки — одну днем, другую ночью — отбил с уроном неприятелю, быв к ним заранее готов. В темноте сделал еще одну линию ретраншемента, гораздо ближе к бастионам, и устроил батарею с тяжелыми морскими пушками. Началось состязание артиллеристов. Сутки борьба шла на равных, потом османским топчиларам пришлось разделить внимание между полевым и морским фрунтом. Корабли гигантской дугой окружили крепость, уставясь на якорях. Открылись порты, выглянули бронзовые рыла, плюнули по очереди огнем, окутали борта пороховым дымом. Наступил день, который всё решит.

Конечно, береговая артиллерия защищена лучше. Но десятикратное превосходство в числе стволов тоже кое-что значит. На турецких позициях был настоящий ад. Надо отдать должное храбрости наших противников: обстрел длился час за часом, однако ответный огонь не ослабевал, живые сменяли убитых. К полудню корабль из недавно взятых призов и два прама оказались принуждены выйти за линию. Другие удвоили усилия. Кто будет к вечеру больше избит? Вот что имело значение. Не видя морскую сторону своими глазами, я получал ежечасные доклады от наблюдателей на лодках. Они обнадеживали: число сбитых орудий росло. На нашей стороне крепости — тоже. Высланные мною стрелки истребляли канониров. Иные из егерей добрались до самого гребня гласиса: ползком, для защиты от вражеских пуль толкая перед собою мешок, набитый шерстью, или бочонок с землей.

Выносливость и терпение должны были решить дело. Солнце клонилось к горизонту у меня за спиною. Канонада длилась двенадцатый час без перерыва. Пушкари, почерневшие от пороховой гари, усталые и потные, как мужики на сенокосе, то и дело наклонялись к ведрам с водой, для сего случая на батарее поставленных. Время…

Сигнальная ракета! Еще одна!

— Прекратить огонь!

Влезаю на бруствер. Поднимаю шпагу над головой. Выкрикиваю слова команды. Из второй линии траншей лезут матросы. Свежие, бодрые: ночь в трудах, зато целый день в тени отдыхали. Пора и поработать. Каждый что-то тащит: доски, фашины; дюжиной рук — тяжелые лестницы. Кто по мосткам, кто перепрыгнув, выходят из ретраншемента и устремляются к ближнему бастиону. Двести сажен до рва — почти без выстрела. Потом крепость оживает. С изгрызенных стен часто палят ружья, уцелевшая пушка плюется картечью. Турки целят по тем, кто с лестницами. Всё правильно делают. Пересидели обстрел, забившись в земляные ямы, и вылезли только к штурму. На гребне, где расползлась егерская команда, частые дымки: сейчас тех, кто выбрался отражать атаку, хорошо проредят. Пора вести остальных стрелков. Премьер-майор Синюхин в ожидании ест меня глазами. Но я командую сам. Солдаты поднимаются из шанцев, строятся в линию.

— Ступа-ай!

Крепостной ров перед нами. Приступ идет тяжело: взошедших на бастион моряков свежий вражеский отряд сбросил обратно. Внизу полно убитых и раненых. Змаевич меня проклянет за такие потери!

— По верху стены… Прикладывайся… Пали!

Хороший залп.

— Заряжай!

Поворачиваюсь к Синюхину:

— Майор, распоряжайся! Очисти верх огнем, матросы взойдут — давай за ними!

Сваливаюсь в ров:

— Лестницы подымай! Вперед, м-мать…….!

Люди уже сами почуяли, что по ним больше не стреляют. Видя беснующегося генерала с обнаженной шпагой, хватают откинутые защитниками штурмовые лестницы.

— Впер-ре-ед!

Матросам привычно лазать по вантам. С кошачьей ловкостью взметываются наверх, в руках — абордажные сабли. Уцелевшие турки выскакивают навстречу, завязывается яростный бой — с ревом, визгом, хеканьем, остервенелым матом. Снизу не видно, что делается. Сейчас главное — быстро загнать на стену людей, создать превосходство.

— Майор, всех сюда!

Лезу сам. Наверху разгоняю плутонги солдат по сторонам, держать куртины. Беру под обстрел горжу бастиона, отсечь вражеские подкрепления. Закрепились! Но дорогой ценой. Не всю еще заплатили: османы дерутся, как черти, и сдаваться не хотят! Отряд перед нами держится, даже осыпаемый пулями с флангов.

С морской стороны тоже доносятся звуки рукопашной — значит, и там атака удалась! Согласно плану, вице-адмирал должен был по прекращении обстрела учинить десант со шлюпок — хотя, честно говоря, я не очень на него надеялся. Только теперь турки начинают оглядываться. Укрыться им негде. Все строения обращены в руины. Озлобленные гибелью товарищей русские не дают пощады — да почти никто ее и не просит. Лишь горстка врагов успевает, выбравшись из крепости, убежать в степь. Мы не преследуем. Конницы нет.

Потери страшные, чуть не половина бывших на штурме. Всю ночь возим раненых на корабли. Там тоже повреждения серьезные. Змаевич зол, как цепной пес. Даже победе не рад. У флотских странное отношение к смерти: ничего не делают для сокращения болезней, производящих в командах ужасные опустошения, но гибель своих в бою переносят хуже, чем пехота. Видимо, с непривычки.

Что станем делать, когда неприятель явится превосходящей силой возвращать утерянные позиции? Этот вопрос мне не давал покоя. Пороха мало осталось. Ядер — тоже, хотя выстреленные можно собрать. Бастионы приморской стороны — кучи щебня. Люди измучены и переранены. Даже те, кто не получил ни единой царапины, явно нуждаются в отдыхе для заживления душевных ран. Матвей Христофорович прямо сказал, что впредь не даст ни матроса: еще одна баталия, и придется жечь суда за недостатком команды.

Через сутки после боя, когда мой сотоварищ отчасти унял негодование против меня, получилось уговорить его на военный совет с участием штаб-офицеров. Прежде я не видел нужды интересоваться их мнениями; теперь же корабль совместного военачальствования надлежало посильней забалластировать для устойчивости. Добавочный резон: сказанное на совете записывается (в отличие от приватных бесед с вице-адмиралом). Я льстил себя надеждой использовать сию особенность для нажима на моряков.

Черта с два! Капитаны с готовностью рассуждали, остаться ли под Керчью или возвратиться в Таганрогский залив, и надо ли выслать корабли в Черное море для крейсирования; однако мой вопрос о защите морских крепостей со стороны суши обходили красноречивым молчанием. Даже на земляные работы никого не дали. Дескать, матросы нужны для заделки пробоин и на помпах. Получилось выторговать лишь гребцов на скампавеи, взамен солдат, да сотню пудов пороха.

Судя по всему, во флоте возобладало мнение, что ратных трудов на их долю довольно, а понесенный в баталиях ущерб оправдывает бездействие и защитит от государева гнева.

— Господа, — смирившись с неизбежным, я обращался больше к секретарю, ведущему запись, — армия ожидает от вас помощи хотя бы в перевозке войск. Если Тульский полк и канонирские роты азовского гарнизона прибудут сюда раньше, нежели турецкий корпус, то берега пролива останутся за нами. В противном случае попытки удержать их бессмысленны.

Извоз был обещан. Впрочем — по возможности. Смотрели при этом с некоторым равнодушием, как на человека заслуженного, но не очень нужного впредь. Мои средства воздействия на вице-адмирала явно иссякли. Оставалось ждать: часть эскадры ушла к Таганскому Рогу, другая осталась у мыса Ак-Бурун. Шлюпки целыми днями паслись вокруг затопленных турецких судов: пушечная бронза стоит восемь рублей за пуд, и было бы нерасчетливо целое сокровище оставить на дне, при глубине меньше трех сажен. Меня раздражали эти меркантильные усилия (как и вообще всё на свете). Уйти, разрушив уцелевшие укрепления, или восстановить оные и остаться на месте — громадная разница. Мечтал о завоевании, а получился набег.

Мучила мысль, не сам ли я виноват в таком положении: может, следовало отложить сию акцию до сентября, как изначально планировал? Рассудок говорил "нет". Вряд ли неприятели хранили бы неподвижность всё это время: не атакуешь ты — атакуют тебя. Но чувство вины и сожаления не оставляло.

Расчет времени по татарской коннице оправдался. Уже через день после еникальского взятия тысячные массы ее носились под самыми стенами: едва успели спасти осадную батарею. Мы отгоняли всадников выстрелами; они не оставались в долгу, пуская навесом тучи стрел, коими переранили многих. Я сам в невинной ситуации, отдавая распоряжения на внутреннем крепостном дворе, чуть не упал от сильного удара. Оглянулся: из моего плеча торчит древко с пестрыми перьями. Только тогда почувствовал боль. Повернулся спиной к подчиненному:

— Выдерни эту гадость!

Выдернули, забинтовали. Рана не тяжелая. Но беспокоит. Беспокоит и гнетет. Будто знамение свыше: "ступай прочь, кончилась твоя удача"! И впрямь, неожиданно скоро в Керчь ворвалась вражеская пехота. Не какой-нибудь сброд, а настоящие янычары. Рота, сидевшая в старой крепости, имела приказ не упорствовать против превосходящих сил. Отразив первую атаку, капитан посадил людей в лодки и явился ко мне, прихватив попавшего в наши руки раненого турка. Пленник поведал, что с Перекопа отправлен десятитысячный отряд. Саадет-Гирей, встревоженный за судьбу Крыма, приказал своим воинам отдать янычарам заводных коней — потому и доскакали так быстро. Пока только авангард, остальные будут завтра. Артиллерия? Топчи-баши собирался взять пушки в Кафе, чтоб не везти издалека.

Может, "язык" и сгущал краски, желая нас напугать — но сказанное походило на правду. Так и должен был действовать неприятель. При нынешнем состоянии крепостных верков он мог обойтись даже без пушек: требовались месяцы, чтобы исправить разрушения, нами самими сделанные. На подмогу надеяться не следовало, поскольку стоял штиль, а последние уцелевшие струги я придержал для собственного отхода. Известив вице-адмирала, велел готовить бастионы к взрыву (на то и порох у моряков выпрашивал). Морские орудия заблаговременно вернул флотским, чтобы не усугублять распри, с трофейными же, большей частью ломаными, поступил иначе.

— Б…дьи дети, всему-то вас учить надо! Какой же ты канонир, ежели не умеешь мины из пушек делать?! Выкопай яму, свали в нее пушку без лафета. Забей порох до половины ствола, примерно десять обычных зарядов. Дальше — землей и камнями. Утрамбуй хорошенько. Проткни картуз, насыпь затравку — все, как обычно. Заряди пистоль вхолостую и приделай к пушке, чтоб дуло смотрело в запальное отверстие. Замок прикрой дощечками с двух сторон и обмотай тряпкой. Прежде, чем засыпать землей, взведи курок и привяжи бечевку к спуску. Протяни оную так, чтоб ходила свободно и чтобы враг сам за нее дернул. Неважно, что на другом конце: дверь, кошель с деньгами, дорогая сабля… Ну, чего мнешься?!

— Боюсь, не грех ли, батюшка генерал, такое чинить? Все равно, что капкан на волка. Турки, они хоть басурмане, а все же люди…

— Что с тобой за неисполнение приказа сделаю — знаешь?

— Как не знать, Ваше Превосходительство. Всё исполню, не сумлевайтесь.

— То-то. А грех, коли есть, на меня ляжет.

Дьявол, до чего же плечо болело! Я готов был кидаться на людей, как бешеный зверь, и только чудом никого не убил за нерасторопность. Пленный не обманул: обещанные янычары явились. Может, в меньшем числе — но тысяч семь-восемь бесспорных. Поставили шатры, окопали шанцами лагерь, караулы устроили… Когда ж атаковать-то будут?! Станут медлить — не доживу!

Мой лекарь уплыл в Азов вместе с ранеными; как ни обидно было, пришлось сочинять просительное письмо Змаевичу, чтобы дал другого. Дождался. Немчик вылез из лодочки, разрезал присохшие бинты, оторвал, потыкал красное и распухшее плечо пальцем:

— Herr Generalmajor. Вероятно, в рану попала грязь. Надо разрезать и прижечь, чтобы антонов огонь не приключился.

— Только не железом. Spiritus vini есть?

— Herr General…

— Я с тобой диспут заводить не буду, что лучше: каленое железо или спирт. Спрашиваю: есть?

— Ja… То есть да…

— Вот им и промоешь. И стакан внутрь за полчаса до операции. С тридцатью каплями лауданума.

— Ваше превосходительство, это может быть опасно…

— Опасней сдохнуть от боли, пока ты будешь копаться в воспаленной ране. Вычисти как следует. Пока всё приготовь. Отдам распоряжения и приду.

Подозвал Синюхина.

— Слушай, премьер. Турки, я думаю, атаку до утра отложат — Бог даст, к этому времени буду на ногах. Если же, паче чаяния… Справишься?

— Справлюсь, Ваше Превосходительство!

— Да не кричи, верю. Значит, немного постреляй для порядку — чтобы они всей силой пошли, а не лазутчиков послали. Как атакуют, выводи людей и проследи за минерами. Пусть постараются взорвать бастионы в то самое время, как янычары на них полезут.

— Слушаюсь!

Я повернулся к лекарю:

— Наливай!

Надежда быстро вернуться в строй не исполнилась. Пустяковая на первый взгляд рана загноилась и вызвала сильнейшую горячку, уложив меня надолго и едва не навсегда. Помню, как солдаты тащили в лодку; как поднимали носилки талями на корабельную палубу; дальше не слишком отчетливо. Жар внутри, зной снаружи, боль от раскуроченной чертовым немцем плоти, дурман от опиумной настойки… Всё слилось. В полном бессилии, телесном и духовном, я тревожил ночными стонами покой адмиральского дома в Троицке, окруженный назойливой заботой чужих слуг. Зачем Змаевич приказал доставить меня сюда? Искренняя дружба или очередной политический ход? Всё равно. Когда приехал повидаться Румянцев — помнится, заползла в голову глупая мысль, что судьба намерена освободить от меня землю, чтоб не было путаницы. А то полное безобразие: главный воинский начальник и его помощник — оба генерал-майоры и оба Александры Ивановичи. Одного хватит. Кстати, Румянцев успешно отразил попытку хана прорваться за линию и высказал разумное предложение перевести ландмилицию на драгунский штат. Что ж я сам этого не сделал? Ладно, вначале народ был безлошадный по бедности — но теперь-то что мешало сделать шаг от "ездящей пехоты" к конному строю? Против татар так способней.

Ну, а коли помощник умней — с какой стати мню себя незаменимым? Может, без меня еще и лучше дело пойдет? Боль, тоску и самоуничижение сменяла дремотная расслабленность после очередной порции лекарства; кончалось действие лауданума — всё начиналось сызнова…

Наверно, я просто надорвался душой: сверхъестественные усилия не проходят даром. Так пушка, придав движение ядру, откатывается назад. Может, и рана плохо заживала из-за нервного истощения. Впрочем, Бог знает. Но выздоровление точно пошло веселей после вдохновляющего рескрипта государя относительно керченской виктории. Успех был смазан и обесценен тем, что взятое не сохранили за Россией — однако Его Величество посчитал возможным учредить воинский праздник, подобный дню Полтавы или Гангута. Представляю, как надулся Меншиков, чья давняя победа под Калишем не была удостоена такой чести. Производство мое в генерал-лейтенанты, Змаевича — в полные адмиралы, пожалование денег и деревень было, конечно, тоже приятно… Только сии награды обыкновенные, знакомые многим. А какой военачальник вправе похвастаться, что данную им баталию Петр собственноручно вписал в летопись славы русского оружия наравне со своими деяниями?! Кольми паче… Нет, к черту высокий штиль. От пьянства удалось отбояриться, как раненому — визиты же пришлось терпеть. Попытка ускользнуть из гостеприимного дома в более спокойное место могла быть воспринята как жест враждебности. Сошедший на берег адмирал принимал поздравления, и мне в меру сил приходилось делать то же самое. Погружающий в сонное забытье опиум стал неуместен; пришлось прекратить его прием, хотя какое-то время трудно казалось обходиться без лекарства.

Трения между армией и флотом были забыты, до новых поводов. Когда умолкли виваты, я счел себя достаточно здоровым для постепенного возвращения к делам. Начал со сведений о неприятеле. По первой просьбе Змаевич прислал корабельного секретаря с целым ворохом доношений: ему было чем похвастаться! Уходя от Керчи, Матвей Христофорович снабдил трофейные шебеки командами и пустил в Черное море на крейсировку. Пользуясь турецким обличьем, сии стремительные суда лютовали у крымского берега, как хорек в курятнике. В считаные дни взяли десятки фелюг, часть — только что из Константинополя. Капитаны многое знали, в особенности о неприятельском флоте. Многочисленные корабли, должные остаться у султана, действительно стояли в Золотом Роге — но оснащены из них были пять или шесть. В том числе три гиганта огромного размера и мощи: больше ста пушек, на нижней палубе орудия под трехпудовые каменные ядра. Выше — под чугунные, калибром поменьше… На опер-деке двадцатичетырехфунтовки, попробуйте сию монстру вообразить! В глубоких водах нам противопоставить нечего, зато Керченский пролив этим чудищам никак не пройти.

Что из сего следует? Во-первых, Азовское море целиком наше, и десанты у Арабата или Темрюка становятся в порядок дня. Во-вторых, если русский флот изобразит готовность идти дальше, султан вынужден будет держать свои стопушечники у южного входа в пролив. Лето кончается, шторма не замедлят. Трехпалубные корабли высокобортные и уступают низшим рангам в лавировке. Может статься, стихия поможет одолеть противников, с которыми нам самим не справиться.

Пожалуй, заводить речь о чисто морских делах не стоит: не уверен, готов ли адмирал прислушиваться к моим суждениям такого рода; но в отношении десантных действий — просто обязан. От Арабата до Кафы один дневной переход, дорожка знакома. Иррегулярная конница меня не остановит. Янычарам, сидящим на еникальских развалинах, придется выйти в поле или остаться сторонними зрителями падения крупнейшего из городов Крыма. Оба варианта по-своему хороши. Стоит ли еще раз брать Керчь, чтобы оставить в ней гарнизон, будет видно по ходу кампании. Темрюк менее важен, однако лишить неприятеля последнего порта на Азовском море тоже полезно. Еще лучше, что его взятие позволит наконец прищучить некрасовцев. Изменников надо карать. Успешный поход против них государь оценит не ниже, чем взятие значительной крепости.

Планы быстро двигались к воплощению, когда в них вмешался противник, еще более грозный и безжалостный, чем янычары. Появилась чума. В драгунских полках Кропотова на возвратном пути из Кабарды несколько человек умерло от страшной болезни. Гаврила Семенович, не доходя Азова, расположился лагерем у речки Кагальник и послал доношение о постигшей его беде. Помня судьбу Прованса, города коего четыре года назад вымерли чуть не дотла, мы с вице-губернатором Измайловым приняли самые решительные меры. Войска вышли в поле и расположились малыми партиями в шатрах, всякое самовольное передвижение было запрещено под смертной казнью, приказы и доношения передавали через огонь. Провиантские обозы разгружали в поле, подавая сигналы выстрелами и наблюдая издалека. Суровые карантинные правила возымели действие, или просто Господь пощадил, — поветрие обошлось лишь сотнями умерших, большей частью у Кропотова. Но время пропало невозвратно. Держа корпус рассредоточенным почти до снега, я ничего не успел. Пришлось отложить наступательные акции на будущий год. Печально — зато больше времени на подготовку.

Хватит геройствовать, пора воевать расчетливо и планомерно! Вот мысль, которая могла бы служить девизом промемории, посланной мной государю. Войск вполне достаточно. Наша слабость — коммуникации. Успех минувшей кампании оказался ограничен тем, что на Днепре не хватило судов для перевозки провианта и амуниции, в Азове — для перевозки солдат. Расшить сии узости — первое, что необходимо сделать. Достроить пятнадцать галер, стоящих в Таврове. Приостановить указ о староманерных судах: проще и дешевле казачьих стругов для здешних мест ничего не придумаешь. Их надо, самое меньшее, триста; а лучше — пятьсот. Строить оные струги возможно в любом месте, силами крестьян и казаков, не занимая адмиралтейские верфи, нужные для корабельного флота. Сей флот содержать в такой силе, дабы сохранить морское преобладание в азовских водах, вплоть до косы Тузла и мыса Ак-Бурун. Что касается желания адмирала иметь достаточно линейных кораблей для господства в Черном море — полагаю его неисполнимым, по крайней мере в ближайшие годы. Попытка осуществить столь дерзкую мечту ни к чему, кроме всеконечного разорения государства, не приведет, вдобавок нарушив пропорциональность между элементами нашей военной силы. В отношении новой морской фортеции близ устья реки Кальмиус предложения моряков поддерживаю — однако с условием надлежащих ассигнований, и чтобы труд крепостного строения не возлагался исключительно на ландмилицкие или азовские полки. Левашов затребовал для Дербента шесть тысяч работных людей, Миних для Ладожского канала — двадцать тысяч; при всем уважении к сим достойным генералам полагаю запросы, продиктованные безотлагательной военной необходимостью, приоритетными.

Обоснованию последнего тезиса в письме царю уделялось особое внимание. Предполагаемый порт, более глубоководный, чем у Таганьего Рога, пока представлял открытую якорную стоянку под защитой береговых батарей. Со Змаевичем сторговались о передаче старой гавани гребному флоту после построения новой. С царем… Аргументы — аргументами, а пришлось-таки начинать столь дорогое и трудное предприятие с опорой на местные средства и, как обычно у Петра, без денег.

К приходу (точней, пригону) работников на месте будущей крепости многое было уже готово. Ландмилиция там целое лето лагерем стояла, выстроив между делом мазанковые казармы. Укрепления вокруг — только от легкой кавалерии, зато обширные. В цитадели, простреливающей их изнутри, офицерские квартиры. Деньги и провиант для прокормления мужиков казна, как водится, вовремя не прислала — поэтому предложил ландмилицким солдатам выбор: поделиться хлебом и углем или, кто не желает, самим постучать кайлом в каменоломне. Нужно рассказывать, многие ли предпочли последний вариант?

Работным людям грех было жаловаться: кормили сытно, держали строго, пороли в меру. Берегли от заразительных поветрий и даже иногда (хотя с изрядным опозданием) деньги платили. На чем основаны страшные сказки о тысячах умерших от голода и непосильных трудов, о городе целиком на фундаменте из русских костей? На документах, разумеется.

Открою замогильную тайну. Большей частью кончина происходила так. "Имярек волею Божией помре", писал канцелярист, сжимая в потной ладони монеты. Тем временем покойник, освободившийся от всех земных уз, весело присвистывая, шагал по степной дороге. В конце пути ожидал его еще один писарь, усатый и по-семинаристски стриженый под горшок, многозначительно побрякивая серебром в бездонных карманах широких шаровар. Потом новорожденный "малороссиянин", выпорхнувший из насмерть замученного жестоким начальством "москаля", как бабочка из куколки, направлялся в ближайшую ландмилицкую фортецию и кланялся офицеру. Там его записывали на испытательный срок, после чего он оказывался в мастерской или шахте, а иной раз — на подворье того самого офицера. Последнее я преследовал нещадно, не желая появления новых помещиков прямо на линии; на все остальное закрывал глаза. Были и другие тайные тропы: русский народ неистощимо изобретателен в уклонении от тягла.

Но вот что любопытно. Господствующее мнение считает причиной сего уклонения лень, изначально присущую крестьянам. Зачем же мужики сквозь любые препоны пробираются туда, где работа еще тяжелее?! Что их манит? Воля? Ее на линии нет и быть не может. Справедливость? Пожалуй. Я с самого начала пытался устроить, чтобы никакое начальство людей не обирало и зря не мучило. Полного успеха не достиг, однако на общем безрадостном фоне ландмилиция — светлое пятно. Ползет шепоток в народе: дескать, есть место, где живут по правде. Ну, и богатство, само собою. Хлеб — от пуза, одёжа — без дыр… Никакими запретами не остановить стремление к лучшей жизни.

Так шло заселение степного края. Что важнейшее государственное дело происходит по-воровски, в тайне, при посредстве мелких взяточников, меня не смущало. Это Россия, господа! Тут все пути кривые. Самый враждебный злопыхатель не мог бы доказать, что хитрости писарчуков известны генералу или совершаются с его соизволения. Вздумай Петр учинить розыск… Впрочем, до окончания войны ни о каком розыске беспокоиться не следовало.

С большим опозданием, через Европу и Петербург, доходили вести с турецкой стороны. Мурад-пашу, коменданта керченского, казнили. Капудан-паша Мустафа отделался ссылкой: то ли великий визирь помог родственнику, то ли нравы смягчились в государстве османов. Обращение с русским послом подтверждало последнюю хипотезу. Вопреки старым обыкновениям, Неплюева не посадили в Семибашенный замок. Неужели европейские правила стали распространяться на Востоке? Или это личная заслуга Ибрагим-паши Невшехирли?

Самой приятной новостью оказался разлад у турецких пашей с английским послом. Кредит Абрахама Станьяна, как советчика, пал очень низко. Бывший лорд Адмиралтейства ставил себя искренним другом османов и великим знатоком морской войны (то и другое не без оснований). Теперь сие обратилось против него. Мнения турок разделились. Одни считали, что англичанин показал себя пустопорожним хвастуном, раз не предостерег о дьявольской хитрости русских; другие были убеждены, что коварный гяур намеренно подвел флот правоверных под гибельную атаку. Усиленная охрана посольского особняка в Галате сдерживала до поры народную ярость — но если речи фанатиков воспламенят чернь… Отдам справедливость бесстрашию и твердости моего соперника: полностью утратив способность влиять на события, британец оставался на посту, словно на шканцах тонущего корабля, пока не дождался смены. Французский резидент де Бонак не выражал прямого злорадства, однако улыбался, поглядывая на союзника, очень сладко.

Крымские беи воспользовались гневом султана для низложения нелюбимого Саадет-Гирея. Сменивший толстяка Менгли-Гирей был темной фигурой. Пока он не овладеет положением (то есть, по меньшей мере, до весны), крупных набегов не стоило опасаться. Вот по первой траве — памятуя, что предшественник поплатился троном за излишнее миролюбие, должен пойти. Пусть идет. Ландмилиция изначально задумывалась как чисто оборонительная сила: пехота, способная придать устойчивость казакам и калмыкам. Но при нынешнем обилии коней она может обрести такую же подвижность, как у самих татар. Это позволит не только отразить покушения на линию, но и настичь нападчиков. Тогда увидим, правдиво ли Саадета обвиняли в трусости. Может, он был просто умен?

Против ожидания, турки не стали возобновлять еникальскую крепость. Возможно, беспрепятственный проход русских кораблей и быстрое взятие фортеции внушили им ложную мысль, что польза от укреплений в проливе ничтожна. На деле мы понесли в сей баталии ущерб весьма существенный. Флот до зимы зализывал раны, а для будущих осад просто не осталось боевых припасов.

Пока Еникале ровняли с землей, ядра и бомбы к тяжелым орудиям истратили чуть не все. Где новые взять? Липские заводы, близ Воронежа, много чугуна выдать не могли: лесу для углежжения не хватало. Поставки от Демидовых — долгое дело: слишком далеко. Допустим, с полой водою сплавят артиллерийские запасы по Чусовой; тогда в Царицын они прибудут не раньше июня, пару недель займет перевоз в Пятиизбянскую станицу, в Азов доплывут к середине лета. Если же засуха обезводит Дон — еще позже, с осенними дождями. Вспомнив прежние планы, я начал подумывать о возобновлении опытов с коксом. Благодаря стараниям Томаса Гриффита, одного из угольщиков, нанятых мною в Бристоле, здешние копи умножали добычу год от года. Другой валлиец не прижился и сбежал на родину, а этот женился на племяннице миргородского полковника, нажил купеческое брюшко и отзывался на Фому Фомича.

Зима перевалила через середину. За множеством дел незаметно летели дни. Единственное, что удручало — безответность моих представлений государю. Обиняками верные люди сообщали, что здоровье императора сильно пошатнулось, он мало занимается делами и стал еще раздражительнее. Под горячую руку избил придворных врачей, ругая ослами. Нет худа без добра: иной раз гнев выплескивался на действительно виновных. Меншиков потерял президентство в коллегии, отданное Репнину, и генерал-губернаторство, в пользу Апраксина. Казнь Виллима Монса, близкого к царице, заставляла подозревать утрату Екатериной расположения мужа. Ближайшие следствия семейной ссоры обещали быть самыми счастливыми: без помощи государыни Светлейший не устоит под грузом вины и получит давно заслуженное воздаяние. Скорая опала князя виделась несомненной. Толстому восемьдесят лет, Головкин слишком осторожен и скуп, чтобы играть первую роль… Возможно, сцена расчистится от моих врагов сама собою. Кто займет их место? Петр не даст ходу старой знати; скорее, окажет предпочтение способным людям из простых дворян и лучшим из иностранных наемников. У нас с Румянцевым превосходные шансы. Если будущая кампания принесет успех, оба шагнем на ступень вверх. Голицын, Куракин, Брюс и оба Апраксиных — бесспорные союзники, Бутурлин — по крайней мере, не враг… Жаль, Шафиров сослан — впрочем, с падением Меншикова может вернуться. Репнин? Герцог Голштинский? Посмотрим.

Весть, ради которой загнали, наверно, табун лошадей, стала для меня страшным ударом. Петр царствовал больше сорока лет. Тридцать пять, если без сестриной опеки. Часто болел, но неизменно побеждал недуги. Одни мечтали о его смерти, другие страшились — но никто не ждал. Такому богатырю умереть в пятьдесят два года…

Тяжелой рукой император правил, что говорить. Многое бы можно ему припомнить. Но пред моим внутренним взором была ночь, и горели костры из разбитых ядрами телег. Сентябрьский снег падал на искаженные смертной судорогой лица убитых, стонали раненые, а живые подходили к огню и падали от усталости, подобно мертвым. И "всеа Русии самодержец" спал на голой земле, укрывшись чужим кафтаном, измученный и замерзший, как бродячий пес… Ночь после боя при Лесной. Если Бог есть — и если Он справедлив — за каждую минуту той ночи царю тысяча грехов простится. Я плакал бы, если бы умел.

Когда малограмотная латышская крестьянка (в другой ипостаси — обозная девка, трофей корпуса Шереметева) стала владычицей России и возложила на себя титул Цезаря — на Олимпе грохотал камнепад. Боги смеялись.

Без царя

Погибла империя!

Или еще нет?

Чего ждать от лукавого раба, не ведающего предела воровской алчности и ныне похитившего царскую власть?

Мой злейший враг стал безраздельным властелином русского государства. Готовиться к новой опале, или не так страшен черт?

Здравый смысл подсказывал, что у Светлейшего, всего скорее, руки не дойдут до военачальников действующей армии. Мы ему не слишком опасны — по крайней мере, пока война идет. Интриги сосредоточатся в Петербурге, где слишком многие имеют причины питать к фавориту тайную вражду. Выкорчевать крамолу не так просто: попытавшись извести всех недоброжелателей, Меншиков превзошел бы грандиозностью казней самого Петра. При том маловероятном условии, что дворянство выказало бы готовность сносить от худородного временщика жестокости, кои со скрытым недовольством позволяло законному государю. Устал служилый люд от твердой руки! Потворство и попустительство — единственное, чем способна держаться новая власть. Сие не означает, что можно расслабиться: дай повод, и тебя втопчут в дерьмо; но без причины отстранить успешного генерала не посмеют. Подстроить некую каверзу — вот это сколько угодно.

Впрочем, изрядная пакость со стороны моих неприятелей вышла сама собой, безо всякого умысла. При покойном государе деньги, хоть с опозданием, но доходили до армии. С начала весны — как обрезало. А планы кампании остались. Что прикажете делать?! Воевать с султаном на собственные средства? Безумие! Будучи вдесятеро богаче — все равно бы не стянуть.

Во флотской казне, милостию Апраксина, серебро еще водилось; удалось подольститься и выклянчить займ под будущее солдатское жалованье. Вследствие сего, самым громким в военном совете стал голос Змаевича — в ущерб нам, сухопутным. Я без боя отдал адмиралу первенство, погрузившись в армейское хозяйство, финансы и комиссариатские дела. Черт с ней, со стратегией, когда грозит голод в полках. Когда море очистилось, торжествующий Матвей Христофорович повел флот в давно задуманный поход на Темрюк. От меня с полками, назначенными в десант, ушел Румянцев. Плохонькая крепость не требовала большого искусства, а бывшему царскому денщику воинская слава требовалась позарез. Мало, что с Меншиковым в контрах — еще и женат на государевой любовнице! При Петре поднялся, благодаря сему, в немалые чины, теперь же пребывал в опасении: не коснется ли его семьи бабья злопамятность? Марию Кантемир императрица уже выслала в дальние деревни; остальные соперницы дрожали.

— Поторопись с атакой. — Напутствовал я генерал-майора. — В местах, имеющих столь недоровый климат, штурм предпочтительней осады, ибо лихорадки уносят больше жизней, чем вражеское оружие. Не заботься о сбережении города: ему не быть нашим, потому как одержать решительную викторию в войне нам все равно не позволят.

— Кто в силах помешать?!

— Тот, кто по справедливости должен именоваться Темнейшим. Кого чужая слава уязвляет больней турецкого ятагана. Чей страх вскормлен тайным сознанием собственного недостоинства. Кому в победоносных генералах мерещатся соперники. Уверяю тебя, князь постарается завершить сию войну как можно скорее хотя бы затем, чтоб не усиливать наши с тобой позиции внутри страны. Сам же он бросить Петербург и возглавить армию не может.

Предчувствие не обмануло. Действительно, почти в один день с донесением Румянцева о взятии Темрюка и разорении Блудиловского городка, логова изменных казаков, добралось до Азова высочайшее повеление остановить действия против турок, а в отношении татар и ногаев, буде нападут, ограничиваться обороной. Неплюев в Константинополе начал трактовать о вечном мире. Было до смерти обидно, что верная надежда разгромить наследственных врагов, моих и России, не исполнилась.

И вновь нашей слабостью оказалась государственная экономия! Разница с эпохой Прутского похода, вообще говоря, наличествовала: в начале войны хлеб в губернии был. Однако запасы растаяли быстро. Кто хлеборобствует-то? Казаки, однодворцы, ландмилицкие солдаты… Пашня со службой не дружит: у земледельцев воинского чина хлебные избытки накапливаются только в мирное время. Прошлый год посевы почти уполовинились. Простых мужиков мало: Азовская губерния пространна и плодородна, но слабо населена. С семидесяти тысяч ревизских душ (за вычетом приписанных к Адмиралтейству и заводам) содержатся два пехотных полка и один драгунский. Остальные войска принуждены ждать ассигнований из Петербурга, а всем известно, что отосланные в столицу подати словно в дыру проваливаются. Народ здесь, на юге, особый: бесплатно провиант не возьмешь! Будешь отнимать — спрячут, начнешь упорствовать — взбунтуются, справишься с бунтом — разбегутся. Короче говоря, опять всё упирается в деньги. Причем рассчитывать можно лишь на местные средства.

Очевидно, что единственное спасение — умножать неокладные доходы, и быстро! Казенные промыслы и экспортная торговля — вот пара коней, способных вытащить мою провиантскую фуру из болота нищеты. Богородицкое стекло, киевские зеркала, железные товары, соленая рыба… Есть, что предложить восточным народам за кожи и шерсть. Хотелось бы не только восточным — но в Заднепровье, Волынь и Подолию наш товар плохо идет. Там царят бердичевские евреи, прочно связанные в коммерции с Данцигом, а через него — с Амстердамом. Голландскими купцами сия торговля кредитуется на миллионы. Мы давать кредитов не можем, и потому остаемся зрителями.

— Матвей Христофорович, ты ведь дружен с Толстым? — Спросил я однажды Змаевича при удобной оказии. — Помоги с ним поладить.

Адмирал поперхнулся, взглянул удивленно, с плохо скрытым недоумением. Он хорошо знал, сколь тяжела взаимная неприязнь между мною и старым дипломатом. Пришлось пояснить:

— Есть важное дело, требующее связей в Константинополе. Кстати, твое участие тоже весьма желательно. Что до симпатий или антипатий — нам с Петром Андреичем не детей крестить.

— Какое дело, Александр Иванович: государственное или коммерческое?

— То и другое вместе. Мы сможем содержать в здешних краях значительное войско или достроить новый порт лишь при одном условии: ежели сами турки нам помогут.

— Ты о контрибуции? Не почитаю сие возможным. Неплюев…

— Нет. О другом. Прости, что перебил. Так вот, Неплюев пишет, что открытие для русских купцов Очакова или Кафы турки еще согласны обсуждать, хотя и требуют взамен несоразмерных уступок; но о Трапезунте даже слышать не хотят. Уж не поминаю проливы: плавание сквозь них дозволено только подданным султана.

— И чем Толстой поможет? Он тоже вел негоциации о вольном мореплавании, да не преуспел. Сие никому не под силу.

— Если редут не взять лобовой атакой, почему не попробовать обойти? Разве у султана нет подданных, готовых задешево продать свое имя? Или среди рагузинцев найдем, они вроде приравнены к туркам по размеру пошлин? Я готов платить нескольким бездельникам за представительство. А капиталы будут мои. Точнее, наши: хотел бы видеть компаньонами тебя, Савву Лукича, Петра Андреича. У Неплюева денег нет — значит, иначе заинтересуем. Демидовых в долю — обязательно! Акинфий получил дозволение на отпуск железа в Персию; пускай теперь о Турции похлопочет!

— Что оружием из русского железа станут наших же солдат убивать, тебя не смущает?

— Ошибочная логика, дорогой адмирал. Турки могут сами наделать железа, сколько им требуется; могут купить немецкое, шведское, испанское… Да хоть бы и наше — через англичан! Преимущество прямых поставок в дешевизне. Влезши к ним со своим металлом, мы подорвем и задушим низкими ценами их собственные промыслы; подумай-ка, в случае новой войны и прекращения торговли что произойдет?

— Да! Пожалуй, ты прав! Только у торговли на Востоке свои особенности: не зная оных, окажешься без товара, без денег и в тюрьме. И никакой суд не поможет!

— Мне ведомо, что такое бакшиш. О желательности иметь под рукой людей, способных отрезать голову недобросовестному партнеру, тоже догадываюсь. В этом ничего хитрого нет. Просто моим приказчикам на первое время понадобится помощь, дабы разобраться в местных обстоятельствах. Таковая торговля прибыточна будет и нам, и казне, которая получит свою выгоду через пошлины, откуп или участие. Армия и флот обретут добавочное финансирование помимо Петербурга, освободив платежные силы государства от тяжкого бремени…

Дальнейший разговор пошел в практическом плане: убеждать собеседника более не требовалось. Он явно увлекся идеей снимать две шкурки с одного барашка, ибо известная доля ассигнований на флот находила упокоение в карманах адмирала и его подчиненных. Зная о том достоверно с прошлого года, я не считал себя обязанным вступить в бой с казнокрадством. Во-первых, сия война имеет смысл только в своем ведомстве и в пределах служебной досягаемости. Иначе ни на какое другое дело не останется времени и сил. Во-вторых, Змаевич хищничал умеренно, а сражался весьма неплохо: потери, в общем, окупались. Ну, и в конце концов, полезно иметь ниточку к человеку, за которую в крайней нужде можешь подергать.

К Неплюеву под видом курьера отправился Марко Бастиани, вернувшийся в мою службу с вольных хлебов. Вернувшийся очень кстати: русский негоциант на Босфоре был бы подозрителен туркам. А итальянцу там легко затеряться среди множества соплеменников. Вскоре в Азов и Таванск потянулись фелюки за товаром. Дело двинулось. Торговля расширялась, не встречая соперничества. Казенные промыслы лихорадочно наращивали объемы: я дозволил наниматься в работу гарнизонным и ландмилицким солдатам, временно уволенным от службы по образцу прусских фрайвахтеров.

Весна ознаменовалась коренным переворотом всей европейской политики. Началось с малого: юный король Франции оказал слишком большую честь шедеврам своих поваров и тяжко занемог от переполнения желудка. Двор пришел в ужас: безвременная смерть монарха и пресечение старшей ветви династии повергли бы государство в пучину бедствий. Первый министр, герцог де Бурбон-Конде, потребовал, чтобы Людовик немедля после выздоровления озаботился продолжением рода. С окончания последней войны король был помолвлен с испанской инфантой Марианной Викторией, но для исполнения детородной повинности нареченная невеста не годилась, будучи лишь семи лет отроду. Бедняжку отослали из Парижа к родителям без малейшего пардону. Вся Испания содрогнулась от чудовищного оскорбления. Не прошло и двух месяцев, как министр Филиппа Пятого барон Рипперда заключил в Вене трактат, устранивший все противоречия с Империей. Сия дружба явным образом заострена была против Франции, а равно против Британии, у коей новоявленные союзники сбирались отнять Гибралтар и Менорку. Торговые статьи привели меня, как акционера Императорской индийской компании, в полный восторг: доступ в испанские порты, в том числе заморские — это прекрасно! Наметившийся раскол Европы на два враждебных альянса выглядел не менее вдохновляюще. По моим долговременным наблюдениям, интересам России наиболее отвечает такое положение, когда все главнейшие державы генерально меж собой в ссоре.

Дипломатия вновь приобрела решительный авантаж перед Марсовым искусством. Румянцев получил указ ехать вторым пленипотенциарием на переговоры с турками; хотя в этой комиссии я ему начальником уже не был, тезоименец не погнушался спросить моего совета:

— Не считаешь ли, что сей конгресс лучше разорвать? Уже известно, что прелиминарные условия оставляют старые границы в неизменности. Что же мы с тобою, зря воевали?!

— Знаешь, Александр Иванович… Ни слова не возьму назад из того, что говорил о Меншикове перед Темрюцким походом — но теперь вижу и другую сторону правды. Вот смотри: в царствование Петра Великого был хоть один мирный год? Полностью мирный?!

— В том нет его вины.

— Разве я занимаюсь разысканием виновных? Или подвергаю сомнению мудрость государя, особенно в выборе целей? Моря для нас жизненно важны. Но десятилетия беспрерывных войн истощили народное богатство и утомили всех, от генерал-губернатора до последнего мужика. Судя по тому, что пишут из Петербурга — государство разорено до последней крайности. Надобна передышка.

— Ты готов согласиться со Светлейшим?! Вот уж не ожидал!

— Если князь возгласит, что дважды два — четыре, стоит ли его опровергать? Кстати, при всех своих чудовищных пороках, он никогда не был глупцом. И теперь понимает: если пойдет против всенародного желания мира, ему не усидеть. Насколько могу судить, в Константинополе речь пойдет о персидских владениях?

— В первую очередь. Визирь, по словам Неплюева, предлагает раздел между Россией и Портой…

— Ну вот, а ты говоришь — зря воевали… Полтора года назад он требовал всей Персии, да еще Таванска с Каменным Затоном впридачу! Имея, честно говоря, основания для нахальства: у султана огромные денежные запасы, у нас — столь же огромный дефицит! Финансы просто в руинах.

— Все понимаю. Что мы не готовы были — Румянцев вздохнул, — ну, это как всегда. Что затяжная война сейчас не ко времени — тоже. А все равно жаль, что Керчь с Очаковым не наши.

— Мне тоже. Полностью разделяю твои сантименты. Но генерал, вздумавший строить стратегические планы на сантиментах, заслуживает казни. Так что давай считать. Возить провиант за тысячу верст — значит морить солдат голодом. Согласен?

— Зачем спрашивать очевидное?

— Далее. Для уверенных наступательных действий, сколько требуется войск? В нашем и голицынском корпусах совокупно, с прибавлением флота и тыловых служб?

— Н-ну-у, если всех счесть, с извозчиками и комиссариатскими — не меньше ста тысяч. С резервами — сто двадцать.

— Почти вдвое больше, нежели имеем. А чем кормить?! Ландмилицкие запасы даже нынешним составом за одну зиму вчистую съели. Во сколько раз надо умножить число земледельцев в губернии, чтобы продовольствовать стотысячную армию местным хлебом?

— Да кто ж нам столько мужиков даст?!

— Будь воля переселенцам, сами набежали бы. Только свистни.

Румянцев отмахнулся с досадой, на грани позволительного к старшему по чину:

— Опять ты за свое, Александр Иванович! Воля… Крестьяне на своей воле лишь пьянствовать и лодырничать горазды. А ежели хоть малое послабление дашь, потом снова их в руки взять — очень непросто. При всем к тебе уважении, сии мысли за полезные не почитаю.

— Ты, верно, забыл: в ландмилиции две трети — вольники. Что, плохо служат? Мне, конечно, ведома праздность сих рассуждений. Ее Величество всегда предпочтет моим советам иные — известно, чьи. Но лучшего способа в считанные годы создать операционную базу для победоносной войны не усматриваю.

— Ограбив благородное шляхетство, ты ничего не создашь, кроме смуты и хаоса. Нельзя подкапывать главную опору государства!

— Ежели шляхетство умеет обуздывать своекорыстие ради государственного интереса — оно опора. Если нет — бремя! Как иноземец, я вправе лишь давать советы. А вы, аристократы хреновы, можете слушать — а можете дальше барахтаться в г…не. Хоть до второго пришествия! Ваше дело.

На том и попрощались, не слишком довольные друг другом. Менее бесцеремонные, однако схожие по смыслу беседы велись и с новым губернатором азовским Григорием Чернышевым. Назначение опытнейшего генерал-кригс-комиссара в губернию, служащую непосредственным тылом русских армий, выглядело актом запоздалой государственной мудрости. Но то была иллюзия. Ее Императорское Величество руководствовалась одними бабьими соображениями, главным образом желая удалить от двора супругу комиссара. Тридцатилетняя Евдокия Ивановна заслужила репутацию самой разбитной дамы Санкт-Петербурга, почти не давая себе труда скрывать амуры с молодыми офицерами. Чаруя зрелой женственностью, стреляя в мужчин полным греховного веселья взором, поигрывая аппетитными тугими округлостями, как ярмарочный силач мускулатурой, — можно представить, насколько она раздражала стареющую Екатерину. Могучие рога (наверно, самые развесистые в империи) Григорий Петрович носил с невозмутимостью матерого лося. Когда брал замуж юную Дуню Ржевскую — знал и отношения ее с Петром, и данное царем прозвище "Авдотья бой-баба". Однако четыре тысячи душ приданого и карьерные преимущества перевесили. Любопытно, что постельное легкомыслие комиссарши ничуть не мешало ей действовать солидарно с мужем в политических интригах: скажем, в борьбе со Змаевичем за контроль над суммами, отпускаемыми на корабельное строение.

Замечательное умение Чернышева закрывать глаза на то, чего лучше не замечать, внушало надежду. Будущее огромного края зависело от сохранения присущего России разрыва между законом и административной практикой. Вылови беглых — и все начинания зачахнут от нехватки рабочих рук. Уповая на спасительную лень и продажность чиновников, я ненавязчиво старался вовлечь губернатора в свои коммерческие аферы. В конце концов, подъем хозяйства губернии — его первейшая обязанность, а излишнее усердие в розыске, способное сему повредить, все равно не вознаграждается соразмерно. Первым совместным с Григорием Петровичем делом стало учреждение при пограничных фортециях ярмарок для торговли с ногаями и черкесами.

В недавних посягательствах на линию ногайские мурзы убедились, что грабеж русских селений более не окупается: взятый ясырь не покрывает потерю воинов. Степняки прониклись достаточным уважением к нашей силе, чтобы удерживаться от набегов. Надолго ли? Бог весть. Открыв беспокойным соседям путь мирного обогащения, мы сковали бы псов войны золотой цепью. Да и доходы обещали быть неплохими: цены на шерсть в Тамани уступали московским троекратно, в глубине земли — до десяти раз. Это ежели пересчитать на деньги: крымские бродячие купцы, именуемые кирджи, которые ведут здесь торговлю, большей частью не употребляют монеты и меняют товар на товар.

Давняя моя мысль о скупке черкесских рабов тоже была испробована, но выгоды не принесла. Дело в том, что это племя славится красотой. Черкешенки, прекраснейшие из женщин, задорого покупаются в гаремы. Юноши в равной мере служат извращенной похоти магометан: каждый черкес, сделавший карьеру в Константинополе, начинал как любимец одного из османских вельмож. Сия людская порода настолько ценится у турок, что за молодого невольника из Черкесии продавцы спрашивают вдвое дороже, нежели за грузина или абхаза. Приобретать их просто для работы — чистый убыток, тем более что трудолюбием кавказские народы не блещут. Зрелые мужи, мало интересные работорговцам, среди живого товара редки: больше приходит в Азов вольных изгнанников, спасающихся от кровной мести, но те предпочитают поступать не в работники, а в казаки. Присущее горцам безразличие в делах веры немало сему способствует. Казачество тоже не склонно оглядываться на небеса: на Дону в то время священников было настолько мало, что даже я счел необходимым написать Феофану с просьбой исправить вредное для государства упущение.

Условия мирного трактата не принесли неожиданностей. Медиация французского посла виконта д"Андрезеля скорее благоприятствовала туркам. Инструкции, присланные нашим пленипотенциариям из Петербурга, также склоняли к уступчивости: в Персии Российская империя претендовала только на прибрежную полосу вдоль Каспийского моря. Требования вернуть Картлийское царство Вахтангу, учинить Эривань и Шемаху нейтральными и остановить поход на Гянджу выдвигались только для торга. Их сняли в обмен на признание Кабарды за Россией и допущение наших торговых судов в Кафу и Тамань. Скромность была следствием разочарования: преувеличенные надежды получить доступ к сказочным богатствам Востока сменились желанием выбраться поскорее из этой задницы, в которую по глупости влезли. Визирь, со своей стороны, рассчитывал освободить руки и подчинить султанскому величеству всю Персию целиком, за исключением малозначительной русской доли. Дипломаты поладили быстро, дело стало за высочайшим утверждением.

В ожидании ратификации меня стали одолевать мысли, под каким бы претекстом съездить в Богородицк для встречи с Голицыным. Обсудить было что — но из столицы внимательно следят за такими встречами и не любят, когда генералы меж собой сговариваются. Впрочем, государыня сама сотворила прекрасный повод: по заключении мира князь наконец-то получил фельдмаршальский чин, с коим грех не поздравить лично. Подарив великолепную черкесскую саблю, я выразил Михаилу Михайловичу искреннюю радость и честно вытерпел торжественное застолье. Но возможность побеседовать вдали от посторонних ушей сразу не представилась. Ну и ладно: куда нам спешить? Этот город, выстроенный мною поверх маловажной крепости, я ощущал родным в большей степени, чем любое другое место на земле. Благожелательное гостеприимство Адриана Козина, пережившего на комендантском посту все бури, бушевавшие в высших сферах, напоминало о днях молодости и надежд. Только густая седина, выглядывающая из-под скромного паричка хозяина города, служила свидетельством неумолимого течения времени. На обеде у фельдмаршала всплыл еще один пришелец из прошлого.

— Ваше Превосходительство, Александр Иваныч?!

— Петро?! Здоровэньки булы! Как поживают украйны польские? Татары тем летом сильно вас погромили?

— Та ни… Краем пройшлы. От ляхи жмуть, просто беда! При Петре Алексеевиче сидели тихо, как мухи мертвые — а как государь соизволил преселиться в небесные чертоги, так и спочали нос подымать: всюду радость, стрельба и попойки. Паны казачьи земли заезжают, православных гнут под себя. Саблей и плетью вводят унию…

Подошел унтер с кувшином, из-за плеча наполнил опустевший кубок. Старый есаул омочил венгерским сивые усы, взглянул просительно:

— Кто бы Ее Императорское Величество умолил протестацию сделать королю, дабы сей злобе и алчности предел поставить. А то ж пропадет Белоцерковщина, и все Правобережье с нею. Одни в гайдамаки пойдут; другие в надворные казаки, магнатам в услужение, — и восстанет брат на брата, аки Каин на Авеля…

— Петро Григорьич, рад бы помочь — да не послушают меня ТАМ. Кто такой Сапега, тебе надо рассказывать?

— Ян Казимир? Клеврет Лещинского, ярый ненавистник православия.

— А то, что князь Александр Данилович старшую дочку за его сына сосватал, знаешь? Да еще, по слухам, Светлейший на Курляндское герцогство облизывается, и потому нуждается в дружбе поляков. Вот теперь подумай, какое в Санкт-Петербурге настроение, и станут ли первые люди за казаков вступаться. При государе Алексее Михайловиче у бояр сомнений не было, кто им ближе — православные хлопы или римской веры шляхта. Теперь все иначе: скорее, сословный дух перевесит. Не дождетесь вы заступничества. Хотел бы ошибиться, но это вряд ли.

— Куда ж деваться, господин генерал?

— Переходите в российские земли. На Ингул или Буг. Или в днепровские низовья, к Таванскому городку. На этой границе теперь спокойно: Менгли-Гирей по весне из Крыма не вышел.

— Да те полки, у них одно имя казачье — а воли казачьей нет.

— Хотите воли — пожалуйте на Терек. Или на Куму, меж калмыков и Кабарды. Найду вам место.

— На Терек? Чтоб каждый день кровью умываться?!

— А ты чего хочешь? Покой и волю вместе? Так не бывает.

Загрустил есаул. Жаль было его огорчать — но обманывать ложной надеждой казалось бесчестно. А ожидать добра из Петербурга… Вот удивительно: при Екатерине близость к трону таких корифеев дипломатии, как Толстой, Головкин и Остерман, не сообщала иностранной политике нашей ни капли ума и дальновидности. Главные идеи — на уровне прачки или стряпухи, попущением небес очутившейся у власти: помочь зятю, герцогу Голштинскому, в приобретении Шлезвига, или помочь старому другу Данилычу в приобретении Курляндии… Какая польза от этого России? Боюсь, никто даже не задумывался. Помимо прочего, оба дела велись настолько неловко, что ничего, кроме позора, империи не принесли. Заступничество за православных, гонимых в Польше и Венгрии, могло бы стать путеводной звездой, центром духовного единения всех сословий — но болезнь зашла слишком далеко, до полной потери правителями государственного смысла. В особенности новые люди, выдвинутые Петром, утратили без него всякий компас и преследовали одни приватные цели.

Несколькими днями позже я улучил момент для конфиденциальной беседы с князем. Наружный слой разговора не содержал ничего лакомого для длинных ушей: всего лишь план расквартирования войск в приграничных городах, а впридачу — предложение сохранять (вопреки сложившимся обыкновениям) дивизионные и общеармейские штабы в мирное время. Иначе первая кампания любой войны окажется скомкана: губернские власти заведомо неспособны должным образом провести все нужные приготовления. Обширность территории не позволяет нам соперничать с эвентуальными противниками по скорости сосредоточения войск и подвоза провианта. Нехватка же хороших офицеров требует более частой, нежели в иных странах, инспекции полков вышестоящим командованием.

Голицын не далее как в прошлом году на себе испытал проистекающие из необъятности российских пространств невзгоды. Посему возражений не последовало. Впрочем, князь выразил сомнение в готовности генералитета годами скучать в отдаленных провинциях, вдали от источника наград и чинов. На мою откровенную ухмылку он заметил, что государыня, судя по последним действиям, старается угождать всем и сохранять баланс между партиями. Если разумно себя вести — возвращение в Петербург не опасно.

— Вот это "если", князь Михаил Михайлович, к исполнению очень трудно. Дворцовый паркет, знаешь ли, скользкий… Ладно, я выкажу покорство. Но поверят ли мне? Боюсь, что нет. Светлейший не забудет старую вражду: люди скорей прощают тех, кто им причинил вред, нежели тех, кому они сами сделали гадость.

— Ну, Александр Иванович… Полагаю, прошлогодние баталии принесли тебе довольно славы, чтобы прикрыть от интриг недоброжелателей. Им нечего противопоставить столь блестящим победам.

— К сожалению, победы сии остались почти бесплодны в части государственных выгод. Репутацию — да, пожалуй, улучшили. Пишут, молодые офицеры десятками подавали прошения о переводе в азовскую гребную флотилию. Даже из гвардии, чего сроду не бывало. Но популярность — палка о двух концах. Есть множество недовольных, коим нужен вождь — и я боюсь оказаться в двусмысленной ситуации, когда они начнут примерять на меня эту должность.

— А ты, стало быть, не претендуешь?

Князь впился в меня внимательным взором. Я доброжелательно улыбнулся в ответ:

— Просто не гожусь. В борьбе придворных партий мои неприятели заведомо искусней. Убежден, что благородные люди рано или поздно соединятся против гнусных интриганов — и готов оказать любую поддержку — но играть первую роль должны те, кому она принадлежит по праву.

Казалось несомненным, что старая аристократия попытается вернуть утраченные в прежнее царствование преимущества, и мои симпатии клонились на ее сторону. Слишком уж грязны были те, кто поднялся "из грязи в князи". Слишком очевидна несправедливость. Голицын, как военачальник, явно талантливей Меншикова — но до самого последнего времени отставал в чинах на два ранга. Знатное происхождение не всегда пособие карьере, иной раз — и препятствие. Петр, видимо, не хотел усиливать и без того влиятельный род.

— Разумная позиция. — Михаил Михайлович кивнул ободряюще и заговорил о другом. Больше к опасной теме не возвращались. Я предложил свою шпагу, он принял. Зачем впустую языком молоть?

Фельдмаршал показал письмо Неплюева, живописующее занятный случай на море: несколько месяцев назад султанские корабли в Кафинской бухте открыли ураганный огонь из всех орудий по греческим рыбакам, собравшимся на весенний промысел кефали. Ночная вахта приняла выплывшие из густого тумана фелюки за русские струги. Боязнь поразила не одних магометан: в дипломатических кругах прошел слух, что британское адмиралтейство предписало в темное время охранять якорные стоянки королевского флота гребными судами. Всякую лодку, приблизившуюся без дозволения, лорды повелели перехватывать, а в случае непокорства — нещадно топить, и оказии таковые были.

При столь явных признаках почтения к нам и вопреки очевидности, всеподданнейшие доклады великого визиря султану трактовали исход войны как трудную, но несомненную победу над проклятыми гяурами. Через английского и французского послов, мнение это проникло и в Европу. Бессовестное преувеличение наших потерь было еще самым невинным из обманов. Покойному Петру отдавали инициативу нападения на миролюбивых турок, приписывали фантастические завоевательные планы — а раз они не исполнились, то русские потерпели неудачу. Словом, не так важно, кто победил: важнее, кого представят победителем.

Несмотря на усилия моих друзей, мнения лондонской публики начали склоняться к предосуждению России. Борьба с московитским влиянием в Голштинии и Мекленбурге давно уже превратилась у короля Георга в пункт помешательства; теперь, после женитьбы герцога Голштинского на цесаревне Анне, чертов ганноверец совсем с цепи сорвался. Испытанное хладнокровие парламентских интриганов стало уступать неистовству монарха. Датский двор, беспокоясь за Шлезвиг, готов был совершенно отдаться в руки англичан. Молодой резидент в Копенгагене Алексей Бестужев ничего не умел сделать, разве протягивать время в надежде на перемену обстоятельств волею Божьей. Узел завязался в совершенную удавку, понеже герцог Карл-Фридрих, ввергнувший империю в бесконечные дипломатические осложнения, не мог быть исторгнут из петербургского политического пасьянса без гибельных для страны последствий. Зять государыни, единственный взрослый мужчина в царской семье, составлял последний противовес всевластию Меншикова. Это он добился возвращения Шафирова из ссылки, выхлопотал прощение разругавшемуся со Светлейшим Ягужинскому и всячески изъявлял стремление сделаться всеобщим защитником и примирителем. Петр брачным договором отстранил старшую дочь и ее супруга от наследования престола, однако оставил за собою право призвать к сукцессии короны и империи Всероссийской одного из рожденных от сего супружества принцев. Таким образом голштинец, буде хорошо постарается в постели, мог бы рассчитывать в грядущем на положение регента при малолетнем сыне.

После смерти великого императора отношения России с Голштинией оказались перевернуты с ног на голову. Изначально царь искал порт для своего флота близ балтийских проливов, ради чего и завел дружбу с мелкими северогерманскими владетелями. Сопротивление английского короля заставило отказаться от далеко идущих целей и обесценило приобретенные связи до состояния дипломатической разменной монеты. Сейчас же хитрые немцы пытались на копейку рублей купить и заставить российского великана служить голштинскому карлику. Такое унизительное подчинение было несносно мне, как русскому по крови, а итальянскую часть моей натуры глубоко оскорбляло: венецианцы искони считали "тедесков" глупее себя. Помимо прочего, шлезвигская интрига вела к прямой ссоре с Англией — а значит, грозила гибелью всей системе коммерции, построенной на вывозе железа.

Если б я сам забыл о том — кредиторы в Лондоне и Амстердаме напомнили бы. Прежде они довольствовались процентами, охотно продлевая кредиты; теперь дружно потребовали погашения основных сумм. При том, что завод в Тайболе за два года учетверил экспорт, сие не должно бы составить трудности; но я обещал и уже начал выкуп долей, приходящихся на запасный капитал Тульского полка, так что ресурсы мои были напряжены до предела. Кроме того, торговля с турками требовала начальных вложений; а еще были планы войти в персидскую компанию, созданную Петром. В общем, денег не хватает всегда — и чем больше их имеешь, тем больше не хватает, потому что амбиции прирастают вместе с возможностями. Ныне приходилось тратить лишнее и гонять приказчиков за тысячи верст, чтобы на случай разрыва с Англией и Данией устроить резервный канал сбыта через Любек. Вольный имперский город остался бы нейтральным почти в любых обстоятельствах. Опять немцы (только уже другие) радостно потирали руки, готовясь присосаться к русской торговле в должности посредников.

Единственным просветом среди свинцовых туч стал пузатый пакет, доставленный из Остенде боцманом Лошаковым. "Святой Савватий" сходил в Кантон и обратно быстрей, чем ожидали: всего лишь за полтора года. Груз чая, шелка и фарфора принес компании без малого двести флоринов прибыли на каждую вложенную сотню. Лука Капрани, довольный успехом, даже преодолел отвращение к эпистолярному жанру и надиктовал корабельному писарю подробный отчет. Тайно снятая копия судового журнала прилагалась. Под обложкою сей тетради скрывались ужасные бури и утомительный штиль, бесконечная пустыня моря и смертельно опасные земли, изнурительная цинга и скоротечные тропические лихорадки, издевательски вежливые чиновники богдыхана и простодушные людоеды Африки. Близ острова Борнео "Савватия" пытались абордировать китайские пираты, вооруженные новенькими голландскими мушкетами; но соединенная злоба Европы и Азии оказалась бессильна. Лошаков со скрытой гордостью участника поделился впечатлениями сей баталии и передал изустно мнение капитана о восточных разбойниках. Мнение пренебрежительное: Лука считал, что китайцы вправе надеяться на успех лишь при десятикратном численном превосходстве, а в открытом море их джонки за быстроходным кораблем просто не угонятся. Единственный шанс азиатов — застичь добычу на якоре у дикого берега, покуда команда набирает воду. Если же в Восточных Индиях императорским судам станут доступны испанские порты, в первую очередь — город Манилов на Филипповских островах, то путешествия сделаются не опасней, чем у берегов Европы.

Несмотря на стесненность в деньгах, я нашел возможность гратифицировать капитана и команду сверх компанейского жалованья. Распорядился набрать для следующего плавания молодых матросов, оставив лишь необходимое число опытных — а всех, кого можно, перевести на новые суда, что строились на баженинской верфи. Осип Андреич умер два года назад; один младший брат Федор продолжал семейное дело. Сокращение казенных заказов по окончании шведской войны могло бы его разорить, когда б не моя компания. Два корабля ("Святой Герман" и "Святой Иринарх") доделывались на плаву, два обрастали шпангоутами на стапелях, еще для полудюжины сушился под навесами лес. При таком размахе трудности явились с подбором не только команд, но и названий. Святых Вассиана, Иону и Лонгина отвергли суеверные моряки: имена подвижников, утопших на море в шторм, были бы в сем качестве неуместны. Погубленного властью митрополита Филиппа отклонил я, дабы избегнуть дурного предзнаменования. Многие местночтимые праведники не без подозрения были, как особо любимые адептами старой веры. Вокруг престола царя небесного тайных интриг не менее, чем на земле. Сверх того, планировалась фиктивная продажа нескольких судов компании, устроенной в Турции: мои агенты скрывались за спинами архипелагских греков, и демонстративно христианские названия могли вызвать приступ фанатизма у османских пашей. Потому в ход пошли герои древности: Ахиллес, Гектор, Аякс и другие, сквозь бездну минувших веков ни в ком не будящие вражды. Новая линия кораблей строилась без спешки, из хорошо просушенного дерева, по исправленным чертежам. Акцент на быстроту и способность идти круто к ветру был еще усилен. Осадка в итоге получилась больше, чем у стопушечников; но за пределами Балтийского и Немецкого морей этот недостаток — не первостепенный.

При начале последней войны вызывало большое опасение, не придут ли мои коммерческие прожекты в упадок без хозяйского глаза. К счастью, тревоги не оправдались. Молодые мастера и приказчики, прошедшие учебу на заводах Кроули, вели дело настолько хорошо, что в глубинах души рождалась ревность. Обходятся без меня? Может, я уже и не нужен?! Впрочем, оставались заботы, с которыми им не сладить. В первую очередь — политические опасности. Регулярная корреспонденция со множеством людей на пространстве от Уральских гор до Бристоля и Ливорно позволяла держать руку на на пульсе Европы. Пульс частил, больного лихорадило. Людовику Пятнадцатому сыскали новую невесту, выбранную не иначе как в бреду: отклонив дочерей царствующих монархов, французы женили юного короля на Марии Лещинской, наследнице жалкого изгнанника. Кроме шлейфа свадебного платья, сия перезрелая девица влачила за собою иной, увешанный наследственными претензиями к России, словно хвост бродячей суки — репьями. Ее батюшка, бывши в юности клиентом Карла Двенадцатого и врагом Петра, сохранял прочные связи с Оттоманской Портой и Швецией. Став тестем французского короля, он очевидным образом делался кандидатом на польский престол после Августа (здоровье коего было подорвано излишествами) и потенциально — душой враждебной нам коалиции. Правда, шведов год назад удалось склонить к союзу; но как долго сейм сможет противиться соединенному напору английских и французских денег? Две державы, положившие тысячи солдат в ожесточенных войнах между собою, после испанского демарша стали на удивление дружны.

При таком угрожающем развитии событий я ставил во главу угла увеличение экспорта в Медитерранию и страны Востока, а равно — заблаговременное изыскание окольных лазеек на британский рынок. Следовало считаться и с возможными в случае войны препятствиями балтийскому судоходству вследствие каперства. Нелепая идея Луки ходить в Ливорно из Архангельска, огибая Британию десятой дорогой, в скором времени могла стать более чем уместной. По моей просьбе Михайла Сердюков занялся улучшением путей с Ладоги и Волги к Белому морю. Не замахиваясь на дорогостоящие каналы, наняли мужиков чистить бечевник от наросших кустов, обновлять просеки, рубить магазинные и ночлежные избы на зимниках. Коммерцию надо строить так, чтобы никакие бедствия не могли ее погубить: лучше потратить малые деньги на предотвращение несбывшихся угроз, чем возносить потом напрасные стенания на пепелище.

Правило это применимо и к государственному правлению. К сожалению, новые кормчие Российской империи о сем не задумывались: они беспечною рукой вели государственный корабль на рифы европейской войны. Добро бы, ради существенных интересов страны — но нет, всего лишь в угождение приватному крохоборству влиятельных лиц. Сразу по ратификации турецкого трактата моряков отозвали с Таганьева рога обратно в Кронштадт, для испуга датскому королю. Казна Азовского флота иссякла, подобно армейской. Ленивые теплые волны зря плескались у недостроенного мола нового корабельного порта. Военная коллегия предписала отправить в Персию три драгунских и четыре пехотных полка — половину расквартированных в Азове и окрестностях регулярных войск. Всё чаще томило мою душу тоскливое чувство собственной ненужности. Повторяя мысленно, что труды на благо отечества, как молитва за Богом, зря не пропадают, я напрягал силы, чтобы каждую копейку сберечь от казнокрадов и вложить в будущее России, на устройство школ, заводов, верфей и шахт. А с почтой приходили известия о миллионах, расточаемых в столице на пиры и карнавалы, на подарки полякам и голштинцам — при том, что низовые чиновники год не получали жалованья и не могли кормиться иначе, как грабежом безответных мужиков.

Царствование Петра, при всех омрачавших его кровавых мерзостях, было эпохой великих ожиданий и небывалых надежд. Казалось, вот-вот Россия подымется во весь исполинский рост и встанет в один ряд с великими державами Европы. Отступит тьма невежества, процветут искусства и науки, коммерция наполнит серебром русские кошельки. Париж и Лондон встретят вчерашних варваров, как равных.

Черта с два! Упряжка с грехом пополам еще тянула, покуда чуяла над собой беспощадную руку. Умолк посвист кнута — и высокородные скоты, покинув государственное ярмо, разбрелись вдоль пастбища. Тяжелый воз державы застрял по ступицу в грязи. Несбывшиеся надежды отравили души медленным ядом. Словно пуля, застрявшая в живой плоти, они немилосердно мучили меня.

Часть третья. Персидские заботы (1725–1727)

Бремя власти

— Господа генералы…

Вытянувшись во фрунт, я строгим взглядом обвел полдюжины мужчин, сидящих вокруг стола. Потянул паузу, пока поднимутся. Черти толстожопые, лень задницы от скамьи оторвать! Будь старше всех чином или возрастом — может, обошелся бы по-домашнему, без строевых кунштюков. Но нельзя позволять подчиненным относиться к главному командиру, как к равному: если сразу не поставишь себя начальником, наживешь бед на свою шею. Дождался, пока замрут. Опустился на ловко придвинутый денщиком стул.

— …Прошу садиться. Начнем с рапортов о положении дел. С севера на юг. Василий Петрович, изволь.

Османы лучше нас воспользовались миром. Почин во всем принадлежал им: захотели — начали войну; испробовали русскую силу — замирились. Пока мы гадали, как прокормить солдат без помощи казны, султан выдал своим пашам двадцать две тысячи мешков левков (шесть с половиной миллионов рублей на русские деньги), и три могучих армии двинулись на восток. Свыше двухсот тысяч, если считать обозников совокупно с воинами. Сокрушительное превосходство над персами скоро принесло плоды: Абдулла Кёпрюлю и сын его Абдурахман взяли Тавриз, Сары-Мустафа трапезунтский — Гянджу, еще одно войско заняло Лурестан. Прикажи Ахмед Третий — турки легко вышвырнули бы наши малочисленные гарнизоны из Персии. Росплошное испугание учинилось в Петербурге. Стряхнув похмелье и преодолев сонную одурь, там сочинили указ: генерал-лейтенанту графу Читтанову, не мешкая, идти с половиной азовских полков в Баку и принять в команду Низовой корпус.

Со стороны моих врагов, ход безупречный. Война, которую невозможно выиграть, позволит держать опасного человека вдали от столицы, сколько душа пожелает. При этом на него легко возложить вину за тяжкие последствия прежних стратегических ошибок. Уклониться он может, лишь отговорившись болезнью или неспособностью. Чтоб я сам себе выписал testimonium paupertatis? Не дождутся! Вздохнув, принялся вновь тасовать людей: покуда меня самого на Кавказ не требовали — затягивал отправку и собирался дать негодных; теперь выделил наилучших и повыдергал из оставшихся в Азове полков егерские роты, все без остатка. Пятисотверстный марш вверх по Дону под нежарким осенним солнышком; чуть не рукопашные споры в Камышине с казанским губернатором Волынским о транспорте и провианте; караван судов, ползущий на юг вперегонки с зимою; хмурое Каспийское море, — и вот они, освистанные злым холодным ветром персидские берега. Генералитет встретил нового командующего, мягко говоря, со скептицизмом. Дескать, мы тут который год лямку тянем, а какой-то чужак примчался Александра Великого из себя строить… Черноморские успехи ничего не значат: здесь все по-иному.

Вот сейчас генерал-майор Шереметев докладывает о недавнем походе на Тарки, бегстве шамхала Адиль-гирея, сожжении его столицы и еще двадцати кумыцких аулов. Младший брат покойного фельдмаршала… Это Борису Петровичу он младший, а мне без преувеличения в отцы годится. Рядом со стариком прежний начальник корпуса, Михаил Афанасьевич Матюшкин, смотрится весьма моложаво. Впрочем, выслуга у генерал-лейтенанта лишь ненамного меньше, чем у Василия Петровича. Служит — наверно, сколько себя помнит. В малолетстве был "комнатным стольником" Петра, потом — в числе первых потешных… Обидно ему, что приходится уступить старшинство? Еще как! Держится, явной вражды не выказывает; не всякий в подобном положении может хранить столь хладнокровный вид. Я бы, пожалуй, не смог. Достойный человек, но столкновения с ним неизбежны. Напротив сидит Василий Яковлич Левашов. На его совести — комиссариатская часть. Опытный генерал и, по слухам, бескорыстный человек, а довольствие солдатское никуда не годится. Не успел приехать — засыпали жалобами. Надо разбираться, в его ведомстве упущения или где-то еще. Дальше опальный Василий Владимирович Долгоруков, единственный бригадир в нашем тесном кругу. Разжалованный из генералов за конфиденцию с несчастным царевичем, едва избегнувший плахи, долго прозябавший в ссылке и лишь в последний год царствования Петра по слезным просьбам влиятельных родственников получивший дозволение вернуться на службу — со значительным умалением в чине. Ждать от него искреннего почтения к начальнику-иноземцу, дюжиной лет моложе его самого, не приходится. Но, как умный человек, князь должен понимать, насколько зависит от командующего возможность отличиться в бою и получить полное восстановление в правах. Что перевесит? Поживем — увидим. За ним Кропотов. Ну, этот готов повиноваться. Прошлогоднюю кампанию сделал в моей команде, теперь привел из Азова драгун. Кратчайшим путем: степью на Святой Крест. Месяцем опередил пехоту и почти без роздыха пошел на шамхала вместе с Шереметевым. Наконец, последний: генерал-майор от фортификации де Бриньи. Из новонанятых иноземцев; за сутки до выхода моего каравана прискакал в Астрахань с высочайшим указом о построении крепости в устье Куры. Можно сказать, вспрыгнул на запятки отъезжающей кареты. Посредине моря нашелся досуг побеседовать с ним. Разумеется, рекомендовался фортификатор любимым учеником Вобана: мне ли не знать французскую манеру набивать себе цену?!

— А мы с Вами не могли встречаться раньше? При осаде города Ат в девяносто седьмом? Или в корпусе Виллара?

Собеседник замялся. По рассмотрению, его служебная биография оказалась скромней, чем хотел представить. Вобана видел издали несколько раз. Касательно ученичества лукавил, хотя не слишком сильно: в каком-то смысле "отец постепенной атаки" может считаться учителем всех военных инженеров нашего века. Даже не одних французов. Насколько годен к делу сам де Бриньи и насколько разумны спущенные из Петербурга планы — в ближайшее время выясним.

Василий Петрович с аппетитом излагает подробности. Других генералов тоже распирает: утерли нос итальяшке, одержали викторию без него! Поход сей затеяли, как только просочился слух о моем назначении. Дескать, Читтанов не нужен; сами справимся! Старческое многословие утомительно, зато дает время многое обдумать. Выказывая вежливость, терпеливо слушаю, уточняю подробности, делаю вопросы. Надлежит составить полное представление о болезни прежде, нежели предлагать лекарство. Когда все отчитались, время склонилось изрядно заполдень. Извинившись, что не успел еще устроить хозяйство, приглашаю к не слишком роскошному обеду. Военный совет продолжается в застольных разговорах — разве без секретаря-протоколиста и более раскованно. Знаете, что забавнее всего? В частной беседе каждый из больших начальников готов бывает лихо справиться со всеми трудностями, пред коими пасует на службе. Виновны всегда другие, а он, только дай средства и полномочия, уж развернулся бы! Сами хвастуны в это искренне верят. Вот интересно: мое убеждение, что я знаю, как правильно вести сию войну — истинно, или представляет такую же иллюзию?

Пока старички вкушают послеобеденный сон в задних комнатах бывшего дворца наиба, занимаюсь делами: в обществе бакинского коменданта полковника Остафьева и непривычного к русскому порядку дня де Бриньи перебираю сделанные по моему приказу экстракты о пополнениях и потерях. Комендант службу знает: по памяти, не глядя в бумаги, безо всякого медлительства дает уточнения. Француз с явным усилием сдерживается, чтобы не встрять со своими вопросами: его мучает любопытство, каким образом мы ладим с магометанами. Со времен крестовых походов Европа прилагает громадные усилия, чтобы стать прочной ногой на Востоке — однако результаты не отвечают издержкам. Пожалуй, Россия — единственная христианская держава, имеющая в Азии не одни торговые фактории или клиентов из местных князей, но целые завоеванные провинции.

Честно говоря, ладим неважно. Взять того же Адиль-Гирея: землю у ног Петра целовал, в верности клялся. Жёны его с императрицей обедали. А стоило усомниться в победе нашей над турками — тут же изменил. Дергах-Кули-бек, юзбаши бакинский, оказался столь же ненадежен. Пожалованный чином полковника и взысканный всеми милостями государя, он скоро завел конспирацию с Хаджи-Даудом шемахинским об истреблении в городе всех русских и армян и переходе в оттоманское владение. Слава Богу, что заговор вовремя открыли. Еще один акт жестокой пиесы — кровавая гибель подполковника Зимбулатова и его офицеров, предательски зарезанных на обеде у сальянского князя Гуссейн-бека. Сам татарского рода, подполковник визитировал без оружия, полагаясь на священный среди кавказских народов титул гостя. За то и поплатился. Отмстить его смерть доселе возможности не представилось. Словом, кавказские властители во всякий момент готовы на любую низость, кою сочтут выгодной. Главное правило азиатской жизни: хочешь пользоваться уважением — будь силен и жесток, не спускай обид. Не смею утверждать, что в христианских странах иначе. Но там право сильного прикрыто тысячей лицемерных уловок.

— Господин полковник! Их Превосходительства, полагаю, достаточно отдохнули. Соблаговолите пригласить.

Остафьев безропотно исполняет должность будильщика. Протирая глаза, позевывая и с кряхтением разминая старые кости, тянутся из пыльных ковровых лабиринтов собратья по оружию. Прошу их располагаться к продолжению совета и, дождавшись, пока утвердят седалища на стульях, вскакиваю бодро, как юный прапорщик:

— Ее Императорское Величество государыня Екатерина…

Обряд вставания исполняется без заминки. Вроде проснулись. Чуть помедлив, кивком дозволяю сесть.

— … Имела честь переменить командование Низовым корпусом не потому, что недовольна действием оного в бою. Августейшее огорчение вызвано иными причинами…

Рассеянные взоры наполняются вниманием.

— …Кои полагаю нужным довести до вашего сведения.

Увы, на самом деле царственная портомоя не облаготворила командующего генерала своей несравненной мудростью. Но подчиненным незачем это знать. После тарковской виктории соратники мои приготовились почить на лаврах — до весны, по меньшей мере. Чтоб заставить шевелиться, надо разрушить их самодовольство.

— Напомню, что ежегодные издержки на войско и администрацию в новозавоеванных провинциях простираются почти до миллиона. Доходы же здешние покрывают едва десятую долю этой суммы. Конечно, оценке с точки зрения прибылей и убытков подлежит не всякая война: когда под угрозой жизнь и святыни народа — о цене не спрашивают. Но в огромном большинстве случаев оружие обнажается ради выгод житейских, подвластных денежному расчету. И расчеты сии, скажу я вам, несравненно чаще оказываются ошибочными, чем верными. Даже у монархов, прославленных своей мудростью.

Генералы глядят озадаченно. Хотя покойный государь не скрывал, что ищет в Персии прежде всего умножения торговли, взгляд на войну как на коммерческую операцию им чужд. Чай, не купцы! А для меня нет ничего естественней. Наверно, всякий венецианец с младых ногтей впитывает яд торгашества, разлитый в воздухе родного города — как бы он к этому миазму ни относился. Даже воспылав враждой к неистребимому корыстолюбию сограждан, привычку считать выгоды все равно сохраняешь.

Не давая опомниться, продолжаю сбивать генералов с позиции, оттесняя в положение виноватых:

— Еще сильней сокрушают человеколюбивое сердце государыни напрасные потери, претерпеваемые верными ее воинами от бесчисленных болезней. Прискорбно, что для предотвращения оных высшие начальники ничего доселе не сделали. За три с половиной года вам отправлено на пополнение двадцать семь тысяч солдат и рекрут. Сие означает, что в землю легли два полных штата Низового корпуса; ныне лихоманки третий состав доедают.

Твердокаменная выдержка Матюшкина дала, наконец, трещину:

— Александр Иванович, кто ж виноват, что лекарей мало?! Думаешь, я не писал в коллегию? Писал, да не присылают! Да и лекарств, по здешнему злому воздуху, надобится втрое против обыкновенного!

— Михаил Афанасьич, а есть ли прок в тех лекарствах? Зачем слабительное умирающим от поноса? Поинтересоваться, почему в Азове и Богородицке смертность от кишечной горячки вдесятеро меньше, чем у тебя — не пробовал?! Изволь, хоть у Гаврилы Семеныча Кропотова спроси, который рядом сидит! Баня, мыло и кипяченая вода, — вот и все хитрости! Давай договоримся так: второй комплект котлов я за свои деньги в полки поставлю; а ты уж, пожалуйста, потрудись вбить во все головы богородицкий регламент о сбережении здоровья. К весне, не позже!

Старый Василий Шереметев с сомнением покачал головой (дескать, жить или умереть человеку — на то воля Божья), но вслух спорить не стал. Матюшкин, вышколенный царем в повиновении, еще менее был склонен к дискуссиям:

— Ладно. Посмотрим: авось, будет толк. А от перемежающейся лихорадки чем спасаться?

— Это меньшая беда.

— Здесь, в Баку, меньшая. А в Гиляни от нее мрут хуже, чем от поноса.

— Можно иезуитский порошок из Испании выписать. Единственное средство против сей напасти. Не смущайся названием: всего лишь толченая кора какого-то заморского дерева. Горькая — адски.

— Дорогая, наверно?

— Люди дороже. Но есть и еще способ: не соваться в сырые, низменные места. Особенно в летнюю жару. Так что, генерал-майор, — я обернулся к де Бриньи, — насчет крепости в устье Куры надо еще подумать.

— Ваше Превосходительство, сие предписано высочайшим указом!

— Наш с вами долг — предостеречь государыню от ошибок. Особенно тех, которые трудно и дорого потом исправить. Откуда Ее Величеству знать, сколь опасны неокультуренные низменности в жарких странах? Это такая гадость, что питерское болото в сравнении — рай. Давным-давно, когда венецианцы осушали паданские берега, работники тысячами мерли от лихорадок. Смерть оных никого не печалила: всего лишь какие-то босяки. Мы рассуждать подобным манером не вправе, ежели хотим иметь у себя больше надежных ветеранов и меньше сопливых рекрут. Без великой нужды в гнилые долины лезть запрещаю! Самый здоровый климат — в предгорьях. Не считайте глупцами кавказских аборигенов, кои предпочитают их равнинам.

Пошел спор, какие махалы (сиречь уезды персидские) считать здоровыми, какие — рассадниками лихорадок. Корпусной штаб-лекарь Антоний де Тельс за три года не удосужился таковое обследование провести. Когда б не забота о цивилизованной репутации России, драть бы его кнутом нещадно! Своей бы рукою приложил, ей-Богу!

Сделав себе заметку поймать доктора на каком-нибудь воровстве (понеже наказание за безделье только при Петре было действенным), я снова взял в свои руки сползшую с фарватера беседу.

— Теперь о провианте. Не кривись, Василий Яковлевич. Я чту твои заслуги на поле брани, и все же нынешнее положение дале терпеть возможности не усматриваю. В полках стон стоит: не токмо солдаты, но и офицеры многие отощали, как мужицкие клячи на Благовещение.

— Александр Иваныч, что тут сделаешь?! Места нехлебородные — разве за изъятием Мушкурского и Шабранского махалов, кои весь корпус не прокормят: отсель и дороговизна. Богатство здешнее — шелк, а хлеба своего в Ширванской провинции и до войны не хватало.

Глаза генерал-майора прямо-таки светились честностью и благородным бескорыстием. Я обуздал разгорающееся в душе бешенство: сорвавшись на крик, ничего не добьешься. Только соединишь генералитет против себя.

— Кто ж заставляет ограничиваться местными средствами? Наш тыл — Казанская губерния, где зерно чуть не даром отдают. Полтина за четверть! Удобнейшая коммуникация по Волге и Каспийскому морю составляет главное преимущество Российской империи в сей войне.

— Так мы многое возим из Астрахани…

— Это срам, как вы возите — уж прости за грубое слово! До Баку и Дербента фрахт идет по гривеннику с пуда! Дороже, чем от Данцига до Лондона, где дистанция втрое больше и море не в пример опасней. Ладно, сие можно еще списать на неумелость мореходов; но зачем фрахтовые ставки для провиантских товаров установили впятеро выше ординарных?! Оголодить войско, дать пособие неприятелю? И кто получатель корысти? Казна?! Не нахожу в ней гор серебра. Кто-то из присутствующих?

Обвел генералов подозрительным взором. Некоторые зябко поежились: то ли сквозняком потянуло в натопленной зале, то ли пытошным подвалом слегка повеяло.

— Неправо судить изволишь, Александр Иваныч! — Вспыхнул задетый за живое Левашов. — Астраханское адмиралтейство армии не подвластно, вмешиваться в распоряжения фон Вердена мы права не имеем!

— Ежели оные распоряжения губительны для войска — надлежало любыми средствами взять пути снабжения под свою руку! Хоть в конном строю адмиралтейство атаковать!

— Против Апраксина идти?! Только хуже сделаешь: Федор Матвеич своих не выдаст!

И впрямь, я разгорячился через меру. Обуздывая гнев, не спеша выдохнул и снова вдохнул чуть отдающий гнилью и восточными благовониями дворцовый воздух. Может, Левашов и не виноват? Нет ничего на генерал-майора, кроме голой логики. Командир Астраханского порта Карл фон Верден всего лишь морской капитан подполковничьего ранга и сам по себе не посмел бы так грубо нарушать баланс интересов между армией и флотом. Кто-то его покрывает из важных персон. Или в губернскую канцелярию ниточки ведут? Пока там правил Волынский, ни одна финансовая хитрость без него не могла обойтись. Но Петр отозвал сплошавшего фаворита и учинил над ним розыск; а Екатерина простила и назначила в Казань. Далековато от моря: кто теперь снимает сливки с каспийских волн? Новоназначенный астраханский губернатор Иван фон Менгден выезжать из Петербурга к месту службы не спешит (осенняя распутица служит ему веским оправданием), конторским такие куски — не по чину… Все же лукавит Василий Яковлевич! Ой, лукавит! Не может он пребывать в столь простодушном неведении. Причастен ли сам? Бог весть. В любом случае, начинать с расправы над заслуженным и любимым в войсках начальником не стоит. Подвесить над ним дамоклов меч следствия, дабы сделать послушным? В силу артикула нить окажется не в моей руке, а в руках военной коллегии — сиречь Меншикова. Зачем мне усиливать позиции своего злейшего врага? Сейчас выгодней великодушие, а не строгость.

— Не выдаст — и не надо. Значит, на место лобовой атаки испробуем обходный маневр. Баженинская верфь нынче мало загружена. Напишу старику, чтобы немедля послал мастеров на Шексну и Вятку. Рекрут для корпуса сгоняют в волжские города — велю покликать, кто плотницкой работе учен. К весне будут свои корабли.

— А деньги? — С сомнением протянул измученный штатс-конторскими волокитчиками Матюшкин. — Или всё из своего кармана покроешь?

— Всё не осилю, Михаил Афанасьич. Указ покойного государя об учреждении компании для торговли с Персией помнишь?

— Указ-то есть, а компании нет. Не явилось желающих в интересаны вступить. Уж не знаю, где Ваше Превосходительство сумеет таковых найти…

— Ну-с, для затравки собственных средств вложу малую толику… Вам тоже прилично будет хотя по одному паю купить, буде возможно — и больше… А торговые люди, как увидят генералитет Низового корпуса в дольщиках, так сомневаться-то и перестанут. В крайности, после первых прибытков. Шелк-сырец в Гиляне идет сорок рублей за пуд, а в Амстердаме — восемьдесят! До разорения от лезгинцев обороты были миллионные.

— Торговля в параличе. Кругом бунт и разбой, дороги завалены.

— Мы здесь для того и стоим, чтоб усмирять бунты и карать разбойников. Полагаю, что прямая корысть старших начальников в установлении тишины и законного порядка отнюдь не окажется помехой делу. Индийские компании европейских держав единоподобно все построены на гармонии приватного интереса с казенным. Корпусу будет выгода уже в том, что перевозка провианта на компанейских судах встанет гораздо дешевле, чем на адмиралтейских.

Скептические складки на лицах слушателей не то, чтобы совсем исчезли, — но как-то разбавились иными сантиментами, не чуждыми мечтательности. Матюшкин с Левашовым — из убогого дворянства; чины выслужили, а имений не нажили. Шереметев хоть знатного рода, но против старшего брата — нищий. Долгоруков был прежде богат, но всё потерял. Открыть генералам путь обогащения — сравнительно честного, без ущерба для казны, — значило бы завоевать их сердца. Только надо акцентировать, что воинские задачи все-таки остаются на первом месте.

— Господа генералы! Хочу напомнить, что численно мы уступаем турецкой армии в восемь раз и можем соперничать с неприятелем, лишь приведя в полное действие иные преимущества. Главное из них — безраздельное владение морем. Отсюда проистекают быстрое сосредоточение войск в любом пункте каспийского побережья, невозможность блокады врагом приморских крепостей, независимость от местных провиантских запасов. Особливо последнее существенно. Даже без боя, турки окажутся в трудном положении ближайшей зимою. Султан Ахмед ввел в Персию двести тысяч, из коих на нынешний день осталось полтораста; как он собирается их снабжать? Караванами через горы? Очевидно, что кормиться столь многочисленное войско может, лишь отбирая хлеб и скот у жителей, причем без остатка. Занятые провинции уже разорены, там царит голод. Решайте сами, будет ли турецкая армия наступать дальше: уйдя от морских берегов и судоходных рек, она превратилась в ненасытного монстра, обреченного ползти вперед уже затем, что ему нужен корм!

— Вы полагаете, Ваше Превосходительство, они двинутся в нашу сторону?

Остафьев, с моего соизволения присоединившийся к совету, выглядел встревоженным: Баку оказывался в таком случае одним из наиболее угрожаемых городов. Решт в не меньшей опасности; но это область ответственности Левашова, который явно не хотел со мною разговаривать и только сопел сердито.

— Вполне возможно. Гилянская, Ширванская и Мазандеранская провинции считаются самыми богатыми из всех персидских владений. Впрочем, не менее вероятен другой оборот: паши оставят главные силы в Гяндже и Тавризе, а к нам будут высылать партии для грабежа. При такой методе они спишут враждебные действия на своевольство отдельных предводителей и развяжут "малую войну" без объявления оной. Султан, сколько мне известно, не желает прямого столкновения с Россией. Вообще, политическая картина более чем причудлива. В нынешней войне четыре стороны, каждый сам за себя. Кто с кем приходит в сближение, с тем и бьется. Это ненормально. Рано или поздно сложатся коалиции, все придет к обыкновенному виду. Наш интерес вижу в том, чтобы заставить турок, персиян и афганцев воевать меж собою до полного истощения, самим же стараться хранить нейтралитет и, если получится, занять позицию арбитра. Разумеется, последнее неосуществимо без демонстрации превосходящей силы.

— А не боишься обратного, Александр Иваныч? — старик Шереметев не считал нужным скрывать сомнения в отношении моих слов. — Ежели все магометане соединятся против нас?

— Не соединятся, Василий Петрович. Магометане турецкого закона и персидского ненавидят друг друга еще сильнее, нежели христиан. Знаешь, какой приговор оттоманские духовные сочинили к минувшей летней кампании? Мне верный человек из Константинополя переслал.

— Что за приговор?

— О персидской войне. По их милостивому слову, все последователи секты Али, мерзкие еретики, подлежат истреблению; их жены и дети — обращению в рабство; имущество — грабежу. Султанское войско и так охулки на руку не кладет, а уж с небесной-то санкцией… Что из сего воспоследовало? Персы, которых прежде называли бабами и трусами, — даже не солдаты, а большей частью простые горожане, — исполнились воинского духа и при обороне Тавриза прежестокий отпор чинили туркам. Убили оных не то тридцать, не то сорок тысяч, — и сами полегли чуть не все. Это, кстати, о том, сколь неразумна бывает излишняя жестокость к неприятелю. Разоряя не всех подряд, а только явных врагов, и соблюдая правила умеренности и милосердия, мы можем побудить здешние народы добровольно отдаться в руки государыни.

— Ну, есть такие, что милостью не проймешь. Строгость вернее.

— Конечно, есть. Лезгинцев и прочих разбойников дозволение грабить манит больше. Но иной раз и с волка удается шерсти настричь. Вы лучше меня знаете, какую вражду питает Сурхай Культявый к Дауд-беку за то, что тот владеет Шемахой — простолюдин мимо природного хана! Подумайте, господа генералы, как использовать сию распрю для отвращения набегов на вверенные вашему попечению провинции. Нам нужна передышка до весны.

Последняя фраза много способствовала потеплению атмосферы. Убедившись, что новый начальник, навязанный на их шею, не собирается немедля гнать войска на штурм ледяных перевалов, превосходительства смирились со своей судьбой, лелея обманчивую мечту о покое. Не спеша рассеивать сладкий мираж, я продолжал строить перед ними планы косвенных действий:

— Михаил Афанасьевич, у нас охочей кавалерии из армян и грузинцев сколько наберется?

— Да сотен пять будет.

— Они как служат? На драгунском регламенте или по-казачьи?

— К казакам ближе. Регулярство им не по нраву.

— Есть служба, которая им точно будет по нраву. Караваны разбивать. Мне надо, чтоб из Трапезунта и Фасиса груженому верблюду пройти к Тавризу было так же трудно, как пролезть через игольное ушко. Как разбогатевшему приказному — войти в царствие небесное. Конечно, не под русским флагом. Грабить, разумею. Жалованье вперед заплачу, дам оружия, пороху, — и пусть притворяются дезертирами, сбивают шайки. Которые не чувствуют призвания к разбою — могут остаться. Только, ей-Богу, на турецких коммуникациях от них будет больше проку.

— Александр Иванович, еще карабагские армяне всей землей в подданство просятся, боясь пропасть от турок.

— Насчет подданства в Петербурге будут решать — вот не надобно ль им фузей? В корпусе чуть не половина оных выслужила сроки: все равно списывать, а карабагцам сгодятся. Отдадим незадорого. Якобы без моего позволения и за взятку. Открыто и бесплатно нельзя, Ибрагим-паша Неплюеву протестацию заявит.

— В чьих руках те фузеи окажутся, и не обернутся ли против нас самих? Народ, знаешь ли, торговый…

— Ничуть не страшно. Горцы оружие умеют делать, включая винтовки. У турок тоже в мастерах недостатка нет. Что ж нам бояться своих союзников вооружить? Подложим султану ежа в штаны, пускай попляшет! Да и денежки, хотя небольшие, лишними не будут. Чтобы весною сплавить по Волге хлеб, его закупать в Казанской губернии уже сейчас надо. А дело о завышении фрахтовой платы я все-таки поручу распутать: хорошая узда может выйти на тех, кого стоит запрячь.

Остаток дня прошел в обсуждении квартирмейстерских и комиссариатских дел. Опережая время, скажу: адмиралтейским акулам хвосты прищемить не удалось. Что ни говорите, а умение хоронить концы в финансовых аферах стоит у нас очень высоко. Может, это единственное искусство, в коем мы ничуть не уступим Европе — а сказать правду, так и превзойдем.

Надежды на спокойную зиму не дожили даже до Рождества. В начале декабря турки заняли Ардевиль, всего лишь в пятидесяти верстах от Каспийского моря. Потом их отряды, в нарушение согласованных Румянцевым кондиций, появились на самом берегу, в Астаре. И черт бы с ней, с этой деревней (в коей и было-то всего лишь пятьдесят дворов), но такой маневр делил надвое персидские владения России и прерывал сухопутную связь с Гилянской провинцией. Все дипломатические попытки разбились о неколебимое османское упрямство: мол, пришли мы по зову местного хана для защиты единоверцев, и без указа не отступим. Кстати, инструкции из Петербурга категорически повелевали избегать прямых столкновений с турецкой армией. По некоторым сведениям, Абдулла-паша имел точно такой же приказ относительно армии русской. Стало быть — кто первый занял селение, тот и будет владеть, пока монархи меж собой не сторгуются.

Правда, запрещение воинских действий не распространялось на союзников и вассалов враждебной стороны. Подобно сему, гражданский закон не позволяет жителям поднимать руку друг на друга, — но если прохожего, скажем, порвут чужие псы, что взять с тварей неразумных? Ответно, подвергшийся нападению вправе невозбранно переломать хребты зарвавшимся шавкам. Лезгинцы Дауд-бека шныряли большими шайками прямо под стенами Баку: брали фураж и провиант, облагали податями села, черпали нефть в дальних колодцах. На протестации Неплюева хитрый визирь лишь разводил руками, ухмыляясь в бороду. Да, дескать, Шемаха в султанском подданстве, — но унимать своевольников наместнику пророка недосуг. Давайте уж сами как-нибудь, коли они вас обижают.

Атаковать Астару, не втравливая государство в новую большую войну, можно было лишь силами наемников из местных народов. Зеркально отразить неприятельские приемы — первое, что пришло мне в голову. Но, здраво оценив возможности нашей туземной конницы, я отказался. Не годится она против турок, даже если весь гарнизон — сотня арзрумских делибашей. Не лучше ли направить удар против Шемахи, устроив потом обмен? Идти на Дауда так или иначе необходимо: после прошлой нашей конфузии горцы получили большой кураж над русскими. Пока не собьем с них сию непомерную спесь — покою в Ширванской провинции не будет. А коли драка все равно неизбежна, надо постараться убить одним выстрелом двух зайцев: усмирить кавказских варваров и занять город, ни для чего иного, кроме торга с турецким пашой, не надобный.

Воистину не надобный: азарт к завоеваниям и чрезмерные надежды, обуревавшие покойного государя, ныне казались, по меньшей мере, легкомысленными. Сил Низового корпуса едва хватало, чтобы держать приморскую полосу, и то не всю. Взять на себя еще поддержание коммуникаций с пунктом, отделенным от моря стоверстной преградой гор… Да и зачем? Непорядочное правление и лезгинские грабежи превратили торговую столицу богатейшего края в мрачный вертеп разбоя и нищеты. По рассказам наших шпионов, большинство домов стояло впусте: искусные ремесленники и тороватые купцы погибли, разбежались или подались в разбойники.

Климат персидский позволяет войскам, при надлежащем оснащении, действовать и зимою. Остановка произошла за лошадьми: расквартированные в Бакинской провинции драгуны оказались почти бесконны. В артиллерии и обозе положение было еще хуже. Кавалерийские офицеры жаловались на скудость каменистой почвы: за неимением пастбищ и покосов, коней кормили пшеном. При здешней дороговизне провианта, годовое содержание одной скотины вставало в сорок рублей — стоимость целой крепостной семьи! И это в краях, где изрядная доля жителей живет скотоводством! Что тут сделаешь?! Воинских командиров учили фрунту, а не экономии. Послать ремонтеров, закупить и объездить лошадей, найти зимние пастбища, — месяца два на подготовку, не меньше. К тому же, Левашову в Реште требовалась немедленная помощь.

"Ищешь смерти — езжай в Гилянь", гласит персидская поговорка. Сия земля славится сказочным плодородием и злокачественными лихорадками. Войска видимым образом таяли, а густая и враждебная русским масса народонаселения сковывала каждый их шаг. Из укреплений менее, чем ротой, не выходили — причем каждый поход за дровами или фуражом обращался в баталию. Заросли колючего кустарника вдоль дорог могли в любое мгновение взорваться частою пальбой; преследовать же неприятеля через чащобу, где передвижение возможно лишь ползком или на карачках, возможности не обреталось. Раненые и убитые в перестрелках уступали числом умершим от болезней, но нравственное действие сих потерь было тягостно. Разорение враждебных сел, с посажением на кол взятых бунтовщиков, не приносило пользы: давно известно, что преступника сдерживает не жестокость наказания, но неотвратимость его. Дав строгие наставления Остафьеву и дождавшись просвета между зимними штормами, я отбыл морем в Решт с двумя батальонами егерей.

Василий Яковлевич заметно разочарован был малочисленностью подкрепления. Персияне тоже имели худое мнение о наших боевых способностях: не доходя крепостцы Перибазар, на полдороге от Зинзилийского залива к городу, колонну обстреляли. Вот тут-то неприятель и нарвался на первую неожиданность — а я убедился, что не зря школил солдат до седьмого пота. Батальоны продолжили марш, не сбившись с шага. В то же время разреженная сторожевая линия, движущаяся обочь дороги, мгновенно открыла огонь. Не успели развеяться пороховые дымы от вражеских ружей, как десятки метко нацеленных пуль ударили в ответ. Нападавшие даже не сумели унести трупы — а может, и некому было. С этого дня егеря участвовали в каждом выходе. Понадобилось не более месяца, чтобы отвадить гилянцев от дурной привычки палить из кустов. Так прижилась в корпусе тактика легкой пехоты, на марше прикрывающей фузилеров от обстрела из засад, а при встрече с плотной толпою врагов смыкающейся с общим строем.

Соразмерно возможностям флотилии, из Баку прибывали дополнительные силы. Преимущество мало-помалу клонилось на русскую сторону — без больших баталий, в сотнях незначительных стычек. Казнить заподозренных в бунте я не велел; вместо этого при обстреле воинской команды мужчины ближайшего селения объявлялись аманатами и вывозились в Дербент на строение морского порта. До меня Матюшкин там сделал мол примерно наполовину: из надгробных камней с магометанского кладбища! Не ожидал от умного и опытного генерала подобного кретинизма. Зачем озлоблять жителей, когда можно заложить каменоломню и нарубить материала, сколько угодно?!

В Гиляни тоже требовалось поступать политично. Вместо неприятельской армии, нам противостояли бесчисленные шайки ребелизантов, готовых перед лицом наших войск притвориться мирными земледельцами, а при удобном случае — ударить в спину. С подобным врагом возможны две стратегии: истребительная (как в Ветхом завете) и примирительная (с опорой на союзников из местных). Имея в близком соседстве несметные силы турок, выбирать не приходилось. Тем более, склонные к российской стороне были. В Персии курьерскую службу исправляет особое сословие: не помню, как его именование звучит по-персидски, а на русский переводится примерно словами "доброконные скороходы". Раздробление государства грозило этим храбрым людям утратой всех привилегий — и они сделали ставку на силу и порядок, то есть на русских. Из них мы имели множество превосходных шпионов, с легкостью проникавших не только в занятый турками Тавриз, но в самые Исфахан и Багдад. Не меньше пользы в сем деликатном занятии приносили здешние купцы: иные даже бесплатно, ради благоволения начальства. Беседы с торговым людом обнаружили предосудительные для русской администрации тенденции. Вывоз персидского шелка упал повсеместно, однако астраханское направление пострадало больше, нежели турецкое. С каспийских берегов ходили караваны в Смирну и Алеппо! Обещая покровительство и защиту, я привлек множество скупщиков в контрагенты новорожденной компании и сам, за недостатком приказчиков, заключал контракты на поставку товара. Как переманить торговлю на свои, российские пути, вместо турецких? Всего лишь устранить искусственные препоны и лишние поборы! Несложно по идее, но не по исполнению. Даже при поддержке вошедшего в долю Шафирова, президента Коммерц-коллегии, поладить с оседлавшим Волгу Волынским не вышло: жадность его превосходила всякую меру. Азовский губернатор Григорий Чернышев оказался разумней, дорога к морю — короче, а там в дело могли вступить мои же, но купленные на подставных оттоманских греков корабли. Коммерческие планы на ближайшее лето выглядели вдохновляюще.

Толковать со знатными людьми было несравненно трудней, чем с купцами. При слабом правлении Хусейна персидские губернаторы почти превратились в самостоятельных ханов, подати собирали на себя и не желали делиться ни с шахом, ни, тем более, с чужеземцами. Удобнейшим инструментом подчинения зарвавшихся вельмож могли служить раздоры и соперничество между претендентами на одно и то же место, которые надлежало всячески раздувать, вынуждая слабейших прибегать к нашей помощи; однако нужных политических талантов я в себе не чувствовал и с легким сердцем препоручил сие поднаторевшему в азиатских интригах Левашову. Сам же сосредоточился на воинских действиях. К началу весны город и равнина вокруг него были очищены от бунтовщиков: одни ломали камень в Дербенте, другие ушли в недальние горы, третьи притихли от страха. Стало возможно без опаски сократить здешние гарнизоны и заняться лезгинцами.

С чего следует начинать подготовку к любой войне, большой или малой? С экзерцирования солдат, заготовления провианта и амуниции? Не только. Стоит озаботиться людским мнением. Еще зимою полковник Безобразов занял по моему приказу Сальяны; Гуссейн со всем семейством и приближенными бежал в Шемаху к Дауд-беку. В прокламации, переведенной на персидское и татарское наречия и распространенной по всему Кавказу, я припомнил беглому наибу злодейское умерщвление Зимбулатова, назначил изрядную цену за голову негодяя (а за живого — вдвое) и обещал сокрушить любого, под чьим кровом он спрячется. Все же зарезать гостя — даже по магометанским обычаям верх неприличия. Когда подтвердилось, где укрылся преступник, настало время для словесной атаки на самого Дауда. Переводчик Иностранной коллегии мурза Тевкелев составил прекрасный памфлет о нечестии нашего врага, преступившего клятву на Коране.

Тем временем в Сальянах собирались войска. Сей пункт отстоит от Шемахи чуть дальше, чем Баку, и вдвое дальше, нежели Низовая — зато дорога, кроме последних двадцати или тридцати верст, идет по равнине. Соседство с Муганской степью, где пасутся бесчисленные стада и табуны, представляет дополнительное удобство. Убийственные миазмы в холодное время года не опасны. И вообще, меры по сбережению здоровья начали приносить плоды: солдатские кладбища наполнялись не так быстро, как в прежние годы. Смертность от кишечной горячки упала впятеро. Единственной конфузией в многосложной войне с болезнями стало цинготное поветрие в Терском крае, выкосившее оставленных на зимовку украинских казаков. Кропотов, полутора годами раньше блестяще справившийся с чумой, ничего не мог сделать. Карантинные меры не приносили пользы. Тяжко захворал сам Гаврила Семенович; жена его и вовсе умерла. Сие несчастье превратило доселе крепкого и деятельного генерал-майора в удрученного невзгодами старика. Впрочем, южную сторону Кавказских гор поветрие не затронуло и на мои приготовления не повлияло. Как только весеннее солнце начало пригревать, корволант в составе четырех пехотных и двух драгунских полков (весьма неполного штата) вышел на шемахинскую дорогу.

Дела персидские

Не приходилось надеяться на внезапность, замышляя сей поход. В персидских владениях за каждым движением русских следили тысячи недоброжелательных глаз. Когда встречать гостей, с какой стороны, в каком числе, — все это было Дауд-беку ведомо. Однако и для меня во вражьем стане тайн оставалось мало. Главное, что самозваный шемахинский владетель, отдавшись султану в подданство и еженедельно его поминая в пятничной молитве, вот уже третий год изобретательно уклонялся от назойливых предложений разместить в городе турецкий гарнизон. Должность номинального суверена при всевластном оттоманском паше его не устраивала. Следственно, в неприятельском войске одни горцы — храбрые, но совершенно не ведающие государственного послушания и воинской дисциплины. Городской жизни сии дети природы не понимают и не любят; заставить их оборонять полуразвалившиеся стены — бессмысленно и вряд ли возможно. Зато для засады на дороге (излюбленного приема кавказских жителей) перед Шемахою имеется пять или шесть удобных позиций.

Посему торопиться не следовало. Когда окрестная степь уступила место невысоким пока еще горам, марш сделался и вовсе неспешным. Осторожность превыше всего! Сначала иррегулярная конница испытывала путь, внимательно осматривая заросли, где могли таиться стрелки; потом егерские команды занимали придорожные высоты. Лишь немногочисленные вражеские соглядатаи уползали прочь либо становились нашей добычей. Полки шагали в предельной готовности к бою. Мнилось, противник не имеет способа напасть врасплох, — но впечатление сие оказалось ложным.

Стоило колонне втянуться в узкое дефиле, извитое буквою S у подножия отвесных скал — тяжкий удар нарушил покой гор. Земля вздрогнула. Гнедой карабагский жеребец подо мною взвился на дыбы. Сражаясь с обезумевшим животным, я успел заметить расплывающееся близ вершины пороховое облако и медленное, неумолимое движение стронувшихся с места гигантских глыб. Дробясь на уступах и с каждой секундой обретая сокрушительную скорость, они рушились (как казалось) прямо на меня. Камень размером с дом прокатился по шестерику артиллерийской упряжки, обращая людей и лошадей в кровавую слякоть; мячиками запрыгали валуны поменьше, с карету, — и все исчезло в плотной, как вата, пыльной мгле.

Конь, обуянный смертным ужасом, несся вскачь: то и дело взбрыкивая, рискуя споткнуться и переломать шеи нам обоим. Когда б не наследственный талант карабагской породы прыгать по камням, подобно горным козам, — тут бы мне и конец. Бешеным галопом промчавшись изрядное поприще, я справился с жеребцом лишь в самой голове авангарда. Вздыбившись еще раз и лягнув воздух передними ногами, своевольный персиянин подчинился, наконец, терзающим рот удилам. Навстречу, от передового пикета, таким же безумным аллюром стелился всадник. Шагов за десять казачий урядник мастерски соскочил, пробежкой погасил разгон и вытянулся во фрунт передо мною:

— Ваше Превосходитство, лезгинцы! В большой силе прут!

— Приказываю отходить. Не спеша, с боем. Ступай! — Я оглянулся, привстав на стременах. — Где полковник?!

Полковников нашлось целых три. Фон Шенинг, командир Астрабадского фузилерного полка, Ефим Мордвинов с полубатальоном егерей и Ванька Сомов с парой эскадронов драгун-астраханцев. Прочие войска — по другую сторону завала, и если пехота еще сможет налегке перебраться, то на артиллерию вряд ли стоит рассчитывать. Замысел Дауда понятен: раздробить русскую колонну, лишить ее самого мощного оружия и атаковать по частям. Одновременно с пальбою впереди, противник появился на флангах: множество черных точек усеяло гребни лысых, обглоданных мелкой скотиною, гор. Враги, прятавшиеся на обратном склоне, спешили приблизиться на выстрел.

— Ваше Высокоблагородие! — К немцу я всегда обращался сугубо официально, как во фрунте, так и вне его. Сей опытный офицер был крайне щепетилен в вопросах этикета и при малейшей фамилиарности вспоминал о древности своего рода и двоюродном дяде, бранденбургском фельдмаршале (впрочем, уже лет тридцать покойном). — Извольте учинить каре. Драгун поставьте в резерв и используйте по усмотрению. К завалу не жмитесь: оставьте столько места, чтоб еще и сикурсующий полк мог выстроиться. Запрещаю фузилерам открывать огонь по неприятелю далее, чем с тридцати шагов. До этого стреляют одни егеря; сделайте им интервалы в линии для ухода за строй. Ефим!

— Слушаю, Ваше Превосходительство!

— Постарайся не дать лезгинцам атаковать с ходу: вовлеки в перестрелку и тяни время. Нам нужен час или два, чтобы исправиться. Сумеешь?

— Исполню по мере сил, господин генерал!

— Сомов, отдай свои эскадроны фон Шенингу — и за подмогой! Егерей сюда! Всех! Остальным — ждать в готовности.

Пыль на месте катастрофы почти развеялась, открывши взору хаос каменных глыб в сужении долины, подобном перетяжке песочных часов. С полсотни солдат уже копошились среди валунов, пытаясь достать засыпанных товарищей.

— Кто старший?! Офицеры — ко мне!

Серый человек, спеша и спотыкаясь, перебрался через камни и вытянулся предо мной. В пыли от шляпы до башмаков, серое лицо расчерчено потными дорожками.

— Капитан Ртищев? Ты, что ли?! На твою роту пришлось?

— Я, Ва…

— Скольких раздавило?

— Душ двадцать или тридцать. Моих половина, остальные из артиллерии.

— Что, есть живые внизу?

— Навряд ли, Ваше Превосходительство, где там уцелеть…

— Значит, кончай эту возню. Так до ночи проход не расчистишь. У вас шанцекопный инструмент где?!

— Тут рядом, в артельных повозках, Ваше…

— Сыпь мелкое каменье и землю прямо поверх завала. Сначала пешую тропу, потом для пушек. Бегом!

Перелезши к основной части корпуса и поставив на подмогу ртищевской роте еще две или три, я убедился, что дальнейшее прибавление работников дело не ускорит, и обратился к обычным занятиям начальствующего генерала в баталии. Смотреть, думать, решать и распоряжаться. Откуда-то взялись адъютанты и ординарцы, будто и не пропадали, — не стало нужды гонять с поручениями полковников.

А впереди гремел бой. Воинские обыкновения здешних горцев просты: пальнуть во врага по разу и атаковать очертя голову с холодным оружием. Длинные восточные винтовки имеют преимущество в меткости перед обыкновенными армейским фузеями, но сильно уступают новоманерным. В атаке же они почти бесполезны: поди-ка, остановись на пару минут для перезарядки! Приклад куцый, багинетов туземцы не употребляют… Казалось бы, чего хитрого — возьми, да и прикрепи к стволу обыкновенный кинжал. Хоть ремешком примотай. Нет! Непривычно им, неловко… Ну ладно, в драке один на один или в хаотической свалке короткий клинок сподручней, — но лезть с таким на сомкнутый строй, ощетинившийся железом… Перед линией фон Шенинга земля усеяна телами в разномастных кафтанах и мохнатых бараньих шапках; у нас же убитых почти нет. Раненых тоже немного, и большей частью — в руки. Когда бы к магометанам не подтягивались то и дело новые толпы — уже бы, пожалуй, отбились.

Но число имеет значение. Известно, что Дауд-бек способен собрать от пятнадцати до двадцати тысяч воинов. И, похоже, все они здесь. Мой авангард уступает числом вдесятеро. Шипову и Левашову случалось биться в Гиляни даже с тридцатикратно многочисленнейшим неприятелем, и обращать оного в бегство, — однако лезгинцы превосходят персов мужеством. Не заметно, чтоб их устрашили потери. Впереди склоны круты, но проходимы — и усеяны спешащими к баталии горцами, словно кочка муравьями.

Дьявол, ну до чего ж народ упрямый! Еще слава Богу, что обычай предписывает здешним народам непременно уносить своих мертвых: убив одного, выводишь из боя еще двух или трех. Им на смену тут же вступают свежие. Ежели Астрабадский полк не подкрепить — рано или поздно усталость склонит весы на сторону врага. Медленно, безобразно медленно переползают завал егерские роты. Да, сильный ход измыслил шемахинский хан! Но кто минировал скалу? Какой-нибудь неграмотный абрек? Хрена с два! Тут требуется инженерный расчет и долговременный опыт. Шпионы доносили, в Шемахе привечают наших дезертиров — однако, по их сведениям, артиллеристов либо минеров среди предателей нет. Европейцев при Дауде тоже не обретается. Или все же случайная удача? Воля Аллаха, скажут магометане.

— Господин генерал, дозвольте обратиться!

— Слушаю, поручик.

Это Никита Кривоносов, начальник над четырьмя трехфунтовками и восемью мортирами Тульского полка. Из тех ребятишек, чье ученичество начиналось в тринадцатом году на Днепре.

— Ежели разрешите вон там на обочине мортирцы поставить, можно будет гранаты за спину неприятелям кидать.

Прикидываю расстояние, угол… А что, неплохо может получиться! Взрывчатые снаряды начнут падать на косогор и скатываться под ноги лезгинцам. Что примечательно, скатываться сзади. Заставь противника оглядываться, и при первом натиске он побежит.

— Расчетный разброс по дальности помнишь?

— Тридцатая доля дистанции, Ваше Превосходительство!

— Не обижайся, что азбучные вещи спрашиваю: стрелять-то будешь через головы своей пехоты. Хоть одну гранату с недолетом уронишь — голову сниму. Исполняй!

Артиллерийская поддержка на левом фасе каре — это превосходно! Значит, всех егерей пустим на правый. Отдаю нужные распоряжения. Одна рота становится в четырехшереножную линию против фланга атакующей толпы, другая карабкается ввысь. На четвереньках, цепляясь руками и ногами, втыкая багинеты между камней. Горная война имеет свои законы. Кто займет позицию выше — тот и будет отстреливать противников, как куропаток.

Канониры на руках тащат в голову колонны легковесные кохорновы мортирки, старательно утаптывают ровную площадку чуть в стороне от вавилонского столпотворения вокруг завала. Еще минута — и я провожаю взглядом первую гранату. Описав высокую дугу, она порождает крохотное белое облачко высоко на склоне. Все правильно: на полном заряде, с запасом дальности. Теперь убавлять помалу. Вскоре смертоносное оружие находит первые жертвы, приводя в замешательство целые полчища врагов — несоразмерно действительным потерям. Здешние воины мужественно встречают холодную сталь, но прыгающий по камням, шипящий запальной трубкой и плюющийся искрами чугунный шар повергает их в ужас. Привычки нет к артиллерийскому обстрелу. Думаю, не зря они постарались обрушить гору как раз на наши пушки!

Мортиры палят. Хрипло ругается сорванным голосом Ртищев. Солдаты семенят неуклюжей рысцой с рогожными кулями на горбу. Кулей не хватает, иные употребляют на их место собственные кафтаны — завязав рукава и перехватив веревкою ворот. После боя распоряжусь, чтоб начальники не взыскивали за мундирную утрату. Тропа через каменистую осыпь почти готова. Позволяет двигаться даже бегом без опасения переломать ноги. Правда, по одному. Гуськом. Пусть погибшие под обвалом простят нас, что топчем их могилу. Быстро пропускаю на подмогу авангарду оставшихся егерей и принимаюсь за фузилеров. Наконец-то можно как следует подкрепить изнемогающий в рукопашной Астрабадский полк! Враги еще не поняли, что проиграли, — но баталия решена. Меняя утомленных солдат свежими, я способен сдерживать самый ожесточенный натиск столько, сколько понадобится. Пока в горах люди не кончатся.

До полного истребления неприятеля, впрочем, не дошло. Еще часа два горцы дрались с яростью обреченных, но, как только мои канониры перетащили по свежей насыпи полдюжины полковых пушек и дали несколько залпов картечью, — благоразумно отступили. На следующий день я без боя занял Шемаху. Вернее, то, что от нее осталось — ибо за пятилетний срок лезгинского господства народонаселение города уменьшилось втрое, торговые обороты — в десятки раз. Но и поруганной сия красавица привлекала страстных воздыхателей. Назначенный комендантом фон Шенинг вскорости доложил, что некий человек, сказавшийся на аванпостах купцом, добивается тайной аудиенции.

Этого следовало ждать: после баталии самое время побитой стороне завязать переговоры. Однако фальшивый купец оказался эмиссаром не Дауд-бека, а его непримиримого соперника — Сурхая Казикумухского. Сей славный воин предлагал свою саблю к услугам русской падишахини Экатырын-ханум (при условии, что Шемаху отдадут ему). Что ж, на ловца и зверь бежит! Удержание города собственными силами в мои планы никоим образом не входило. Быстро сговорились о секретной встрече. Осторожный Сурхай в расположение русских войск не пошел бы; мне тоже судьба князя Черкасского была слишком памятна, — посему съехались в пустынной местности верст за десять от города.

Кавалерийские отряды обеих сторон встали по краям поля, в готовности к бою на случай предательства. Я двинулся вперед неторопливым шагом, сопровождаемый адъютантом и переводчиком; навстречу выехала, согласно уговору, такая же тройка всадников. Распознать хана не составляло труда: четверть века назад, совсем еще юным воином, он схлестнулся с двоюродными братьями в борьбе за власть. Сурхай в том бою потерял руку, четверо кузенов — головы. Впрочем, с конскими поводьями он и одной управлялся превосходно. Ханский слуга спешился первым, ловко раскатал поверх молодой травы драгоценный ковер. Дагестанский властитель произнес пышное, с преувеличенными комплиментами, приветствие по-татарски; я отвечал в том же витиеватом восточном стиле. Уселись. Оценивающе поглядывая друг на друга, завели беседу о здоровье государыни, о европейской политике и прочих важных, но не относящихся к делу, материях: выказывать излишнюю заинтересованность в предмете переговоров нельзя. Сие правило одинаково чтут в лондонских гостиных и в сердце диких гор. Отдав дань вежливости, перешли к судьбе Шемахи. Кондиции мои были просты и естественны: признание русских завоеваний, свободная торговля, запрет набегов, недопущение турок на север от Куры. Трактат надлежало хранить в тайне; я даже с улыбкой предложил союзнику распустить слух, будто он угрозами заставил русских ретироваться (вне всякого сомнения, он бы и без моей санкции так сделал — теперь же вдруг задумался).

Правда, один набег договором не только дозволялся, но и предписывался. На Астару, где казикумухцам надлежало изгнать либо уничтожить турецкий гарнизон, и на близлежащий Ардевиль. Если укрепления последнего окажутся не по силам — разорив окрестности, лишить турок провианта и вынудить к отходу. Хан, безусловно, понял, в какие опасности его втравливают — но решил, что Шемаха того стоит. Мы сторговались.

Горцев не надо уговаривать пограбить — это их любимейшее занятие. Отряд под командой Качай-Бека, верного слуги ханского, отправился в поход без малейшей задержки. Не далее, как через неделю, спорный пункт оказался чист, а через две — Безобразов доложил о занятии Астары и Ленкорани батальоном Зинзилийского полка. Жители встречали русских с великой радостью: трех месяцев турецкой власти им на всю жизнь хватило. Воины Качая ругались, что у персов нечего брать.

Немедля по получении сих известий я покинул столицу Ширвана (в которой начала уже ощущаться нехватка провианта) и через отнятые у турок земли вышел в Гилянь. Если б османы сохраняли хоть половину прошлогодней самоуверенности — без скандала бы не обошлось. Однако, благодаря постигшему их главную армию моровому поветрию, Абдулла-паша сильно сбавил тон. Шпионы докладывали: в Тавризе каждый день хоронят сотни покойников. Южнее, со стороны Багдада, другое султанское войско ввязалось в тяжелую кампанию против единоверных афганцев. Сурхай, полагаю, не хуже меня о том ведал и в своих действиях принимал в расчет.

Левашов с видимым облегчением принял обратно заимствованные у него батальоны. В мое отсутствие бунт сдерживался не столько воинской силой (явно недостаточной), сколько здравым разумением жителей. Башибузуки турецкие не прекращали тревожить набегами западную окраину провинции — Кергерудский махал, в коем наших войск доселе не обреталось. Любому крестьянину понятно стало: ежели русские уйдут, на их место явятся чужеземцы несравненно более алчные и жестокие. Для поощрения наметившегося примирения объявили об отпуске из дербентских каменоломен аманатов от селений, сохранявших покорность. Сие чревато было осложнениями, ибо плодородной земли в провинции не хватает, и многие гилянцы воспользовались несчастьем соседей для самовольного захвата оной. Ну, и слава Аллаху — пусть дерутся между собой.

К несчастью, междоусобия не миновали и русское командование. С приходом в Зинзилийский залив первого же корабельного отряда из Астрахани, открылась картина вопиющих безобразий. Адмиралтейство не приняло должных мер для защиты судов от свирепства натуры, и зимний шторм (разразившийся, как всегда, внезапно) вынес на мель самые крупные из них, числом более двадцати, беспечно брошенные в устьях Волги у выхода в море. Фон Верден, убоясь ответственности, под предлогом болезни сбежал в Петербург, а на прощанье сотворил еще одну пакость: для возмещения потерь конфисковал мою, сиречь компанейскую, флотилию, спустившуюся по Волге с грузом хлеба. Моих приказчиков кулаками вышибли на берег.

Кто-то за это должен был ответить. Кстати, ушлый немец по прибытии в столицу со слезами пал в ноги государыне и, злоупотребляя женским мягкосердечием, не просто уцелел, — а получил повышение в чине! Моряки, оставшиеся на Каспии, притворились неодушевленным инвентарем. Хотя, судя по удивительной скорости разгрузки кораблей, поднявших якоря раньше, нежели я прискакал из Решта, — всё понимали. И все-таки: лучше бы им не спешить. Свежий, горячий гнев бывает много легче, нежели застарелый.

Вообще говоря, отношения между армией и флотом во многих странах Европы оставляют желать лучшего. Но сотворить такое… Или прожект вечного мира принят к исполнению, и воины больше не нужны?! Я буквально заставил себя успокоиться и сесть за разбор почты. Благо, ее привезли целый тюк. Сначала — о петербургских конъюнктурах… Тут у меня незаменимый корреспондент, Петр Павлович Шафиров. Не он один, конечно. Но прочие не на такой высоте. Им многое не видно. Или непонятно. Шафиров все видит, все понимает и почти ничего не может. Его, хоть и вернули из ссылки, к делам не очень-то допускают. Место вице-канцлера занято Остерманом — а это, скажу вам, прехитрая бестия…

Потом лондонская пачка. Приказчики, партнеры и люди из общества. Коммерция и политика. Что еще? Париж, Остенде, Константинополь… Тайбола. Невьянск. Бекташево. Крестьянские жалобы и просьбишки. Ох, мужики, ей-Богу, не до вас… Прочитаю, конечно — и решу — но в последнюю очередь, не обессудьте. А вот это — срочно! Из-под Тарков, от Матюшкина. Конечно, важные донесения полагается отправлять с особым курьером — но через Дагестан курьера пришлось бы провожать целым полком, не меньше. Лишних же полков у моего помощника нет. У меня, впрочем, тоже: издержки курса на сокращение военных издержек.

Неторопливо — как удав, проглотивший цельного поросенка, — переваривал я новости на пути в Решт. Два эскадрона конных егерей служили достаточной, по наступившим спокойным временам, защитой. Итак, со шлезвигским делом петербургская теща и голштинский зятёк доигрались: британский парламент вотировал-таки ассигнования на снаряжение эскадры против России. Покуда без объявления войны; но адмиралу, возглавляющему "mission de prestige", как именуют подобные экспедиции дипломаты, делегируются полномочия применять силу в заранее оговоренных случаях. Иначе дорогостоящая морская прогулка теряет всякий смысл. Любопытно: Джон Норрис, чьей вотчиной считалось Балтийское море на исходе шведской войны, на сей раз остался в Лондоне. Не потому ль, что его тогдашние действия признаны недостаточно решительными? А во главе эскадры поставлен Чарльз Уоджер, которого вся карьера происходила в медитерранских и вест-индских водах. Разгром испанской "серебряной флотилии" сделал его героем в глазах толпы: не берусь судить, насколько заслуженно. Во всяком случае, Уоджер не тот человек, который усомнится выстрелить. Немыслимо, чтобы русский флот, в нынешнем его состоянии, смог бросить вызов англичанам. Адмиралтейские лорды абсолютно уверены в этом, поскольку одновременно послали еще две эскадры: одну к Гибралтару, другую — к берегам испанской Америки.

Меня охватило страстное желание сию уверенность опровергнуть; но ребяческий порыв быстро схлынул. От азовской минной команды в живых осталось три или четыре человека, не самых опытных, — и тех пришлось передать Змаевичу. Да и не сработает с британцами хитрость, принесшая успех против турок. Главное же, перевес слишком велик. Справишься каким-то чудом с нынешней эскадрой в двадцать кораблей — жди другую, в тридцать. Или в пятьдесят. Никогда, в предвидимом будущем, не будет Россия иметь флота, равного английскому. За отсутствием средств и (чего греха таить) жизненной необходимости. И вообще, с любым противником следует избегать состязания в той сфере, в которой он силен. Лучше увлечь врага туда, где его достоинства не котируются. Грубо говоря, непобедимого кулачного бойца надо обыграть в шахматы, а несравненного шахматиста — одолеть на кулаках. Конечно, требуется работа ума, чтоб выстроить ситуацию подобным образом.

Не уверен, что петербургские наши мудрецы справятся с положением. Верховный Тайный Совет, учрежденный при государыне в нынешнем феврале, составлен из людей более чем неглупых, но кто из них осмелится спорить с Меншиковым? Разве что герцог Карл-Фридрих? Ну так шлезвигская распря как раз в его интересах и затеяна. Весьма вероятно составление при дворе императрицы двух партий: голштинской и меншиковской, сиречь воровской, — и за которую прикажете встать? Чума на оба ваши дома, вот мой ответ! К сожалению, аристократы российские, на коих я за неимением лучшего надеялся, заискивают перед Светлейшим и не выступят против него, покуда гнусный временщик не окажется в явно уязвимой позиции. Даже Апраксина то ли оттерли от государственного кормила, то ли он сам отошел, за старческой слабостью. Последнее вероятней, судя по борделю в Адмиралтействе.

От повседневных генеральских забот мысли мои то и дело убегали к английской угрозе, несущей опасность не столько России (ибо Британия слаба на суше), сколько моему кошельку. Несмотря на заблаговременные меры, убытки в случае прекращения балтийской торговли грозили чудовищные. Как парировать враждебный выпад, не доводя до войны? У меня имелись средства воздействия на британскую политику, и не так давно я их с успехом использовал; однако иностранец без официального статуса не может долго тягаться с королем. Именно двор служит средоточием антирусских настроений, вскормленных соперничеством мелкокняжеских немецких домов. Ганноверцы утвердились на британском троне, гессенцы — на шведском, голштинцы намерились влезть грязными сапогами на царский престол. И все они тащат в большую политику свои местечковые дрязги. Ну что России Шлезвиг? Плюнуть и растереть! Что он Англии? Да то же самое, примерно. А Георг исходит ненавистью, словно пес, заподозривший прохожего в намерении отнять у него вкусную мозговую косточку. Будь моя воля, обменял бы все герцогские претензии на отмену зундских пошлин, — или хоть на смягчение, коли датчане упрутся. Но мечты о торжестве разума несбыточны. Величества и высочества не протрезвеют, если даже придется положить в войне за спорные провинции больше солдат, нежели в них немцев обитает.

Причем в Петербурге сделать ничего нельзя: любым ходом против голштинцев наиграешь козыри Светлейшему. Ежели герцог, не приведи Бог, безвременно скончается, Меншиков станет настоящим самодержцем, хотя и без титула. Вот короля Георга бы господь прибрал… Наследник, принц Уэльский — зрелый мужчина, лишь несколькими годами моложе меня, и состоит со своим батюшкой в непримиримых контрах. Вообще, если б английская система дозволяла монарху в полной мере проявить личные свойства — нынешний король затмил бы тиранством Навуходоносора. Не имея способов злодействовать над подданными, он отводит душу в семье. На его совести смерть трехмесячного внука, сразу после крещения разлученного с родителями; а супруга короля и мать наследника вот уже тридцать лет томится в заточении.

Это загадочная и мрачная история. Георг, тогда еще курпринц Брауншвейг-Люнебургский, не мечтавший ни о чем большем, нежели корона убогого немецкого княжества, объявил о разводе с женой под претекстом, что она его отвергла. Все знали: принц живет семейным образом с любовницей, Мелузиной фон Шуленбург, имеет от нее детей и давно уже не претендует на прелести законной супруги, — вдруг такой афронт. Вскоре распространилось известие об исчезновении графа Филиппа фон Кенигсмарка. Слуги рассказали обеспокоенным родственникам, что граф вошел в княжеский дворец в Ганновере — и обратно не вышел. Ганноверцы все отрицали. Слово принца, против слова лакея, не принято заподозривать. Но что иное можно предположить, кроме убийства по приказу ревнивого мужа? Грязное дело. Если б Георг открыто, собственной рукой, заколол оскорбителя супружеской постели в правильном поединке — его честь осталась бы незапятнана. Но поручать подобную миссию слугам или придворным… Какая низость!

Конечно, курпринц против графа имел плохие шансы. Красавец, воин и дуэлянт, любитель и знаток оружия, изобретатель короткой трехгранной шпаги, Кенигсмарк был явно сильнее. Ну и что? Привилегии знати получают оправдание и смысл, лишь будучи оплачены чистопробным золотом доблести. В том числе — готовностью в любую минуту умереть за честь. Исчезни сии отличия, и любой простолюдин с насмешкою скажет аристократу: "Кто ты такой, чтоб властвовать над нами? Чем ты лучше?!" И толпа, беснуясь и неистовствуя, повлечет королей на плаху, с глубоким чувством собственной правоты в душе, — как прав бывает крестьянин, с коим за настоящий хлеб расплатились фальшивой монетой.

Так вот, суть дела в том, что государственные интересы Англии и России совершенно не сталкиваются. В торговле с Востоком мы проигрываем безнадежно, Ост-Индской компании не о чем пока беспокоиться. К великому сожалению, не о чем. Сталкиваются лишь посторонние амбиции правящих лиц. Перемена лиц бесспорно решит проблему, ибо наследник британского престола ищет народной любви, изображая себя подлинным англичанином. Похоже, он в самом деле принимает германские склоки не так близко к сердцу.

Что же мне мешает?! Мало я видел разбрызганных пулею мозгов? Или королевская кровь пахнет не так, как солдатская? Конечно, проблема присутствует. Георг — негодяй и убийца, но мне совсем не хочется опускаться на его нравственный уровень. С другой стороны, нет никаких резонов принимать без критики те ограничения, которые вдалбливают пастве с амвона. Вся жизнь воина (о чиновниках уж не говорю) — сплошное нарушение заповедей, и ежели следовать подлинному духу Христова учения, то несть власти, аще не от сатаны. Убийство врага на войне считается похвальным, в мирной жизни — преступным; но я-то знаю, что мирная жизнь — тоже война. Передо мною враг. Кто, как не он, в двадцать третьем году подтолкнул турок к объявлению ультиматума России? Английский посол самолично советовал визирю отправить дополнительные войска в Тифлис, для противодействия русским! Думал ли он о грузинских детях, для забавы зарезанных башибузуками? О тысячах христианских девушек, ставших игрушками распаленной похоти в гаремах? О слезах матерей, принужденных все это видеть?!

Главное, отвести след. Так отвести, чтобы ни малейшей ниточки не нашлось. Лет десять назад, когда Георг отъехал в Ганновер, оставив за себя наследника, того чуть было не застрелил какой-то фанатик: сим выстрелом последний акт недавнего шотландского бунта оказался представлен в королевском театре на Друри-Лейн. И теперь, в случае чего, тень подозрения падет на сторонников претендента либо иезуитов. Но приготовления требуют долгих трудов.

Времена Равальяка прошли. Георга тщательно охраняют. Человек, не принадлежащий к высшему кругу, не сможет приблизиться на удар кинжалом или верный пистолетный выстрел. А если сможет — должен быть смертником. Такого подобрать очень сложно. Значит, стрелять надо издали. Из винтовки. Не новоманерной, Боже упаси, а простой. Все равно будет только один выстрел. Калибр — чем больше, тем лучше. Возьмем дубельгак, сиречь крепостное ружье, сделаем нарезы. Полтора пуда веса и сажень длины — не помеха при стрельбе из укрытия, с удобной подставки. Хороший стрелок уверенно поразит одиночную цель за пятьсот шагов. Пусть будет четыреста, со скидкой на нервы. В пределах этой дистанции найдется множество апартаментов, окна которых смотрят на подходы к Сент-Джеймсскому дворцу или на прилегающие улицы, по которым регулярно ездит королевский кортеж. Расположившись в глубине помещения и целясь через узкую щель в задернутых занавесях, асассин не привлечет преждевременного внимания.

Но есть и трудности. Король садится в карету либо выходит из нее во внутреннем дворике; выцеливать придется воображаемый его силуэт через стенку экипажа. Рискуем не угадать. При стрельбе спереду он будет закрыт телами возницы и какого-нибудь придворного, сидящего vis-a-vis, сзаду — лакеями на запятках. Цель наиболее уязвима сбоку-слева, но такой угол потребует упреждения… Сейчас посчитаем… С четырехсот шагов по упряжке, бегущей хорошей рысью — около двух сажен. Шансы катастрофически падают. Задача усложняется: остаются повороты и остановки. Попробовать, к примеру, опрокинуть повозку либо разломать мостовую незадолго до его проезда… Однако в этом случае кортеж могут пустить и в объезд.

Другой вариант — мина. Арендовать лавку либо кофейню, перестроить, под шум работ пробить короткий тоннель… Заложить под дорогой мощный заряд, с колесцовым воспламенителем; привод веревочный, а лучше — из тонкой проволоки, она тянется меньше. Дернуть, моментально укрыться; потом поджечь дом и уходить. Опять нужны хорошо подготовленные люди, но результат гораздо верней. Плохо, что пострадает много невинных. Что ж, a la guerre comme a la guerre: в осажденном городе бомбы тоже не дают пощады мирным жителям. Поддерживая турок, англичане обрекают на рабство и бесконечные страдания миллионы христиан. Почему я должен щадить лондонцев? Это при деспотическом правлении народ не отвечает за короля; в свободной стране он разделяет все грехи правительства.

Теперь найти людей. Вообще-то в моей родной Венеции наемные убийцы разве что объявлений в газетах не дают; но землякам привычней работать стилетом либо шелковой удавкой. Не беда. Важней, что у них есть внутренняя склонность к такому ремеслу. Лучше потратить время на обучение, чем на поиски годных среди добродетельных растяп, страшащихся регицида. К тому же итальянец, если попадется, сразу вызовет дружный всеанглийский вопль: "паписты!", и расследование соскользнет на религиозную почву. Этот ложный след можно усилить. Нанимать и готовить исполнителей должен несомненный, в их глазах, иезуит.

Здесь намечается слабое звено в цепочке. Франческо Марконато, лучший мой мастер тайных дел, вышел в люди из трактирных прислужников и университетских штудий не сподобился. Обладая гибким умом, он сумел освоить латынь настолько, чтоб сойти за лекаря-недоучку; однако мнимое членство в Societas Jesu требует гораздо большего. Любой образованный человек сумеет его разоблачить. Разве что усложнить роль: сыграть иезуита, притворяющегося простаком? Природного дарования у него хватит, а отдохнуть после индийского путешествия можно и в России, — одновременно с обучением стрельбе и минному делу. Годится. Вполне успею создать отряд асассинов к следующей весне (если, конечно, денег не жалеть). Кстати, не стоит сразу указывать людям цель: Бог знает, как обстоятельства повернутся. В любом случае, такой инструмент лишним не будет. Чтобы бесподозрительно путешествовать по Европе, пусть изобразят из себя актерскую труппу или бродячий циркус; а где их употребить: в Лондоне, Петербурге или ином месте, потом решу.

Незаметно за многоразличными делами подкралось сырое и жаркое, как баня, гилянское лето. Выползли из гнилых болот и затянутых илом рисовых каналов злокозненные лихорадки, лазареты наполнились страдальцами. Испанский порошок помогал, но его на всех не хватало. Кстати, солдаты придумали способ помириться с горечью: лекарство, разведенное водкой, пользовалось громадным успехом. Мужики рассуждают просто: до самых печенок продирает — значит, польза есть! Я в очередь посылал полки в горы, где воздух прохладней и здоровей; заодно и бунтовщиков гоняли. На Тереке Матюшкин с Василием Шереметевым тоже не бездельничали: столько раз оттоптались по владениям шамхала, предавая все огню и мечу, что жители утомились терпеть и сказали Адиль-Гирею: или мирись, или мы тебя сами русским выдадим. Получив гарантии сохранения жизни, старый обманщик сдался Шереметеву. Владельцы горские присягнули на верность и дали аманатов. Разбитый мною по весне Дауд-бек прибежал плакаться к турецкому паше в Гянджу, выпросил у него отряд делибашей и попытался вернуть Шемаху; но Сурхай отразил вражеские поползновения. Изрядная часть лезгинцев бросила неудачливого вождя и перешла на сторону победителя. Капитан-лейтенант Соймонов на гекботе "Царицын" и шняве "Астрахань" измерил восточные берега Каспийского моря и прибыл в Гилянь, захватив по пути четырнадцать персидских бус, сиречь больших лодок с товарами. Я немедля арестовал и его, и лейтенанта Лунина.

— Ваше Превосходительство, за что?! — голос офицера дрожал от обиды.

— Так за разбой, Федор Иванович. И за похищение казенного интереса. Ты для чего персиян ограбил? Славе Стеньки Разина позавидовал?

— Это не грабеж! Приказом генерала Матюшкина предписано суда, не имеющие пашпортов от российских командиров, брать под арест.

Я начал раздражаться. Тут ночей не спишь, размышляя, как бы примирить жителей с русской властью и вовлечь остаток Персии в коалицию против осман; как привязать завоеванные провинции к России через выгодную торговлю; а эти разлакомившиеся скотины все мои долговременные усилия готовы нарушить.

— Генерал Матюшкин полгода, как не командует Низовым корпусом, и почти столько же времени тот неразумный приказ отменен. Кстати, копии всех моих распоряжений в адмиралтейство астраханское посылались, фон Верден должен был до вас довести. Сделал он это?

— Нет, Ваше Превосходительство.

— Плохо. Плохо, что гниение членов государственного тела дошло до степени, когда исполняют лишь те указания командующего генерала, которые нравятся, а прочими пренебрегают. Видно, Федор Матвеевич совсем одряхлел, что ваша контора начала превращаться в разбойный вертеп. Если ты в самом деле сей инструкцион не читал — так он прост, я тебе на память скажу. Дышать, пить, есть, делать детей, пахать землю и торговать морем суть занятия естественные, дозволения начальства не требующие. Военные корабли имеют право досмотра, для различения мирных рыбаков и торговцев от разбойников. Однако посягательства на имущество досматриваемых запрещены под смертною казнью. При взятии вражеских судов должны соблюдаться общепринятые у христианских народов нормы призового права.

Капитан-лейтенант что-то хотел ответить, но замялся. Некая тень смущения появилась на лице. Я продолжал наступление на его совесть:

— Генерал Матюшкин — сугубо сухопутный человек и морские порядки знать не обязан. Но тебе, любезный Федор Иванович, должно быть стыдно, живши три года в Голландии и постигши все тонкости мореходного искусства, действовать столь непотребным и варварским образом. Что груз на призах до резолюции призового суда даже и пальцем нельзя тронуть, знаешь? Знаешь, конечно! Так какого рожна персидские товары на свой гекбот перегрузил, а бусы захваченные сжег?! Капитана Вильяма Кидда помнишь, за что повесили? А он не больше тебя виноват: всего лишь законную добычу раньше времени раздуванил!

— Ваше Превосходительство! Каспийское море сему закону неподвластно, ибо оно и не море вовсе, а закрытое озеро; и все его воды наши внутренние, понеже шах прибрежные провинции уступил. Восприяв путь вдоль Мизандронскаго берега, посылал я к оному шлюпки. Но их издали еще встречали персияне ружейными выстрелами. Не можно было удержаться, чтоб сии враждебные действия, явную войну показывающие, не отплатить при случае помянутых встретившихся торговых бус.

— Ни хрена себе, логика! Представь, что, проезжая близ города Калуги, был ты обстрелян издали неизвестными разбойниками. Заключив из сего о злокачественной враждебности тамошних жителей, в отместку взял, да и разбил купеческий караван. Станешь доказывать правомерность таковых действий? Полагая этот берег под скипетром государыни Екатерины Алексеевны, закон для Гиляни и для подмосковных уездов один. Можно, конечно, усомниться: посол шахский провинции уступил, а шах-то ратификации не дал. Так что еще вилами по воде… По каспийской. Но тебе, Федор Иванович, от этого не легче. Стараясь уйти от призового права, попадешь из огня да в полымя. Считая воды внутренними, а персидских купцов — нарушителями таможенных уставов, надлежало действовать по указу покойного государя Петра Алексеевича о выемке корчемных товаров. Указ сей крут безмерно: ежели хоть в малой букве преступишь, кнут и плаха! Вот, скажем, товары определено вынимать по описи за подтверждением надежных послухов. Где опись?!

— Виноват, Ваше…

— Слава Христу, вроде понимать начинаешь! Так вот, подумай хорошенько, что сотворил. Корчемный товар весь, а взятый на море у неприятеля в указной доле берется в казну. А коли он вынут без счету, так обязан я спросить под присягой у купцов, чего сколько было. Персы на тебя сильно злы? Смотри, тысяч на сто лишнего напишут, что делать будешь?

— Я никуда мимо здешнего порта не заходил. И за борт персидские шелка не метал. Считайте.

— Сочтем. Но рассуди, дорогой мой, как легко можешь оказаться виноватым перед казной на крупную сумму. Так что до окончательной резолюции придется тебе под арестом посидеть. Да подумать хорошенько: может, законы морские не сдуру писаны, и лучше их соблюдать? И приказы старшего генерала заодно?

Я вообще-то симпатизировал Соймонову, как превосходному моряку и достойному офицеру; однако укротить возомнившее себя отдельным государством астраханское адмиралтейство следовало невзирая на лица. Заняв гекбот и шняву своими гренадерами, свез на берег пленных персиян и отнятые у них товары. Повелел выбрать между собою старшин для разбора возвращенного достояния. Солдат с кораблей употребил на пополнение гилянских полков, а глядящих волками матросов приказал пороть нещадно за малейшую грубость. Когда дисциплина была восстановлена, вернул власть на палубах освобожденным под честное слово офицерам (но гренадерскую роту с собою взял) и скомандовал идти в Астрахань.

Гекбот безбожно тёк, красноречиво подтверждая, что адмиралтейская казна изъедена казнокрадами, словно корабельные борта — червями. Громадные средства, ассигнованные Петербургом либо вырученные на месте за счет безумных фрахтовых цен, утекли, словно вода сквозь решето. Как ходили по морю на гнилье, так и продолжают. Сложные канцелярские механизмы, вроде бы придуманные для препятствия воровству, успешно препятствуют всякой полезной и разумной деятельности, но не мешают пропаже казенных денег. Истинно сказано: не стоит земля без праведника. Есть хоть один честный на десять ловких — будучи правильно поставлен, он сможет если не вовсе устранить потери, то держать их в скромных пределах (при помощи тех самых канцелярских хитростей). Если же перевес вороватых больше, или высшее начальство не стоит за правду — честного сомнут, затопчут и принудят жить воровским обычаем.

Истинной катастрофой России был раскол. Люди разделились на сорта по гибкости. Жестоковыйные стали гонимы, змеепролазные приближены. Нужен человек твердой нравственности? Ищи как можно дальше от трона.

Господи, до чего меня утомила вечная борьба с глупостью, ленью и корыстью! Борьба без надежды на победу, с бессмертным врагом, подобным Лернейской гидре. Надоело при каждом шаге оглядываться, словно блудливая девица при строгом батюшке: как на это посмотрят наверху? Доносами на генерала Читтанова в Петербурге пора, наверно, стены оклеивать. Хочу приватную армию. И флот. Как у ост-индских компаний.

Происки и изыскания

Непостижимым попущением Божьим гекбот дополз до Астрахани, не утонув. Зря опасался за гренадер, что разбалуются в пути от праздности: все руки отмотали, качая воду. Новый адмиралтейский начальник, шаутбенахт Иван Акимович Сенявин, и губернатор, генерал-майор Иван фон Менгден, меня не ждали. А я к ним и не пошел! Поднял в ружье батальоны, присланные из России мне на пополнение, и устроил внезапный смотр. Пусть хозяева города спешат на плац и ждут, потея под злым астраханским солнцем, пока нежеланный гость устанет распекать подчиненных. Пусть ощутят, кто здесь главный!

Оборонительная позиция моих оппонентов была хороша. По недолговременности исправления должности, оба Ивана не подлежали законному взысканию за бесчинства предшественников и с удовольствием пользовались плодами сих бесчинств. Пред мои очи, однако, явились. Изображая строгого, но благожелательного начальника, я поздоровался любезно и попросил губернатора гарнизонные полки тоже построить, а также приготовить отчет по беглым, больным и умершим. Хотя гарнизон не считался под моей командой, еще прошлой осенью удалось выхлопотать указ, обративший его в рекрутскую школу Низового корпуса. Вместо неотесанной деревенщины, в Персию должны были отправляться готовые солдаты, прослужившие по меньшей мере год. По букве и духу повеления императрицы, мне предписано было следить за обучением оных, что давало возможность на законных основаниях тиранить фон Менгдена: когда это в тыловых полках, да при нежданной проверке, без греха обходилось?!

Сенявин взирал на страдания кукуйского немца отстраненно и, пожалуй, с затаенной усмешкой. Похоже, у них тут были несогласия. Погоди, милый, сейчас и до тебя дойдет!

— Иван Акимович, у меня большие претензии к вашему предшественнику. Войска голодают, поскольку капитан фон Верден перехватил воинский хлебный транспорт, назначенный в Баку и Гилянь. Прошу содействия в разыскании похищенных судов и провианта.

Повинуясь жесту, адъютант протянул бумаги.

— Извольте ознакомиться. Сим контрактом Персидская компания подрядилась доставить в порты назначения КАЗЕННЫЙ хлеб. Вы чрезвычайно меня обяжете, предоставив акты о его изъятии и дальнейшей судьбе.

— Велю поискать в канцелярии; но обещать не могу. Со мною в Астрахань девять офицеров приехали, сейчас какой-никакой порядок в делах стал появляться; а что до меня было…

Шаутбенахт махнул рукой в уничижительном жесте. Понятно: фон Верден ему не брат и не сват, можно валить как на мертвого. Без долгой переписки с Петербургом отдавать ничего не захочет — а такие тяжбы годами длятся.

— Всё же постарайтесь. Мы еще вернемся к этому прискорбному происшествию, сейчас же считаю себя обязанным вас известить о неподобающих и прямо преступных действиях капитан-лейтенанта Соймонова и лейтенанта Лунина в отношении гилянских купцов…

Что делать?! Не было у меня иных способов против Сенявина. Старый хитрый царедворец, из семьи не шибко родовитой, но многочисленной и с большими связями; участник Великого посольства, лазавший по вантам вместе с Петром и с денщиком Алексашкой Меншиковым, — поди-ка, возьми его! Придется Федору Иванычу послужить аманатом.

Тень заботы омрачила безмятежное доселе чело шаутбенахта. По лицу видно, что проняло. Из штатс-конторы то и дело напоминают о сборе податей с завоеванных провинций и пытаются добиться, чтоб деньги проходили через них, — а тут всплывет целая система узаконенного грабежа мирных торговцев морскими служителями! Еще при фон Вердене захваченных персидских бус в наших портах накопилось изрядно. Соймонова в море посылал новый начальник — ему и отвечать за своих людей. Но хитрец и тут попробовал торговаться:

— Александр Иванович, отовсюду пишут — и армейские офицеры, и флотские — дескать, надо бы судовые пашпорты вернуть, чтоб не попустить злоумышленным лицам пользоваться нашей беспечностью.

— Вздор, Иван Акимович. Какие такие злоумышленные лица?! Сроду их на здешнем море не лавливали. Обида офицерская на меня, что учинил вольное судоходство, совсем не от преданности государственному интересу идет. Всё просто. Пашпорты-то кто выдавал? А персияне к начальнику без подарка не ходят. Неприлично. Приучили их так. Малому начальнику — плоды какие, виноград там, финики, сахарную голову… Большому могут и коня привести, это запросто. Деньги, само собою, носят.

— И Вашему Превосходительству тоже?

— А как же! Причем отказываться нельзя, не так поймут. Подумают: не взял, затем что мало принесли; нехороший человек, жадный! Все подарки секретарь записывает, как доброхотные даяния благодарных туземцев православному воинству. Съестное отдаю на гошпиталь, ненужными всякими вещами отдариваюсь, потом подвожу баланс — и остатки, буде окажутся, в корпусную казну! Только так! Потому что скрипят… Скрипят перышки-то! Случись хоть в малом чем оступиться, найдется уйма желающих уведомить коллегию — а то и саму государыню императрицу! Дескать, нам не позволяет — а сам берёт!

С кислой гримасой на лице, морской командир пригласил сухопутных отобедать. После недолгих разысканий суда мои нашлись — и даже хлеб не весь растащили. За пропавшую часть обещано было возмещение. Сообразно, Соймонов с Луниным по разбору дела оказались невинны, понеже прежний начальник их не уведомил об перемене пашпортного порядка. Иначе могли очень просто в дербентские каменоломни угодить: жаль было бы, ей-Богу!

В блужданиях по задворкам астраханского порта, сопровождавших поиски нагло захваченного имущества, случилось набрести на место, где адмиралтейские плотники пытались вернуть к жизни побитые штормом шнявы и гекботы. Глаз выцепил из толпы знакомую фигуру.

— Ефим! Ты откуда взялся?!

Чумазый от смолы работник вздрогнул, уронил топор и оглянулся с выражением ужаса. Подошел, как преступник к эшафоту:

— Из Санкт-Петербурга, Ваше Превосходительство.

— Да я не о том. Какого хрена ты здесь плотничаешь? Что твое подводное судно? Раз помеха с моей стороны исчезла, давно бы должен построить?!

Мастер бухнулся на колени.

— Прости, батюшка Александр Иваныч, что оболгал тебя. Не своей волей! Приходил от генерал-губернатора офицер; велел писать, чего скажет.

Что ж, это можно было предполагать. А ждать от мужика стойкости в правде, какой и от дворянина не вдруг дождешься, бессмысленно.

— Бог простит. Вставай, не юродствуй. Заберу тебя отсюдова: другая работа найдется.

— Как прикажете, господин генерал.

— Так ты не ответил, с судном-то что вышло?

— Построил, Ваше Превосходительство. Аккурат перед тем, как государю Петру Алексеичу смертная хворь приключилась, при глазах Его Императорского Величества первую пробу делал…

— Ну и?

— Опозорился. Забрались мы вчетвером внутрь, начали под воду спускаться: по-первости тихонько, потом быстрей, да об камни и стукнулись. Дно проломилось, вода хлынула… Господи помилуй! Ладно еще, государь не осерчал. Велел за зиму все исправить, чтоб весною потаенное судно действие оказало. На другой год без него испробовали… Течь открылась. Дали адмиралтейские начальники три месяца на поправку; с великим ругательством и грозою дали. В деньгах по самое некуда урезали. По осени, когда стали испытывать, уж я и Николе Угоднику молился… Да бестолку. Из мастеров разжаловали, имущество за убытки казенные забрали… Следовало мне в каторгу, да Федор Матвеич заступился, спаси его Бог…

— Я ж тебе показывал, что под водой устойчивого равновесия не добьешься! На склянках в бочке: помнишь, аль нет? Еще горловины бычьим пузырем затягивали. Черта ль ты объяснений не слушал?! Небось мечтал, как государь император в адмиралы тебя произведет?

— Не по чину мне даже о таком помыслить…

— Мечтал, сознайся. Как же без этого? Сие не грех, лишь бы от дела не отвлекало. Так вот, прежде чем полноразмерное судно строить, надобно было решить задачу, как его на заданной глубине удерживать. А решение есть: Корнелиус Дреббель как-то же с этим справился?

— Эх, ежели бы Ваше Превосходительство мне тот секрет открыть изволили…

— Так я его сам не знаю. Но приметь: англичане построили действующее подводное судно сто лет назад. Не совсем англичане, а лондонский голландец. Применить же его во множестве воспоследовавших морских войн даже никто и не пытался. Как думаешь: по глупости, или были веские причины?

— Господь ведает; теперь уж я своему разуму не верю.

— Вот это зря. Все сие расчету поддается. Подводное судно вместимостью в кубическую сажень должно весить больше пятисот пудов. Силы в руках не хватит, чтоб такой вес передвигать под водой хотя бы с умеренной скоростью. Кто сумеет придумать подходящий источник движения — пружины там нужных качеств, или что — тот и станет властителем подводного царства. Но покамест ни малейшего приближения к тому не вижу.

Плотники бросили стучать, глазея, как один из ихней артели запросто беседует с генералом; мордатый десятник не осмеливался понуждать к работе. Я хлопнул Ефима Никонова по плечу:

— Ступай пока, Прокопьич.

Сенявин задолжал мне человека. Один из корабельщиков, Ерема Свищев, уперся, когда выгоняли с галиота; матросы ему крепко намяли бока. Через неделю упрямец помер: мои говорили, что от побоев, адмиралтейские служители — что лечился водкой и перебрал. Шаутбенахт, не желая подрывать с трудом установленный мир, уступил просьбе и отдал взамен Никонова. Поставленный главным корабельным мастером Персидской компании, Ефим служил честно, пил в меру, переворотов в искусстве морской войны не замышлял.

В Астрахани я намерен был задержаться: военная мощь державы берет начало в тылу. Срам нестерпимый держать войска впроголодь, имея линией снабжения реку, текущую через самые изобильные местности империи. Дабы не утруждать кригс-комиссариат, мои приказчики еще прошлой зимою одновременно с закупкой наличного зерна раздали тысяч двадцать в кредит под будущий урожай. Моралисты зря вооружаются против ростовщических приемов: при правильном использовании они выгодны обеим сторонам. Зная заблаговременно будущий спрос, земледельцы сильно увеличили яровой клин. В устье Камы почти что даром удалось скупить лишние барки из-под демидовского железа (вверх по Волге грузы идут на других судах, кои меньше и легче). С доставкой хлеб обошелся вдвое дешевле прошлогоднего и с двойным же резервом по количеству: коль не случится неожиданностей, избыток пойдет персиянам в обмен на шелк.

Стратегия сей провиантской кампании заслуживала возведения в образец: завод на Ладоге тоже кормился привозом. Мастеровых и подсобных работников более тысячи; с семьями — умножай на пять. Еще больше людей занято в сопутствующих промыслах: вальщики, пильщики, углежоги, смолокуры, возчики, матросы… В сезон толпы мужиков приходили за сотни верст; народу собиралось немногим меньше, чем в Низовом корпусе. Съестное дорожало год от года, на радость хлеботорговцам-перекупщикам. Пришлось задуматься: не взять ли провиантское обеспечение Приладожья на себя? Дощаники отправились вверх по Волге; каждую ватагу сопровождал грамотный приказчик или отпускной офицер, ведущий счет расходам вплоть до медной полушки. Тем, кто доставит груз с наименьшими издержками, обещана была награда. Сей опыт дал минимальную провозную цену от Казани до Тайболы пять с половиной копеек с пуда, вместо двенадцати у подрядчиков! Правда, сии последние, слыша упрек в потере совести, возражали. Дескать, своими крестьянами суда проводить — не то, что наемными людьми, кои вконец обнаглели и плату ломят втридорога. А еще, мол, Ваше Сиятельство изволили с обозом офицеров отправить: такая команда — не то, что обычная артель. Офицер на всю округу страх нагоняет, иначе бы пришлось воеводам, а кое-где и местным крестьянам за вольный проход денежки отсчитывать, двенадцать-то копеечек как раз и вышло б… Ну, с воеводскими поборами есть способ справиться. У купчишек нету, а у генерала точно есть. Вот хитроумство собственных приказчиков беспокоило меня больше.

Быстрый рост дела обернулся ростом воровства. Где взять людей, одновременно грамотных и честных? Как заставить служителей преумножать мое богатство, а не свое собственное? Завод и железоторговая компания — другое дело. Там громадное большинство служителей имели дело с железом, и только единицы — с золотом; неторопливый оборот товара позволял без спешки отобрать, выучить и расставить годных. Теперь же турецкая и персидская торговля требовала дополнительно десятков, а в ближайшем будущем — сотен умелых, верных и надежных агентов. Мелкие хитрости, знакомые любому лавочнику: отдаст ли мальчик-слуга хозяину найденную под прилавком копеечку, — разумеется, употреблялись; роль копеечки исполняли тысячные суммы; но зачастую экзамен не выдерживали все проверяемые поголовно.

Скоро я стал замечать, что повышенную стойкость к греховным соблазнам выказывают адепты двоеперстия. Прежде мое мнение о раскольниках было в высшей степени неблагоприятным. Сия секта виделась скопищем злобных изуверов, обманом вовлекающих крестьян в добровольные аутодафе. Соприкосновения с обитателями Выговской пустыни, многочисленными на Олонецких заводах, побудили смягчить оценки — но какая-то опаска все же оставалась. Естественное сочувствие гонимым уравновешивалось простой, очевидной истиной: если вдруг жертв и палачей Господня воля поменяет местами, новые гонители ересей затмят предшественников жестокостью. Отдельные здравомыслящие люди среди староверов, несомненно, имелись: взять хотя бы их вожаков на Выге, братьев Денисовых. Мне крайне любопытно было услышать, что на самом деле сии расколоучители не простолюдины, а природные князья Мышецкие, ведущие род то ли от саксонских рыцарей, то ли от самого Рюрика. Те же, кто не имел чести быть аристократами (хотя бы и омужичившимися), просто не умели шагу ступить, не демонстрируя свою враждебность ко всему остальному миру. Помню, как незадолго до опалы был в Архангельске в гостях у солидного купца и обратил внимание: объедки собаке давали в серебряной миске. Мне только потом объяснили, что дело не в тщеславии или хвастовстве богатством: посуда после иноверного гостя считается у старообрядцев опоганенной и годной лишь псам. Наверно, моя тарелка тоже стала достоянием купеческого кобеля — этак у цепного стража полный сервиз наберется, на целую свору.

Однако после опалы взаимное отношение переменилось. Сначала едва уловимо: замкнутая община чуть приоткрылась для чужака; молодые ревнители старины начали к графу Читтанову наниматься. Убедившись, что в компанейской службе никто не вопрошает о вере, требуются лишь ум и честность, — юноши из поморских и нижегородских купеческих семей пошли en masse. Думаю, отцы послали их поучиться успеху, будучи косными в религии, но не в коммерции.

Православному негоцианту держать приказчиков-старообрядцев было бы опасно. Русские законы возлагают на хозяина заботу о душах его людей, равно крепостных и вольнонаемных. Привяжутся церковники, обвинят в укрывательстве — без больших взяток не отцепишь. С меня же эти самые взятки — гладки. Папежскую ересь не проповедую, и ладно. А разбираться во внутренних склоках восточной церкви иностранец не обязан. Так что двери в Персидскую компанию оказались для приверженцев старой веры широко раскрыты, и вскоре среди служителей оных набралось едва ли не большинство. Отобрать лучший человеческий материал, построить из живых людей торговую машину, обеспечить исправление и притирку оной, — эта работа требовала моего присутствия в Астрахани. К тому же сей город ближе к России, нежели Баку и Дербент, и новости получаешь в среднем на полмесяца раньше. Новости же приходили такие, что потеря времени могла оказаться роковой.

На севере день ото дня становилось жарче. Эскадра Уоджера стала на якорь перед Ревелем, и адмирал переслал императрице письмо от короля. Георг объявлял, что эскадра послана "для предотвращения опасностей, могущих произойти от русских вооружений". Далее следовали упреки в войнолюбивости, в сношениях с претендентом, и бесцеремонно предписывалось русскому флоту не выходить из гаваней. Тайный Совет устами Екатерины отвечал, что запрещение британского величества для самодержавной государыни ровно ничего не значит, понеже она не зависит ни от кого, кроме единого Бога. Однако флот придержали, отменив даже обыкновенные парусные экзерциции в заливе. Борис Иванович Куракин писал из Парижа, что Англия намерена привлечь к Ганноверскому союзу Данию и Швецию. Парламент ассигновал королю средства на двадцать шесть тысяч британских солдат и на сорок две тысячи субсидиарного войска из шведов, датчан и гессенцев. Собирались потребовать от России, дабы она из балтийских завоеваний удержала земли только до Ревеля, прочее же отдала герцогу Голштинскому в компенсацию за Шлезвиг. В случае отказа упомянутые державы должны были при поддержке Франции объявить войну. Франция, впрочем, не горела желанием им ассистовать — особенно после того, как в должности первого министра герцога Бурбона сменил миролюбивый и не берущий английской пенсии кардинал Флери. Столь явная враждебность британцев не осталась без последствий: вскоре русский посол в Вене Людовик Ланчинский, выслужившийся со времени моего с ним знакомства из секретарей в камергеры, заключил трактат о присоединении царицы к союзу императора с испанским королем.

В отличие от Екатерины, эти монархи тягались с Георгом за свое. У Карла Шестого с ним были трения по части ост-индской торговли, Филиппу Пятому не давал покоя отторгнутый Гибралтар. Там тоже шло балансирование на грани войны. Чтобы лишить неприятелей финансовых средств, английская флотилия вице-адмирала Хозьера блокировала Порто Белло в испанской Америке. Больше всего высокомерных грандов оскорбляла фамилия британского моряка, значившая "чулочник" и обличавшая низкое происхождение.

По всей Европе чистили ружья и точили клинки. Призрак большой войны подступал все ближе, простирая кровавые руки. Как назло, накануне возможных бед Российская империя лишилась сразу двух генерал-фельдмаршалов. Умер Аникита Репнин и ушел в отставку Брюс (получив сей чин при самом абшиде). Поговаривали, что Меншиков, не нуждаясь в умных и самостоятельных людях, намеренно подогревал вражду в окружении бессменного начальника артиллерии — и выжил-таки со службы, заменив тупым, но исполнительным Гинтером. Чем гуще окружающий мрак, тем ярче засияет на небосводе славы звезда Светлейшего — так, видимо, рассуждали его клевреты. Но люди разумные недоумевали. Наглые англичане всё лето торчат у русских берегов, заражая балтийские воды гнилыми испражнениями и мертвыми трупами матросов — а полководцы, равно умеющие воевать на суше и на море, несут службу черт-те где. Голицын на Украине, Змаевич в Азове, Читтанов вообще в Персии.

Надо ли рассказывать, через какие каналы сии недоумения достигали до царицыных ушей? С большим неудовольствием узнал я из почты, что мое имя без спросу и без ведома норовят сделать знаменем голштинской партии. Обычных бесов отгоняют крестом и молитвой, а этих чем потчевать, чтоб отвязались? Заявить, что ль, во всеуслышание, что южной границей Дании должны служить швейцарские Альпы? В каждом народе встречаются разные душевные свойства, но людская молва наделяет нации одним преобладающим качеством: гордый испанец, галантный француз, кровожадный турок, честный немец… Ну так нехрен интриговать, раз ты честный: все равно получится плохо! Герцог Карл-Фридрих Светлейшему не по зубам, однако любого действующего генерала начальник Военной коллегии всегда сумеет выставить виноватым.

Верховный Совет потому и Тайный, что даже самые осведомленные люди имеют лишь смутное понятие о происходящем на его заседаниях. К тому же мои глаза и уши в столице в самый неподходящий момент утратили половину чуткости: старый приятель и союзник, барон Шафиров, был удален от двора. Меншиков спроворил указ, предписывающий главе российской коммерции отправиться в Архангелогородскую губернию для устройства китоловной компании. Бедный Петр Павлович, сказавшись больным и уступив неприятелям поле придворных баталий, отсиживался в Москве. А я, хоть и видел, что под меня подводят мину — вмешаться возможности не имел. Как ни странно, предметом атаки стал несомненный и наибольший за всю войну успех: шемахинский поход. Ну да, в Константинополе скандал разразился немалый. Визирь Ибрагим-паша вызвал посла Неплюева, кричал и топал ногами. Что еще оставалось проигравшему? Наказывая Дауда за бесконечные разбои, русские были в своем праве; и ни одна собака не докажет, что Чолак-хан Сурхай занял Шемаху по соглашению с генералом Читтановым. Вошел в город первым после ухода гяуров, не пустил законного (по турецким понятиям) владельца, разбил его в честном бою — ко мне-то какие претензии? Такой уж закон на Кавказе: чья сабля вострей, тот и прав. Если же смещение и назначение генералов производить согласно требованиям эвентуального противника, то практикующее сии чудеса государство станет всемирным посмешищем.

Однако петербургских чудотворцев подобное будущее не смущало. Кто-то пустил в обращение коварный аргумент: раз умелые воины, ввиду грозящих опасностей, могут понадобиться на севере, почему б не потрафить султану и не успокоить его, отозвав слишком деятельного корпусного начальника? Такая формула могла бы сработать даже при равновесии между моими гонителями и защитниками. Но беда в том, что политический эквилибриум я собственною рукою нарушил. Федор Матвеевич Апраксин обиделся за притеснение астраханского адмиралтейства и примкнул к гонителям; враждебная партия получила перевес в Совете. Решение по моему делу оказалось вполне иезуитским. Сначала постановили заменить Читтанова другим генералом, с немедленным по передаче дел выездом в Петербург; потом отдельным указом изменили окончание резолюции, предоставив сие на усмотрение нового командующего и Военной коллегии, то есть Меншикова. Всё это провернули настолько быстро, что последствия сей интриги стали мне известны буквально за пару дней до прибытия князя Василия Владимировича Долгорукова — отозванного в столицу полугодом раньше и вернувшегося на юг с полным отпущением грехов и чином генерал-аншефа.

Почему на мое место назначили именно Долгорукова, было понятно. Не далее как минувшей весною родственник его князь Василий Лукич старательно (хотя не слишком успешно) вел негоциации в пользу избрания Светлейшего курляндским герцогом — и похлопотал перед сукиным сыном за однородца. Впрочем, сие не отнимало у нового начальника бесспорных достоинств. Строгость, доходящая до суровости; отеческая забота о солдатах; испытанная храбрость воина, прошедшего Полтаву и Прут в генеральских чинах, — вот качества, примирявшие с решением Тайного Совета. Я сдержал чувства: военачальник, у коего личные амбиции преобладают над установленной регламентом дисциплиной, не годен к своему ремеслу.

Пришел мой черед пережить то же самое, что испытал Матюшкин годом раньше. Приняв полномочия над корпусом, недавний мой подчиненный, внезапно ставший высокопревосходительной особой, перевел разговор в неофициальное русло:

— Недоволен, Александр Иваныч?

Князь, обладая прямым нравом, не любил оставлять отношения невыясненными.

— Ничего, Василий Владимирович. Перетерплю. Ладно, что назначили тебя, а не какого-нибудь шута придворного. Готов отчитаться в любое время, чтобы не затягивать с отъездом.

— Куда спешить? С этой войны чрез триумфальные арки не ездят. Хочу тебя просить до будущего лета остаться в Персии.

— А нахрена? Всё потребное сделано. Провиант в избытке, доставка без препон. Гилянский бунт затихает. Дауда выгнали. Шамхала Матюшкин поймал. К обороне гарнизоны готовы, а от каких-либо наступательных действий в этой стране ни малейшей пользы ожидать не следует. Стратегический тупик.

— Предположения по части стратегии не сочти за труд изложить отдельной промеморией: я ценю твои мнения и готов с ними считаться. Но речь сейчас о другом. На Тереке Матюшкин с Шереметевым, в Гиляни Леонтьев с Шиповым любые поползновения опровергнут — а посередине, буде твой новопоставленный хан пожелает Баку и приморские махалы прибавить к своим владениям, сдержать его некому. Кроме тебя. Полковники не сдюжат. Зачем было такого сильного властителя в нашем соседстве еще сильнее делать?! Не считаешь, что дал промашку? Хотя бы формальным трактатом его связал, всё лучше было бы.

— Трактаты соблюдают, пока это выгодно. Потом находят резон, чтобы нарушить. Сие равно справедливо для Азии и Европы. Какими словесными кружевами ни опутывай однорукого, он не станет с ними считаться, а будет действовать по своему интересу.

— В том и дело. По своему — а не по нашему.

— По своему и по нашему, пока они совпадают. Его ханство лежит на землях, отошедших Порте. Подчиняться же султану и платить дань Сурхай не согласен. Самому мало. Кто руки протянет к Шемахе, с тем и готов воевать. Ну и слава Богу: пусть воюет! Пока не научимся действовать чужими руками, тягаться с англичанами либо французами даже и мечтать не стоит.

— Очень уж непослушливый выходит союзник. Лучше опираться на христиан, которые нам доброжелательны. Бывший грузинский царь Вахтанг со мною приехал: велено его к армянским меликам послать.

— Как бы Вахтанг хуже не сделал. Никоторые народы между собою так в ненависти не пребывают, как армяне с грузинцами. Да и слабы они: что против турок, что против горцев стоять не могут. Политика с верой ходят врозь. С османами в Персии два вождя воюют: в Ширване Сурхай, со стороны Исфахана афганец Эшреф. Оба правоверные магометане турецкого закона. И оба неплохо бьются!

— Не забывай, Александр Иваныч: сейчас у нас с Портой мир и мало что не союз. Опасаться турок, конечно, надо. Но ты, как вижу, до сих пор из прошлой войны не вышел.

— Не вышел. Потому что она не прошлая. Она вечная. Если угодно, князь Василий Владимирович, то свое мнение о смысле и цели наших с тобою воинских трудов я тебе теперь же и выскажу. Без промеморий. Ты ведь не спешишь? Тогда слушай. Какими бы химерическими прожектами ни увлекались наши высокомудрые дипломаты, подлинный враг у России один.

— Хорошо бы, коли так было.

— Разумею, со всеми прочими врагами примирить интересы можно.

— А с Портой почему нельзя? Даже странно, что твои христианские чувства столь жарко пылают…

— Чувства ни при чем. Если бы кесарь либо иной европейский государь вдруг завоевал Константинополь, или чудом Божьим возродилась греческая православная держава — сия держава моментально бы встала во враждебное положение к нам. Потому что без южных морей наша судьба — жалкое прозябание в бедности. А интерес того, кто морями владеет, требует русских к ним не допускать.

— Так ведь моря, Александр Иваныч, тоже поделить можно. Они широкие, всем хватит.

— Некоторые можно. А Черное вряд ли, ибо выход из него уж больно узок. И находится оный в самом средоточии государства, куда чужаков допустить — все равно, что к жене под юбку.

— Ну, коли так рассуждать, Дания тоже враг непримиримый.

— Была б она сильной империей, могла бы стать. Слава Богу, что маленькое королевство. Но не будем отвлекаться. Нас в эти края занесло в силу непреложного закона, коий я именую "Правило Завидущих Глаз": в чужих руках работа всегда выглядит легче, а кошель с деньгами — тяжелей. Волынский обещал государю Петру Алексеевичу три миллиона ежегодного дохода от прикаспийских провинций. И что мы видим?! Триста тысяч кажутся несбыточной сказкой! Скажи, положа руку на сердце: ты веришь, что удастся доходы с расходами сбалансировать?

Долгоруков покачал головой:

— Вряд ли. Издержки далеко перевешивают выгоды. Но уйти нельзя, иначе турки здесь утвердятся. Потом не выгонишь.

— Вот! В самый корень смотришь! Смысл войны изменился. Она стала частью вековой непримиримой тяжбы с османами. Во всех воинских планах я исходил из того, что наша цель — отнюдь не завоевание Персии, а истощение и разорение Порты. С этой точки зрения никакой промашки с Сурхаем нет. Против турок он зело полезен. Карабагские армяне или шах Тахмасп тоже пригодятся. Эшреф — просто чудо, как хорош! Разбил ведь султанову армию на исфаханской дороге! Ахмед Третий все еще льстит себя надеждой, что приобрел богатые провинции — так шиш ему! Кровоточащую рану он приобрел! Семь миллионов, ежели в рубли перевести, из казны улетело; под сотню тысяч воинов потерял; а на возобновление крымских фортеций или постройку кораблей, взамен тех, кои мы с Матвеем Христофорычем утопили, третий год ни гроша не отпущено. Если так дальше пойдет, решительного перевеса над неприятелем добиться вполне возможно.

— Погоди-ка, граф. Так ты уже о будущей войне с турками думаешь?!

— Конечно! О ней и надо думать! Хорошую войну готовят долго, а заканчивают быстро. Плохую — наоборот. Или мнишь нынешний мир с султаном действительно вечным?

Последний вопрос, конечно, был риторическим. Опытный государственный муж, Долгоруков отличался редким здравомыслием и в длительность мира не верил. Впрочем, задумываться о делах, кои не поручали, был (в отличие от меня) тоже не склонен. Честолюбие, укрощенное возрастом и царской опалой, не побуждало его к авантюрам. Он по достоинству оценил стратегию косвенных действий на истощение турецких сил: экономная рациональность замысла отвечала сдержанному характеру князя. Пожалуй, я мог не опасаться за свои начинания.

Что ж, на мое место, по крайней мере, назначили достойного. Ругаться с ним ради скорого отъезда в столицу неохота: что я позабыл в этом змеином гнезде?! А здесь смиренно ожидают внимания несколько прожектов, отложенных за недосугом. По недолгом размышлении, согласился остаться на зиму в помощниках, взяв на себя начальствие в русской части Ширвана: от Дербента до Сальян, с резиденцией в Баку. Больших трудов сия должность не обещала. С обычными обязанностями полковники сами справлялись, а служить пугалом для казикумухского хана — занятие, знаете ли, необременительное.

Свободное время мне как раз требовалось. Поэтому, вопреки уговорам Долгорукова, я решительно отказался от заведования комиссариатскими делами. Надоело на тривиальный вопрос: "куда делись казенные деньги?" находить столь же унылые ответы. Гораздо больше вдохновляла воображение географическая загадка о старом русле реки Аму, будто бы в давние времена впадавшей в Каспийское море. Рагузинец Флорио Беневени, несколько лет пробывший послом в Бухаре и прошлым летом вернувшийся в Россию, уверял со слов туземных обитателей, что подлинно впадала. Только не вся. Река будто бы разветвлялась близ города Эски-Ургенч на два рукава; половина воды текла на север к Аралу, другая — на запад к Каспию. По тем же сказаниям, каспийское русло обмелело и высохло двести сорок лет тому назад. Сгинувший в хивинском походе подполковник Франкенбек явственно доказал, как надежно защищает ханство пустыня; посему я не планировал ничего большего, чем глубокая разведка легкими силами.

Еще по весне были закуплены верблюды, и конноегерский эскадрон Казанского полка, пересев на сих скотов, приступил к экзерцициям. За несколько месяцев родился новый, непривычный для европейских армий, вид кавалерии. Для парадов он пока не годился. Зато для дальних походов через безводные степи — вполне. Двести всадников с новоманерными винтовками представляют в сих краях внушающую почтение силу, потому как закаспийские кочевые народы, вопреки наружной воинственности, малодушны и потерь не выносят. Каждый бережет свою жизнь: при столкновении многотысячных толп десяток-другой убитых обращает всю массу в бегство.

С дозволения генерал-аншефа, я возобновил Красноводское укрепление, снабдил оное гарнизоном и необходимыми припасами: фуражом, провиантом, топливом и водой. Комендантом назначил драгунского полковника Иоганна Пица. Верблюжий эскадрон тоже перевез через море, невзирая на отчаянное сопротивление животных. Под прикрытием егерей двое геодезистов и несколько офицеров квартирмейстерской службы приступили к детальной картографической съемке долины, в коей предполагали видеть бывшее устье высохшей реки.

Наступившая осень с частыми штормами делала сообщение с этим пунктом не вполне регулярным — но, в конце концов, от Баку, где располагался мой штаб, до Красноводского залива всего лишь триста верст: менее двух суток пути при благоприятном ветре. А непогода здесь редко свирепствует больше недели, так что сей отряд не чувствовал себя отрезанным от главных сил. Сам же я, проинспектировав войска и отдав необходимые распоряжения, предался занятию, которое влекло меня, как обжору пиршественный стол.

В старом дворце наиба великое множество всяческих каморок и клетушек непонятного назначения. Потеснив натащенный денщиками хлам, в одной из них вызванные из Тайболы ученики и подмастерья сложили круглую печь с вмурованной медной ретортой, размером в небольшую бочку. Соседнее помещение пустили под бурдюки с нефтью. Дело в том, что меня давно (собственно говоря, с детства) интересовала рецептура греческого огня. Василий Корчмин хвастался, что его зажигательные смеси на основе скипидара будут посильней, чем у греков — хм, пробовал я этот скипидар против берберийских пиратов… Не скажу, чтоб сильно понравилось. Вдруг с нефтью получится утереть нос Василию? Артиллерийская наука дает много простора пытливому уму, и в сей области между мною, Брюсом и Корчминым от века существует незлая ревность, некий род присущего инженерам и естествоиспытателям соперничества: кто кого превзойдет.

Нефти в Баку много. Тысячи пудов вычерпывают добытчики из колодцев, где вместо воды колышется, тускло поблескивая, густая темная жидкость. Большей частью темная — но бывает и светлая, которую называют белой. Такая дороже впятеро из-за редкости. Ту и другую разливают в бурдюки из овечьих шкур и развозят на продажу по всей Персии, как незаменимое средство для лечения парши у верблюдов. Здесь, в месте добычи, ей находится и другое употребление: за недостатком древесного топлива, в очагах пылают облитые "земляным маслом" камни. Царь Петр пытался развернуть торговлю сим редким товаром в Амстердаме; по его указу русскому торговому агенту послали три бочки. Но спроса голландцы не выказали — видно, применения не нашли.

Ну и Бог с ними, с голландцами. Как сказал, узнав о сей незадаче, один торговец-персиянин — "пусть у них все верблюды запаршивеют, коли не покупают нашу нефть". Еще год назад, увидев (а также понюхав и попробовав на язык) оба сорта, я сразу же заподозрил, что разница между ними заключается в какой-то загрязняющей примеси, наподобие дегтя, от которой субстанцию можно очистить перегонкой. Простой расчет показывал, что превращение черной нефти в белую увеличит годовой доход от сих промыслов тысяч на восемьдесят. Ну, пусть на сорок — из-за неизбежного спада цены на дорогой сорт при росте предложения. Все равно прибавка окажется больше всего податного сбора с Бакинской провинции. В надежде убить одним выстрелом обоих зайцев — военную выгоду и коммерческую — мои работники приступили к опытам по перегонке. Первый же заход дал ожидаемый результат. Грязь оставалась в перегонном кубе, а из охладителя капала прозрачная и легкая, как спирт, горючая жидкость. Постепенно возвышая жар, отгоняли все более плотные и маслянистые части. Когда вскрыли примазанную суриком на олифе крышку реторты, на дне обнаружилась черная вязкая смола с запахом столь резким и отталкивающим, что я мгновенно нашел ей применение и послал для пробы на судовую пристань.

Среди корабельных мастеров существует поверье, что смола защищает дерево от гнили тем лучше, чем она духовитей. Возможно, и так — хотя сравнительные опыты мне неизвестны. Но ежели сие хоть отчасти окажется правдой, то нефтяная древесную перебьет. Особенно в тропических водах. Мне пришли на память жалобы английских судовладельцев, чьи корабли возвращались из Вест-Индии насквозь изъеденные червями: пожалуй, даже самый голодный червяк потеряет аппетит, если обед будет подан под таким соусом.

В части зажигательных средств результаты получались тоже любопытные. Легкий нефтяной спирт превосходно воспламенялся и горел даже на воде (в точности, как писано в старых книгах). Его недружба с сим элементом открывала новые пути для совершенствования подводных мин. Что, если порох пропитать этой горючей жидкостью? Будет ли он после такого отсыревать? Какие пропорции пороховых ингредиентов желательны для подобной смеси? Вопросов рождалось великое множество. Приготовление новых составов для огнеметательных труб инвенции Корчмина и опробование оных в сравнении со старыми тоже не обещало безделья. План опытов был расписан до весны. Походную артиллерийскую мастерскую до упора загрузили работой. Перегонный куб пыхтел теперь днем и ночью.

Кстати, прекрасная идея для усовершенствования сего нехитрого устройства была позаимствована мною в одном из свежих нумеров "Философических трансакций Королевского Общества". Водяные и спиртовые термометрические трубки известны со времен Галилея; однако статья гаагского стеклодува и нового коллеги по Обществу Даниэля Фаренгейта предлагала ученому миру две остроумных новации. Во-первых, наполнителем он избрал ртуть, сохраняющую жидкий вид при многоразличных степенях жара; во-вторых, предложил шкалу теплоты с опорными точками, установленными самой природой. Как географическую широту определяют по наклону Полярной звезды, так градус нагрева стало возможно сверять по линейке. Термометр превратился из игрушки в точный прибор: находясь за тысячи миль от ученых собратьев, я мог теперь описать процесс нефтяной перегонки в точных цифрах, что и вознамерился сделать. Предстояло только дождаться заказанных в Богородицке стеклянных трубок.

За вычетом летучей и смолистой частей, примерно половина первоначального объема черной нефти совершенно уподоблялась дорогостоящей белой; сия субстанция оказалась также превосходна для употребления в масляных лампах. Некоторое количество отправили в Россию — однако при тамошней цене постного масла в пятиалтынный за ведро на большие продажи надеяться не приходилось. К тому же свечи удобней. Это на Востоке правоверный магометанин не оскверняет свой дом сжиганием вонючего жира поганого животного и поныне пользуется жестянкой, прославленной в знаменитой сказке про Аладдина.

Восточный дух проник нечувствительно и в мои ухватки. Его наивысшим выражением стала попытка завести себе православных янычар. Известно, что сие войско у турок первоначально состояло из чужаков, новообращенных инородцев. Вот и я решил создать нечто подобное: правда, из иных соображений, нежели султан, отдавая первенство таким преимуществам, как привычка к жаркому климату и устойчивость к местным болезням. А еще — надеясь на свойственную оторванным от родовых корней юношам верность господину, и только ему одному. Последнее было особенно важно, ибо сей отряд мыслился зачатком приватной вооруженной силы. Разумеется, петербургских интриганов удар бы хватил, узнай они об этих планах — но планы строились весьма долгосрочные, и первые шаги выглядели вполне невинно.

Мир замыслов гораздо пространней, нежели мир действительный. Идея получает шанс воплотиться, когда в одном пункте сходятся нужда и возможность. И еще, разумеется, деятель, способный запрячь сих коней в колесницу своей фортуны. Вышло так, что к северу от Кавказского хребта звезды расположились наилучшим для меня образом. После низложения шамхала и усмирения его подданных на очереди стояло наведение порядка в Кабарде. Братья Бековичи вместе с кузеном, князем Арсланбеком Кайтукиным, давно уже требовали военной помощи для восстановления своих законных прав и наказания изгнавшей их с отеческой земли враждебной партии. Теперь у Матюшкина появилась возможность исполнить союзные обязательства. Драгунские полки обрушились на владения клиентов Крыма, как Божий гнев на нераскаянных грешников. Тысячи бежали на Тамань; другие тысячи изведали бремя неволи. Ясырь упал в цене едва ли не до стоимости кормежки. Лишь девицы стоили по-прежнему дорого, от ста до пятисот рублей; но девиц покупать мне нужды не было: по туземному обычаю красивых невольниц дарили "русскому паше" наравне с конями либо оружием. Отказаться? А вы представляете меру оскорбления, нанесенного подобным жестом дарителю и (что немаловажно) самому подарку? Зарезать обоих на месте было бы менее непристойно. К тому же девушек их судьба нисколько не смущала. Уж не знаю, какими путями расходятся среди женщин подобные сведения, но даже в самых дремучих уголках Кавказа слышали, что великая и мудрая Экатэрин-ханум, властительница империи руссов, тоже начинала наложницей. Кто скажет, что умная и ласковая рабыня не сможет повторить ее путь? Время от времени, когда у меня на кухне соперничество за благосклонность хозяина совсем уж перехлестывало через край, я раздавал весь курятник в услужение холостым офицерам.

Впрочем, сии аспекты к делу не относятся. Так вот, используя выгодную конъюнктуру и заменив деньгами турецкую методу девширме, мои агенты скупили несколько сот мальчиков не старше четырнадцати лет. Накормленные, умытые и снабженные теплой одеждой, под отеческим присмотром старых солдат пленники отправлялись в Бекташево и другие имения, где их раздавали в крестьянские семьи со строгим наказом заботиться, как о своих. Ребятишек крестили в православную веру, учили русскому языку, грамоте и счету. Со временем планировалось отправить их в Тайболу, где имелась заводская стража из отставных солдат и унтер-офицеров, и было кому учинить воинскую экзерцицию. Подрастающие бойцы соединили бы дисциплину регулярного войска с природной храбростью и завидным здоровьем черкесов. Этот народ особенно крепок и вынослив, потому что в отношении к детям следует примеру спартанцев — только вместо Тайгетской пропасти использует оспу, коей заражают младенцев, чтобы избавиться от слабых. Жестоко? Что ж, Кавказ — это край, где мягкосердечные не выживают.

Так и проходило время: в мыслях, трудах и заботах. Прибавьте ко всему помянутому хлопоты о демаркации границ с Оттоманской Портой (совместно с приехавшим из Константинополя Румянцевым), переписку со взбалмошным шахом Тахмаспом об основании торговой фактории в Астрабадском заливе, обучение будущего вождя асассинов Франческо меткой стрельбе, минному делу и латинскому языку, управление (большей частью по почте) кучей деревень, большим заводом и тремя торговыми компаниями, — и вы поймете, почему я мало вспоминал о своих зложелателях, строящих козни в далеком Петербурге. Зато они обо мне не забыли.

На пути в столицу

Распоряжение Военной коллегии передать генералу Румянцеву начальство над Бакинской провинцией и ехать в Петербург свалилось мне, как снег на голову, ранней весною двадцать седьмого года. Имея множество дел незавершенных и хорошую отговорку в виде начинающейся распутицы, можно было не слишком спешить. Раньше мая все равно дороги не будет. Но за каким лешим я понадобился Светлейшему? Доселе он, кажется, намеревался меня сгноить в убийственном для европейцев климате Персии — и нате вам, вызов в столицу. Не иначе, тут какой-то подвох! Впрочем, по прочтении депеш, привезенных тем же курьером, уведомился о грозе, разразившейся на дальнем краю Европы: король испанский осадил Гибралтар. Все равно непонятно. Каким путем сможет Россия оказать помощь дружественному монарху, если даже вступит в войну? Тем более, Меншиков с самого начала был противником акцессии к Венскому союзу. Или, вызывая генерала Читтанова, он уступает давлению голштинской партии? Пять лет назад, возвращаясь из деревенской ссылки, я обещал себе не служить больше пешкой в чужих руках и намеревался стать игроком — так для начала стоит хотя бы понять, в какую игру меня втянули!

Что ж, пора сворачивать хозяйство. Галиот Персидской компании перенес меня на другую сторону моря. Какой бы тщательной ни была топографическая съемка, собственный взгляд вернее. Красноводский комендант доложил, что местность вдоль караванного пути, идущего по сухому руслу, разведана почти на триста верст; на другой же день я вышел из укрепления с малым отрядом. Опасность от туркменцев была незначительна: в течение зимы их бродячие шайки раз десять пытались атаковать занятых непонятным колдовством чужаков, но получили жестокие уроки. Вроде бы удалось объяснить, что трогать русских не стоит. Унылая солончаковая равнина по правую руку, голые каменистые холмы по левую сменились песками с редкими кустиками саксаула; на третий день впереди стали вырастать приличные по высоте, но столь же безжизненные горы. Какая разница с грозным, но изобилующим лесами и пастбищами Кавказом! Обогнув с юга негостеприимные громады, выбрались к месту, где столетия назад животворные воды исчезнувшей реки разбегались по равнине, образуя широкую дельту. Теперь только злобные ветры гнали, свивая вихрями, сухой песок. Еще переход — и следы минувшего стали явны. Глубокая долина извивалась подобно змее, повторяя прихотливые меандры течения; иссохшие обломки ракушек попадались под ногами; берега поднимались лестницею террас.

— Ваше Превосходительство, верст через пять пороги начнутся!

Выученик Навигацкой школы Прохор Филиппов, нынешней зимою исползавший эти места с квадрантом и астролябией, показывал всё, заслуживающее внимания, с таким видом, будто сам сотворил эту землю. При здешнем убожестве, даже и в таком случае гордиться было бы нечем.

Но пороги надо увидеть. Понукая флегматичных верблюдов, двинулись дальше. Когда-то Петр Матвеевич Апраксин рассказывал нам с Бутурлиным о предложении Ходжи Нефеса царю. На карте всё казалось близким и достижимым. Плавание через проливы? Добьемся, имперцы и поляки помогут! Канал от Дона до Волги? Прокопаем, мужиков хватит! Днепровские пороги? Взорвем или обойдем! Пустить Аму-реку по другому руслу? Да ничего хитрого! Однако за пятнадцать лет ни один пункт из этого списка не исполнен, и надежды на исполнение при внимательном взгляде видятся весьма призрачными. Особенно после смерти государя.

Вот и обещанные пороги. Могучие каменные ступени песок похоронить не сумел. Воображение легко дорисовывало бурлящие струи, едва ли проходимые для самого легкого челна. Да, это даже не Днепр. Или шлюзы, или многоверстный волок в обход. А кто еще знает, что там дальше?! Вложив миллионы, можно возобновить реку и сделать оную судоходной, — но никак не дешевле. По сути, надо строить канал верст в пятьсот. Затраты, немыслимые для живущей впроголодь страны, и окупятся ли они хоть когда-нибудь, тоже никто не скажет. Было время, могольская империя граничила с Бухарой. Индийцы ходили войной на бухарские земли. Пушки возили на слонах. Теперь бунтующие афганцы отделили Индию от Турана непреодолимой полосой хаоса, и одному лишь Богу по силам этих дикарей утихомирить.

Переночевав на месте печального разочарования, велел поворачивать обратно. Вернувшись к берегу моря, приказал изыскания окончить и сократить гарнизон до численности, подобающей небольшому посту для коммерции с местными народами. Полковника в должности коменданта сменил поручик. Верблюдов продали караванщикам, а егерей несколькими рейсами галиота перевезли в Баку. Здесь во дворце мои служители готовились к отъезду. Нефтеперегонный куб и человек, способный с ним управляться, перешли в ведение приказчика Персидской компании. Несколько бочек горючего нефтяного спирта и описание новых зажигательных смесей на его основе приготовлены были для подарка Корчмину: пусть знает, что и мы не лыком шиты. Поток черкесских пленников (и пленниц) за зиму иссяк; караван-сарай, служивший им временным пристанищем, стоял пустой. Ну, что там еще осталось?! Только дождаться Румянцева из Тавриза, где он дискутирует о границах с турецким пашой. Странно: чуть не все офицеры и генералы наши мечтают вырваться отсюда и были бы счастливы на моем месте; меня же гнетет непонятная печаль. Или это дурное предчувствие? Даже когда отставили от командования, не было так погано на душе.

Возможно, сие зависит от согласия между тем, что ты делаешь — и тем, что считаешь нужным делать. В Персии я имел достаточно свободы, чтобы сделать неразумную войну, губительную для солдат и разорительную для казны, менее неразумной и менее губительной. Всего, чего хотел, не добился: гилянские полки за год моего начальствования потеряли четверть состава умершими от лихорадок; но ведь раньше ежегодные потери в них превышали половину! Между прочим, в английской Ост-Индской компании для пребывающих в Бенгалии матросов смертность от двадцати до тридцати на сотню считают обычной; а торговые матросы содержатся богаче и лучше солдат. Умиротворение завоеванных провинций делает успехи. Истинный враг указан. Пусть меня отстранили по интригам злопыхателей, но принцип войны чужими руками для истощения Оттоманской Порты воспринят Долгоруковым и будет в меру возможности проводиться. А что ждет на севере? Баталии за Шлезвиг? Совсем не уверен, что смогу сохранить дурацкое послушно-благожелательное выражение лица: последний раз посетив царские покои еще при государе Петре Алексеевиче, за три с лишним года сильно одичал. Не уста, так глаза правду скажут. С глубоким сомнением в будущей судьбе сдавал я дела прибывшему в Баку генерал-майору.

Из Персии принято ездить морем и Волгою до Царицына, потом степью напрямик. Сменив медлительную речную барку на карету, попрощался с верным Франческо: его путь через Азов и Константинополь в Венецию. А мне скакать днем и ночью: по-генеральски, на сменных лошадях. Пятьсот верст до Тамбова, там отдых — и еще столько до Москвы. И еще семьсот до Петербурга. Однако приморская жизнь настолько изнежила мою задницу и отучила от русских дорог, что я приехал в Первопрестольную скрюченным калекой. Поясница просто отламывалась. Отписавшись в коллегию с должными извинениями (пускай Темнейший немного подождет), визитировал губернатора Плещеева и графа Мусина-Пушкина (как столетний старец, под ручки поддерживаемый денщиками), а потом поехал к Шафирову. У барона в Москве свое подворье: не на постоялом же дворе ночевать! Старый приятель рад был предоставить мне кров. Он тоже выглядел больным и, пожалуй, не ложно отговаривался нездоровьем от поездки в Архангельск: одышка и сердцебиение мучили из-за чрезмерной полноты, служебные невзгоды наложили печать на жизнерадостный прежде характер; только изобретательный ум, присущий еврейскому племени, оставался подвижным и гибким.

— Душевно рад вас видеть, любезнейший Александр Иванович, если не в добром здравии, то хотя бы живым. По нынешним временам, и это благо!

— Да уж, чуть зазеваешься — мигом на пироги пустят. В начинку покрошат, яко пса. Взаимно рад, Петр Павлович! Готов доложить вам, как главе российской коммерции и своему компаньону, наблюдения и соображения, привезенные из Персии. Только чуть отдохну с дороги. Вас не затруднит баньку приказать?

— Уже распорядился. А поясницу одна прачка из моих дворовых так разминать умеет, что мигом вас распрямим! Или помоложе девок послать попарить?

— Боже упаси. Мне все тело надо распрямить, а не отдельные части.

В глазах президента на мгновение мелькнула тень прежней веселости:

— Вы, Александр Иванович, после того, как с персияночками знались, на здешних красавиц, небось, смотреть не захотите?

— Даже и на персияночек не тянет. Совсем служба замучила! За десять суток одну только ночь в постели провел, остальные в карете. А мне ведь не двадцать лет, для таких приключений.

Впрочем, после баньки немного полегчало. За обильным и вкусным ужином (Петр Павлович, надо признать, был гурманом и повара держал отменного) я ощутил в себе достаточно сил для ответа на молчаливый вопрос во взгляде гостеприимного хозяина: "ну как там, в Персии?"

— В Персии смута. Здесь тоже такое бывало. Для процветания державы нужен постоянный приток свежей крови во все члены государственного организма, более всего — в голову. Иначе аристократия вырождается и загнивает. Тогда обновление все-таки происходит, но более мучительным способом.

— Значит, вы предложили бы шаху Тахмаспу для спасения государства приближать достойных людей из черни?

— Сомневаюсь, что он может различить достойных от недостойных. Ибо дурак и пьяница. При этом чрезвычайно любим народом. Всё его окружение таково ж. Это юные львы за пиршественным столом — и ослы или бараны на поле битвы. Думаю, будет по-другому.

— Полагаете, страна погибнет?

— Трудно сказать. В низших сословиях персов есть государственный смысл и ожесточение против иноземцев. Недостает вождей. Но это дело наживное. Знаете матросскую забаву: десяток крыс сажают в пустую бочку, накрывают и держат, пока одна не сожрет остальных. Нынешняя Персия и есть подобная бочка. Начало зрелищу положено: в прошлом году Сурхай скушал Дауда, а какой-то молодой разбойник с трехтысячной шайкой неплохо действовал в Хорасане на стороне шаха. Когда крысоволк персидской породы выведется — желательно устроить, чтобы он бросился на турок.

— А если сей зверь сочтет нас более важными врагами?

— Надо с ним заранее подружиться. Ежели персияне смогут своими силами удержать Гилянь, я бы им сию провинцию отдал. Можно в обмен на признание за нами Баку и Дербента; а можно и эти города уступить, хотя их уже жалко.

— А Гилянскую провинцию нет?

— Там климат прямо смертоносный для северных народов. Не стоит сия земля погубленных за нее солдат. В подобных местах нужны торговые фактории по соглашению с шахом, или кто еще править будет, — а войска держать неприбыточно.

— Александр Иванович, вы не забываете, что поход в Персию именно в ответ на ограбление наших купцов был государем предпринят?

— Всего лишь повод, Петр Павлович. Наши расходы на войну, считая от начала и до сего дня, едва ли не вдесятеро превзошли купецкие убытки. Следует ли входить в такие траты для приобретения пары нерусских провинций, кои навряд ли русскими когда-либо станут?

— Странно слышать от прославленного генерала такое рассуждение. Не вы ли сами хлопотали о приобретении степей по нижнему Днепру?

— Большая разница, дражайший Петр Павлович. Климат в степи сухой и здоровый. Единственная трудность колонизации — где взять людей. А земля с трудолюбивыми земледельцами и крупными городами предполагает иные приемы, нежели пустая. Древние римляне создали империю не одной силой: они несли покоренным народам закон и правду. Стать из туземного вождя римским гражданином было не зазорно. А мы что можем дать? В холопы поверстаем?

— Вы слишком утомлены трудами на благо отечества, Александр Иванович, и удручены нездоровьем. Взгляните на историю: давнюю или новейшую, все равно. Европа и Азия, татарская знать и ливонская, охотно приняли протекцию великих государей.

— Ну да, приняли. Насколько охотно, можно спорить. Но вот смотрите: и ливонцы всячески стараются остаться при своих древних правах, и даже единоверные малороссияне изо всех сил тужатся, чтобы их считали за иноземцев. На службе тоже иностранные подданные имеют двойное жалованье и гораздо больше свободы. Мы с вами оба здесь приемные, а не родные, однако согласитесь: что может быть нелепее положения, когда в России невыгодно быть русским?! Империи так не строятся. И вообще, опорным народом государства нельзя торговать, как баранами. Я встречал много людей, уверенных, что все внешние наши задачи возможно решить багинетом, все внутренние — кнутом. Но сие мнение суть вредная и опасная иллюзия.

Шафиров с опаской покосился на слуг. Вроде ничего преступного не прозвучало — однако Бог знает, как перетолкуют холопы чужие мысли. Тайную канцелярию хоть прошлый год и расформировали, отверстое ухо для доноса всегда найдется.

— Александр Иванович, меня больше заботит, о чем по коллежской должности беспокоиться обязан: как повлияют возможные перемены в Персии на торговлю с нею, и насколько блаженной памяти государя Петра Алексеевича предначертания о заведении коммерции с Индией исполнены быть могут.

— До начала персидских смут наша торговля была больше нынешней. Равным образом, после окончания оных может возрасти. Важен порядок в стране; если найдется некто, способный его поддерживать без помощи наших войск — и купечество, и русская казна только выиграют. С Индией сложнее. Много довелось этим заниматься, беседовать с опытными караванщиками — а хороший караван-баши, знаете ли, по уму не уступит европейскому корабельному капитану. Кое в чем пришлось переменить мнения.

Слуга за моим креслом, повинуясь мановению пальца, подал бокал с вином. Поморщившись от боли в спине, проснувшейся даже от поднятия такого незначительного груза, я промочил горло и вернул творение муранских стеклодувов назад.

— Так вот, господин президент. Ранее, глядя на одни европейские примеры, я презирал караванные пути. Считал оные бессильными к соперничеству с морскими или речными, а гужевой транспорт или вьючный скот — годными лишь для подвоза к пристани. Но в Азии перевозочные цены иные. Где верблюдов разводят в изобилии и круглый год содержат на подножном корму, там они очень дешевы. А груза поднимают больше, чем лошадь. Вьюк по издержкам уравнивается с телегой, а ввиду худости дорог — даже опережает. Караванный путь, в расчете на версту, выходит дороже морского не в сто раз, как должно быть по французским пропорциям, а только в двадцать пять. Смотрите, что получается. Фрахт из Европы в Индию или обратно колеблется в мирное время от восемнадцати до двадцати двух фунтов стерлингов за тонну, то есть от полутора рублей за пуд до рубля и двадцати пяти алтын. В войну — до двух с полтиной доходит. На верблюдах от Решта до Басры — это порт близ устья Евфрата, куда корабли из индийских морей заходить могут — раньше стоило примерно столько же: от полутора до двух рублей за пуд, смотря по сезону.

— А теперь?

— Теперь ни за какие деньги не ходят: там по пути турки с афганцами сцепились, те и другие разбойники знатные. Кроме того, Басра еще не Индия. Равно как Решт не Россия.

— Как посмотреть. Русские войска стоят.

— Коммерции они не помогут. Так или иначе, рублик-другой на каждый пуд придется добавить. Будем считать, расход на перевоз вдвое против морских компаний.

— При обыкновенной в индийских вояжах прибыли сто на сто… Это по европейским ценам — не забывайте, Александр Иванович, к нам тоже не даром возят.

— Согласен, может выгода оказаться. Небольшая и шаткая. Исключительно у торговца, коий хорошо знает товар и готов возиться с мелкими партиями, ловить малейшие колебания спроса. Индийских купцов раньше целая слобода была в Астрахани; да и сейчас, считая с чадами и домочадцами, душ двести наберется. Вот они этим и живут. Но крупной компании в сей торговле места нет. Зело скудное пастбище: коза еще наестся, а слон всенепременно сдохнет.

— Да, понимаю. Много ли купят в волжских городах? Выше Ярославля индийский товар из Астрахани не подымается. Здесь, в Москве — уже английского привозу.

— Москвы нам тоже мало. В России, Петр Павлович, серьезных денег нет. Большая торговля — только на вывоз! Стало быть, издержки не должны превышать английские.

— А река? Ну, которая мимо Бухары в Каспийское море текла, а бухарцы вроде оную к себе отвернули?

— Текла там в стародавние времена река. Только несудоходная. Устроить ход для дощаников — встанет, как пять Ладожских каналов.

Шафиров замахал пухлой ладошкой:

— Господи помилуй, какие пять?! Один-то не осилить! Значит, владения в Персии нам для индийского торга ничего не дадут?

— Почти ничего. Если нарисовать карту, в коей дистанции заменить провозными ценами, Лондон окажется ближе к Индии, чем Решт или Астрабад. И Санкт-Петербург ближе! Между делом довелось мне уведомиться о посылке покойным государем Петром Алексеевичем двух фрегатов в Индию через Мадагаскар — слыхали, Петр Павлович, об этом?

— Кое-что. В двадцать третьем году, под самую зиму?

— Совершенно верно. Так это было, я считаю, разумней. По генеральному замыслу, разумней. А провалилось — из-за непродуманности в мелочах и дурных исполнителей. Яков Вильстер еще в датском флоте прославился тяжелым характером и неумением вести дела. Приговорен был к тюрьме за упущения. Прощенный, служил против отечества шведам. Тоже не ужился, побежал к русским. Какого добра от такого адмирала ждать? А капитан Данила Мясной? С какой стати у него почти новый фрегат голландской постройки потек и чуть не утонул? Потом объясняли: дескать, шторм, сила природы. Вздор! В Бискайском заливе зимою шторма — не чета Балтике. Такие же корабли ходят, и не текут! Или проконопатил плохо, или груз не закрепил. Припасы грузили наспех, валом — небось, бочки в трюме покатились, начали в борта молотить. А другой капитан, Лоренс? Готовил потом этот же фрегат кренговать: разбалластировал, стал якорь на лихтер грузить, да фрегат и опрокинул! Шестнадцать человек матросов утонуло! А ведь государь указал те суда удовольствовать лучшими людьми… И капитаны, стало быть, лучшие — каковы ж тогда остальные?!

— Не извольте так волноваться, Александр Иванович: сие для здоровья вредно. Желаете, цирюльника позову, кровь отворить?

— Спасибо, не надобно. Федор Матвеевич, конечно, по доброте душевной своих людей прикрывает… Знаете, что он сказал? "Хотя жаль, что такой случай постигает, однакож оное строится ни от кого иного, но от воли божеской". Вот так! Наказания никто не понес. Ладно, Господь с ними. Не могу я о наших моряках спокойно. Начну возмущаться — до утра не остановлюсь. Ну которым местом надо думать, чтоб на один борт пустого фрегата поставить пятьсот человек при незадраенных портах и вдобавок отдать канат, связывающий мачту с мачтой соседнего судна!

— Если всё так плохо, как же вы с Матвеем Христофоровичем турецкий флот одолели?

— Очень просто. Баталия была на якоре. Мореходных умений ни на грош не требовалось, при том, что артиллеристы хорошие у нас в достатке. А доведись в бою маневрировать… Осрамились бы точно. Впрочем, я что-то уклонился с курса: наверно, от вина отвык. О чем бишь разговор-то был… Да! Об ост-индской торговле! Дело нужное и очень выгодное. Тридцать лет назад казначей царя Аурангзеба подсчитал казенные доходы со всей Индии. Вышло, на наши деньги, пятьсот миллионов. В шестьдесят раз больше нынешнего бюджета России!

— Сказочно богатая страна. Просто невероятно!

— Как туда пролезть? Можно, конечно, продолжить усилия с пункта, где государь Петр Алексеевич остановился. Без Мадагаскара: нам он не нужен. Но все державы, уже имеющие фактории в Индии, отнесутся крайне враждебно. Любых пакостей можно ожидать. Вообразите: выходит корабль в плавание, а идти ему мимо Швеции, Голландии, Англии, Франции, — как сквозь строй! Весь Ганноверский союз в полном сборе! Дания тоже нас не любит…

— Вы еще не знаете?

— О чем?

— С позавчерашней почтой пришло известие об акцессии Дании к Ганноверскому союзу.

— … твою мать! Всё, войска выстроены. Осталось дать сигнал к бою. А Пруссия — как?

— Формально с ганноверцами, но король уверяет в нейтралитете. Против нас точно не выступит.

— Уже чуть полегче. Интересно, какой корпус мне предложат. Полагаю, их будет три: под Ригой, под Выборгом и вспомогательный на службе императора.

— Кстати, вы знаете, что вызваны из Персии по настоятельной просьбе цесарского посла? Ваш добрый гений в Вене…

— Добрый гений, к тому же принц? Знаю такого!

— Сей благородный муж высокого мнения о вас.

— Спаси Господь, что утешили в печали. Я уж думал, в Петербурге одного Ибрагим-пашу теперь слушают.

Бывший вице-канцлер искренне рассмеялся. Когда-то он покровительствовал Остерману, теперь тот на версту не подпускал прежнего начальника к иностранным делам. Лукавые глаза остановились на мне с коммерц-коллежским прищуром:

— Александр Иванович, а что вы думаете о китах?

Неожиданный перескок беседы на водяных монстров не вышиб меня из колеи.

— О китах? Полезные чудища! Однако в европейских водах истребленные еще в прошлом веке. Сейчас их добывают у берегов Гренландии либо Америки, но и там природа скудеет. Посему в грядущие прибытки порученной вам компании не верю.

Прищур стал еще лукавей:

— К великому сожалению, я тоже. Но просто так ее бросить не позволят: корабли строены, причалы, амбары… Люди учены. Всё по замыслам блаженной памяти государя Петра Алексеевича. А спросят за неудачу с кого?

— Понимаю. И где все это хозяйство?

— Близ Кольского острога.

— Это куда Адиль-Гирея со всей оравой сослали?

— Именно, только поближе к морю. В новой гавани зимою не мерзнет, и ширины залива хватит для выхода при противном ветре. Потом сразу простор на тысячи миль: никаких узостей, проливов и враждебных держав.

— Да, это может быть интересно. Никто не перехватит корабль, не объявит честных моряков контрабандистами либо пиратами. Нет, если очень захотят — поймают. Но ловить придется большим флотом, как испанский серебряный галеон. Не стоит сие таких денег.

— Значит, полагаете возможным с китоловного промысла на восточную торговлю переход учинить?

— Пока не знаю, Петр Павлович. Север мне чужд: я больше юг люблю. Гавань, пока не видел своими глазами, оценить не могу. Плохо, что там зимою черные дни — в контрбаланс белым ночам. И погоды суровые. Мыс Бона Эсперанца надо проходить в мае — значит, выход в феврале. У меня-то мысль была другая касательно ост-индского торга: попробовать извлечь пользу из союза с цесарем. Несравненно легче пристроиться к готовому делу, чем создавать свое на пустом месте.

— Имеете в виду вашу брюссельскую компанию?

— Остендскую. Суда из Остенде ходят, хотя контора действительно в Брюсселе. Остенде — ровно посередине между Амстердамом и Лондоном, в сердце европейских коммерций. А Кола где? У черта на рогах, в Лапландии! Бр-р-р… Подумать холодно! Еще, слышал, покойный государь капитана Беринга в ледовитые моря послал пути разведывать. Это по-нашенски: если в Индию, то непременно через Северный полюс! Есть иные, более практичные способы. Сделать компанию совместной, увеличить капитал выпуском дополнительных акций… Конечно, все зависит от исхода предстоящей войны, но предложения союзнику лучше делать до начала оной. Цесарский посол граф Рабутин — что за фигура? Способен толковать о коммерции?

— Скорее придворный, нежели негоциант; но человек отменно умный и ловкий, годный к переговорам о чем угодно. Год, как приехал — и сразу получил громадное влияние. После акцессии нашей к Венскому альянсу превратился в фигуру, равноценную князю Александру Даниловичу или герцогу Карлу-Фридриху. Любит и умеет действовать через женщин. Моя Марфуша оказала ему немалые услуги и вправе попросить об ответных. Впрочем, полагаю, что в части переустройства компании решать будет не он.

— Да, конечно. Но донести наши пропозиции до союзной стороны и правильно представить оные — тоже немало. Буду вам очень обязан за рекомендательное письмо к княгине.

Марфуша — это княгиня Марфа Петровна Долгорукова, в девичестве Шафирова. Единственный сын Петра Павловича вырос шалопаем, зато пятерых дочерей экс-вице-канцлер выдал за женихов из лучших фамилий, обретя через них сильные связи со старинной знатью. В сравнении с европейской аристократией, русская имеет очень мало предрассудков по матримониальной части и смотрит, во-первых, на приближение к трону, во-вторых, на богатство, в-третьих, на религию. А кто ты по крови: татарин, еврей или арап — во внимание не принимается. В Англии либо Испании подобное просто немыслимо, и даже вольнодумные французы так далеко не идут.

Мы проговорили далеко заполночь, а когда, наконец, я с наслаждением растянулся на пыльной перине и сомкнул вежды, бесцеремонный стук в ворота спугнул благодетельный сон.

Беготня слуг, испуганный хозяин в колпаке и ночной рубашке — а там уже ногами лупят, кричат: "открывайте!". Кто смеет ломиться посреди ночи в дом президента коллегии, хотя и полуопального? Для разбойников — слишком нагло, те посмирней будут. Со стороны властей подобное обращение значит беду. По чью душу: мою или Шафирова?!

Я оделся и зарядил пистолеты. Что, если Светлейший, рассудив, что арестовать меня в Персии навряд ли удастся даже дивизией, именно для того и выдернул в Москву? Так хрен ему! Кроме кучи трупов, ничего не получит.

— Ундер, с солдатами, от губернатора! — Полуодетый мажордом никак не мог попасть дрожащей пятерней в рукав. — Открывать?

Привычный напор боевой злости стер во мне остатки неуверенности.

— Поди прочь, не крутись под ногами.

Холуй исчез в недрах особняка. Спокойным шагом я подошел к воротам:

— Кто таков? Назовись, как положено. Ты соображаешь, что генерала в неурочный час разбудил?! Давно, сукин сын, шпицрутенов не пробовал?!

Командный рык вернул незваного гостя к правилам вежливости:

— Подпрапорщик Филофеев, Ваше Превосходительство! Губернатор велит приехать, срочно!

— Не по чину ему мне велеть. Просить — еще куда ни шло. Какого хера Алексею Львовичу надо? Не далее, как в обед с ним виделся!

Пришелец замялся. Уже по-иному, неуверенным молодым голосом:

— Секрет, Ваше Превосходительство. Не велено говорить.

В землю вобью сопляка. За моей спиною притаился лакей с дубиной.

— Ну-ка, открой.

Створка отворилась, явив тянущегося во фрунт фузилерного подпрапорщика. За ним жались солдаты.

— Ты что о себе возомнил, вошь гарнизонная?! Какие у ТЕБЯ от МЕНЯ секреты?

Юноша оказался крепок, штаны не намочил. Только голос его сел до шепота:

— Ваше Превосходительство, курьер из Санкт-Петербурга прискакал. Ее Величество Императрица Всероссийская Екатерина Алексеевна скончались.

Сим началось безумное лето двадцать седьмого года. Словно Великий Некто по ту сторону небес взглянул на шахматную доску истории, счел позицию неинтересной — и смахнул ее. Ферзи и короли полетели на землю и ниже.

Для меня череда значимых смертей началась с Ньютона. Человек, всю жизнь искавший в мире гармонию и порядок, тихо ушел из него, избегнув грядущего хаоса. По воле судьбы, я узнал об этом вдогонку петербургским известиям — и вписал, вопреки здравому смыслу, в православный поминальник раба Божьего Исаака.

Завещание императрицы оказалось для многих неожиданным. Что может быть естественней, чем оказать предпочтение собственным дочерям? Но нет! К радости народной, на престол взошел одиннадцатилетний сын Алексея. Невнятная возня вокруг порядка сукцессии разрешилась опалой и ссылкой тех самых людей, которые в прошлый раз показали себя вернейшей опорой Светлейшего. Указано было "Девиера и Толстого, лишив чина, чести и деревень данных, сослать: Девиера — в Сибирь, Толстого с сыном Иваном — в Соловки; Бутурлина, лиша чинов, сослать в дальние деревни; Скорнякова-Писарева, лиша чина, чести, деревень и бив кнутом, послать в ссылку". Загадка прояснилась, когда стало известно о предстоящем обручении юного императора с княжною Марией Меншиковой. Воистину, честолюбие этого человека не знало границ.

Пока семейство Меншиковых радовалось, цесаревна Елизавета лила слезы. Ее нареченный жених Карл-Август фон Шлезвиг-Гольштейн-Готторп, двадцатилетний светловолосый юноша, умер в Петербурге от оспы ровно через две недели после предполагавшейся тещи. Эти две смерти вышибли опору из-под ног голштинской партии. Всевластный теперь Светлейший относился к Англии и ее союзникам гораздо более примирительно.

В те же самые дни в далеком Париже посланцы Карла Шестого согласовали прелиминарные статьи, унявшие вражду между Священной Римской империей и Ганноверским союзом. Центральный пункт — приостановка хартии Остендской компании. Малодушие императора позволило сохранить мир ценой предательства интересов подданных. И моих интересов, вместе с ними. Компания продолжала снаряжать корабли в далекие моря, но теперь желающий оные ограбить мог не опасаться возмездия.

Видя себя оставшимися, как в прошлую войну, в одиночестве против половины Европы, испанцы пошли на попятный и сняли осаду проклятой скалы. Продолжать ее не имело смысла еще и потому, что испанские власти не смогли на собственной территории обеспечить коммуникации осадного корпуса, в то время как англичане доставляли все необходимое за две тысячи верст без малейшей помехи.

Накануне окончания осады, будто исполнив земной долг, в Оснабрюке от сердечного приступа умер курфюрст ганноверский и король английский Георг.

Из механизма враждебных альянсов исчезли главные пружины. Мое призвание в столицу утратило смысл. Словно узнав об этом, сама природа начала ставить препятствия. Поздняя и сырая весна сделала дорогу между Москвой и Петербургом почти непроходимой для колесных экипажей. Предоставив слугам сражаться с грязью, я пересел из кареты в седло и плелся неспешно по обочине, свивая бесконечную нить размышлений. Земля, напитанная плодоносными соками, лениво прела под нежарким северным солнцем. Редкие деревни испуганно глядели на путешественника подслеповатыми оконцами курных изб. Непроворотная толща народной жизни лишь колыхнулась от усилий царя-реформатора, подобно болоту, в которое бросили камень, — и тут же затянула свежей ряской безобразную рану.

Часть четвертая. Петр Второй (1727–1729)

Досуги безместного генерала

Третий день просиживал я штаны в приемной. Унылое здание неподалеку от Адмиралтейства, отобранное у кого-то из опальных вельмож, кипело жизнью. Шуршали перьями копиисты, склонялись над бумагами аудиторы, получали предписания гевальдигеры и румормейстеры, сновали туда-сюда курьеры. Секретарь Светлейшего генерал-майор Волков привычно успокаивал: "Генералиссимус непременно будет. Ждите". Я уж пытался застать некоронованного властелина империи на дому, прогулявшись через понтонный мост на остров, им переименованный из Васильевского в Преображенский; но важный дворецкий заявил, что Его Светлости нет, да и принимать во дворце Его Светлость не изволит. Что ж, подождем. Если Меншиков пытается держать под своим непосредственным надзором все дела в империи, как когда-то Петр — то это дело гиблое. Одна Военная коллегия насчитывает ныне три с половиной сотни служителей: посему состоящие при ней канцелярии, экспедиции и конторы рассеяны по разным концам Петербурга. За рекой швейцарец Трезини пятый год строит общее здание для коллегий — но уже теперь видно, что имеющийся приказный люд в него не влезет, хоть сапогом утаптывай.

Чу! Конский топот на улице. Позолоченная карета шестериком, с короной на крыше. Приехал наконец! Все вытянулись по струнке и замерли. Лакеи в полную ширь распахнули двустворчатые двери. В блеске золота и бряцании шпор великолепной свиты князь прошагал в кабинет. Волков, исчезая в сем святилище, успокоительно покивал: дескать, не беспокойтесь, примет.

Тянулись минуты. Незнакомый гвардейский офицер выбежал от Светлейшего и вскоре вернулся обратно; донесся невнятный разговор… Вдруг вся золоченая орда вывалилась из дверей и покатилась обратно к выходу. Скользнул по мне исполненный величия равнодушный взор княжеских глаз. Видел. Узнал. Не снизошел.

Вежливый секретарь выразил сожаление о крайней занятости генералиссимуса государственными делами и посоветовал доложиться вице-президенту. Низко же меня уронили! По традиции полковники, бригадиры и генералы являются к президенту коллегии; ко второму лицу идут всяческие подполковники и секунд-майоры. Вот незадача: готовился противустать злобе Светлейшего — а он противника с трех шагов не видит, за мелкостью величины. Что ж, причины понятны. Без войны я здесь никому не нужен, без войск — не опасен.

С генерал-аншефом Минихом мы были едва знакомы, но заочно друг к другу расположены. Когда генерал Читтанов сидел в крепости, Миних торговался с русским послом о переходе на царскую службу и выторговал в контракте оговорку о приказаниях, несовместных с воинской честью. Возможно, сие послужило одной из маленьких гирек на весах судьбы, поднявших опального из бездны. Потом он как-то раз спросил дозволения осмотреть плотину в Тайболе и похвалил остроумный замысел. В свою очередь, мне внушали уважение его таланты строителя каналов. Мы оба повоевали в юности за испанское наследство (хотя и на разных сторонах). Он провел несколько лет в плену во Франции и прекрасно владел французским языком, для меня бывшим в числе родных. Конечно, я не забывал, что чин подполковника — последний, полученный Минихом на поле брани. Полковником ольденбуржец стал "за полонное терпение"; дальнейшие ступени прошел, не обнажая меча. Смерть Петра застала нас в равных чинах — однако по возвращении моем с войны столичный сиделец оказался выше.

Но вице-президент был хотя бы дельным инженером и трудолюбивым администратором. А сколько чинов, орденов и титулов раздали в дни коронаций, тезоименитств и даже новогодних праздников! Ян Казимир Сапега стал русским фельдмаршалом (за постельные подвиги своего сына). Конечно, ублажать стареющую Екатерину… Да, это требует особого рода геройства! Но лучше бы для такой службы ввести отдельные чины. Скажем, обер-…рь или генерал-фельд. ймейстер. И ордена соответствующие. Кстати, у Петра во Всешутейшем соборе нечто подобное имелось — истинно прозрение великого человека, незаслуженно забытое!

Мы побеседовали с немцем вполне дружески. Вспомянули старые и новые войны; повздыхали, что не хватает вакансий на всех произведенных генералов; Миних обещал сразу меня известить, как только откроется подходящее место.

Тепло попрощавшись, отправился наносить визиты. Я не обольщался притворным дружелюбием и понимал, что в окрестностях Петербурга мне под команду не дадут даже роты. Все назначения происходят через Меншикова, который тоже хочет спокойно спать. А человек без должности в Российской империи — никто.

Однако на армии свет клином не сошелся. Статскую службу он не опекает так плотно. Есть еще флот… Претендовать не стану: только одному человеку позволено числиться генералиссимусом и адмиралом одновременно, получая два жалованья, — но с Апраксиным помириться нужно. Нужно попытаться, по крайней мере. Он один из немногих, не согнувшихся перед Светлейшим. Еще год назад собрал родственников и со слезами на глазах заявил, что все начала Петра Великого исчезли бесследно. Кто там еще в Верховном Тайном Совете? Головкин? Не пойду! Герцог? Благодарю покорно! Толстой на Соловках; остаются Остерман и Дмитрий Михайлович Голицын. Будем пробовать!

Лакей вестфальца сообщил, что барон тяжко болен и не принимает. Ладно, не очень-то и надеялся. Известно, как он трепещет, когда требуется мужество в решениях: каждый раз сказывается чуть не при смерти. В Совет почти не ходит (как и Меншиков). Им обоим тайный советник Степанов носит дела на дом.

Генерал-адмирал являл собою величественную руину. Начал с обидою пенять за адмиралтейских служителей и капитанов, будто бы обиженных мною в Астрахани. Объяснения и оправдания были напрасны. В нем было что-то от матери, защищающей своих детей, не принимая никакого резона. Даже если дети — разбойники. Не споря слишком резко, чтоб не обижать старика, я с пронзительной остротою почувствовал: доброта — зло. Доброта большого начальника к подчиненным оборачивается страшной разнузданностью сих последних в отношении простолюдинов. Русских или персиян, все равно. Но внешне склонился перед ним и попросил прощения, движимый не столько расчетом интригана, сколько печатью близкой смерти, лежащей на челе адмирала. На днях умер Крюйс, которого наряду с Петром можно почитать создателем русского флота. Уйдет Апраксин, и будущность сего великого начинания скроется в тумане: растащат вечно недостаточные деньги на другие нужды. Девицам царских кровей в приданое или дворцовый штат умножить.

Князь Дмитрий Михайлович был строг и ясен. Он тоже не боялся Меншикова — однако не собирался с ним враждовать. По его мнению, Светлейший избрал верный путь, ставши на сторону законного наследника престола против бесчинно прижитых дочерей. Второй брак покойного государя Голицын совершенно не признавал законным, считая высшим пунктом и символом нашествия безродных невежд, омрачившего царствование Петра. Разделавшись со своими прежними сообщниками, вместе с ним посадившими на трон Екатерину, и лишившись собственной партии, Меншиков силою обстоятельств будет принужден идти и дальше в правильном направлении — или погибнуть. Не стоит ему мешать: сам придет и в ножки поклонится. Все это было высказано, конечно, в более изящной и деликатной форме: князь блестяще владел словом. Но суть одна. Голицыным я тоже не надобен.

Что прикажете делать в подобном положении? Стрелять в кого-то или кого-то взрывать бесполезно. Сие нисколько не улучшит моих обстоятельств. Не зря этот город выстроен на болоте. Болото и есть: начнешь барахтаться — скорей утонешь. В Англии вытесненный из правительственных кругов вельможа спокойно уходит в частную жизнь, занимается коммерцией или наукой. У нас иначе: не будучи при власти (либо не имея могущественных покровителей), крупные дела вести невозможно. На пустом месте явится бесчисленное множество непреодолимых препятствий; разоренный и брошенный компаньонами, ты скоро прекратишь тщетные попытки.

Не видя выигрышных ходов и рассудив, что время нынче переменчивое, я подал прошение об отпуске. По указам еще покойного государя, после трех лет в действующей армии офицеру или генералу дозволялось год проводить в имениях. Без жалованья, но для меня это не беда. Что дальше? Там видно будет. Светлейший и впрямь остался один, как… Знаете, меня всегда ставила в тупик русская поговорка "один, как перст". Разве перст бывает один? Тут явно что-то иное подразумевается.

Надлежало лишь обзавестись надежными якорями, чтобы внезапный административный шквал не выбросил на камни корабль моих начинаний. Один якорь — Голицыны. Князь Дмитрий Михайлович сейчас не нуждается во мне, но подержать в резерве отнюдь не откажется. Мало ли как в будущем обернется? Второй… Кто еще в силах противиться Меншикову? Герцог Голштинский — битая карта. Вот Рабутин — это старший козырь! Всемогущий цесарский министр, уже имевший случай вмешаться в мою судьбу, будет полезен. И непременно следует показаться при дворе! Каким бы бесправным существом ни был сейчас малолетний император — дети ведь растут очень быстро…

Княгиня Марфа Петровна охотно представила меня своему конфиденту, представлявшему высокий образец истинного аристократа. Внешность и манеры его были безукоризненны. Любезность превосходила всякое вероятие.

— Votre Excellence, я счастлив лицезреть знаменитого воина, слава которого гремит по всей Европе…

Возвращая собеседнику сдачу такими же преувеличенными и гладкими, как новенькие монеты, комплиментами, я с любопытством разглядывал сию незаурядную персону. Граф Игнаций Амадеус Рабутин происходил из старинного французского рода. Дедушка его, придворный "короля-солнца", имел неосторожность сие светило запятнать на страницах анонимной книжки под названием "Амурная история галлов". Выданный любовницею и просидевший в Бастилии семнадцать лет, легкомысленный сочинитель получил свободу — и предпочел перебраться в Вену. Ныне внучок старого сплетника, соединивший галльский апломб с германской основательностью, хозяйничал в Петербурге, словно при дворе какого-нибудь убогого княжества. Это он, имея поручение защищать интересы сирот царевича Алексея и принцессы Вольфенбюттельской, внушил Меншикову честолюбивый план породниться с царской фамилией. Потомство Екатерины, с прилипшими к нему голштинцами, отодвинули от престола. Толстой и Бутурлин сунулись неловко против движения — и оказались втоптаны в прах.

Ныне многие русские в поисках высокого чина или выгодного назначения стремились подружиться с сим иностранным послом, в силу родственных отношений Романовых с Габсбургами занявшим позицию негласного протектора юного Петра Второго. Перебрасываясь шаблонными фразами, словно играющие дети — мячом, мы с ним продолжали бессодержательную беседу. Наконец, удостоверившись в мастерстве партнера, ничуть не склонного уступить преимущество своей позиции, я вышел из-за редутов празднословия и достаточно внятно попросил о поддержке. Естественно, такая договоренность предполагала ответные обязательства: не определенные четко и простиравшиеся в неопределенное будущее, — и потому особенно раздражавшие. Одно дело краткий тактический союз, другое — долговременная зависимость. Хотя, конечно, титул графа Священной Римской империи изначально предполагает вассалитет императору: джентльменское соглашение с министром Карла Шестого было лишь вливанием молодого вина в старые мехи. При этом мои истинные чувства оказались достаточно хорошо скрыты. Настолько хорошо, что Рабутин поинтересовался, не думал ли генерал о переходе в цесарскую службу.

Здесь уж ничего изображать не пришлось: удивление было вполне естественным. Впрочем, еще один запасной выход не помешает. Ну, если Темнейший совсем отсюда выдавит…

— Нет. Однако не вижу препятствий таким размышлениям, если должные пропозиции будут сделаны. Вот только…

— Что, дорогой граф?

— Вена — прелестный город, но совершенно не подходящий для меня. Там нет моря!

— Ах да, вы же венецианец. Говорят, каждый человек считает идеальным тот ландшафт, в коем родился и вырос.

— Очень тонкое наблюдение. Задумываясь о доме, удобном для жизни — я представляю палаццо на берегу и волны, лижущие каменные ступени. В Санкт-Петербурге ужасный климат, и море холодное — но оно хотя бы здесь есть.

— Вам, конечно, известно, что Его Императорское Величество владеет и такими городами, как Фиуме или Неаполь. Или, к примеру, Остенде.

— Да, кстати об Остенде…

К сожалению, разговор о судьбе Остендской компании не получился: вопросы коммерции в глазах посла много уступали по важности вопросам династическим. Да и в глазах его суверена — тоже.

Пробиться ко двору игрушечного императора Всероссийского оказалось, как ни странно, трудней. Вначале это мнилось совсем невозможным, ибо Меншиков перевез мальчика в свой дом на острове и стерег пуще глаза от посторонних влияний. Но с наступлением теплых дней двор перебрался за город, в Петергоф, а князь очень кстати приболел. Камергер Левенвольде, брат которого был любовником покойной императрицы (и выпросил у нее для всей семьи графский титул), вечно нуждался в деньгах (и вообще брал все, что дают). С волками жить — по-волчьи выть. Я пригласил ливонского жиголо посмотреть коней, коих пригнал из Персии, и рассказал, что по черкесскому обычаю хозяин дарит гостю все, что последний у него похвалит. Но мы не черкесы, и я презентую ему только одного жеребца — по его выбору, любого. С разгоревшимися глазами камергер щупал добычу, как конский барышник. Услышав же о моем намерении сделать состоящие в персидских вещах подарки императору, великой княжне Наталье и цесаревнам, без стеснения попросил взаймы пару тысяч. Заранее было понятно, что займ без отдачи. Черт с ним, пусть подавится! Часть дал, остальное пообещал. Через несколько дней моя карета подкатила к летнему царскому дому (довольно скромному: дворцом не назовешь).

Если я видел нового императора раньше — то сущим младенцем, коий моего внимания ничем не привлек. Теперь мне предстал очень рослый для своего возраста отрок: не зная, что ему одиннадцать, за пятнадцатилетнего вполне примешь. Ростом и статью — явно в деда. Таким же гигантом будет: может, даже и перерастет. Лицом не похож. На сумрачного узколицего Алексея — тоже. Черты по-немецки правильные: в материнскую, вольфенбюттельскую породу. Поклонившись, преподнес ему персидскую саблю — и чуть не выругался от расстройства: чертов сопляк едва взглянул на нее и отдал слугам. Что должен сделать в такой ситуации нормальный мальчишка? Обнажить клинок и опробовать на какой-нибудь мебели! Булат был подлинно хорош: гвозди рубил, как лапшу. А этот вахлак даже на два пальца саблю из ножен не выдвинул! Что ж это будет за царь, если он к оружию равнодушен?!

Взяв себя в руки, оборотился к девчонкам. Слуги внесли восточные украшения и одежды: расшитые бисером шальвары, украшенные блестками кисейные туники. Совсем бесстыжие, по христианским понятиям. Объяснил, что сии наряды не для улицы, а для красования перед любезным супругом. Ну ладно, хоть тут без промаха. Девицы на блестящие камушки да на диковинные одеяния рты разевают непременно.

Слава Всевышнему, что саблей я не ограничился и прихватил пару чудесных жеребят: полуторагодовалых, арабской породы. Сии восхитительные создания отчасти загладили провал и обратили благодарность малолетнего императора на мою скромную персону. По пути в Петербург оставалось лишь ругать себя последними словами: глупая ошибка в выборе подарка была совершенно ясна. Рассказывали же мне о страсти Петра к охоте! На что ему сабля?! Раз он по склонности охотник, а не воин — что ж ему, зайцев саблей рубить? Хотя, по правде, дивное было бы зрелище. Не сходя с коня, на полном скаку… Зайцев — рубить в капусту!

Ружье надо было дарить! Кстати, сие никогда не поздно — и даже хорошо, если не будет связано с Персией. У меня тут полное преимущество перед любыми соперниками. Пару-тройку лучших мастеров из Тулы, не пожалев отступного Волконскому, перевести в Тайболу — и сотворить такое оружие, чтобы все ахнули!

Подарок царю — не то, что новоманерные фузеи. Цена не ограничивает. Тысяча рублей — не предел! Сложность конструкции — любая! А ежели потребуется к ружью особого мастера приставить, так это скорее достоинство: свой человек в царском окружении не помешает. Кто сказал, что на пятом десятке поздно учиться искусству придворной интриги? Оно тоже подвластно разуму, и ничуть не сложнее военной тактики или обозного дела.

Верховный Тайный Совет удовлетворил мое прошение. Отпустили, впрочем, не на год, а "впредь до указу". Едва дождавшись, выехал на завод. Тайболу еле узнал: целый город без меня вырос! На почве, щедро удобренной английским золотом, быстро и незаметно, без натуги. Сила денег действует иначе, нежели сила кнута. Встряхнуть кой-кого, конечно, требовалось. Люди обыкновенно ищут спокойствия и склонны к рутине: если возможна жизнь умеренно-зажиточная и без особых усилий, многие ли погонятся за журавлем в небе?

А журавли полетели косяком. Рак на горе свистнул. Бочка Данаид наполнилась. Прежде вся прибыль уходила на неотложные вложения, выкуп долей или погашение кредитов — теперь пришла пора собирать урожай. Пока не миллионы, как у Меншикова: воровать всегда выгоднее, чем трудиться, — но сотни тысяч свободные появились. Распределенные по нескольким банкам в Лондоне, Амстердаме и Генуе, они прямо-таки просились в дело. Только спешка нужна — известно, где. Рынок железа насыщен, дополнительное предложение может обвалить цены. Остендская компания без государственной опоры повисла в воздухе. Мои торговые начинания в Турции и Персии тоже остаются весьма рискованными. Да и в России всё настолько неустойчиво, что лучше повременить. К осени вернется из второго плавания в Китай Лука на "Святом Савватии" — вот тогда посмотрим. До той поры имеет смысл тратиться только на ресурс, который вечно в недостатке: на людей.

Беженцы, скупленные по дешевке в голодный год, давно уже все были при деле. Пополнение набиралось, в случае нужды, из числа сезонных лесорубов, пильщиков и возчиков, во множестве приходивших на заработки с пашпортами от земских комиссаров. Незадолго до смерти Петр издал указ, разрешающий оставлять при заводах любого работника даже без согласия владельца — заплатив помещику пятьдесят рублей за него. Очень дорого: не всякий мужик того стоит. Крестьянские парни, кто посмышленей, поступали в подмастерья на испытательный срок; если через год или два старший мастер говорил, что детина добр и хорошо науку приемлет, такому предлагался выкуп из холопского звания и контракт на семь лет. За этот срок пятьдесят рублей, обращенные в беспроцентную ссуду, гасились вычетами из жалованья; по окончании контракта мастеровой должен был становиться вольным. Должен был — потому что дорожку сию никто еще не успел пройти до конца. У меня не успел. А в британских колониях, откуда я позаимствовал (с необходимыми изменениями) эту систему, она хорошо работала.

Но вот беда: кроме мастеровых, в возрастающем числе требовались инженеры, навигаторы, приказчики со знанием двойной бухгалтерии и чужеземных языков — желательно доморощенные, которые не предадут и не убегут. Дорожка была накатана: у Магницкого в Москве моих воспитанников принимали, в лондонских коммерческих училищах — тоже; однако из крестьянских детей, прошедших цифирные школы, очень немногие годились в дальнейшую учебу.

Те, кто готов безоглядно отрешиться от образа жизни и чувствования, завещанного предками, составляют обычно слабое меньшинство. А добродушные селяне, если простейшую грамоту и счет все же (не без споров) признавали полезными, то более утонченные науки мыслили губительными для здравого рассудка и христианской души.

Может, поэтому — а может, с непривычки к отвлеченному мышлению, естественной у тех, кто рожден среди неграмотных, — слишком сложные предметы большинству учеников просто в голову не лезли. Одно-два поколения пропустить через школы — и препятствие исчезнет; но я не Бог, чтоб иметь столько времени и терпения. Идея пройти по стране широким бреднем в поиске годных опиралась на предположение, что умственные силы любого народа редко используются полностью. Взгляните на историю человечества: бывают кратковременные эпохи, когда таланты вылезают на поверхность, словно грибы после теплого дождя. Что же в иные времена — они не родятся? Думаю, что родятся. Но пропадают невостребованными. Такова одна из обыденных трагедий нашей жизни. Встретившись в Петербурге с Феофаном, я уговорил Преосвященного разослать по приходам отеческое циркулярное послание: священник, нашедший грамотного и желающего учиться (но не имеющего такой возможности) отрока, получит воздаяние деньгами, а упомянутый отрок пойдет моим коштом в Навигацкую школу. Буде таковой принадлежит к холопскому сословию — выкуплю. Особое предпочтение сиротам. После учебы — место в одной из торговых компаний, семилетний контракт, потом воля.

К случившемуся наплыву сирот мои служители оказались не готовы. По правде сказать, не все приемыши отвечали установленным критериям: многие даже букв не знали; были почти взрослые и совсем маленькие; однако я не велел никого отсылать. Поручил сортировку опытному учителю: кого в Москву, кого в цифирную школу, кого на завод учеником. Жить развели по семьям в заводском поселке. Которые не хотели принимать — тем пообещали черкесят. Эти сопливые разбойники уже успели пустить о себе громкую славу по всем моим владениям. Представьте коллизию: дети народа, считающего ловкую кражу доблестью — и крестьяне, не привыкшие запирать избы. Бывали случаи, когда воришка бросался с ножиком на хозяина, застигшего его с поличным. Впрочем, за полгода острые грани попритерлись: кто-то унялся, кто-то сбежал, кому-то свернули шею, как куренку. Русский мужик миролюбив — но только пока его не рассердят.

Пойманных беглецов на прежнее место не возвращали. Судя по рассказам, побуждением чаще всего служила крестьянская лапа, взявшая за шкирку: "ты, паря, исчезни отседова, чтоб нам греха на душу не брать!" Этим служила пристанищем штрафная команда при заводе. Некоторое время назад я злоупотребил генеральскими возможностями и перевел в заводскую стражу полторы дюжины старых солдат и унтеров — так что непокорных мог давить вполне по-армейски. Армия переламывает и перемалывает любого строптивца; это всего лишь вопрос времени. Но однажды мне просто жаль, по-человечеству, стало худых, оборванных, исхлестанных плетью подростков; надоело встречать их полные затаенной ненависти взгляды. Старость, наверно, постучалась в душу: если так дальше пойдет, с годами уподоблюсь Апраксину.

Приезжая в Петербург, я ночевал в апартаментах для иностранных купцов и капитанов при конторе железоторговой компании: там выстроили приличный особнячок в английском стиле, совсем не похожий на гостиницу. Летом он никогда не пустовал, а добрая половина обитателей была мне в различной степени знакома. Бристольский негоциант Джозеф Лонг, насколько помнилось, на паях с братом владел сахарной плантацией на Ямайке. Однажды мы встретились в общей гостиной.

— Скажите-ка, старина Джо, как дела в вашем заморском имении? Рабы хорошо слушаются?

Он даже вздрогнул: судя по всему, я прикоснулся к незаживающей ране. Как и намеревался.

— Если б вы только знали, Ваше Сиятельство, насколько дик и опасен этот народ! То и дело слышишь, что где-то негры взбунтовались, вырезали всю семью плантатора и убежали в горы. Надсмотрщиков хороших не найти. Среди кабальных слуг, прибывающих из метрополии, англичан совсем не стало: одни ирландцы, которые славятся лишь беспощадным истреблением рома.

— Я хочу сделать вам подарок. Из юных невольников, которых мне продали на Кавказе, часть оказалась принадлежащей к туземному дворянству. Работать, по сей причине, они не желают даже под кнутом — а негров гонять, полагаю, годятся.

— Ваше Сиятельство! У вас там, как рассказывают, почти дети. А на плантации у Вильяма?! Это же коромантинцы! Настоящие людоеды из диких джунглей! Их просто съедят!

— Да вы, мой дорогой, хотя бы попробуйте: увидим, кто кого съест. Хотите пари? Только на вашем месте я не поставил бы на людоедов из джунглей ни единого пенни.

Через неделю самые неукротимые потомки черкесских уорков отправились на Ямайку гонять негров — как белые люди, по временным индентуральным записям. Авось не пропадут: свирепство там пользуется спросом. Остальные смирились со своей судьбой.

Меня же в те дни беспокоила судьба другая. За состоянием здоровья Светлейшего в течение сорокадневной его болезни следил с замиранием сердца весь Петербург. Кашель, кровохаркание и сильная лихорадка заставили подозревать у него тот же недуг, что свел в могилу Екатерину; многие в мыслях уже похоронили генералиссимуса. Другие усердно молили Бога о ниспослании сей милости. Он и сам готовился к смерти: писал нравоучительные письма императору о долге перед Россией; писал Верховному Совету, поручая членам свою семью. Но с середины июля решительно пошел на поправку. История с голштинскими деньгами окончательно подтвердила, что князь выздоравливает и никому не уступит свое место.

По завещанию императрицы, каждой из ее дочерей надлежало "помалу" получить миллион наличными. Это сверх приданого в триста тысяч — так понимаю, что в качестве отступного за отказ от трона. Как наскрести подобные богатства в вечно пустой казне, сей документ не оговаривал, и цесаревна Елизавета, кажется, ничего сверх обычного своего тридцатитрехтысячного пенсиона не получила. Другое дело — старшая сестрица, имеющая немецкого мужа, цепкого до денег, как клещ. Его министр Бассевич упорными препирательствами добился, что Совет раскошелился на двести тысяч; остальное обещали выплатить в рассрочку на восемь лет. Однако знающие люди передавали шепотом, что не получить бы Карлу-Фридриху ни копейки, если б он не отдал тридцать процентов выдранной из казны суммы Меншикову. Герцог с герцогиней уехали к своим подданным, а Светлейший три дня спустя вышел в свет, несколько побледневший, но такой же властный и алчный, как был.

Внезапные переходы от надежды к отчаянию и обратно не позволяли мне строить дальние планы. Потери угрожали громадные. Лет пять назад мнилось возможным выстроить дело так, чтобы сердце его находилось в Англии, а в другие страны протягивались лишь загребущие хватательные конечности, — но сия конфигурация опиралась на ложные предположения. Британские филиалы действовали и давали приемлемую, по европейским меркам, прибыль. Однако рубль, вложенный в Тайболе, приносил вдесятеро больший доход, чем равноценные четыре шиллинга, вложенные в Уэльсе. Поэтому завод на ладожском берегу так и остался средоточием моих коммерций и главным бриллиантом сокровищницы. После выкупа казенной и полковой частей я владел примерно восемьюдесятью пятью процентами акций. Слишком много в столь шаткой ситуации. И деваться некуда. Тихие беседы с людьми, у которых предполагались свободные деньги, обнаружили их полное нежелание входить в долю или увеличивать оную. По крайней мере, за разумные деньги.

Зато в Петербурге появился Акинфий Демидов. Мы с ним вполне приятельски переговорили о делах — все-таки компаньоны в торговле железом; но его приезд имел тот же смысл, что круги грифа-стервятника над изнемогшим в пустыне странником. Чутье на случаи, позволяющие приобретать ценные активы почти даром, у Акинфия изумительное. Я не обижался: сам начинал с разграбления завода Виниуса. В политике и коммерции травоядные не выживают. Тут ежели кто выглядит невинным ягненком — значит, хорошо умеет прятать клыки.

Если придется уехать, завод с собой не утащишь. Продавать по смешной цене тоже не стану. Пусть заберут даром, беззаконным образом: в этом случае британский суд несомненно утвердит мое право на часть имущества компании, находящуюся в пределах королевства. Да и в России, хоть надежда на справедливость плоха, возможен в будущем оборот, который позволит заявить претензию. Запасы готового товара и корабли, перевозящие оный, я в меру возможности постарался удалить за море. Молодых мастеров и подмастерьев тоже послал на учебу гораздо больше обычного. Английский закон не признаёт право владельца над белыми людьми, даже если на родине они крепостные; но позволительно было надеяться на добровольную верность хотя бы части из них.

Самым сложным представлялось открыть новый источник изобильного и верного дохода. Если завод в Тайболе без меня не развалится (а в руках Акинфия он будет, скорее, процветать) — то, сидя в Европе, соперничать с ним не удастся. Работа с металлом не позволит впасть в нищету — но и только. Нужны иные коммерческие идеи. Памятуя, что наивысшая пропорция прибыли достигается в заморской торговле (в сочетании с наивысшими шансами всё потерять), я тщательно изучал добытые правдами и неправдами сведения по этой части.

Легко представить, с каким нетерпением встретил я верного Луку, прибывшего в Петербург на исходе августа. "Савватий" с большей частью команды остался в Остенде, ожидая постановки в док. По докладу капитана, второе путешествие прошло не так гладко, как предыдущее: на обратном пути свирепая буря чуть не погубила корабль. Сломанную фок-мачту пришлось заменить запасным рангоутным древом и ввиду сильной течи срочно искать место для кренгования на островах близ Африки. Часть груза оказалась подмочена. Что ж, на море случайности неизбежны. Единственный способ их победить — постоянно быть во всеоружии. Не зря в лондонской компании завели строгий порядок: все суда пропускают через док после возвращения из Индии, а сделавшие четыре плавания продают, считая годными лишь для прибрежных вод в тихую погоду. Надо и нам придерживаться этих правил.

На вопрос, может ли восточная торговля обойтись без покровительства кесаря или иной коронованной особы, Лука, не обинуясь, ответил утвердительно.

— Плаванию в Кантон, Ваше Сиятельство, никто из соперников помешать не в силе. Их военные корабли так далеко на восток не заходят. Китайские пираты против медитерранских — расшалившиеся дети. При нашем вооружении они не опасны — если, конечно, не зевать. Насчет Индии не скажу. Там, говорят, судов не меньше, чем в европейских водах, а побережье усеяно факториями, как эта сахарница — осами.

Потянувшись ложечкой, капитан осторожно похитил небольшой кусок у злобной полосатой стражи и опустил в чай (собственного привоза). Чуть отпил из чашки и продолжал:

— Но когда у "Савватия" будут новая мачта, крепкий такелаж и чистое днище — он даже с грузом уйдет от любого врага. Если не грузить лишнего, конечно. Прикажут директоры в Индию — пойду в Индию. Ничего экстраординарного. Что-то не так, Ваше Сиятельство?

— Видишь ли… Приостановка хартии меняет дело. Зачем нам компания, не защищенная имперским флагом? Фактории или торговых агентов на Востоке мы можем и сами завести. Денег на закупку товара хватит. Хорошо бы иметь промежуточные станции на пути, как у французов, англичан и голландцев, — но здесь мы с остендскими директорами одинаково неимущие. Или я неправ?

— Правы, Ваше Сиятельство. Кроме последнего: одна станция все-таки есть. Стать на якорь у островов Капо-Верде теперь вправе любое судно — и оставаться, сколько угодно капитану. Торговля вольная любым товаром, не говоря уж о корабельных припасах…

— Постой-ка. Это португальские владения? Там же всегда были самые тиранские и бесчеловечные правила: еще хуже, чем у испанцев.

— Были. До недавних времен. Раньше колония славилась богатством: все рабы в Бразилию через нее проходили. Потом стали негров возить напрямую, а в конце испанской войны французские приватиры сии острова ограбили догола. Такая настала нищета, что жители и сам коррехидор Антонио Виейра слезно умоляли короля о помощи. Жуан Пятый…

— Погоди, сам угадаю. Подданные просили денег, а самый богатый монарх Европы не дал ни гроша, но позволил промышлять чем угодно. Верно?

— Именно так.

— Потому он и самый богатый, что кошель открывать не любит. Бразильское золото, конечно, тоже способствует. Нет, король правильно сделал, что дал волю: теперь его подданных деньгами снабдят иностранные моряки. Говоришь, сколько угодно — столько и оставайся?

— Да, Ваше Сиятельство. Только незачем. Недели хватит для пополнения запасов и матросам на отдых. Самое большее — двух. Что касается провианта — хлеб там дорогой, быки мелкие; одни фрукты в избытке. Апельсины превосходны: почти как неаполитанские. Рыбы вокруг островов не очень много, если не считать китов…

— А китов много?

— Более чем. Иногда видны сразу по два-три фонтана.

— Прекрасно! Еще бы вблизи Капштадта иметь пристанище и на полпути от него к Кантону. Как скоро по выходе из порта начинается цинга?

— Больные появляются на второй месяц; умершие — к концу третьего. На берегу поветрие отступает.

— Отступает? Это многие замечали. Почему — неизвестно. Самая загадочная болезнь. Так просто ее избежать: неделя берега на каждый месяц моря, и все в порядке. Еще бы этот берег найти! Надо всем бесхозным островам, что на пути лежат, устроить ревизию.

— Полезное дело, Ваше Сиятельство. Но не обязательное. Можно и потерпеть.

— У тебя сколько умерших от болезней? В пропорции к команде?

— Десятка полтора из семидесяти трех. Немного для такого плавания.

— Да, по английским меркам — немного. Только я не английский король: у меня людей меньше. Особенно — опытных моряков. В Лондоне капитану достаточно прийти в портовый кабак, позвенеть мошной — и команда набрана. По миновании надобности матросов распускают. Они не свои: какой смысл их беречь?! А в России… Дело даже не в том, что крепостной человек денег стоит. Здесь каждый моряк, ходивший за двадцать тысяч верст — редкость и диковина. Того и гляди — уведут, как породистого коня. Не сочти за упрек в небрежении: ты достойно несешь службу, ни в чем не уступишь лучшим ост-индским капитанам. Но озаботиться сокращением потерь придется. В этом надо превзойти даже лучших, и превзойти значительно.

— Я понимаю. Вам нужны свои, верные люди на кораблях.

— Правильно понимаешь. Мы еще об этом поговорим. Ты отдыхать здесь предпочтешь или в Неаполе?

— Ну, если есть такая возможность…

— В Архангельске стоит новый корабль. Команда наполовину набрана. Есть груз в Ливорно и Неаполь. Капитана до тебя не ставил.

— Когда выезжать в Архангельск? Могу хоть завтра.

— Послезавтра. Оставь еще день на разговоры.

Контуры нового механизма для добычи Больших Денег начинали помалу проступать из тумана неведения. Детали требовали доработки; вся система выглядела кособокой и неуравновешенной, понеже китайцы не берут европейских товаров — только серебро. Но возможность сей механизм отладить и запустить не подлежала сомнению.

Лука укатил в Архангельск; а на санкт-петербургской сцене продолжал бесчинство Deus ex machina. Будь я автором этой пиесы — ей-Богу, постеснялся бы таких сюжетных ходов. Что за нелепость, когда лучший акробат, только что отхвативший серию умопомрачительных трюков, вдруг спотыкается на ровном месте и остается лежать со сломанной шеей? Но безумное лето двадцать седьмого года еще не окончилось. Самый могущественный после Меншикова человек в Петербурге — граф Игнаций Амадеус Рабутин — сидел, беседовал с дамой; вдруг схватился за грудь (свою, а не собеседницы), судорожно дернулся и умер. Министру еще не было сорока лет. Не успел я придумать, кем заменить потерянный в его лице противовес Светлейшему, как под тем тоже зашатались подмостки. За время болезни фаворита царедворцы успели отвыкнуть от беззаконного самовластия, утомившего всех. Отвык юный император, стал возражать и огрызаться. Чувствуя колебание почвы под ногами, Меншиков принялся искать дружбы Голицыных: просватал за своего сына дочь князя Михаила Михайловича и поспешил вызвать фельдмаршала с Украины. Но было поздно. Гнилая ткань власти расползалась быстрее, чем он сплетал новые нити. В одно прекрасное утро к нему явился майор гвардии генерал-лейтенант Семен Салтыков с объявлением ареста от императора. Князь упал в обморок, ему пустили кровь. По ехидству фортуны, злейшими врагами Светлейшего оказались те, кто вчера наиболее раболепствовал перед ним. Барон Остерман, князь Василий Лукич Долгоруков… Расставить на ключевые места ловких льстецов еще не значит окружить себя сторонниками.

При первом известии о сих событиях я бросился к князю Дмитрию Михайловичу. Надлежало действовать. Какая от этого польза, если великого казнокрада во главе империи заменит скопище мелких интриганов?!

Время перемен

Если бы внутренняя жизнь России подчинялась разуму и логике, после удаления Меншикова у руля империи непременно должны были встать Голицыны. Князь Дмитрий Михайлович бесспорно превосходил прочих сановников умом, образованностью и государственным опытом, при этом оставаясь в свои шестьдесят два года моложавым, бодрым и деятельным. Его младший брат, единственный (не считая Сапеги) русский фельдмаршал, занимал столь же исключительное положение в войске. Но…

В том-то и дело, что, опрометчиво полагаясь на разумность мира сего, непременно наткнешься на какое-нибудь "но".

Ниспровергатели Светлейшего действовали настолько косвенным и осторожным образом, что инициатива сей революции легла на детские плечи мальчика-императора, не достигшего еще двенадцати лет.

Действие, подобающее правящему государю, а не состоящей под опекой личинке монарха, поставило юного Петра в двусмысленное положение. По завещанию Екатерины, ему полагалось лишь присутствовать на заседаниях правящего страною Тайного Совета, не вступая в администрацию до совершенных лет. На самом же деле скучное заседание он посетил один раз (еще при Меншикове), а все важнейшие назначения производились если не им, то его именем. Самой приближенной фигурой сделался двадцатилетний оболтус Иван Долгоруков, подольстившийся к августейшему отроку тем, что приобщил его к взрослым развлечениям: вину, девкам и охоте. Все мальчики торопятся стать взрослее (или хотя бы казаться); новый фаворит умело играл на этой струне.

Бесчисленная и бессовестная родня кинулась пользоваться фавором развратного сопляка, в одночасье ставшего обер-камергером и генералом. Пожалуй, князь Василий Владимирович остался единственным из Долгоруковых, кто вел себя относительно прилично. Остальные… Как будто своекорыстный и честолюбивый дух Меншикова рассыпался на множество мелких душков, нашедших приют в сих персонах.

С ванькиной веселой компанией за влияние на императора боролся его официальный воспитатель, вице-канцлер барон Остерман. Столкновение казалось неизбежным; но мальчик еще раз проявил характер и дал понять, что намерен держать в равном приближении и друзей, и учителя.

Голицыны не могли сражаться на этом поле, не имея подходов к юному царю. Их достоинства были государственными, а не придворными. И даже в Верховном Тайном Совете они понесли чувствительную конфузию.

Среди множества неписаных правил и обычаев российской дипломатии одна традиция соблюдается с неизменным постоянством: канцлер и вице-канцлер всегда питают взаимную неприязнь. Головкин с Остерманом не составляли исключения; однако торжество партии Голицыных означало бы возвращение в иностранные дела Шафирова — и враги примирились на время для отражения этой угрозы. Склонив на свою сторону одряхлевшего Апраксина, они приобрели большинство в поредевшем от опал Совете. Поэтому ни Петра Павловича не удалось вернуть, ни меня провести в Военную коллегию на место отъехавшего к Украинской армии генерала Вейсбаха. Словно в насмешку, был подтвержден прежний указ Шафирову о китоловной компании. Избегая поездки в Колу, мой компаньон попросился в отставку по болезни.

Президентство в Коммерц-коллегии после него принял сам князь Дмитрий Михайлович. Канцлерская партия торжествовала, что удалось оттеснить столь крупную фигуру от важнейших позиций: эту коллегию считали второстепенной. Остерман еще при Екатерине добился сокращения ее прав в пользу порученной ему Комиссии о коммерции. "Милосердуя о купечестве, видя оное в слабом состоянии", сие учреждение взяло на себя подготовку новых узаконений о торговле, оставив коллежским служителям одни текущие дела. Однако Голицын не хуже вестфальца владел искусством тайной борьбы за передел полномочий и вполне разделял приказную мудрость, уверяющую, что не место красит человека, а совсем наоборот. На сем поприще таились огромные возможности, скрытые от поверхностного взгляда.

Оценив, сколько можно сделать пользы для государства (и для себя заодно), я сам напросился у князя в коллегию — даже не вице-президентом, как мог бы по чину, а всего лишь советником. Это менее обязывало, позволяя манкировать заседаниями, в коих не разбирали важных вопросов. Одновременно вошел членом в пресловутую комиссию: при моих заслугах перед Меркурием вице-канцлер не имел приличного способа отказать. Престиж генерала Читтанова в коммерческих кругах возвысился неимоверно. С устранением Светлейшего те, кто недавно отказывался от акций Тайболы, начали увиваться вокруг, накидывая вдвое и втрое против летних предложений. "Нет, господа: теперь это стоит дороже", - отвечал я и ломил вдесятеро. Озадаченные покупатели только кряхтели, как под непомерным грузом: им надобилось время свыкнуться с новыми реалиями.

В коммерции как в любви: счастье не бывает безоблачным. Торговля через турецкие владения под прикрытием архипелагских греков целых два года происходила столь успешно, что мои агенты совсем обнаглели от безнаказанности, перестав чувствовать разницу между османским правительством и, к примеру, английским. И вот однажды капудан-паша Каним-Мехмед обратил мимолетный взгляд на тихие воды Халича и вопросил: "а это что за судно?!" Слова могли быть иными, но не смысл. Корабль со стремительным удлиненным корпусом, высоченными мачтами и длинными реями мало походил на пузатых тихоходных "купцов". Его облик просто кричал о готовности потягаться быстротою с любым фрегатом. На палубе сиротливо ютились обычные для торговых судов четыре пушчонки — но кто его знает, что там в трюме?!

Подчиненные доложили, что корабль принадлежит какому-то греку с Самоса и называется "Ага Мемнон", в честь древнего греческого царя. Паша представил флотилию христианских разбойников (да покарает их Аллах!), состоящую из подобных красавцев — и закаленное в боях сердце сбилось с ритма. "Этот их древний ага — христианин?" "Нет, многобожник". Еще того не легче! Естественное отверстие в теле сановника судорожно сжалось, предчувствуя острие дубового кола. Не к добру вспомнили греки своих нечестивых царей! Приволокли капитана, поставили перед грозные очи: тот клялся пророком Исой, что владелец не он, а родственник с острова, купивший судно у английского негоцианта — купивший в долг и еще не расплатившийся с заимодавцами. "Ну, будет ему впредь наука, чтобы знал пределы дозволенного: такой корабль должен принадлежать султану". Каним-Мехмед славился справедливостью и приказал казначею заплатить неверным за их имущество: Аллах ведает, почему испуганному греку выдали столько кесе, что и гнилую фелюку на них не купишь.

Депеша от Марко Бастиани и Никодима Псароса из Константинополя привела меня в ярость. Не столько огорчали прямые убытки, сколько потерянные надежды. На убогих староманерных судах, с опаской и оглядкой, много не наторгуешь. Предел дозволенного указали не только греку-капитану. А если не ответить — и то, что имел, потеряю. На меня работают в османских владениях сотни людей, из коих только троим известно, кто за всем этим стоит. Остальные (и торговые партнеры вместе с ними) могут лишь предполагать. Что именно? Вероятно, разбогатевших неизвестным образом судовладельцев принимают за удачливых разбойников, перешедших от опасного промысла к более мирному. "Мирность" его относительна. Нравы на Востоке суровые. Один раз позволишь безнаказанно себя обобрать — пиши пропало. Желающих повторить набежит без счету.

Шифрованные письма умчались на юг, в Константинополь и Венецию. Франческо так долго и старательно подбирал асассинов, что главные претенденты на их услуги успели скрыться: один на тот свет, другой чуть поближе. Сколько трудов вложено! Жаль, если зря пропадут.

А в Петербурге доламывали остатки казенных монополий. Изрядную часть оных отменил еще Петр Великий, после второго путешествия по Европе. Остальные достались в наследство Петру Малому. Разногласий, нужны ли вообще дальнейшие шаги к утверждению вольной приватной коммерции, не обреталось. Споры шли, насколько далеко заходить, и какой походкой. Сильнейшим сторонником твердой государственной руки был Василий Татищев, тогда советник Берг-коллегии и член Монетной конторы. Его успешное правление на Урале, прекрасно устроенные казенные заводы и выигранное перед покойным государем дело против Демидовых придавали вес суждениям о необходимости тесного руководства частными промыслами со стороны коллегии и сибирского Берг-амта. Я возражал:

— Если б таких, как ты, Василий Никитич, в государстве хотя бы дюжина нашлась — тогда бы ладно. Но ведь у нас чем неусыпней попечение, тем больше поборы! Учреждения должны соответствовать нравам, нравы же среди приказных царят воровские. Лучше всего бы так устроить, чтобы сих злохищных волков вовсе на заводы не допускать. Счесть вышедший товар и на таможенном посту нетрудно.

Влияла ли на мои суждения личная корысть? Вполне возможно: это свойственно людям. Но могу поручиться, что в сем случае она не шла вразрез с государственной пользой. Промемория, зачитанная мною в Комиссии о коммерции, разделяла товары на произведения ума и рук человеческих и творения природы. Относительно первых предлагалась полная вольность, ограниченная лишь потребностью податного учета. Движение вторых надлежало тем или иным способом регулировать, смотря по изобилию оных: от лиценций на вывоз до монополии, которая вполне может быть уместна применительно к редкостям, могущим вовсе исчезнуть под напором алчных промышленников.

Больше всего разногласий породили два предмета: меха и оружие. Особенно последнее. Кроме того, что знатных людей до усёру пугала любая железка в руках простолюдинов (при Петре доходило до запрещения остроконечных ножей), в части экспорта со времен шведской войны продолжали действовать утратившие полезность указы. Вывезти за границу хоть один мушкет было возможно лишь по отдельному разрешению императора. Начальствуя над Низовым корпусом, я выхлопотал дозволение на продажу старых фузей союзным карабагским армянам — Господи помилуй, каких усилий это стоило!

В оружейном вопросе я не скрывал корысти, выступая с открытым забралом:

— Мои мастера придумали новый способ изготовления стволов. Обычно железную полосу гнут и сваривают кузнечным молотом на оправке; оказалось возможным это делать в фасонных валках. Подобным же образом, вкладывая внутрь металлический стержень. Преимущество в скорости и цене работы огромное. Поверхность изнутри и снаружи получается чище: если для Африки, то можно прямо так в дело пускать.

— А для войска? — Бывший сибирский губернатор Черкасский не меньше Татищева радел о государственной пользе.

— Для своих солдат, князь Алексей Михайлович, надо сверлить и шлифовать. Без этого меткости не будет. Главное же, не удается победить один недостаток: часть стволов трескается по сварке. Примерно впятеро больше, чем при обычной методе. Надеюсь, сие возможно устранить, но нужны опыты с большими партиями, в сотни и тысячи фузей.

— За чем же дело стало?

— Начни я эти опыты, куда прикажете девать остаток от них? Не те, что треснули, а уцелевшие из неудачных партий? Это будут многие тысячи ружей, для армии заведомо не годных. А для дикарей бы сошли, в самый раз. Кроме того, новым способом (если, конечно, все получится) делать по десять-пятнадцать тысяч стволов ежегодно, как в Туле, будет невыгодно. Впятеро больше или вдесятеро — это еще скромно.

— Куда же девать такую прорву, Александр Иванович?!

Сидящий левее пожилой член комиссии, барон Осип Соловьев, прикрыл ладонью губы, сами собой кривящиеся в усмешке на слова князя. Уж он бы нашел, куда девать! Бывши в юности, вместе с тремя братьями, доверенным холопом Льва Кирилловича Нарышкина, он вел от хозяина изрядную коммерцию. Петр его послал комиссаром в Голландию, торговать казенным товаром — но в семнадцатом году лично арестовал и велел учинить розыск, затем что под видом казенного братья-холопы везли за море и пускали в продажу собственный товар. Оборот сей контрабанды был миллионный. Должно почитать чудом, что Осип отделался лишь конфискацией имущества — и еще не выйдя из-под стражи, назначен был членом комиссии по составлению таможенного тарифа. За последующие труды Петр сделал его асессором Коммерц-коллегии, а Екатерина пожаловала баронский титул. С этим человеком работалось легко: мы часто понимали друг друга без слов, как волки в стае. Только шею не подставляй зубастому собрату, и все в порядке.

— Если вспомнить, дорогой князь, что по указам Петра Великого срок службы фузеи определен в пять лет, легко подсчитать, что потребность только регулярного войска в оружии вдвое превышает возможности всех наших заводов. Как результат, во многих полках солдаты вооружены совершенным хламом, из которого попадание даже с тридцати шагов сомнительно. Кроме того, мне случалось видеть и такое безобразие, когда в одном полку наличествуют фузеи трех разных калибров и фасонов — и даже более, до пяти! Поставляя ствольную заготовку в Тулу, Систербек и Липецк с одного стана, мы полностью устраним разнокалиберность и позволим тамошним мастерам умножить изготовление готовых ружей. Если же явится избыток — то слава Богу! Запас на случай войны заложим; шаху или армянам продадим; да просто любому, кто нам не враг и деньги платит! Африка бессчетно оружия поглощает. Возьмите хоть Марокко. Султан Мулай-Исмаил, прошлой весною умерший, оставил детям в наследство громадную армию. Полтораста тысяч черных рабов — и все вооружены французскими мушкетами! Что ж нам-то стесняться?!

— Магометан, берберийских разбойников вооружать? Здоров ли ты головою, любезный граф? Не сам ли, Александр Иванович, пострадал от таких же?

— Не печалься обо мне, Алексей Михайлович. Я в здравом уме и ничего не забыл. Но руководствуюсь не сантиментами, а расчетом. С берберийцами мы можем встретиться только в море — а там не мушкеты, там другие калибры решают. Ну, а если уж вспоминать старое — давайте вспомним, что этот самый Мулай воевал с турками в то самое время, когда Петр Великий брал Азов. Без трактата, но по сути — союзник. Хотя и магометанин. Барон Андрей Иванович, думаю, согласится, что против Порты дозволительно дружить с кем угодно.

Председательствующий в заседании Остерман покивал, расплываясь в улыбке. Отчасти моей целью в Комиссии было перекинуть мостик к нему от голицынской партии. Отодвинув малодеятельного Головкина, вестфальский попович сделался де-факто руководителем иностранной политики империи. Личность его вызывала много нареканий. Честолюбивый, бессердечный, коварный; лживый до такой степени, что способен придать блеск истины самой явной лжи; подозреваемый в безбожии, наконец — все это было правдой. Но знаете, что я вам скажу? Хотите погубить государство — поручите иностранные дела честному человеку. Во всем честному, безупречно. В сей сфере ложь считается не пороком, а повседневным оружием. Виртуозное владение оным составляет достоинство. Положим, сам я в дипломатическую службу не пойду — однако не стану осуждать ее неизбежные нравственные издержки, равным образом как нужники чистить не буду, не отрицая между тем полезность сего ремесла. В конце концов, военные хитрости — тоже обман; но никто их не отвергает, исключая помешанных на рыцарстве старомодных мечтателей.

У Остермана, при всех его многочисленных пороках, не было самого распространенного в России. Он не брал взяток. То есть совершенно не брал, ни в каком виде. И вообще сверх жалованья ничем не корыстовался. В свете смеялись, что у него лакеи одеты, как нищие; что серебряная посуда затерта и выглядит хуже оловянной; его это не трогало. Разительное отличие от алчной орды Долгоруковых. Наверно, тонким чутьем прирожденного дипломата барон понимал, что Большие Бояре нуждаются в тех, кто бы работал за них — а расхищать казну предпочитают сами; для этого им не надобен безродный немец.

Так что по службе вице-канцлер был на своем месте. Он высказывал разумное намерение покончить с авантюрами предыдущего царствования и добрым порядком, без потери репутации, освободиться от мекленбургских и голштинских обязательств. Это позволило бы возобновить согласие с датским и английским королями, сохраняя одновременно прежних союзников и не отказываясь от дружбы со всеми европейскими странами. Может, Остерман чуть перебарщивал с симпатиями к цесарскому двору — но при племяннике венской императрицы на русском троне сие представлялось неизбежным, да и полезным по отношениям к Порте. Мир и дружба в Европе — и подготовка к решительной схватке с турками. Так выразил бы я собственное кредо в части иностранных дел. Никаких противоречий с вице-канцлером.

Разрушить укоренившуюся традицию и получить карт-бланш на вывоз оружия (да еще и приватным порядком) с одного захода было, конечно, невозможно. Тут надлежало дейстовать по методе капли, которая, как известно, камень точит. Причем действовать не только в Комиссии, но и в Военной коллегии — а она, по несогласию партий, после ссылки Меншикова оставалась без президента. Трудные дела члены предпочитали откладывать. Поэтому задача разделялась на две: помочь князю Михаилу занять место, ему следующее по праву, и уломать фельдмаршала на смелое решение. То и другое пока не слишком удавалось.

Для доступа к рулю государства Голицыным и мне следовало всупить в коалицию либо с долгоруковской партией, либо с канцлерской. Оставляя в стороне вопрос о возможности первого варианта, могу сказать, что он категорически меня не устраивал. Вынужденная терпимость к злоупотреблениям сей фамилии слишком отяготила бы мою совесть. Второй путь представлялся приемлемым и возможным, но требовал устранения Шафирова. Петр Павлович в ожидании императорского указа об отставке не терял время даром: из Москвы доходили вести, что он ежедневно бывает в женском (не подумайте плохого) монастыре, где обретается инокиня Елена, бывшая Евдокия Лопухина — родная бабушка царствующего государя. О чем они беседовали, никто не ведал, но все понимали, что абшидное прошение недолго и назад забрать.

Будучи младше Головкина и Апраксина возрастом и чином, Остерман, тем не менее, представлял главную фигуру сего триумвирата. Вернее, не совсем так: это сановные старики были фигурами, а он — игроком. Рискнуть ли сесть с шулером на его сдаче? Я рискнул. Беседы о коммерции часто продолжались за порогом присутственых мест, где заседала Комиссия, и мне случилось однажды в виде абстрактного суждения высказать мысль, что управление крупными торговыми компаниями суть дело не менее важное и достойное, чем государственная служба, и способно без остатка поглотить силы даже самого незаурядного ума. Огонек понимания блеснул в глубине вице-канцлеровых глаз. Через неделю или две, совершенно без связи с прошлым разговором, всплыл какой-то вопрос, требующий мнения военных, и барон предложил спросить князя Михаила Михайловича. Непринужденно объехав Миниха с его коллегией, он ясно дал знать, кого считает будущим президентом оной. Негласный трактат был заключен. Станет ли другая сторона его выполнять? Вполне вероятно. Открытое столкновение — совершенно не в духе Остермана.

С Петром Павловичем мы поддерживали регулярную корреспонденцию. Теперь моя очередь была извещать приятеля о санкт-петербургских событиях. Выразив искреннее сожаление, что правительственные конъюнктуры совершенно не позволяют надеяться на его возвращение к службе, я пожаловался на чрезмерную обремененность свою коммерческими делами (святая истина!) и эпистолярно припал к его ногам с мольбою о помощи. Не соблаговолит ли дорогой друг принять на себя управление Персидской компанией? Чтобы вознаградить его в сих тяжких трудах и придать больше веса в правлении, готов уступить по изначальной цене половину своей доли, а буде потребно — и больше.

Шафиров недаром был умен. Понимая, что мешает продвижению голицынской партии к власти, он согласился на щедрое предложение. Трудно сказать точно (по редкости сделок), но процентов на тридцать выше номинала персидские акции стоили. Не страдая неуместной застенчивостью, барон написал, что для свободного распоряжения делами компании ему не помешает вся моя доля, которую согласен выкупить на вышесказанных условиях. Тогда уж у него точно не останется ни досуга, ни охоты служить. Напоследок Петр Павлович выражал надежду, что старые друзья не оставят его своим покровительством.

Я подумал немного — и согласился. Оговорил только право забрать часть компанейских приказчиков и матросов (раз уж совсем выхожу из персидской торговли). В глазах обеих партий сия продажа представлялась актом подвижничества и самоотречения во имя согласия. На самом деле — голый расчет. Во-первых, политическое обеспечение моих прожектов того стоило. Во-вторых, деньги планировалось вложить в дело, обещавшее более высокий доход. Наконец, китоловная компания, до которой не доехал Шафиров, так и осталась сиротой — а это тоже хорошо, ибо у меня имелись на нее виды.

Своевременная жертва фигуры обещала интересное продолжение. Ход был за Остерманом. Но партнер чуть не упустил нити управления из своих рук, затем что зрители начали вмешиваться в игру и подталкивать игроков под локти. Ближе к зиме среди офицеров и чиновников со скоростью пожара распространилась идея устроить коронацию молодого императора. В Москве, разумеется. Возражения о неуместности сего прежде совершеннолетия воспринимались почти как покушение на высочайшую особу. В Москву! Теплую, уютную, разношенную, как домашние туфли — из чуждого, сырого, продутого ветром Петербурга! Поближе к запустевшим без хозяев имениям, колокольному звону сорока сороков, блинам и водке! Последнее, как движимость, присутствовало и в северной столице, но как-то, знаете ли, аппетит был не тот. Не московский. Вернется ли двор и весь государственный корпус на невские берега, вызывало большие сомнения. Вице-канцлер в ужасе ожидал, что Россия обратится к дремотному допетровскому бытию, а немцев вознаградит пинком под зад.

Несведущие рассуждали о некой "русской партии" в лице Голицыных и Долгоруковых, возбудившей сии стремления — смею вас уверить, что это вздор. За Долгоруковых не поручусь, но думаю, что они тоже не вели толпу за собой, а были ведомы ею. Меня грядущий переезд скорее раздражал, чем пугал: управление обширными промыслами по почте давно вошло в привычку. Касательно будущего державы, я не видел катастрофы в том, что подданные скажут правителям, как Лежандр Кольберу: "Laissez-nous faire!" Удаление с балтийских берегов помогло бы некоторым персонам оторвать глаз от микроскопа, в котором шлезвигские и курляндские козявки представали гигантскими монстрами; с московского удаления они будут видны как есть, то бишь козявками. Может, удастся привлечь взоры к позабытому Черному морю? Когда в Коммерц-коллегии (во время перерыва) зашел спор, какой город лучше подходит для пребывания двора, Москва или Петербург, я ничтоже сумняшеся ответил: "Киев", и был вознагражден любезной улыбкой бывшего киевского генерал-губернатора. Обращая сказанное в шутку, добавил: "Но только на ближайшее столетие, пока Константинополь не наш".

Впрочем, бездонные хляби осенних русских дорог никуда не позволяли ехать, пока зима их не заморозит и не посыплет хорошенько снежком для мягкости. Продолжались текущие дела. По своему членству одновременно в голицынской коллегии и остермановской комиссии, я с общего молчаливого согласия присвоил роль интермедиатора, связующего оба важнейших учреждения по части коммерции: сие ставило меня в один уровень с главами оных. Разумею не формальный ранг, а возможность воплощения своих мнений в указы. Необходимое условие: вникать на всю глубину в такие предметы, о которых прежде имел одни поверхностные представления. Что ж, влез в оглобли — значит, тяни!

Важную бюджетную статью и казенную монополию от века составляли меха; теперь же заговорили об отдаче оных в вольную продажу с платежом пошлин. Меня терзали сомнения в разумности такой меры:

— У нас добытчиками служат ясачные инородцы; сейчас их грабят лишь те, кому по чину положено — а будут все желающие, повольно. Крепкий дом не выстроить на гнилом фундаменте.

Черкасский, как знаток предмета, в спорах о меховом торге побивал всех. Но у каждого Ахиллеса должна быть своя пята. Я пробовал крыть его аргументы ссылками на иностранные порядки, сопернику неведомые:

— Позвольте, господа, вам представить краткий экстракт о Гудзон-Бэйской компании. Мой приказчик в Англии Михайла Евстафьев прислал. Очень уж интересные у них цены.

Как вы знаете, англичане и французы с русскими на меховом рынке не соперничают: в Сибири царствует соболь; в Америке, где сей зверь не водится, главное место занимает бобр. Бобровой шкуре цена примерно восемь шиллингов, по-нашему два рубля. Так вот, в Йоркской фактории ружье меняется на четырнадцать шкур: для сравнения, у нас на заводе в Туле простая фузея стоит рубля полтора, нарезной штуцер — два с мелочью. Ну, пусть английское оружие дороже вдвое: все равно барыш сказочный! Ведро водки стоит двенадцать шкур; одеяло — семь; фунт табака — две! Гордые британцы по лесным дебрям не ездят: сидят преспокойно в своем остроге на берегу моря и ждут, пока туземцы сами привезут меха. Чтобы добраться до фактории и обменять добычу на европейский товар вдесятеро дешевле настоящей цены, простодушные дикари сотни верст проплывают по бурным рекам на утлых лодчонках.

На первый взгляд, русские порядки для казны прибыточней. Сибирские жители соболей отдают даром, в ясак. Но один умный француз давным-давно заметил, что дороже всего обходится бесплатное. Вспомните, сколько хлопот по сбору! Сколько трудов по усмирению! Европейские мехоторговцы расчетливей нас и хитрее. Горстка людей собирает шкуры с обширнейших пространств. Вооруженной силы держат немного: и в этом у них экономия.

— Сия экономия, Александр Иванович, до первого бунта или вражеского нападения. Охотники до чужого богатства на свете не переводятся. — Бывший сибирский губернатор смотрел, как всегда, в корень.

— Как сказать, князь Алексей Михайлович. Я мог бы взять все гудзоновские острожки двумя-тремя сотнями солдат. Но потом пришлось бы думать, как отбиться от метрополии. Вот смотри: французы в прошлую войну английские фактории знатно пограбили. Захватили все, кроме Олбанского форта. Всего лишь одним кораблем о сорока четырех пушках. Потом в силу мирного трактата назад вернули. Так что расчет у тамошних англичан простой: от европейцев их король защитит, а с дикими они сами справятся.

— Все равно английская метода для Сибири не годится. Ружья инородцам продавать опасно; водку служилые тоже до них не допустят: сами всю выпьют, а соболей так отнимут. И еще одно ты забыл: морем, как у них, возить товары для обмена мы не можем. У нас, пока довезешь, любая багатель золотой становится.

Практическому опыту князя Черкасского можно было противопоставить только свой такой же; но отправлять людей в глушь, в дикие земли мнилось неразумным. Богатство надо искать не в ледяных пустынях, а в коловращениях миллионных толп. Индия, Китай… Там точно есть деньги — это проверено. Сказать же русскому человеку: "я тебя отправлю соболей ловить" — означает совсем не обещание заработка.

Мне как-то сроднее были коммерции, сопряженные с металлами и минералами, нежели с животным и растительным царствами. Однако "звери рыбовидныя", сиречь киты, интересовали не сами по себе, а в связи с дальним мореплаванием. Еще весною, после московской беседы с Шафировым, я дал поручение своему архангелогородскому приказчику Степану Мошникову разведать под рукою, как обстоят дела в Кольской китоловной компании. Приехав по первопутку в Петербург, он доложил подробности:

— Ничего у них, Ваше Сиятельство, не выйдет. Управителем там поставлен бранденбургский торговый иноземец Соломон Вернизобер, только сей Соломон своему библейскому тезоименцу мудростью не равен. Служат у него русских человек сто, да семьдесят голландцев и гамбургцев. Сии последние сплошь пьяницы и неумехи, которых дома никто не наймывает. Получают же они против наших вдесятеро.

— Преувеличиваешь, поди.

— Нисколько, господин граф! Российскому матросу первой статьи жалованье назначили десять рублей восемьдесят копеек, второй статьи — семь рублей двадцать копеек в год; а иноземному за ту же службу — семьдесят два! Как есть вдесятеро. Те за такие деньжищи бездельничать рады; а русские, на немцев глядя, тем паче за свою-то плату шагу лишнего не ступят. Капитаны — один дела своего не знает, другой стар и глазами плох, третий от пьянства опух. В запрошлом году корабль "Грунланд-фордер" по пути из Архангельского города в Колу совсем разбился, другие два не без повреждений дошли. Пока чинились, промысла не было. Перезимовавши, стали охотиться: за всё лето ничего не добыли!

— Как, совсем ничего?!

— Совсем, Александр Иванович! А ведь китов у Мурманского берега много: иной раз даже в реки заходят. Еще корабль в Гамбурге купили, назвали "Архангел Михаил". Третий раз на промысел вышли. Двух китов поймали, третьего дохлого с мели сволокли. Ворвани на четыре тыщи рублей натопили. А годовой расход на одно жалованье — больше десяти! Это не считая постройки и содержания кораблей, амбаров, зимовных изб и прочего. Никто о том не печалится, понеже денежки получают исправно. Одно слово: казенная затея. Приватный владелец или бы разорился, или того Соломона с его шайкой выгнал поганой метлой. Совсем дело плохо!

— Хорошо, что плохо. Разумею, для нас хорошо: казна сию компанию уступит задешево. Только скажи сначала, годная ли там гавань. И что представляет Кольский острог?

— Острог, Ваше Сиятельство, деревянный: стены и башни — все из бревен. Строен при царе Петре Алексеевиче, в начале шведской войны. Пошто не каменный, не ведаю: камня кругом много, а лес издалека везли. Гарнизон в полтыщи солдат. Люди в гарнизоне привычные: обжились, треску ловят и зверя добывают. Церковь в остроге знатная, о девятнадцати главах и трех престолах. С севера — святому Георгию, с юга — Николе угоднику, а в середине — Воскресения Христова. Иконостас богатый, царские врата резные и вызолоченные…

— Слава Богу, что церковь хороша. Ты мне про гавань давай.

— Гавань суть протока за островом, шириною версту и длиною три. От ветра и волн со всех сторон укрыта; глубина у самого берега десять сажен, а в середине и того больше. Всем хороша, только вход узкий: не при всяком ветре из нее выйдешь.

— Это точно, Степа? Мне иное говорили.

— Точно, Ваше Сиятельство. На моих глазах судно "Вальфиш" буксировали шлюпками.

— А насчет зимней навигации что скажешь?

— Скажу с чужих слов, потому как не зимовал на Мурмане. Гавань иногда замерзает, но не всякую зиму. Только в сильные морозы, и то под самую весну. Бывает, до Масленицы стоит открытая вода, а Великим Постом лед. Пора на добычу идти, а промысловым шнякам и карбасам в море не выбраться. Да если б и не мерзла, зимою волны и ветер столь свирепы, что плыть никто не осмелится. Дует от веста и норд-веста: прийти с норвежской стороны еще можно, обратно же лавировать встречь ветру и поперек волны — дело безнадежное и смертно опасное.

Правила коммерческой интриги пришлось нарушить: я не мог ждать, пока Вернизобер истощит без остатка терпение президента Коммерц-коллегии. Заговорив о покупке сам, сразу уступаешь контрагенту выгодную позицию. К тому же Голицын-старший больше думал о борьбе партий, чем о деле. Он предложил либо назначить моего человека в казенную компанию, либо купить оную за всю сумму, вложенную в нее.

— Пойми, Александр Иванович: совершив сию сделку за меньшую плату, мы с тобою навлечем на себя упреки в злоупотреблениях. Враги наши не преминут воспользоваться и столь удобный случай не пропустят.

— Понимаю, Дмитрий Михайлович. Беда в том, что не стоит она столько. В казенных прожектах ведь как бывает? Треть ассигнований разворуют, другая пропадет от нерадения, на остаток что-нибудь слепят для показа начальству. Приказчика отдать не согласен, жалко. Послать молодого парня в такое место, где все привыкли лодырничать и воровать, означает подвергнуть его непосильному испытанию: один против многих не стянет. Могу только дать совет, как вывести китоловство в прибыль.

— Изволь. Если считаешь себя знатоком сего промысла.

— Ни в коей мере не считаю. Но когда золото рассыпано под ногами, грех за ним не нагнуться. Или другим не указать. В северных краях лето короткое: промысловый сезон много, если четыре месяца длится. Люди не столько времени трудятся, сколько на печи лежат. У берегов Африки есть место, где киты водятся в изобилии: если ходить туда на зиму, а летом возвращаться на Мурман, можно ловить сих монстров круглый год. За вычетом короткого промежутка на поправку судов и отдых людям.

— В Африку?! Тебе людей не жалко? Нападут пираты или дикари, корабль разобьет бурей, да мало ли что может случиться?! И никак не помочь: даль несусветная!

— На каповердианских островах живут христиане, подданные португальского короля. Они бедны, но гостеприимны. Расстояние ничуть не больше, чем до Иркутска или Нерчинска. Путешествовать на корабле быстрее и приятнее, чем по суше, во много раз. Легче морем до Африки добраться, чем от Москвы до Петербурга в распутицу. Я испытал то и другое: следственно, знаю, о чем говорю. Еще хотел бы напомнить, что сии острова знаменуют треть дороги от нас в Восточную Индию и четверть — в Китай.

— Александр Иванович, мне приятно знать, что начинания Петра Великого не заглохли, но своевременны ли они сейчас? Разве нет дел более близких и насущных? Здесь, в России?!

— В государстве столь бедном — что может быть насущней добывания денег?! И еще скажу, князь Дмитрий Михайлович: Россия велика, но… Мир Божий больше! И он человеку дарован Господом весь! Если благо Отечества потребует добраться на край света, малодушно было бы от сего отказываться. А оно требует! Требует настоятельно, и к делам коллегии, кою Ваше Высокопревосходительство имеет честь возглавлять, а я — состоять в оной, сие требование имеет прямое отношение.

Красноречие, расточаемое перед Голицыным, пропало даром. Среди русских людей можно встретить врожденный ум и благородство; у аристократов — даже образование (редко, конечно). Но им… Или нам? Сам-то я кто, в конце концов? Нам присущ некий провинциализм. Узость горизонтов. Географическая ограниченность: у кого-то в пределах родной деревни, у кого-то — страны. Петр Великий был непостижимым, невесть откуда взявшимся исключением: может, он тем и велик, что его ум границ не ведал, орлиным взором охватывая земные пространства.

Неудача относительно китоловной компании не слишком меня огорчила. С ней или без нее — близился день, когда мои коммерческие горизонты раздвинутся на полсвета.

Рискованные прожекты

История, произошедшая в Константинополе, имела последствия столь значительные, что ее долго еще вспоминали во многих европейских столицах. А началась она с того, что на рассвете над тихими водами городской гавани, турками именуемой Халич (что значит залив), а христианами — Золотой Рог, раздались крики: "пожар!" Корабль, отнятый капудан-пашой Каним-Мехмедом у неверных и обращенный во фрегат, окутался дымом. Сам глава оттоманского флота, вместе с толпою приближенных, не замедлил явиться: его сарай (дворец, по-турецки) располагался поблизости, недалеко от мечети Ени-Джами. Но паша оказался лишь бессильным зрителем того, как огонь пожирал совершенное творение рук человеческих: языки пламени вырвались сквозь прогоревшую палубу, в мгновение ока пережгли штаги и ванты, и горящие, потерявшие опору, мачты с грохотом рухнули, разбрасывая фейерверки искр. Каним-Мехмеду оставалось только проклинать злодеев, грозя им страшными карами: ясно, что поджог совершили греческие разбойники, прежние хозяева корабля. И это вместо благодарности: вот и обходись милосердно с таким народом! На кол! Не будет им легкой смерти, когда поймают! Он замер, сокрушенно глядя на догорающие останки, в которых что-то продолжало трещать и лопаться (слава Аллаху, порох не успели погрузить) — как вдруг чудовищной силы удар переломил турецкого адмирала пополам и бросил на стоящих за спиною слуг. Тяжелая, дюймового калибра, свинцовая пуля вошла ему в подвзошье и раздробила позвоночник.

Понадобился целый день, чтобы разобраться, откуда стреляли. Сначала каймакам перешерстил все суда, стоявшие поблизости — столь вздорным казалось предположение, будто пуля прилетела с галатского берега. Ширина Золотого Рога в этом месте четыреста шагов, до ближайших строений — почти пятьсот. Обыскали прибрежные дома на всякий случай — и нашли монструозное крепостное ружье, настил из досок и узкую бойницу в стене. Неведомый стрелок не выставлял оружие вовне, а палил из глубины помещения. Сим объяснилось, почему выстрел прозвучал глухо, и на него не обратили внимания за криками толпы и шумом пожара. Но это означало, что убийца заранее рассчитал, где будет стоять капудан-паша: скорее всего, и корабль подожгли, чтоб его выманить на берег. Злоумышленник оставил свое оружие, но изощренным образом испортил его, забивши медный гвоздик в запальное отверстие и налив купоросной кислоты в ствол.

Нашли владельца жилья; заикаясь от страха, он рассказал о купце-англичанине, которому недавно сдал дом в аренду. Посол граф Киннуль и консул от лондонской Левантийской компании, вызванные к великому визирю, растерянно разводили руками. Не имея никаких сведений об этом подданном Британского Величества, они предполагали обман и происки врагов. Ибрагим-паша склонен был скорее им поверить, чем заподозрить во лжи — но матросы и городская чернь рассудили иначе. Неверные убили капудан-пашу! Вспомнили действительные или мнимые грехи прежнего английского посла перед оттоманским флотом, кто-то крикнул о желании инглизов владеть всеми морями на свете — и больше доказательств не требовалось. Бей неверных! Французам и голландцам тоже досталось, за компанию, но англичанам — больше всего. Европейский квартал в Галате взяли под охрану и спасли от разгрома янычары (хотя на свирепых рожах дрожащие негоцианты читали те же чувства, что у разъяренной толпы), а оказавшиеся вне его испытали на себе турецкое зверство. Счастлив был тот, кого просто поколотили и ограбили: других забили насмерть, отрезали головы и носили страшные трофеи на пиках. Стоящий в гавани "генеральный" корабль Левантийской компании был разграблен и сожжен в отместку за турецкий фрегат. Раздавались крики, что надо бы наказать греков, которые тоже виноваты, что визирь изменник и потворствует христианам — но визирь нашел деньги, чтобы выплатить задержанное жалованье, и уговорил янычарских начальников навести порядок. Грабители разбежались; кто не успел — потерял голову.

Устрашенные англичане поспешили убраться домой на зафрахтованном судне. В пути выяснилось, что один из них перед событиями видел на берегу залива мнимого соотечественника, виновника их бедствий, и даже говорил с ним. Тот и впрямь бегло болтал по-английски, употребляя словечки, свойственные лондонцам; но легкий акцент выдавал иностранца, как и южная чернявость в обличьи. "Француз?" — спросили очевидца. "Скорее итальянец или еврей". Слушатели взревели. Итальянские евреи из Ливорно давно уже стали их главными врагами, перехитрив хитрых англичан и ловко обратив в свою пользу прореху в Навигационном Акте, оставленную по интригам Левантийской компании. Задолго до того, как берега Альбиона показались на горизонте, готова была петиция, призывающая разрушить, как Карфаген, тосканский вольный порт, даже если это означает войну с покровительствующим ему Карлом Шестым.

Жизнь в Англии устроена так, что каждого британца, от министра до простого работника, лучше кнута подхлестывает слышное за спиною дыхание соперников, желающих занять его место. Да что там министры: даже король от этого не свободен! Он вынужден обдумывать каждый шаг, чтоб не сыграть на руку претенденту. В торговле с Востоком вот уже больше ста лет состязаются между собою Ост-Индская компания и Левантийская, вгрызшиеся в этот сладкий пирог с разных сторон. Ост-индцы, удовлетворенные парижскими уступками императора, стояли за дальнейшие переговоры и плавный дипломатический нажим; воинственные "турецкие купцы" грозили испортить всю игру. У тех и других имелись сильные связи в парламенте. Прелесть, какая драка началась!

Тот, кто заварил эту кашу, смиренно сидел предо мною в позе скромного, но уверенного в хозяйском благоволении вассала.

— Выстрел прекрасный. И рикошет хорош. При первом Георге дружба с султаном была такая, что вот-вот с Сент-Джеймсских минаретов "Аллах акбар" закричат. Теперь друзья моментально стали "кровожадными варварами". Время пройдет, опять друзьями станут — но зарубка останется. Британца изображать трудно было?

— Нет, Eccellenza. Пять лет в Лондоне кое-что значат.

— А стрелял кто?

— Маттео Беллинцони. Он из Тичино.

— Швейцарец, значит. Наш Вильгельм Телль. Что ж, дело исполнено блестяще. Ваши акциденции я удвою. Имей в виду, что появляться в Англии тебе какое-то время не следует. В Константинополе — тоже.

— Невелика потеря, господин граф. Есть еще служба для меня?

— Пока отдыхай. Сильные лекарства надо применять в малых дозах. О местонахождении сообщай торговому агенту в Ливорно. Понадобишься — найду.

В это самое время помянутый торговый агент провожал взором трехмачтовый корабль, устремившийся прочь от тосканских берегов по свинцовому зимнему морю. Даже сухопутный невежда узнал бы в нем точное подобие безвременно погибшего "Агамемнона", а если б ост-индские директоры знали о его назначении, они позабыли бы вековую распрю с коллегами-левантийцами, чтобы в один с ними голос потребовать от Адмиралтейства защиты своих прав.

Близнец обращенного в пепел турецкого фрегата за полсуток преодолел сорок лиг, разделяющих Ливорно и Геную, и встал на рейде. Лодка, посланная от capitano del porto, вернулась с двумя пассажирами, принятыми более чем почтительно. В старинном палаццо, когда-то служившем тюрьмою для Марко Поло, а потом ставшем резиденцией банка, кредитовавшего императоров Византии, королей Кастилии и самого Христофора Колумба, засуетились служители. Отворились решетки в арке, облицованной тесаным серым камнем из руин венецианского посольства в Константинополе (подарок Михаила Палеолога, свидетельство торжества генуэзцев над извечными соперниками). К близкому причалу протянулась цепочка вооруженных людей. Повозки, запряженные крупными гнедыми конями, перевезли загадочный груз. Заметно осевший в воду портовый лихтер двинулся к кораблю. Матросы мигом основали тали, и крепкие кожаные мешки с печатями банка Сан-Джорджо без малейшей задержки перекочевали в трюм. Взамен из темных глубин его появились бронзовые орудия приличного калибра. Не прошло и часа после приема груза, как кренящийся под свежим ветром корабль покинул генуэзский рейд, неся все паруса, допускаемые погодой, и опережая любые вести о себе.

— Вампиры! Кровопийцы неупокоенные! — Антверпенский негоциант Якоб Малькамп, один из семи директоров Остендской компании, кипел обидой и негодованием. — У меня нет иного имени для наших соседей! Кто бы мог предсказать, что англичане, голландцы и французы, глубоко ненавидящие друг друга, столь тесно соединятся, дабы вытеснить нас из индийской торговли! Вот послушайте, Ваше Сиятельство, что пишут эти негодяи.

Он раскрыл непереплетенную брошюру с кричаще большими буквами заглавия на первой странице: в Англии так издают политические памфлеты. Вздохнул, успокаиваясь. Прочел, с листа переводя на французский:

- "Фландрия была, на протяжении ряда веков, главным центром коммерции христианского мира. Среди народа, настолько трудолюбивого и деятельного, вкус к широкомасштабным предприятиям легко может возродиться. В этом случае не пройдет и столетия, как ост-индская торговля, составляющая приводное колесо всей коммерческой системы Европы, окажется полностью прикована к Австрийским Нидерландам и, вероятно, большая часть европейской торговли последует за ней".

Я покачал головой:

— Здраво и в высшей степени дальновидно. Тяжело иметь умных врагов. Впрочем, можете утешиться тем, что успех Остендской компании и, следственно, труды директоров, оценены по высшему разряду. Позвольте вас тоже угостить цитатой. "Если Россия, взяв за образец Данию, учредит, ободрит и поддержит торговые товарищества, то наша и голландская торговля в состоянии ли будут устоять от этого поражения? Если эта держава примется за умножение своих купеческих морских кораблей, тогда пропадут Англия и Голландия. Возможность, какую имеет Россия в построении судов, оправдывает мое беспокойство". Угадайте автора.

— Кто-то из United Company?

— Сам канцлер казначейства Уолпол: прошлогодняя речь в парламенте. Тональность, как видите, одинакова. Полагаю, оратор излишне сгустил краски, следуя известному принципу, что лучше преувеличить опасность, чем недооценить. Наших оппонентов явно не устраивает джентльменское состязание торговых компаний: абсолютное превосходство королевского флота склоняет их к силовым способам борьбы. Британцы сделают все, что могут, для подавления соперников, — а могут они многое. Прямой резон русским и фламандцам взять общие меры, дабы избежать беззаконных притеснений.

— Моя благодарность не будет иметь границ, если Ваше Сиятельство изволит оказать содействие справедливому делу.

— Насколько понимаю, вы приехали в Санкт-Петербург, беспокоясь об имеющем начаться во Франции конгрессе? Будучи акционером, я прямо заинтересован в успехе сей миссии, но мое влияние на иностранную политику империи не столь велико, как бы нам обоим хотелось. Вас не затруднит напомнить взгляды дирекции на юридическую сторону дела?

— Извольте. Вражеские дипломаты ссылаются на Мюнстерский трактат, который воспрещает индийскую торговлю к а с т и л ь ц а м. Их толкование этого термина, неоправданно расширительное, включает все владения испанского короля на момент заключения трактата и предполагает, что переход принадлежавших Испании провинций под руку иного монарха не отменяет запрета. Назвать кастильцами жителей Антверпена или Брюсселя — абсурд, очевидная нелепость. Разве мы виноваты, что жили под испанским игом?!

— Не будем преувеличивать, любезный друг. "Иго" сие было мягким, как пуховая перина, и скрашивалось доступом к богатствам Америки. Иначе Брабант и Фландрия сменили бы владельца гораздо раньше. Простите, что прервал ваши рассуждения.

— Тем не менее, Ваше Сиятельство, мы не получали от Мадрида защиты, на которую вправе надеяться верноподданные. Закрытие для кораблей устья Шельды и недопущение в восточные моря стали величайшими бедствиями, постигшими нашу землю. Благодетельная власть Его Императорского Величества Карла Шестого внушила самые светлые надежды, но венские министры, увы, не прислушиваются к голосу разума.

— Еще раз простите. Несправедливо, по моему мнению, слагать вину на министров. Если не ошибаюсь, в Вене решили принести коммерческий интерес в жертву династическому: стало быть, новые бедствия имеют источником персону монарха. Вам неудобно произносить эту горькую правду, меня же ничто не связывает. Скажите, разумно ли ожидать от чужого императора большей заботы, чем от своего?

— Исключительные душевные качества юного повелителя России известны всему свету.

— Молодой император действительно умен и развит не по годам, и обещает стать подлинно великим государем, если его учителя и воспитатели окажутся на должной высоте. Но вы понимаете, что, говоря "император", мы подразумеваем "империя". Какую пользу Российская империя извлечет из индийской торговли фламандских негоциантов — вот вопрос, коий надо решить, прежде чем думать о беседе с президентом Коммерц-коллегии и вице-канцлером. Это два человека, наиболее влиятельные в нашем с вами деле, и сразу хочу предупредить, что приватные акциденции не являются в данном случае подходящим средством.

— Жаль, очень жаль! А какие средства посоветовали бы вы?

— Во-первых, давайте определимся с границами возможного. Раз венские союзники склонились к ретираде, опрометчиво было бы ожидать от российских пленипотенциариев безрассудной атаки на превосходящие неприятельские силы. Надо и директорам поразмыслить, как отступить с наименьшим уроном. Что для вас важнее: сохранить деньги или избежать именования кастильцем?

— Само по себе это звание ничего постыдного не заключает. Только невыгоды в торговле, с ним сопряженные, имеют значение.

— В таком случае, почему бы не уклониться от удара, который невозможно парировать? Вы не думали о выводе компании за пределы бывших испанских владений?

— Думали. Но это сопряжено с потерями. Из Остенде мы послали за четыре года девять кораблей, два из которых принадлежали Вашему Сиятельству, и получили прибыль, превышающую начальный капитал компании. В любом другом месте доход не будет столь высоким, по ряду причин.

— На правах компаньонов, мы можем говорить откровенно: причины эти мне ведомы. Я веду коммерцию в Британии и знаю, что все южное побережье от устья Темзы до Лендс-Энда — притон контрабандёров, на местном наречии именуемых смагглерами. Общеизвестно, что Англия потребляет больше чая, нежели остальная Европа, большую часть сего товара получая в обход королевской таможни. Удобнее, чем Остенде, места не найти. Однако в сложившейся ситуации единственный выход — создать дополнительное посредующее звено между нашими индийскими кораблями и ночными тружениками британских морей. Каботаж в европейских водах не так уж дорог.

Директор кинул опасливые взгляды по сторонам; я подал слугам знак выйти, чтобы не смущать гостя.

— Говоря конфиденциально…

Я слегка кивнул, соглашаясь.

— Говоря конфиденциально, господин граф, могу сообщить о тайных негоциациях с сенатом Гамбурга. Определенного результата пока нет. Что перевесит: соблазн очевидной выгоды или боязнь репрессалий со стороны морских держав, неизвестно. Обсуждались и другие порты империи, в частности, Триест и Фиуме.

— И какие мнения относительно адриатических городов?

— Полторы тысячи испанских лиг от мест потребления. Пираты всех племен и народов: кроатские, албанезские, греческие и берберийские. Вам, без сомнения, известно, ч т о везут корабли на Восток.

— Деньги, от полумиллиона до миллиона флоринов на каждом судне.

— Легко можете представить, какая начнется охота. Берберийцы просто с ума сойдут. Зная англичан, нисколько не удивлюсь, если этим разбойникам подскажут, где и когда ловить добычу.

— Весьма вероятно. А пятьсот лиг без разбойников дирекцию не устроит? Вдоль берегов цивилизованных стран?

— Имеете в виду Санкт-Петербург?

— Или другой порт на Балтике. Ревель и Рогервик удобней. Если пожелаете, можно не лезть в балтийские узости: от Лондона до Архангельска тысяча лиг, до Колы восемьсот. Конечно, делиться с казной придется — однако размер и форма платы за флаг поддаются разумному обсуждению. Никоим образом не настаиваю и вас не тороплю. Гамбург подходит лучше, это очевидно. Попробуйте там сначала.

Малькамп ненадолго задумался.

— Да, с Гамбургом будем говорить. Но я просил бы Ваше Сиятельство разузнать без огласки, какие условия могут быть предоставлены в России.

Посильная помощь директору была оказана, нужные встречи устроены — однако плод еще не созрел. Обе стороны лишь прощупывали почву, опасаясь ступить в трясину. Малькамп не имел полномочий решать за всю дирекцию, тем паче — за всех акционеров. Осторожный Остерман не желал обострять отношения с морскими державами в преддверии Суассонского конгресса. На мой взгляд, само начало доверительных переговоров с наиболее успешной из всех индийских компаний уже было неплохим результатом для первого раза.

После новогодних торжеств встречи прервались. Искатель подходящго насеста для Жар-птицы отъехал в Европу, а двор, гвардия и весь чиновный корпус — в Москву. Казалось, сбывается слово: "Петербургу быть пусту". Исход евреев из Египта или походы Алариха, когда целый народ снимается с места и отправляется в путь, — вот что представлялось при виде бесчисленных караванов с припасами и мебелью, слугами и прислужниками, чадами и домочадцами.

Три недели до коронации — и не упомню, сколько времени после — обратились в бесконечную череду пиров, фейерверков, торжественных приемов, богослужений, назначений и наград. Я удачно пролез к малолетнему императору с подарком: набором ружей разного калибра и назначения, числом полдюжины. Три обыкновенных для дроби и три пулевых, с нарезными стволами, многозарядных. Механика — усовершенствованный репетир Кальтхоффа. Эта система изобретена лет семьдесят назад, но используется довольно редко и большей частью в оружии, предназначенном для королей. К ружьям прилагался мастер, тут же пожалованный свежеизобретенным чином унтер-егермейстера. У мастера в багаже на всякий случай имелся еще один такой же комплект винтовок, только в разобранном виде.

Двадцать пятого февраля, в день коронации, стал ясен новый политический баланс. Верховный Тайный Совет пополнили князем Михаилом Голицыным и двумя Долгоруковыми: Василием Лукичом и Алексеем Григорьевичем. Обе виднейшие фамилии имели теперь по два голоса. Апраксин, Головкин и Остерман остались на своих местах. Сия конструкция означала фактическое главенство хитрого немца, ибо прочие члены, как соперники, взаимно уравновешивали друг друга. Михаил Михайлович получил Военную коллегию (не обманул вице-канцлер!), зато и Василий Владимирович Долгоруков, для равновесия, возведен был в достоинство генерал-фельдмаршала и отозван из Персии ко двору. Многолетние просьбы Матюшкина об избавлении от тамошней службы тоже уважили. Командовать на юге остались Румянцев и Левашов.

Меня пожаловали чином генерал-аншефа. Согласно указу — за безупречное начальствие Низовым корпусом; но радость отравлена была соображением, что хрен бы я сей чин получил, когда б не умел находить союзников при дворе и делать правильные подарки сопливому государю. Переход из боевых генералов в паркетные так огорчил, что на празднестве по этому поводу ваш покорный слуга напился, как свинья (чего более десяти лет не случалось). Впрочем, пьянство не повредило репутации: напротив, исчезла некая прежде бывшая отчужденность. В высшем обществе окончательно стали принимать графа Читтанова за своего.

При Петре чин и должность были одно. Теперь производство не означало приставления к делам. Архитектор сей государственной системы тонко намекал, что любая дальнейшая прибавка моего влияния нарушит выверенный на точнейших весах эквилибриум аристократических партий. Только равновесие недолго устояло. Вкравшемуся в доверенность царя двадцатилетнему балбесу на всю эту немецкую механику было на…ть: по приезде из Персии новопожалованного фельдмаршала Ванька Долгоруков уговорил августейшего приятеля назначить родственника восьмым членом в Тайный Совет. Сам по себе князь Василий Владимирович был порядочным человеком и достойным военачальником, но мог ли он перестать быть Долгоруковым? Пойти против сородичей в подобном положении невозможно. Представьте: они человека вытащили из ссылки и опалы, возвели на высшую степень власти — не для того же, чтобы он эту власть употреблял во благо посторонних людей! В кругу родичей фельдмаршал возражал против наиболее бесчестных замыслов и поступков; но сор из избы не выносил, даже если его не слушались.

Государственный корабль, опасно накренившийся на чужой борт, надо было как-то выравнивать. Сергея Голицына, сына Дмитрия Михайловича, удалось провести в камергеры — однако возложенные на него надежды не оправдались. Имея тридцать лет от роду, староват он был для дружбы с царем. К тому же воспитание имел совсем не подходящее, чтобы стать заводилой в бесчинствах знатных подростков. Противовес дурному обществу надлежало искать в ближнем кругу, и по всему выходило: помимо легкомысленной цесаревны Елизаветы (восемнадцати лет) и великой княжны Натальи (без малого четырнадцати), спасать Россию некому.

Обе девицы пользовались влиянием на Петра: сестра, пожалуй, больше, чем тетушка. По своим нравственным качествам она тоже выглядела более подходящей: умная не по годам, любящая учиться и читать — может быть, потому, что считалась некрасивой. Небеса редко даруют ум и красоту вместе. Или, скорее, дело не в подарках свыше: красавцам и красавицам всеобщее восхищение достается даром, а прочие смертные вынуждены его добиваться. От этого в них просыпается ум.

Но великая княжна, как орудие влияния, давно была ангажирована Остерманом. Воспитатель и старшая сестрица вместе уговаривали императора угомониться и сесть за учебные книги, вместо охоты и гулянок до утра. Впрочем, без особого успеха. Вряд ли я мог привнести в сии уговоры какие-то новые аргументы, недоступные барону.

Очаровательная Лизанька, напротив, сама готова была веселиться сутки напролет. Она прекрасно скакала верхом и любила охотиться; танцы, пирушки, всевозможные шалости — это была ее стихия. Молодой красавец Александр Бутурлин совершенно вытеснил из девичьего сердца умершего жениха-голштинца.

Сумма, отпускаемая от казны на содержание цесаревны и ее собственного небольшого двора, всего лишь вдесятеро превышала генеральское жалованье и могла считаться приемлемой только у нас или в Пруссии (король Фридрих-Вильгельм славился скупостью наравне с Петром Великим). На развлечения, украшения и наряды вечно не хватало денег. Вот тут я и усмотрел возможность подобрать ключик к боковой дверце во дворец. Во время одного из пустопорожних празднеств представился случай похвалить кружева на новом платье принцессы, заметить, как они ей к лицу, — и тут же, к слову, похвастаться партией брабантских кружев новейших фасонов, доставленных из Остенде моим кораблем. После этого приглашение заглянуть ко мне в компанейскую контору не выглядело неуместным.

A propos: я так и не обзавелся собственным домом. Прошлая неудачная попытка внушила какой-то суеверный страх: начнешь строить — очнешься в каземате. Да и что за дом без семьи?! Зато факторий железоторговой компании понастроили за последние год или два немало: в Москве, Петербурге, Лондоне, Бристоле, Амстердаме и Ливорно. Контора, при ней гостиница для путешествующих по торговым делам. Если пространство позволяет, тут же и склад. Московский ломился от мануфактуры: сбывая в Европе железо всех видов, на обратный путь я предпочитал деньгам товары. Не кружева, конечно. Кружева специально для цесаревны прихватили.

Принцесса Лизета не стеснялась захаживать в гости к людям любого звания: совершенно отцовская манера. Она с любопытством разглядывала мои хоромы. Комнаты еще не успели отделать: я не велел спешить. Нужно дать дереву просохнуть. Кроме того — что может быть приятней свежих, чисто струганных сосновых досок, еще не утративших лесного запаха, с выступившими кое-где янтарными капельками смолы? На жилище сановника и богача это мало походило. Простая, без украшений, мебель уставлена всевозможными диковинами, восточными и западными. Стены увешаны оружием: одна холодным, поверх персидского ковра, другая — стреляющим, вплоть до самых немыслимых конструкций. В углу раскорячился на железной треноге револьверный фальконет конструкции адвоката Пакла, привезенный из Лондона. У составлявших свиту цесаревны молоденьких камер-юнкеров, двух братьев Шуваловых, просто глаза разгорелись. Что ж, всё рассчитано. Слуги как раз подали вино и легкую закуску. Между делом показал самое интересное, подарил юношам по кинжалу и пистолету (дескать, Ее Высочество защищать), а Высочеству (нашей Диане-охотнице) превосходное ружье. Конструкцией попроще, чем у императора, чтобы не требовался особый мастер для перезарядки.

В кабинет с книгами гостья заглянула, протянула уважительно: "У-у-у…" — и назад. По этой части тоже кое-что было приготовлено; однако книги лучше не дарить, если чувствуешь — не оценят. Зато на складе мануфактуры… Старший приказчик: чистый, ловкий, болтающий немного по-французски — разворачивал кружева, шелка, лионскую парчу — а взор девушки ласкал это великолепие так страстно, что ее фаворит приревновал бы, если б видел. Но цесаревна умела владеть собой, соблюдала приличия и выбрала совсем немного.

Ни слова не было сказано о племяннике, кроме вивата за его здоровье. Я тоже умею блюсти приличия. Членов Императорской Фамилии нельзя подкупать откровенно. Только завуалированно, не спеша. Будут и дальше корабли привозить красивые вещи, а значит, будут еще подобные визиты — и как-нибудь при случае окажется уместно выразить озабоченность судьбами страны и государя.

Поводов для озабоченности имелось в избытке. Пока министры делили власть, а юный император познавал таинства плоти, государство приходило в упадок. Не в смысле благополучия народного: народ был как раз вполне доволен. От неурожаев Бог миловал, подати собирались спустя рукава, гонений на старину или новизну не намечалось. Крестьянство не то чтоб жирок поднакопило — этого не бывает — но хоть ребра наружу перестали торчать. В России мужик отъедается при слабой власти и тощает при сильной. Государевы люди — наоборот. Всякая регулярность в уплате жалованья исчезла. Статские кормились старым обычаем, "от дел"; военным приходилось труднее. Коллегия изворачивалась, как могла: до трети офицеров гуляли в отпуске без жалованья, некомплект нижних чинов не восполнялся из экономии. Все равно, и оставшимся не хватало. С негласного дозволения начальства, солдаты заводили пашню или нанимались в работы: не только в гарнизонных полках, где сие и раньше считалось в порядке вещей, а в линейных тоже. Дисциплина сильно ухудшилась.

Армейские беды были еще поправимы. При наличии опытных офицеров, старых унтеров и некоторого числа обстрелянных солдат, любой полк можно привести в порядочное состояние за пару месяцев. Вся армия требует больше времени, однако не внушало сомнений быстрое возрождение военной силы в случае запуска на полную мощь податного давильного пресса. Во флоте дела обстояли гораздо хуже. Корабли, спущенные на воду в последнее пятилетие шведской войны, подходили к завершению своего морского поприща, замены же им не обреталось. То же самое на юге: азовские прамы и наспех тимберованные смоллшипы ветшали без надежды на пополнение. Остерман, начинавший карьеру секретарем у адмирала Крюйса, имел некоторое понятие о флотских делах. Он согласился меня выслушать и вполне разделил тревогу за судьбу начинаний первого императора.

— Совершенно согласен с вами, граф Александр Иванович. Лишившись морской силы, империя Российская может утратить значение среди европейских держав, полученное благодаря Петру Великому.

Продолжение сей мысли, таившееся за обманчивым дружелюбием вице-канцлеровых глаз, могло бы звучать так: "а следом и я, барон Остерман, могу лишиться значения, коего так долго и тщательно добивался". В той мере, в которой личный интерес вестфальца совпадал с интересом государства, он готов был действовать во благо.

— Не претендую вторгаться в пределы вашей компетенции, уважаемый барон, но позволю себе предположить: Ганноверский союз после смерти главного ганноверца потеряет сплоченность.

— Самопроизвольно — нет. Это потребует весьма изощренной дипломатии.

— Вы ведь уже думали над подобной задачей, не так ли? Уверен, вам удастся разделить державы, сбитые покойным английским королем во враждебную нам алианцию. Я пустился в сии рассуждения исключительно затем, что генералам надо заранее представлять, к чему готовиться.

— И что за баталии вам, Александр Иванович, видятся в грядущем?

— Думаю, при самом мудром и миролюбивом правлении нам все же не миновать двух войн. С турками, потому что свободное мореплавание на юге жизненно важно…

— Надеюсь, вы понимаете, что при нынешнем состоянии финансов мы воевать не можем?

— Не сейчас, Боже упаси. Предполагаю, это станет возможным не раньше, чем государь придет в совершенные лета. Если, к примеру, император явит воинские таланты в столь же юном возрасте, что и Карл Двенадцатый — то через шесть лет. Скорее, позже: еще года два или три понадобится для подготовки.

— Вы уверены, что султан предоставит нам это время? Что еще раз не попытается вернуть Азов и днепровские низовья?

— Всего лишь надеюсь: в Персии он крепко увяз. Но возможно, что турки нас опередят. И уж совершенно определенно польская война произойдет раньше. Король столько не протянет.

— Да, элекция после Августа вызовет споры. Франция непременно встанет за Лещинского. Саксонский наследник пожелает сам утвердиться в Варшаве и заменить электоральное правление династическим. То и другое нас не устраивает — но на сей день трудно назвать кандидата, пригодного во всех отношениях.

— А другой сын короля? Тот молодой человек, что мечтает жениться на цесаревне?

— Мориц, граф Саксонский? Бастарда возвести на трон, отказав законному сыну?! Невозможно!

— Жаль. Из него бы вышел славный король. Так же, как из Елизаветы — королева польская. При всей молодой ветрености, цесаревна серьезно относится к религии и стала бы надежной защитницей православия в Речи Посполитой.

— Именно потому поляки ее и не примут. Потребуют обращения в католицизм. Кстати, довольно странно слышать такие рассуждения от человека, принадлежащего к римской вере.

— Все разумные люди понимают: расколы между христианами порождены не Божьей волей, а честолюбием прелатов. Считаться с ними в политике необходимо, но разделять искренне, душою… Думаю, барон, мы совершенно сходимся с вами в этом отношении.

— Вы собирались говорить о флоте, дорогой граф.

— Совершенно верно. Я очень надеюсь, что прошлогодняя ситуация, когда все значительные морские державы, кроме Испании, оказались во вражеском лагере, не повторится. В любом случае, мы не сможем содержать флот, сильно превосходящий датский или шведский. От двадцати до тридцати кораблей линии — наш предел. Принимая во внимание, что суда русской постройки служат не свыше десяти, с тимберовкой — пятнадцати лет, надобно строить по два в год. Столько же — на юге, для поддержания равенства с турками.

— В совокупности сорок или шестьдесят кораблей: это больше, чем у таких богатых государств, как Франция или Испания. Вы принимали во внимание расходы на содержание команд?

— Позвольте, я продолжу. Мне ведомо, что дерево дешевле, нежели живая плоть. О том и речь. Имея морские театры войны разделенными, мы не можем переводить с одного на другой сами суда. Однако людей и корабельную артиллерию — почему бы и нет? Государь Петр Великий в последнем столкновении с турками именно так и поступил. Одновременный конфликт на обоих морях исключает подобные действия, но здесь уж позвольте положиться на ваше искусство, господин вице-канцлер. Пусть будет половинный штат в мирное время — или полный, но на половине кораблей — а в войну укомплектуем действующий флот за счет пассивного. Это единственный способ иметь пристойные морские силы и на севере, и на юге. Строение судов не так уж дорого. Корабль четвертого ранга, без вооружения и такелажа, обходится в пятьдесят тысяч.

— Вооружение стоит примерно столько же. Пушки вы тоже предлагаете возить? Оставляя "пассивный" флот полностью безоружным?

— Полностью не понадобится. Некоторую часть — возможно. В Адмиралтействе хитрят, когда включают в расходы по снаряжению полный комплект артиллерии. Есть обычай запрашивать вдвое, чтобы получить сколько нужно. Что за беда, если со старых судов, выводимых на слом, оружие перейдет на новые? Какие тут траты? Помимо того, в Азове и Троицкой крепости лежат без дела сотни турецких пушек, поднятых со дна моря под Керчью. Смоленые канаты, сложенные в сухих амбарах, не гниют: посему такелаж тоже не считаем; в расчет надо принимать единственно корпуса с надлежащим рангоутом. Двести тысяч в год нужно для сохранения достаточного корабельного состава на обоих морях. Не столь уж большая сумма.

— Двести тысяч… Вы же понимаете, что свободных денег в казне не найти.

— А конфискованные у Меншикова? Неужели все разошлись?

Остерман снисходительно улыбнулся и развел руками: действительно, глупо с моей стороны было надеяться, что Долгоруковы упустят хоть копейку и постесняются вторично украсть наворованное Светлейшим. Инициировать ревизию в Адмиралтействе? Апраксин меня с потрохами съест, даже если зубов у старика не осталось. Кстати, совсем недавно окончилось следствие в Азове: Змаевича приговорили к смертной казни, потом ограничились понижением в чине до вице-адмирала и отправкою в Астрахань. Всего-то за ним нашли присвоение трехсот рублей и тысячи бревен. В Москве и Петербурге пропадает больше стократ, и ничего не сделаешь. Равновесие партий так сложилось, что тронуть "своего" вора значит распугать сторонников, а "чужого" — развязать войну против явно превосходящих вражеских сил.

— Если бы изыскать дополнительные доходы… Не размышляли об этом, Александр Иванович?

— Размышляю почти беспрестанно. Остендская компания, перейдя под покровительство нашего императора, могла бы покрыть сии траты: при ежегодной прибыли от полутора до двух миллионов, двести тысяч ее не разорят. Но понимаю, что это будет означать непримиримую враждебность морских держав, против коей наш скромный флот бессилен. Не время пока. Внутренние налоги… Вопрос очень болезненный, хотя при большом старании резервы можно найти.

— Готов внимательно выслушать ваши предположения, господин граф.

— Ничего глубокомысленного, все очевидно. Податная система российская сложилась в годы шведской войны и несет на себе печать экстраординарных временных мер. Более сорока налогов. Обложению подверглись бороды, бани, гробы — что только ни приходило в шаловливые умы государевых прибыльщиков! Часть выдумок отменили в правление императрицы Екатерины, но другие поныне действуют. По многим видам податей расходы на сбор оных соизмеримы с поступлениями в казну. Уж не говорю о поступлениях в карманы сборщиков и бесполезном раздражении, производимом в народе. В то же время капитальные вещи, во многих государствах служащие основою доходов короны, забыты. Имею в виду землю.

— Не уверен, что подобная пропозиция будет благожелательно воспринята. Слишком ново и непривычно для этой страны.

— А когда и где новый налог воспринимали благожелательно? Кстати, не такой уж он новый. При Михаиле Феодоровиче и предшествующих царях было принято обложение крестьян по количеству пашни. В русском народе существует убеждение, что земля государева — точнее, божья да государева, — поэтому передача ренты с нее монарху здесь будет принята с большим пониманием, чем в Европе.

— Не могу, Александр Иванович, с первого взгляда оценить все преимущества и недостатки обложения пахотной земли, но сразу хочу заметить, что оно способно побудить крестьян к уменьшению посевов и, вследствие сего, привести к множеству голодных смертей при первом неурожае. Подобное вас не пугает?

— Никакого уменьшения не будет, если раскладывать подать на всю обладаемую землю, а не только вспаханную. В меньшей пропорции, естественно. Это и учет упростит. За какое количество платит владелец — столько у него и в собственности. Все земельные тяжбы станут решаться очень просто, на основании окладных списков. Ныне приходится слышать о таких безобразиях, когда в малонаселенных провинциях, наподобие Саратовской или Тамбовской, самовольно присваиваются тысячи десятин и лежат впусте. Будет хоть малая плата за каждую — начнут задумываться. На первое время положить оклад равный и необременительный: по копейке, даже по деньге с десятины, — вот вам и флот! Начать с Московской губернии, где земельная теснота уже теперь заметна, постепенно распространить к окраинам, составить геодезические планы, завести кадастр. Последнее сделает уместными дифференции по плодородию. Кстати, сие очень важно: подушная подать-то у нас одинакова для южных губерний, где крестьяне сидят на черноземе, и для тверских или вятских мужиков, ковыряющих тощие суглинки! Ясно, что платежные силы у них не равны. Чтобы взять больше, надо верстать налоги соразмерно достатку.

— Всё это выглядит разумно и очень заманчиво, но возможны неожиданные трудности. Было бы хорошо обсудить ваши соображения с князем Дмитрием Михайловичем и узнать его мысли на сей счет.

Хитрый вестфалец никогда не брал на себя дела, способные вызвать вражду к начинателю оных. Чутье не обмануло его: права благородных были для князя отнюдь не пустым звуком. Идея налога, угрожающего доходам шляхетства, ввергла Голицына во гнев. Хотя у меня хватило ума не настаивать, первая трещина между нами пролегла. Впоследствии, под действием дальнейших причин, она еще расширилась, грозя оставить опрометчивого прожектера в одиночестве, как мальчишку посреди широкой реки на оторвавшейся льдине.

В паутине дел

Нет вернее способа нажить влиятельных врагов, нежели честная защита государственного интереса. Федор Матвеевич Апраксин так и не простил мне трений с астраханскими моряками. Адмирал Питер Сиверс, получивший полную власть над русским флотом еще при жизни одряхлевшего предшественника, был настроен столь же воинственно. Мелочное честолюбие и врожденная скандалиозность характера делали сего флотоводца совсем невыносимым: как только Петр Великий его терпел?! Указ покойного царя, дозволяющий командирование матросов, гардемаринов и морских офицеров на суда нашей с Демидовыми компании, никто не отменял; нужда в содержании на линейных кораблях полных команд миновала со смертью Георга английского и отступлением военной угрозы. И все же он предпочитал морить людей голодом в Кронштадте (как стали называть крепость на острове Котлин), но не давать ни единой души. Вздорность натуры вице-президента Адмиралтейств-коллегии особенно выказалась в отказе от денег. Не лично в карман, разумеется, предложенных, а на достройку большого дока, с условием, чтобы компанейские суда им пользовались на равных правах. Хуже того, он выгнал моих ребятишек из Морской академии: дескать, негоже отрокам подлого звания и будущим торгашам осквернять посконным рылом заведение, предназначенное для благородных.

Парни отправились доучиваться в Лондон; на будущее я задумался об учреждении собственной навигаторской школы. Лучше в Архангельске, где народ с морем сроднился. Только немножко погодя: пусть будущие учителя практического опыта наберутся. Кстати, после афронта от Сиверса явилась мысль, как устроить док любого размера задешево. Не в Петербурге, а неподалеку от Колы: по многим известиям, высота прилива там достигает двух или трех сажен. Как раз осадка крупного корабля. Подшкипер Загуменов и геодезист Хвостов получили приказ отправиться на север: искать место для гавани, вблизи которой имелась бы подходящая бухта. Потом, если понадобится, насыплю плотину, поставлю шлюзовые ворота — и готово дело! Дорогостоящие насосы и отнимающая целые недели процедура откачки воды будут не нужны. Все-таки "Дышащее море" во многих отношениях удобней Балтийского. Наихудшее свойство последнего — узкий вход, лежащий в чужих владениях. Присвоеннное датчанами право досматривать суда и взимать пошлины суть освященное трехсотлетней давностью беззаконие, которое в настоящее время по европейским конъюнктурам не может быть оспорено. Малейшая наша попытка сплотит врагов и приведет в действие заржавелый механизм Ганноверского союза. Морские державы не препятствуют перевозке русского леса, пеньки и железа, в коих нуждаются — но любая нежелательная для них коммерция может быть в мгновение ока удавлена тугим ошейником Зунда. Размещение постоянной британской эскадры в Гибралтаре чревато аналогичными возможностями относительно итальянских портов. Первый мой ост-индский корабль еще проскочит, потом тайное станет явным, и шансы второго намного ухудшатся. Нужна такая гавань, из которой выйдешь — и сразу растворишься в бескрайних морских просторах.

Не было дня, когда бы я не вспоминал с беспокойством о "Менелае" (том самом корабле, ушедшем из Ливорно зимою). Он унес в дальние края лучших моих моряков и всю свободную наличность. Более того, пришлось сделать займ под залог заграничных активов. А как иначе?! Шутка ли: собрать полмиллиона талеров! Пятнадцать тонн серебра! Если с грузом что-то случится — рассчитаться с банкирами будет очень сложно. Как любой венецианский уроженец, я относился к генуэзцам с настороженностью и опаской. Однако других вариантов финансирования не видел. Сан-Джорджо — единственный в Европе крупный банк, готовый кредитовать морские авантюры и не связанный с англичанами, голландцами либо французами.

Если все пройдет гладко (тьфу, чтоб не сглазить!), после возвращения "Менелая" в трех европейских столицах подымется неистовый крик. Подкрепленный, что немаловажно, большими деньгами. Соперники сделают все возможное для побуждения своих правителей к решительным действиям и пресечения моей коммерции с Китаем. Без государства за спиною будет не устоять. Но как быть, если та субстанция, в которую превратилось российское государство, просто не способна служить опорой?! Климат здесь, что ли, неподходящий? Власть в России бывает либо каменно-твердая, как глыбы мерзлой земли на дороге, либо при долгожданной оттепели обращается в слякоть. Хочется, чтоб была гибкая и пружинистая, подобно булату — только выковать ее из такого человеческого материала не сумел даже Петр.

Люди не сплошь, конечно, дрянные. Есть умные и честные: Татищев, секретарь Сената Кирилов, оба Голицыных. Есть просто умные, вроде Остермана или Осипа Соловьева. Беда в том, что их действия, не упорядоченные единой направляющей волей, идут вразнобой и не впрок. Мои попытки согласовать общий курс приносят мало толку: партийный интерес или сословная корысть перевешивают государственную пользу. Причины неудачи понятны: кто сумеет свести в одну дружную артель натуры столь разнородные?! Сие подобно попыткам сплавить железо со стеклом. Но что прикажете делать? Махнуть на все рукой, или дальше изображать собою Сизифа?

Кстати, надо быть готовым к домашнему недоброжелательству тоже. Что сделаешь, не любят у нас богатых! И сами богатые не уверены в правде свого бытия. Англичанин все нажитые деньги со спокойной совестью вкладывает в дело; русский купец, дожив до старости, обращает капиталы на строительство церкви — будто желая купить прощение за греховную преданность мамоне. Если мое богатство еще более возрастет, многие вознесут в своем сердце тайное моление о каре Божьей нечестивому выскочке. Заткнуть завистников сможет лишь искупительная жертва.

Насколько легче было с Петром Великим! Достаточно убедить одного-единственного человека… Всех остальных уже он сам убедит — увесистым дубовым аргументом. Потерять голову на плахе при строгом правителе тоже легче: но эта угроза, как теперь видно, представляет едва ли не единственный способ добиться проку от ленивых и своекорыстных царских холопов.

Дружба с Адмиралтейством нужна необходимо; поскольку с нынешним его распорядителем никак не поладить, под голландско-немецко-шведско-датскую персону Сиверса надо учинить подкоп. Руководствуясь этим соображением, еще до переезда двора в Москву я постарался сдружиться с британцами на русской службе. Во главе с адмиралом Томасом Гордоном, следующим по старшинству после вице-президента коллегии, они составляли тесно сплоченную группу в морском ведомстве. При близком знакомстве с их настроениями и действиями беспокойство покойного короля Георга относительно России перестало казаться совсем уж беспочвенным. Эти люди хранили упорную непримиримую вражду к Ганноверской династии, готовясь в первый удобный момент выступить на стороне Якова Стюарта. Георгианские шпионы, коих немало среди петербургских англичан, несомненно доносили своему государю о планах якобитского десанта на русских кораблях из Архангельска и о прочих подобных авантюрах.

Как водится, жаждущие реванша рефюжье сильно преувеличивали свои шансы. Вооруженные торговые суда (военных в Архангельске не было) против Royal Navy — это даже не смешно. Ну, предположим, удастся им ночью или в тумане проскользнуть, высадить несколько сот сторонников Претендента: затея кончится крахом, когда подоспеет ближайший королевский полк. Надежды, что весь английский народ готов в едином порыве подняться против узурпатора, что на другой же день у повстанцев будет хорошо оснащенная двадцатитысячная армия, что тайные сторонники соберут на содержание оной два миллиона фунтов, — явно противоречили моим собственным сведениям о положении в этой стране. Для меня имело значение другое: факция, в которую входит четверть капитанов и половина флагманов Балтийского флота, стала продвигать план возобновления корабельного строения в Соломбале и создания беломорской эскадры. По достижении сей цели наши пути разойдутся — только до этого еще далеко. За недостатком денег, дело покамест ограничивалось обсуждением вопроса и подготовительными мерами.

Задел по адмиралтейской части на севере был. Во время шведской войны отец и сын Геренсы построили на Соломбальской верфи семь пятидесятидвухпушечных смоллшипов и несколько фрегатов. Корабли строились быстро и дешево — но столь же быстро пришли в негодность. Отсутствие в пределах досягаемости дуба и невозможность его доставки по разумным ценам заставили ограничиться сосной и лиственницей, что кладет предел как размерам судов, так и долговечности оных. Для торгового мореплавания быстрый оборот дешевых кораблей приемлем: своими трехмачтовиками баженинской постройки я был, в общем, доволен. Адмиралтейство предъявляет более строгие требования. Удовлетворить их, в принципе, мнилось возможным. На Каспии при мне заложили ряд опытов с пропиткой древесины смолою обыкновенной, нефтяной и каменноугольной. Делать окончательные выводы — сроки не вышли, однако плодотворность избранного направления сомнений не вызывала. Воображению рисовалась громадная печь, свод которой образует каменную ванну с кипящей смолой, способную вместить целый шпангоут. После железогрейных печей Тайболы, ничего экстраординарного. Единственная неясность — окупятся ли расходы на обработку дерева удлинением срока службы, или же быстрое обновление корабельного состава окажется предпочтительней.

Расположение Архангельска на большой реке, текущей из глубины России, отвечает назначению торгового порта; но военная гавань из него никудышная. Устье Двины для линейных кораблей слишком мелко: переводить оные через бар приходится на камелях. С ноября до конца мая стоит лед, а господствующий в летнее время ветер с норда и норд-оста затрудняет выход из Белого моря: сей маневр может занять месяц, а может и полтора. Последний недостаток отчасти разделяет Кола. У поморов есть поговорка, дескать, Кольская губа — что московская тюрьма: нескоро выйдешь. Так что, задумав держать флотилию на севере, для нее надо прежде найти место.

Пока медлительные шестерни канцелярского механизма неспешно пережевывали возникшие вопросы, я завязал переписку с Никифором Бажениным. Федор Андреевич, вослед своему брату, умер в позапрошлом году, и верфь унаследовали четверо его сыновей. Из них самым годным был младший, когда-то служивший в токарне у Нартова; остальные больше несли из дела, чем в дело.

На правах крупнейшего заказчика (через железоторговую компанию и персонально, как приватный судовладелец) генерал Читтанов выразил беспокойство по поводу несогласий Никифора с братьями; осведомился о способности исполнить контракты; спросил, не нуждается ли он в кредите под умеренный процент для размежевания с родственниками, а напоследок предложил поговорить с видными горожанами: будут ли от них пожелания касательно отмены оставшихся ограничений заморской торговли? После переезда двора в Москву таможенные привилегии Санкт-Петербурга лишились основания, и мне бы не стоило большого труда провести нужные меры в Комиссии по коммерции. Прозрачный намек гарантировал исполнение братьями всех моих желаний, иначе архангелогородцы их на клочки растерзают. Держать Баженина-младшего на долговом поводке, или же навязаться в компаньоны — не суть важно. В любом случае деньги означают господство. Собственные мои промыслы отчасти строились так, что некоторые приказчики для внешнего мира выглядели самостоятельными негоциантами — в действительности гораздо менее свободными, чем крепостной на оброке.

Окончательно судьба Вавчуги должна была решиться зимою, когда Никифор приедет в Москву; но еще раньше очередное письмо обременило его новой заботой. Рассчитать, какие средства понадобятся для восстановления Соломбальской верфи (или расширения Вавчугской, если это удобней) с прицелом на строительство линейных кораблей четвертого класса, по два в год. Этот запрос предписывалось хранить в тайне.

Как ни странно, охлаждение моих отношений с Дмитрием Михайловичем Голицыным не подорвало дружбы с Михаилом Михайловичем. Фельдмаршал чтил главу рода на старинный манер — вплоть до того, что не смел садиться, когда тот вставал; уж не говорю о согласной баллотировке в Верховном Тайном Совете. Но в сем добровольном рабстве имелись свои сатурналии.

Позволю себе предположить (не ручаясь за верность догадки), что в военных вопросах он тайно сознавал собственное превосходство над старшим братом и воздавал должное коллегам без оглядки на него. Мое удаление от марсовых дел на репутацию не влияло. У нас нередко завязывались откровенные разговоры — как однажды после беседы с герцогом Лирийским.

— Не любишь испанца, Александр Иванович?

Я покосился на дубовую дверь, закрывшуюся за герцогом:

— А что, заметно?

— Только тем, кто давно тебя знает. Ты в раздражении говоришь медленно и раздельно.

— Сия метода не дает сорваться на грубость. Посол и впрямь бесит меня до крайности. Не имея в жилах ни капли испанской крови, служит врагам своего отечества, и совесть его при этом безмятежна, как у младенца.

— Полагаешь, он должен служить Георгу? Незаконный внук низложенного короля?!

— Наверно, не должен. Не могу быть справедливым: якобитские интриги утомили.

— Ты же с ними, вроде бы, дружен?

— Потому и утомили. Приходится терпеть, вместо посылания в надлежащее место. Сии беглецы ссорят нас с Англией по своим, а не российским интересам. Их прожекты реставрации старой династии — горячечный бред. Испанцы и французы обломали зубы на этом — теперь хотят русских науськать!

— Если верность Стюартам побуждает к трудам на благо нашего флота, то пусть мечтают. Начать войну не в их власти. Это прерогатива Совета, коий составляют разумные люди. Хотя, знаешь, — суровое лицо фельдмаршала осветила улыбка, — в позапрошлом году, когда Уоджер стоял у Ревеля, безмерно было жаль, что дорогого гостя нечем попотчевать.

— Мне тоже. Тем летом я много размышлял о способах, как России бороться с морскими державами. Не ставил себе никаких ограничений — ибо ясно было, что все придуманное останется игрою ума. У Ганноверского союза есть уязвимые места. Десант в метрополиях немыслим (ну, если речь не идет о Швеции или Дании), зато удар по колониям может оказаться очень болезненным. Взять острова на пути в Ост-Индию. Англичане на Святой Елене числят шестьсот душ рабов и пятьсот свободных, из которых к бою годна едва ли половина. У французов на Иль-де-Франс — двести белых и восемьсот арапов. Сии важнейшие пункты могут быть захвачены малыми силами.

— И с такой же легкостью отбиты обратно. Эта калитка открывается в обе стороны.

— Неважно. Всего лишь диверсия: удерживать занятое следует столько времени, сколько неприятель снаряжает эскадру. Еще уязвимей вест-индские острова с их сахарными плантациями, сей монетный двор европейских держав. Чтобы превратить любую подобную колонию из доходной статьи в расходную, хватило бы одного корабля и сотни человек десанта.

— Ты готов атаковать форты Сан-Доминго неполной ротой?

— Нет, конечно: сначала эту роту превращу в осадную армию. Сотня должна состоять из офицеров, унтеров и бомбардиров под командою инженерного капитана Абрама Ганнибала. Чем прозябать в Тобольске, пусть лучше изобразит Великого Черного Вождя, пришедшего освободить африканских братьев. Его помощникам достаточно намазаться сажей, обозначив этим желание походить на подлинных людей, а не на белых дьяволов. Взбунтовать негров, выгрузить с корабля пушки, мушкеты и боевые припасы…

— Твои планы чудовищны, Александр Иванович. Что сделают бунтующие рабы со своими законными владельцами?! Разве так можно?

— Говорю ж тебе, Михаил Михайлович: игра ума. Планы эти никому не навязываю. Всего лишь демонстрирую, что простой и дешевый способ прищемить хвост надменным европейцам существует. Хотите — используйте, хотите — нет. Самая большая трудность, которую предвижу, это обучение армейских фельдфебелей французскому языку. Или английскому — если нацелиться на Ямайку. Владельцам колоний для усмирения понадобится стократ больше войск, нежели нам — для нарушения равновесия.

— Если использовать такие грязные приемы, нас заклеймят как варваров. Недопустимо жертвовать принципами ради выгод.

Хотел ответить резко: мол, подлинные варвары — не те, кто освобождает, а те, кто порабощает людей. Но сдержался. Спросил вместо этого совсем о другом.

— Говорят, в коллегии будет обсуждаться запрет крепостным мужикам поступать в солдаты без дозволения помещиков.

— Кто говорит?

— Земля слухом полнится. Сам знаешь: у нас ничего нельзя сохранить в секрете. Так будет или нет? Или мое мнение, как лица постороннего, совсем не важно?

— Поверь, Александр Иванович, я никогда не стремился тебя отстранить от военных дел. Не нахожу в предмете существенной важности — но, если желаешь, выслушаю.

— Желаю. И полагаю существенным право императора принимать на службу любого из своих подданных, ни у кого не спрашивая разрешения. Такой порядок установлен покойным государем не зря. Кроме того, неразумно закрывать крестьянам последний законный выход из рабства. Служба солдатская — не мёд. Избрать ее по своей воле можно только в крайнем отчаянии: либо в рекруты, либо головой в омут, либо с кистенем на большую дорогу. Косвенным результатом запрета станет умножение бунтов и разбоев. Будто их ныне мало!

— Непокорство и своеволие в полку еще менее уместны, чем в гражданском житии. Неблагодарный холоп, готовый бросить своего хозяина, коему обязан послушанием, с такой же легкостью покинет товарищей в бою.

— По моим наблюдениям, князь Михаил Михайлович, вольники, наоборот, выделяются среди рекрут в лучшую сторону. Там, где нужны солдаты, способные действовать поодиночке или малыми группами, в отрыве от строя, они превосходят остальных. Разведка, охранение, егерские роты…

— Казаки в подобной службе превосходят солдат гораздо больше. Зато в строю никуда не годятся. Тут или — или. Что для линейных полков важнее? Да, Петр Великий принимал в войско беглых: в самые тяжелые военные годы. Сейчас мир, и нужды в таких способах мы, слава Богу, не имеем.

Ясно было, что резолюция предрешена. В аргументах фельдмаршала отчетливо слышался голос старшего брата. Действительного тайного советника никто бы не назвал замшелым ретроградом. Прекрасное образование, лучшая в России библиотека в шесть тысяч томов, знакомство со всеми течениями европейской мысли, — казалось бы, что еще нужно человеку, чтобы стать искренним сторонником дела Петра?! Нет! В первую очередь он воспринял на Западе аристократические традиции и кодекс дворянских прав. Европа велика и многообразна: в ней каждый находит то, что ищет.

Доколе носить мне тяжесть незримых кандалов, коими я прикован к партии Голицыных? Интерес государства превыше интереса любого отдельного сословия; служить величию империи или служить возвышению шляхетства, в ущерб остальной массе русских людей, — не одно и то же. Крестьян и так уподобили белым неграм. Царская власть, призванная хранить баланс между подданными разного чина, должности своей не исполняет.

Беда в том, что прочие влиятельные персоны — значительно хуже. Князь Дмитрий — человек чести, хотя и стремится к чуждому идеалу. С Голицыными я могу спорить о государственной пользе, не чувствуя себя шутом. А с другими? Услышав про общее благо от Остермана, сразу насторожусь: какую интригу он затевает? Услышав от Алексея Григорьевича Долгорукова, начну озираться: что он желает украсть под сладкозвучные речи?

Собственное мое влияние совершенно недостаточно, чтобы воздействовать на большую политику. Высокопревосходительный чин имеют у нас около двух десятков человек, превосходительный — примерно полторы сотни. Почти все кормятся от казны (жалованьем или похищением) и от населенных имений. В крупных коммерческих оборотах завязаны единицы. Об участии в нарождающейся заморской торговле у большинства и мысли нет. Все, что они могут — с подрядами ловчить, да оброк из мужиков выколачивать.

В Англии еще при Елизавете рядом с аристократией земли и крови встала аристократия корабельного паруса и денежного мешка; по прошествии веков эти два слоя срослись до неотделимости. Министры и купцы понимают друг друга с полуслова. Здесь, в России, мои попытки привлечь в компаньоны первостепенных сановников имели малый успех. Нашлось несколько покупателей на акции Тайболы, но рангом не выше третьего класса. Опора в правительстве у меня не более надежна, чем у фламандцев. Из Вены пишут: сам принц Евгений склоняет кесаря уступить нажиму морских держав. Можно ли надеяться, что Остерман окажется тверже?

Надо признать откровенно: я бросил вызов заведомо сильнейшему противнику. Вернется "Менелай" из Кантона — меня начнут давить, умело и жестко. Чтобы уцелеть на первое время, нужны нешаблонные ходы.

Самыми действенными могли бы оказаться интриги, ведомые непосредственно в Лондоне; однако неумолимая судьба нанесла сим планам внезапный удар. Умер мой верный друг и компаньон Джон Кроули. Совсем еще не старый человек, тридцати девяти лет. Против воли, мгновенною искрой проскочила радость: значит, леди Феодосия теперь вдова?! Насколько помню, она шестью или семью годами моложе супруга. Красавица, хозяйка трех крупных заводов и целой флотилии торговых кораблей, названных именами членов семейства… Нет, мне определенно надо в Лондон! Для начала — перезаключить контракты и свести дружбу с братьями сей королевы железа, принявшими управление компанией. Насчет чего-то большего — там посмотрим. Множество неоконченных дел и близкая зима не позволяли отправиться в путь немедленно; однако Тайный Совет легко и без сожаления дал отпуск на весь будущий год.

Что при Меншикове, то и теперь. Не нужен я никому в мирное время! А начало войны новые хозяева страны считают по-старому: с первого выстрела. По природному российскому легкомыслию, заблаговременную подготовку не отвергают в теории, но пренебрегают ею на деле. Этот подход настолько заразителен, что даже немцы на русской службе им прониклись. Тем более, денег ни на что не хватает, и любое предложение, ведущее к экстраординарным расходам, отвергается сразу. Исключая, впрочем, покупку бриллиантов или охотничьих собак для царского обихода.

Никифор Баженин приехал еще до Рождества: как только дорога позволила. Вот с этим юношей было приятно иметь дело. Вежливый без подобострастия, понимающий свою выгоду от компаньонства со мною и готовый договариваться. Он усомнился, конечно, в готовности Адмиралтейств-коллегии строить линейные корабли на приватной верфи, — ну так обещаний на сей счет я ему и не давал. Речь шла о возможности, не больше.

— Ваши суда дешевле петербургских и даже голландских. По доброте изготовления ничьим не уступят. Не хочу сказать, что предел совершенства достигнут, однако два плавания в Китай и десятки — в Медитерранию показали полную их пригодность.

— Спасибо, Ваше Сиятельство.

— Мне-то за что? Своих мастеров благодари. Так вот, первую и последнюю попытку отдать строение военных кораблей на подряд государь Петр Великий сделал еще до твоего рождения; хотя историю с кумпанствами ты, наверно, слышал.

— Как не слышать?! Старики помнят. С Поморья многих в Воронеж забирали.

— Тогда о причинах неудачи умолчу: ты их и сам знаешь. С тех пор уверовали: несть бо спасения, кроме казенных верфей и мастеров-англичан.

— Англичане и впрямь хороши; только мои мало чем уступят. Разве в черчении и расчете — а по готовым лекалам сделают не хуже.

— Дай Бог. Чертежи готовые найдем. Была у меня мысль корабли четвертого класса делать по образу наших соловецких чудотворцев, прибавив сажень или полторы в ширину. Вместо худощавого аскета-отшельника получился бы дюжий детина.

— Под тяжелые пушки прочности не хватит. Шпангоуты надо чаще ставить, палубы усиливать — следом и все остальное потянется.

— Потому и передумал. Легко упустить какую-нибудь мелочь — а искать недостатки будут с пристрастием. Казенные верфи многих кормят: тут маленько цену завысят, там расход материала прибавят, здесь своему человечку поставки отдадут. Когда обнаружится, что такой же корабль можно построить вполовину дешевле…

— Не получится вполовину. Простите, Ваше Сиятельство, что перебил.

— Ничего страшного. Не вполовину, так на треть. Это возможно?

— На треть — пожалуй.

— Уже хорошо. Три корабля вместо двух, при той же прочности… Адмиралы будут в дерьме.

— С вашего позволения, спросить хочу. Каким образом вы заставите Адмиралтейство ассигновать деньги на убийственный для него прожект?

— Никак. Первый корабль на свои построим, никого не спрашивая. И предложим купить. Скажешь, не согласятся? Верно. Только не забывай про Верховный Тайный Совет, который спит и видит, как бы флотские расходы урезать. Я хоть и не член, внести вопрос на обсуждение могу. Теперь, когда Апраксина похоронили, моряков защитить некому. Самое время их атаковать. Если Совет убедится, что твои корабли дешевле и лучше… Сиверс, конечно, кинется на абордаж. При его вспыльчивости, он непременно оскорбит людей, которых трогать не стоит. Очень важно: постройка должна быть безупречной. Иначе в дерьме окажемся мы с тобой. Сухой лес на Вавчуге есть?

— Лежит, по вашему старому заказу рублен.

— Его и возьмем. Спешить не следует: начнем, самое раннее, будущей осенью. До той поры многое надо приготовить…

Состояние своих финансов я никому не раскрывал. Узнав, что у меня денег нет и до осени не будет, умные люди могли бы вычислить, куда они делись. Все дела, требующие больших расходов, откладывались до возвращения "Менелая". Исключения удостоились лишь опыты по сверлению пушек, возобновленные в Тайболе. Восемь лет не прошли впустую. За время перерыва мои литейщики в совершенстве освоили способ Джона Томаса. Даже, пожалуй, превзошли начинателя: на заводе Абрахама Дарби лить стопудовые болванки никто не пробовал. Англичанам без нужды — а нам для вальцовки железа необходимо. Тяжелый вал плющильной машины от пушечной заготовки неотличим. Привод тоже изменений не требует. Ставьте сверло, с механизмом подачи, и дело пойдет. Погодите — чуть не забыл сказать спасибо Реомюру! Раньше попытки делались только с бронзой: литой чугун содержит включения, превосходящие твердостью любую сталь. Нагрев отливки до красного каления и медленное, по часам, охлаждение оной, рекомендованные мудрым естествоиспытателем, позволили устранить сей порок.

Взять реванш за былую неудачу представлялось делом чести. Отложив заморский вояж до начала навигации, уехал на Ладогу и сам провел решающие испытания. Соединение английской практики с французской наукой дало блестящий результат. Доселе чугунные пушки считались "орудиями для бедных": грубыми, тяжелыми, непрочными. Крепостная артиллерия мирилась с их недостатками, но флотская и полевая страдали от вечного соперничества с Монетным двором. Сверленый ствол и ровные, калиброванные ядра позволили настолько уменьшить зазор, что прежняя дальность достигалась на половинном заряде, а меткостью опытовые образцы превзошли всё, что я пробовал раньше. Открылся выбор: оставить старые размерения с повышением боевых качеств, либо существенно облегчить пушки при сохранении оных.

Пришедшее из Москвы известие побудило меня с окончательным решением не торопиться. Подобно корабельному строительству, задуманному в порядке интриги против адмирала Сиверса, артиллерийские изыскания имели побочной целью подрыв влияния враждебной и неприятной мне персоны: генерал-фельдцейхмейстера Гинтера. Но в феврале месяце он освободил мир от своего присутствия. По общему мнению, на вакантное место могли претендовать Читтанов или Миних. Соблазн, конечно, большой. Вернуться в военное ведомство, заняв одну из важнейших позиций; получить широкие возможности для воплощения своих инвенций; возродить и преумножить наследие Брюса. Только вот… Принять сию должность и уплыть в Лондон — невозможно. Впрягаться надо сразу. Целый день я мучился, раздираемый противоречивыми стремлениями. И ночью спал очень плохо. Наутро велел заложить коней в легкую кибитку и помчался в недалекий Петербург. После отъезда Сапеги, Миних там был генерал-губернатором.

Главные улицы печального города покрывал неубранный снег. Молодые деревья, высаженные в четыре ряда вдоль Невской першпективы, тщетно воздымали к небу голые ветви, как будто жалуясь на злую судьбу. В гарнизонных и матросских слободах жизнь еще теплилась, а в лучших домах — дощатые щиты, подобно бельмам на глазах слепца, закрывали гляделки обмерзших окон. Изредка пробирались меж сугробов губернские чиновники, немногочисленные купцы (русские либо иноземные), да оставленные вельможами сторожа.

Бурхард-Кристоф посреди этого сонного царства выглядел, наверно, самым бодрым и деятельным. Встретил меня приветливо, с хорошо скрытой настороженностью. Он тоже получил депешу о смерти Гинтера.

— Рад вас приветствовать в моей губернии, уважаемый граф. Чему обязан удовольствием встречи с вами?

— Взаимно рад, дорогой коллега. У меня дело к будущему генерал-фельдцейхмейстеру.

Немец буквально просиял, озарившись радостью, которую не скрыть: такое искреннее и наивное чинолюбие во взрослом (и не слишком уже молодом) человеке умиляет. Я рассказал о своих опытах. В приступе дружбы, вызванном неожиданной уступкой, Миних предложил устроить сравнительные стрельбы безотлагательно. Этого-то мне и надо было. Неделю гремела пальба; итоговые протоколы засвидетельствовали решительное превосходство сверления над литьем. Заказ на пробную партию был, можно считать, у меня в кармане. Оставалось лишь отстрелять несколько стволов на износ: у чугунных пушек он часто выражается в появлении опасных трещин, ведущих затем к разрыву. Только после этого мнилось возможным определиться с прочностью и весом. Программа испытаний прекрасно совмещалась с моими планами подготовки канониров для торговых судов. Согласовав с будущим заказчиком требования к надежности, дал мастерам детальные указания по предотвращению несчастий, сочинил план дальнейших работ и отправился в Рогервик: море там очищается на месяц раньше.

Чахлые ингерманландские перелески плыли навстречу поставленной на полозья карете. Грязный мартовский снег, перемешанный с навозом, летел из-под конских копыт. Странно, ей-Богу: каждый раз покидаю Россию с чувством освобождения — но знаю по опыту, что скоро меня потянет обратно. Запоздалые сожаления, что не стал бороться за фельдцейхмейстерский чин, время от времени тревожили душу. Вздор, конечно: что можно сделать в артиллерии при нынешних порядках?! Жалованье служителям, и то недоплачивают. На такие пустяки, как обновление и совершенствование пушек, денег вовсе не найти. Вот на более важные нужды — сколько угодно. Указом юного царя установлены порции его охотничьим собакам: по два пуда говядины в день. Собак этих более полутысячи. Хороший аппетит у животных: просто драконы какие-то! Льву, к примеру, столько не съесть. В российских конторах и канцеляриях водятся твари, еще более прожорливые и многочисленные. Истребить оных никакому Гераклу не под силу. Поэтому лучше заниматься государственными делами в приватном порядке. Ни царь, ни псарь не посмеют мне указывать, на что тратить собственные средства, и не помешают гонять крыс в собственном чулане.

Долгие годы я изощрялся в искусстве получения больших выгод с малыми издержками. Как в коммерции, так и на войне. И теперь не намерен отказываться от нажитых умений. Только применить их на службе… Да просто не дадут. Никому из больших бояр это не нужно. Будешь биться, как муха в паутине, расточая силы без всякой пользы.

Пусть Миних воюет с Камер-коллегией за недоплаченные копейки: есть дела поважней. А отношения с государством пора строить по-новому. В форме партнерства, а не службы.

Content

Константин Радов
Новоросс. Секретные гаубицы Петра Великого

Часть первая. Опала (1721–1723)

De profundis

Подняться из глубин

От скудости к богатству

Европейские встречи

Между Индией и Азовом

Часть вторая. Новая война с турками (1724–1725)

Бремя войны

Победа по сходной цене

На суше и на море

Смех небес

Без царя

Часть третья. Персидские заботы (1725–1727)

Бремя власти

Дела персидские

Происки и изыскания

На пути в столицу

Часть четвертая. Петр Второй (1727–1729)

Досуги безместного генерала

Время перемен

Рискованные прожекты

В паутине дел