Джованни Пеше

(Pesce Giovanni («Ivaldi», «Visone»)

Солдаты без формы

Артуро Коломби. Предисловие к итальянскому изданию

Книга Джованни Пеше воскрешает в памяти наиболее значительные эпизоды героической борьбы отрядов ГАП[1], которыми командовал сам автор сначала в Турине, а затем в Милане. Если бы Пеше был писателем-профессионалом, знающим все тонкости языка и владеющим искусством писать, он мог бы, не отходя от действительности, изобразить наиболее выгодно для себя те смелые операции, которые он проводил в одиночку или во главе горстки молодых и пожилых товарищей. Он мог бы с большей силой показать величие души, которое проявили такие молодые рабочие, как Данте Ди Нашли, Джузеппе Бравин, Антонио, Эджисто Рубини, Луиджи Кампеджи, Лина Сельветти, Джанкарло Бруньолотти, Альбино Ресси, Оливьеро Вольпонес, Оресте Гиротти и многие другие, павшие в неравной борьбе. Он мог бы вспомнить сотни эпизодов, свидетельствующих о трусливой жестокости нацистов и фашистов, жестокости, тысячу раз оправдывавшей ту холодную решимость, с которой действовал гапист[2], бивший бесчеловечного врага без колебания и пощады.

Пеше же простым языком безыскусно рассказывает о событиях так, как они происходили; рассказывает об эпизодах войны, которая была наполовину гражданской и опалила своим огнем всех итальянцев. Пеше повествует о боевых операциях, проводившихся в крупных городских центрах, где враг располагал подавляющим военным превосходством. Это были эпизоды борьбы, проводимой небольшими группами, которые должны были нападать на врага и на людных улицах, и в его тщательно охраняемых убежищах. Это была война, которая требовала стальных нервов, смелого сердца и проворной руки.

Если итальянский пролетариат во время освободительной войны блестяще доказал верность своему делу проведя героические забастовки в условиях невиданного террора — причем в первых рядах борьбы шли рабочие Турина, — то нет сомнения, что вооруженным авангардом борющегося пролетариата были именно отряды ГАП. Без отваги, боевой сноровки и беззаветного героизма этих храбрецов, готовых действовать в любой момент и способных нанести удар по немецким захватчикам и фашистским предателям в любом месте, борьба рабочего класса не могла бы развернуться столь мощно и широко.

Отряды ГАП сыграли первостепенную роль сразу же после событий 8 сентября[3], когда стало необходимо начать борьбу против гитлеровских захватчиков, когда нужно было преодолеть то неверие в собственные силы, чувство страха и растерянности, которые испытывали многие итальянские патриоты по отношению к немцам. Одним из первых проявлений политики выжидания были те настроения, которые нашли выражение в лозунге: «Не дразнить немецкого зверя». Многие говорили: «Давайте расправимся с фашистами, но не будем трогать немцев[4], они очень жестоки, их ответные репрессии будут ужасными». Да, мы знали, что немцы жестоки и что их репрессии действительно были бы ужасны, и все же мы вполне обдуманно отдали приказ напасть на них и сражаться с ними. Если бы мы этого не сделали, то не было бы освободительной войны, и тогда мы не смыли бы с себя позора фашизма, не завоевали бы права занять свое место среди свободных и независимых народов.

Но легко было сказать: «Напасть на немцев». Гораздо труднее было найти людей, которые имели бы смелость сделать это. Что касается Турина, то там никогда не ощущалось нехватки в людях, желающих участвовать в партизанской борьбе. Число молодых людей — да и не только молодых, — которые уходили в горы, росло с каждым днем и всегда превышало возможности наших партизанских отрядов прокормить их, вооружить и снабдить всем необходимым для ведения войны. По-другому обстояло дело с бойцами отрядов ГАП, действовавших в городах. И это вполне понятно: гораздо лучше и увереннее чувствуешь себя, когда сражаешься в составе подразделений, защищенных естественными укрытиями горной местности, когда имеются пути отхода (или по крайней мере веришь, что они имеются) и когда кругом тебя — местные жители, которых ты знаешь и которые оказывают тебе поддержку, чем, например, сражаться в оккупированном врагом Турине, в квартале Порта Нуова — в одиночку или с двумя — тремя товарищами, — надеясь только на свой пистолет калибра девять миллиметров или на скорость велосипеда. Были в городе и другие трудности, преодолевать которые было еще сложнее, — это трудности психологического порядка. Многие товарищи, которые со временем становились отличными партизанами, нередко в последний момент отказывались участвовать в гапистских операциях, говоря, что им претит стрелять в немца или фашиста, когда он того не ожидает. Нам, коммунистам-пролетариям, трудно ненавидеть. Понадобились массовые расправы, пытки на улице Асти и на Вилла Христе, партизаны, повешенные на крюке за челюсть, чтобы научиться ненавидеть и чтобы не быть излишне щепетильным, когда наносишь удар по жестокому врагу.

Первым командиром отряда ГАП в Турине был Атэо Гареми. Он приехал из Франции, где храбро сражался в рядах франтиреров[5] под командой товарища Баронтини. Гареми родился 6 марта 1921 года. В 1940 году, после разгрома Франции и оккупации ее немцами, он вступил во Французскую коммунистическую партию. Работал лесорубом, когда был впервые арестован полицией, обвинившей его в том, что он прятал товарищей, которых разыскивали власти. Когда Гареми переводили из одной тюрьмы в другую, он сумел бежать, воспользовавшись велосипедом одного из сопровождавших его жандармов. Во время этого полного приключений побега он успел поджечь семь тысяч центнеров дров, заготовленных для немцев.

В Марселе Гареми вступил в ряды франтиреров, действовавших в черте города, и уже во время первых операций зарекомендовал себя находчивым и бесстрашным бойцом. При проведении одной из диверсий на железнодорожной линии Марсель — Париж он был застигнут полицией, но вновь сумел бежать, ранив при этом полицейского комиссара. Затем Гареми участвовал во многих важных боевых операциях против немецких захватчиков. За свои способности и отвагу он был назначен областным военным руководителем. 22 сентября[6] по распоряжению Итальянской коммунистической партии Гареми, тайно перейдя границу в Альпах, возвратился в Италию.

Гареми был опытным и волевым командиром, но, к несчастью, люди, вместе с которыми ему пришлось начать борьбу против врага в Турине, были совершенно не подготовлены к выполнению этой задачи.

В помощь ему был выделен молодой туринский коммунист Вассалло (Массимо), ставший потом отважным партизанским командиром. Вассалло героически погиб в бою. Он был смелым человеком, но ему не хватало опыта в конспирации. Состояние организации нашей партии в то время не позволяло выявить и подобрать людей, подходящих для такого рода работы, как борьба ГАП. Несомненно, были допущены ошибки и некоторое легкомыслие с точки зрения конспирации. После первой, удачно проведенной операции, в результате которой был уничтожен один из главарей фашистской милиции, Гареми начал готовить новую операцию, но был схвачен, придя на одну из тайных явок.

Так и осталось невыясненным, было ли это результатом лишь недостаточной осторожности или имело место предательство. Не вызывает сомнений, однако, что в первый отряд ГАП попали люди, не заслуживающие полного доверия. Действуя через них, полиция сумела схватить Гареми. Утрата была очень тяжелой. Мы потеряли одного из лучших военных руководителей в тот момент, когда борьба только разгоралась. По понятным соображениям предосторожности мы были вынуждены свернуть остатки организации гапистов. Вассалло, которого опознала и разыскивала полиция, был отправлен в горы.

Гареми расстреляли после недолгого суда вместе с другим гапистом, анархистом по своим убеждениям. Поведение Гареми перед полицейскими в суде, перед взводом карателей во время расстрела было достойно его славного прошлого. С начала и до конца он держался перед фашистскими палачами с вызывающим презрением. После зачтения приговора председатель трибунала сказал ему, что он может подать прошение «дуче» о помиловании. На это Гареми ответил: «Я не буду просить ни о каком помиловании. Это не мне следует бояться. Я исполнил свой долг пролетария, итальянца и коммуниста. Я спокоен, и смерть мне не страшна. Это вы должны бояться, ибо вас, как и всех предателей, ждет позорная смерть».

Потеря Гареми опечалила нас и поставила в сильное затруднение. Мы понимали, что он погиб в результате того, что организация, за которую мы несли ответственность, была несовершенна. Надо было начинать все сначала. Куда и к кому нам обратиться? Тогда Пьетро Секкья предложил кандидатуру Джованни Пеше. Среди ссыльных антифашистов на Вентотене[7] он был самый молодой, он также был одним из самых молодых гарибальдийцев[8] в Испании. Мы все его любили. Альберганти рассказал мне один эпизод из периода испанской войны, который свидетельствовал о смелости и хладнокровии Пеше. Эти качества были необходимы для руководства отрядами гапистов. Во время наступления войск Франко на Мадрид на фронте у Харамы Пеше со своим подразделением оказался на дороге, связывающей Хараму с Мадридом.

Его отряд был атакован на марше несшимся во весь опор эскадроном марокканской кавалерии. Все бросились в сторону от дороги: марокканцы внушали ужас, потому что их жестокость была всем известна. К тому же кавалерийская атака на открытой местности вообще внушительна. Пеше был пулеметчиком. Искать укрытую позицию было некогда: марокканцы сабли наголо, с криками, приближались. Пеше, не теряя присутствия духа, лег за свой пулемет прямо посреди дороги и открыл огонь. Марокканцы были уже очень близко, и пулеметные очереди косили их беспощадно. Немногим из них удалось спастись бегством. Ведущая на Мадрид дорога была усеяна трупами лошадей и людей, скошенных меткими очередями восемнадцатилетнего гарибальдийца.

Я считал, что с такой рекомендацией Пеше мог стать достойным преемником Гареми на посту командира отряда ГАП в Турине, который должен был быть полностью восстановлен. В том, что его гарибальдийский дух остался таким же, каким был во время войны в Испании, я убедился сразу же, как с ним встретился. После нескольких слов, которыми мы обменялись, он спросил меня, можно ли достать автоматическое оружие. На мой вопрос, что он с ним намерен делать, он сказал, что заприметил казарму чернорубашечников и время, когда их батальон выходит на учения. Несколько гапистов с автоматами могли бы напасть на этот батальон и нанести ему большие потери. Я сказал ему, что об этом следует поговорить с военным командованием. Со своей стороны, я полагал, что в данном случае так поступать было бы, пожалуй, безрассудно, но согласился, что вообще операции гапистов должны носить именно такой характер.

И вот Пеше начал свою деятельность в качестве руководителя наших гапистов. Насколько он оправдал доверие партии, видно из написанного им рассказа о боевых делах как его самого, так и отрядов, которыми он командовал. Большинство из его боевых товарищей погибли. Смерть подстерегала их на каждом шагу. Пеше остался в живых. Ему, несомненно, повезло. Я уверен, однако, что он остался жив прежде всего благодаря своей смелости, осторожности, боевому опыту, который он имел за плечами, а также тому, что партия, преодолев организационные неполадки первого периода, стала лучше работать и всеми силами охраняла его. Когда, например, нам стало ясно, что дальнейшее пребывание Пеше в Турине опасно для его жизни — его выследила полиция, и слишком много людей знали его в лицо, — мы без колебаний заставили его уехать, несмотря на то, что это было большой потерей для всей нашей туринской организации, и мы не знали, как нам ее восполнить. Надежной защитой для Пеше был также товарищ Бессоне (Барка), которого мы поставили рядом с ним в качестве политического комиссара. Бессоне был старым туринским коммунистом, преданным и осмотрительным человеком. Он прекрасно знал город, имел много знакомых, умел действовать в самой сложной обстановке, был смел и осторожен. Следует отметить также Данте Конти — старого, испытанного товарища, и Инес — умную, преданную, бесстрашную связную, которая была незаменимым помощником для Пеше. Нельзя забывать и тех выдающихся руководителей, которые один за другим командовали гарибальдийскими бригадами Пьемонта: Леоне, Пратолонго, Скотти. А вместе с ними надо вспомнить об Илио Баронтини — организаторе и первом командире отрядов французских «вольных стрелков», который принес в Италию богатый и ценный опыт и сумел передать его Пеше и многим другим командирам гапистских и партизанских соединений.

Артуро Коломби

«Пройдут года и десятилетия, и тяжелые, но славные дни, в которые мы ныне живем, отойдут в прошлое. Но целые поколения молодых сынов Италии будут воспитывать в себе любовь к родине, любовь к свободе, дух безграничной преданности делу освобождения человечества на примере доблестных гарибальдийцев, которые своей алой кровью вписывают ныне самые славные страницы в историю Италии».

(Из брошюры, нелегально изданной в Турине 4 июня 1944 года под названием: «Слава национальному герою Данте Ди Нанни».)

I. Перемирие

Город Аккуи, 9 сентября 1943 года. С улицы подымается необычный шум; голоса людей наполняют утреннюю тишину. Я выглядываю из окна своей комнаты: группки солдат прерывающимися голосами, словно запыхавшись от долгого бега, просят штатское платье, чтобы спастись от немцев, охотящихся за всеми итальянскими военными. Несколько женщин тут же принимаются за работу: выносят и раздают «гражданскую» одежду. Солдаты торопливо переодеваются из военного обмундирования в штатское платье, предложенное им от всего сердца, и невольно вызывают у окружающих улыбки. Поистине живописно выглядят те солдаты, которые второпях натянули на себя куртки и брюки не по росту.

Я еще не отдаю себе отчета в происходящем, но пока одеваюсь, вдруг вспоминаю о перемирии, объявленном Бадольо по радио накануне вечером. Через несколько минут я уже на улице. Пытаюсь разузнать самые свежие новости. Солдаты говорят, что немцы блокировали стратегические точки города.

Сперва не знаю, что делать. Затем решаю немедленно отправиться в Алессандрию и попытаться там установить связь с Итальянской коммунистической партией. Выйдя на улицу, ведущую к вокзалу, встречаю группу женщин из соседнего района Пустерла: с взволнованными лицами, растрепанными волосами они подбегают ко мне; у некоторых на руках дети. Задыхаясь, они кричат: «Немцы стреляют в наших солдат! Немцы стреляют!» Я присоединяюсь к этой группе, она с каждой минутой растет.

Мы идем по направлению к казарме, в которой находятся захваченные немцами в плен итальянские солдаты.

Наша группа, ставшая уже многочисленной, прорывается через оцепление во двор казармы, где сгрудились пленные. Женщины с плачущими и перепуганными детьми на руках что-то кричат, а немцы пытаются оттеснить их. В это время многие солдаты, пользуясь неразберихой, спасаются бегством, выпрыгивая в окна и перелезая через стены. Кое-кому из нас даже удается захватить оружие, которое находится в казарме.

Так началась моя партизанская жизнь. Так 9 сентября 1943 года началась открытая борьба итальянского народа против немцев и фашистов.

* * *

В течение первой недели вместе с группой молодых людей из соседних селений (впоследствии эти молодые люди вольются в состав партизанской дивизии провинции Аккуи под командованием доблестного партизана Пьетро Минетти, по кличке Манчини, бывшего офицера итальянского флота) мы стараемся достать как можно больше оружия, установить связь со скрывающимися солдатами и убедить их в необходимости объединиться с нами и начать организованную борьбу.

Однако я остаюсь без непосредственной связи с компартией: мне не удается получить точных сведений о том, что происходит в других районах страны. Ходят слухи, которым трудно поверить. Говорят о тысячах партизан, действующих в горах Пьемонта, Венето, Ломбардии. Эти сведения, цифры кажутся весьма значительными по сравнению с результатами, которые удалось достигнуть нам. Мы понимаем, что действуем пока без плана. Нами руководит только желание бороться, и мы чувствуем, что это крайне необходимо. Поэтому я решаю поехать в Алессандрию, поговорить там с товарищем Камера, по кличке Освальдо, руководителем местной партийной организации, и получить от него указания. Поезд, в котором я еду, переполнен; в самых дальних углах молча сидят молодые парни, в которых я угадываю солдат, переодетых в штатское; на их лицах написано только одно-единственное желание: как можно скорее попасть домой.

По прибытии в Алессандрию сразу же нахожу Камера. Он говорит мне, что задачи, поставленные руководящими товарищами, таковы: 1) установить контакт с коммунистами нашей зоны и начать вербовку молодежи для участия в партизанской борьбе; 2) немедленно организовать комитеты национального освобождения, налаживая связи с антифашистскими элементами в других партиях, а также с теми беспартийными, которые хотят бороться против немцев и фашистов.

В провинции Аккуи уже работало несколько ячеек Итальянской коммунистической партии.

Кроме того, в самом городе Аккуи имелось некоторое количество старых коммунистов из бывшей группы Бордиги, которые в течение двадцатилетней фашистской диктатуры хотя и не примкнули к фашизму, однако держались в стороне от антифашистской борьбы и поэтому жили спокойно. Они не поняли, что в течение этих двадцати лет занимали капитулянтскую позицию, позицию косвенной поддержки фашистской диктатуры. Более того, они были убеждены, что являются героями антифашистской борьбы хотя бы уже потому, что не поддерживали политику Муссолини. Поэтому им было непонятно, как мог какой-то молодой человек, которого они даже не знали, прийти к ним преподавать урок антифашизма и, более того, учить их организации борьбы. С другой стороны, они даже не чувствовали необходимости вести борьбу, тем более такую, о которой говорил я. Они не понимали, что организовать партизанское движение означало создать армию, способную разгромить фашизм.

Несмотря на все это, я не падаю духом. Через несколько дней мне становится известно, что кое-кто из других партий пытается установить связи с нашей партией. Сразу же устанавливаю с ними контакт, и мы проводим первое собрание в кабинете дирекции кинотеатра «Гарибальди», принадлежащего адвокату Дзербини.

Мы знакомимся друг с другом. Представляясь, каждый называет свое настоящее имя. Они еще не знают правил конспирации. Почти все — адвокаты, врачи — лица свободных профессий. Собрание начинается. Говорим о бегстве короля, о Бадольо, о необходимости подготовиться к приходу англичан и т. п. Но никто не говорит об истинной цели собрания — что надо предпринять немедленно, чтобы успешно бороться против нацистов и фашистов. Все обходят молчанием то, что должно быть главным предметом обсуждения.

Собираюсь с духом и прошу слова. Мною овладевает такое чувство, словно я по своему положению ниже остальных присутствующих, я их стесняюсь. Мой юный возраст, слабое знание итальянского языка[9] приводят меня еще в большее смущение. Мне не удается выступить так, как бы хотелось, мне почти стыдно, что я, молодой человек, должен говорить им, людям в зрелом возрасте, о том, что нужно делать, как следует бороться. У меня идет кругом голова от их долгих речей, неизменно заканчивающихся утверждением, что невозможно вести неравную борьбу. Я сознаю, что должен заставить их ясно понять свои слова, должен суметь встряхнуть их и увлечь за собой. Необходимо убедить их в том, что мы должны немедленно перейти в наступление против врага.

К сожалению, как я уже сказал, мне трудно говорить по-итальянски. Я учился во Франции, а в Италии живу всего четыре года. Я изучал итальянский язык в ссылке, но не говорю на нем вполне свободно: я не нахожу подходящих слов, а главное — мне не удается выражать свои мысли с таким тактом и столь дипломатично, как это умеют они. Надо охарактеризовать создавшееся положение так, каково оно на самом деле, и в то же время я не должен задеть их чувства, которые они считают чувствами истинных антифашистов.

И я решаюсь: ставлю вопрос, — сам того не желая, — может быть, несколько грубо, но зато ясно выражаю свою позицию антифашиста и коммуниста. Я говорю им, что нам следует начать борьбу немедленно, нужно помочь уже созданным отрядам, необходимо сейчас же перейти к действиям, что в ряды партизан должно вступить как можно больше молодежи.

Я кончил говорить. Несколько секунд длилось напряженное молчание. Потом всех словно прорвало.

По мнению большинства, я изложил совершенно невыполнимые планы. Мне заявили, что я не знаю обстановки, еще слишком молод, и коммунистическая партия должна была прислать более зрелого и уравновешенного представителя, обладающего большим опытом («Каким опытом?» — спрашивал я себя, выслушивая все эти филиппики).

Наконец достигаем договоренности, приходим к результату: все согласны с тем, что необходимо организовать в Аккуи Комитет национального освобождения.

Эта политика выжидания, эти страхи должны были быть в последующем постепенно изжиты. Должна была одержать верх точка зрения, которой всегда придерживался рабочий класс (класс, которому предстояло после предательства со стороны старых правящих кругов и их крушения объединить все национальные силы, чтобы организовать и повести борьбу за освобождение), а именно точка зрения, согласно которой борьбу нужно продолжать до победного конца, эта борьба против захватчиков должна быть массовой, и вести ее следует без передышки, без компромиссов, пока она не перерастет в освободительное народное восстание.

Сразу же после совещания я устанавливаю связь с группой партизан, действующих в горах между Лигурией и провинцией Аккуи.

Ими командовал коммунист Вальтер Филлак, впоследствии повешенный немцами в Куорнье в феврале 1945 года[10].

Вместе с юношами из Аккуи и из соседних сел мы начинаем организовывать несколько отрядов, чтобы проводить операции в нашем районе.

Полиция, хорошо знающая мое антифашистское прошлое, уже ищет меня. Она снова напала на мой след, потерянный ею 25 июля 1943 года, когда я покинул остров Вентотене.

Товарищ Джузеппе, связной между Турином и нашим районом, зная, что полиция идет за мной по пятам, подсказывает возможность использовать меня в самом Турине. Проходит еще несколько дней, и вот подтверждение: я должен приготовиться к отъезду. Решаю выехать через день после получения приказа. Ночью в узком переулке, где стоит дом приютившей меня тетки, раздаются размеренные шаги патруля. В темноте движутся тени вооруженных людей как раз перед нашим домом. Вот они останавливаются и вдруг начинают настойчиво стучать в дверь той комнаты, в которой я обычно сплю и которая выходит прямо на улицу.

Однако вот уже несколько ночей, как я, словно движимый каким-то предчувствием, перешел в находящуюся на втором этаже комнату тетки. Тетка, дрожа от страха, открывает дверь, и полицейские направляют на нее дула автоматов. «Мы ищем Джованни Пеше, вашего племянника; мы знаем, что он здесь, в вашем доме; где он спрятался?» Бедная женщина отвечает, что, кроме нее, в доме никто не живет, что она знать не знает, где ее племянник, что уже давно не видела его. Но полицейские шарят по всем углам.

Я беру на изготовку автомат и жду. Через некоторое время воцаряется тишина. Видно, осведомитель, приведший фашистов к моему дому, не был в курсе всех подробностей: он не знал о моем втором укрытии. И фашисты, устав искать, удаляются.

Вслед за ними ухожу и я. Выпрыгиваю в окно, выходящее на улицу с другой стороны дома, и иду на вокзал, где меня прячут товарищи железнодорожники. Жду до утра и затем сажусь на первый идущий в Турин поезд. По дороге думаю о минувшей опасности. Мне не терпится: считаю минуты, оставшиеся до прибытия в Турин. Там меня ждет товарищ. Направляемся с ним на улицу Брунетта, в дом, который станет для меня тайным убежищем в течение многих месяцев.

Идет проливной дождь. Я плохо помню город: я жил здесь всего несколько месяцев в 1940 году, когда впервые приехал в Италию после войны в Испании. В Турине меня ожидает Джузеппе и еще один товарищ, который представляется как товарищ Конти, ответственный за военную работу.

Я буду жить в доме номер три по улице Брунетта и буду занимать одну из двух комнат квартиры, расположенной на первом этаже. В квартире царит беспорядок. Мне объясняют, что до меня здесь нелегально жили другие товарищи, вынужденные уехать потому, что на них косилась полиция. Очевидно, они не очень любили порядок.

Ставлю все на место и приготавливаюсь ждать инструкций.

В первые дни мне нечем заняться: слоняюсь без дела по городу и скучаю. Поэтому как только меня знакомят с товарищем Скотти, инспектором гарибальдийских бригад, я выражаю ему свой протест: партия направила меня в Турин, но не решается поручить мне какое-нибудь конкретное задание. Товарищ Скотти дает мне высказать все, что у меня накипело, и улыбается в ответ на мои жалобы. Затем спокойно говорит: «Не беспокойся, товарищ Ивальди (это была моя боевая кличка, которую я принял ранее), наступит день, когда ты понадобишься, и этот день не за горами».

Мы провели вместе несколько часов. Скотти рассказывал мне о войне в Испании, в которой он участвовал в качестве комиссара одной из республиканских дивизий. Разговор с ним напомнил мне о суровых испытаниях испанской эпопеи.

Скотти рассказал мне также о партизанской борьбе во Франции, об отдельных ее эпизодах. Он объяснил мне систему организации отрядов фран-тиреров, дал мне ряд советов, как осуществить такую организацию также и у нас, в Турине, и перейти к решительным действиям против врага. Девизом каждого гаписта должны стать слова: сделать невыносимой жизнь немцев и фашистов.

Когда Скотти ушел, я торжественно поклялся себе, что отдам весь свой пыл, все силы, всю смелость, чтобы оказаться на высоте той задачи, выполнение которой он мне поручит. В любую минуту я должен суметь оправдать то доверие, которое мне оказал партия.

II. Первые операции

Шли дни, а я все ждал. Ждал с нетерпением той минуты, когда смогу начать действовать. До моего приезда туринскими гапистами командовал товарищ Гареми. Он был отважным командиром, воевал в Испании. Он также командовал отрядом партизан фран-тиреров во Франции. После убийства одного из главарей фашистской милиции Гареми был обнаружен и арестован вместе с двумя другими гапистами. Вскоре после ареста он был расстрелян. В лице Гареми партизанское движение потеряло одного из своих лучших бойцов.

После гибели Гареми и двух его товарищей в городе оставалась еще одна группа гапистов. Но несмотря на настойчивые требования командования гарибальдийских бригад начать действовать, у этой группы не хватало решимости вести столь трудную открытую борьбу на улицах Турина. Некоторые члены этой группы были откомандированы в горы, где впоследствии стали прекрасными бойцами и командирами, а оставшиеся в Турине разошлись по домам.

Таким образом, все надо было начинать снова. Трудно было в короткое время найти людей, которые обладали бы качествами, необходимыми для борьбы в условиях города.

Роль, отводимая гапистам, была совершенно ясна. Они должны были идти в авангарде борьбы за национальное освобождение. Их задача состояла в том, чтобы сеять панику и разложение в рядах врага, деморализовывать его. Гаписты должны были смело и непрерывно нападать на немцев и фашистов; они должны были создать условия, благоприятные для того, чтобы поднять на борьбу, мобилизовать народные массы и подтолкнуть их к выступлению против врага.

Через несколько дней, 4 ноября, товарищ Бессоне (Барка), комиссар бригады ГАП, представил мне молодого гаписта Антонио, выросшего в семье антифашистов.

Антонио, на первый взгляд, не произвел на меня впечатление отважного человека. Особенно меня беспокоило то, что он еще никогда в жизни не видал пистолета. Я — в роли командира и этот мальчик — вот и весь наш отряд ГАП!

У нас не было ни службы информации, ни бойцов, ни оружия, ни денег, ни технических средств. Тут было от чего прийти в уныние! Однако я не падаю духом. Нужно действовать, и я действую.

Как раз в эти дни из туринской федерации ИКП мне сообщили о том, что на улице Никола Фабрици живет фельдфебель полиции, по вине которого около семидесяти коммунистов и партизан были угнаны в Германию. Я получаю приказ совершить над ним правосудие.

Я тут же принимаюсь изучать задачу. Сообщаю о ней Антонио, и мы решаем, как лучше провести операцию. Антонио с велосипедом будет ждать меня недалеко от места, выбранного для действия, а я должен буду войти в дом, где живет фельдфебель.

Накануне намеченного дня я встречаюсь с товарищем Леоне и докладываю ему о своем плане.

Операцию подобного рода организовываю и осуществляю впервые: хотя я в течение трех лет участвовал в войне на стороне испанских республиканцев, у меня совершенно нет опыта в этом новом для меня виде борьбы. Уже придя на место, я вдруг обнаруживаю новые, совсем непредвиденные трудности: необходимы смелость, решительность и хладнокровие, и к тому же и некоторая доля дерзости. Собираю всю свою силу воли и заставляю ее одержать верх над всеми остальными чувствами.

Вот я и на месте. 18 часов 30 минут. Улица полна рабочих, выходящих с соседних предприятий, прохожих; тут же играют дети. Каждые две минуты со звоном и грохотом проносятся битком набитые трамваи. Они останавливаются как раз против подъезда дома, в котором живет фашист. Я жду. Медленно прохаживаюсь, внимательно обдумываю то, что мне предстоит совершить, и чувствую, что мне не хватает смелости. Размышляю еще и еще, смотрю на улицу, заполненную народом. Нет, я чувствую, что у меня ничего не получится.

Я должен предупредить Антонио, найти какой-нибудь благовидный предлог, но не признаться ему в своей боязни. Мне надо вернуться домой и отложить дело до завтра. Все это будет легче сделать на следующий день. Завтра. Когда не будет столько народу, когда не будет трамваев и детей. Завтра, когда я наберусь храбрости.

И я продолжал твердить себе: завтра.

Я возвратился домой, когда уже наступила ночь. Мне никак не удавалось уснуть, я хотел, я должен был убедить себя в том, что я гапист, боец, партизан. Завтра я покажу, на что я способен.

Рано утром ко мне заходит Барка, чтобы узнать, как прошла операция. У меня не хватило духу сказать ему правду, и я объяснил, что фашиста не было дома.

В полдень встречаю Леоне, который спрашивает меня, выполнено ли задание. Также и ему я повторяю ложь о том, что фельдфебеля не было дома. Однако я тут же добавляю, что сегодня вечером возобновлю свою попытку. Я нервничаю, сгораю от стыда перед товарищами за свою ложь. Курю одну сигарету за другой. Тщетно силюсь унять не оставляющее меня волнение.

Вот я снова на том же месте, что и накануне. 18 часов 45 минут. Товарищ Антонио ждет меня. Фельдфебель-фашист — хозяин лавки, которая выходит на улицу. Я вижу его через стекло витрины; он закуривает сигарету.

На этот раз я не даю себе долго раздумывать: вхожу. Не говоря ни слова, быстрым и решительным движением выхватываю из кармана пистолет, целюсь в фельдфебеля и четыре раза стреляю в него в упор. Фашист падает, я выхожу на улицу. На остановке, как раз против лавки, стоит трамвай. Люди не понимают, что произошло, но они явственно слышали звуки выстрелов. Я вскакиваю на приготовленный заранее велосипед, и через несколько секунд я уже далеко. Проезжаю одну за другой несколько улиц, и вот я снова дома.

Теперь я счастлив. Счастлив, что сумел выполнить задуманное дело, что сдержал данное слово, что совершил то, что было моим долгом итальянца и коммуниста.

Так началась моя деятельность гаписта. Эта первая операция имела для меня большое значение. Я понял, что действия гапистов требовали не только смелости и отваги, но также — и прежде всего — тщательной подготовки операции, разработки всех ее деталей и способа осуществления. Быстрота передвижения, внезапность нападения, а также смекалка, дисциплина и точность, хитрость и сознательное стремление уничтожить свирепого и ненавистного врага — вот основы действий гаписта. Эту тактику я старался с каждым разом совершенствовать и развивать дальше.

Четверг, 29 декабря. Прошло три дня со времени моей первой операции. Я встретился с Антонио, чтобы уточнить некоторые детали нашей работы. Мы недолго поговорили с ним, прогуливаясь, чтобы не замерзнуть.

А сейчас я один возвращаюсь домой. Иду медленно, погрузившись в мысли, сосредоточенные, разумеется, только на одном: на заданиях, которые нужно выполнить в ближайшие дни.

Неподалеку от своего дома встречаю товарища Конти, увлеченного беседой с человеком, которого я тут же узнаю: это Баронтини. Здороваюсь с ними, не останавливаясь: я тщательно соблюдаю правила конспирации и вместе с тем не хочу своим присутствием мешать важному разговору. Вхожу в подъезд своего дома, подымаюсь по лестнице, открываю дверь своей комнаты и вдруг слышу звонок. Это Конти. Он знакомит меня с тем товарищем, который был с ним на улице и теперь вместе с ним поднялся ко мне. Конти объясняет, что этот товарищ должен переночевать у меня, что он здесь проездом и что он расскажет мне об организации ГАП. И вот я снова с Баронтини, своим старым товарищем, с которым познакомился еще в Испании. События 8 сентября застали его во Франции, где он был организатором партизанских отрядов фран-тиреров. Как только он узнал о перемирии, он сразу же тайно перешел франко-итальянскую границу, чтобы бороться за свободу своей родины.

Баронтини задает мне ряд вопросов: сколько месяцев я в Турине, что за это время сделал, как идет работа, составил ли план действий, согласованный и связанный с общей борьбой народных масс, в какой стадии находится дело создания организации, есть ли у меня уже технический аппарат, служба разведки, сколько человек в моем распоряжении. Баронтини говорит не спеша, спокойно, уверенным голосом, и все становится легко, понятно, все сложные проблемы сразу кажутся простыми и ясными от его спокойствия и хладнокровия.

Я слушаю его и больше молчу, так как мне не хочется на все его вопросы неизменно отвечать: «Нет». Наконец, перебиваю его:

— Ты говоришь, ты задаешь мне вопросы, словно сам не знаешь, каково положение в Турине.

И говоря это, я распаляюсь, даже озлобляюсь. Мне обидно, что нечем похвалиться — ни организацией, ни техникой борьбы, ни кадрами, что мне почти не о чем рассказать ему. Баронтини дает мне высказать все, что у меня накопилось на душе. Он ждал моей реакции, он хотел, чтобы я представил себе, насколько широки масштабы предстоящей работы и в то же время хотел посмотреть, насколько горяч мой энтузиазм. Увидев, что не на шутку раздразнил меня, он, чтобы поправить дело, приглашает меня пообедать вместе с ним.

Часы показывают начало второго. Мы направляемся в ближайшую тратторию[11]. Вечером мы снова встречаемся у меня на квартире. Баронтини приходит около семи часов, он снова голоден и спрашивает, готов ли ужин. Я с торжествующим видом показываю ему индейку, над которой я тружусь. На следующий день мы доедим ее за новогодним ужином.

За столом мы стараемся не заводить опять споров. На этот раз Баронтини только зондирует почву: пытается заставить меня разговориться, чтобы выяснить причины недостатков в организации нашей работы. Он снова задает мне множество вопросов с целью, как он признался впоследствии, «посмотреть, есть ли во мне жилка настоящего гаписта».

На следующий день мы снова увиделись с Баронтини и опять у меня дома. Он сообщил мне, что переговорил с товарищами, что партия взялась помочь созданию военной организации. Затем Баронтини рассказал о своей жизни, познакомил меня с событиями во Франции, с деятельностью отрядов ГАП в Милане, с проводимой там подпольной работой. Это меня особенно интересовало, и я внимательно его слушал. Он рассказал также о том, как гаписты покарали секретаря федерации фашистской партии Резега утром 18 декабря.

В то время как Баронтини рассказывает, я чувствую себя пристыженным. Ведь самому мне еще нечем с ним поделиться, и я не смогу ответить утвердительно ни на один из его вопросов. Я думаю о том, что он будет считать меня неспособным, трусливым, безвольным, безынициативным человеком. И все же я сделал все от меня зависящее для того, чтобы вновь создать в Турине отряд ГАП. Я достал себе в Аккуи автомат и перед отъездом оттуда запасся также взрывчаткой и револьверами; я каждый день просил товарищей по партии помочь нам, требовал, чтобы они занялись вплотную нашей работой. Мне казалось, что я сделал много. Но когда Баронтини рассказал мне о деятельности миланских гапистов, я снова почувствовал, что краснею: то, что я сделал, это очень мало, почти ничего.

Я объясняю Баронтини, что я один, что у меня почти нет помощников, что партия нам не помогает.

— Но ведь сам-то ты тоже частица партии, стало быть, ты тоже несешь ответственность за все эти недостатки, — отвечает мне Баронтини.

Снова его ясная, доходчивая логика обезоруживает меня. Мы продолжаем беседовать. Баронтини спрашивает, есть ли у меня на примете какое-нибудь логово нацистов и фашистов. Я отвечаю утвердительно.

— Изготовить мину нетрудно, — говорит Баронтини, — для этого не нужно специальной мастерской. Достаточно найти в какой-нибудь кузнице чугунную, бронзовую или алюминиевую трубку. Затем из этого же металла делаются две крышки той же толщины, что и трубка. В центре одной из крышек просверливается отверстие диаметром в шесть — семь миллиметров с таким расчетом, чтобы через него можно было пропустить фитиль. Фитиль соединяется с взрывателем, трубка наполняется взрывчаткой, ставится требуемый для взрыва «замедлитель» — и мина сделана и готова к употреблению.

Баронтини объяснил все это легко, просто и понятно, словно продолжая нашу беседу, и когда он кончил говорить, я уже хорошо и твердо знал, как изготовить мину.

В тот же вечер Баронтини зашел ко мне с небольшим свертком. Я сразу угадал, что он принес и зачем: после теоретической лекции начались практические занятия. И действительно, в свертке оказались две невинные с виду металлические трубки. Баронтини дал мне последние инструкции о том, как обращаться с такими минами и как ими пользоваться. Это будет моя первая операция с применением взрывчатки.

* * *

И вот наступило 2 января 1944 года — день, намеченный для проведения очередной операции. В полдень я встречаюсь с Андреа и еще одним гапистом. Тем временем Антонио входит в кафе, которое мы выбрали объектом нашей операции, и смотрит, сколько обычно бывает в нем гитлеровцев и фашистов, а мы с Андреа прогуливаемся по Корсо Стати Унити.

Кафе, в котором мы должны провести нашу операцию, находится на углу, между шоссе на Кунео и улицей Сакки. Мимо нас беспрерывным потоком мчатся машины. Их фары ярко освещают то место, где мы решили заложить и взорвать мину. Напротив проходит полотно железной дороги. Повсюду виден народ, раздаются автомобильные гудки, звонки велосипедов, издалека доносятся свистки паровозов. Антонио еще нет, и нам кажется, что уже прошло очень много времени. Мимо нас проходят немцы и фашисты и входят в кафе. Восемь часов вечера. Наконец, Антонио выходит из кафе и сообщает нам:

— Сейчас там скопилось десятка три фрицев — почти все офицеры, — а кроме того, много фашистов.

Момент самый подходящий. Андреа при помощи зажженной сигареты поджигает фитиль. Кладем мину в намеченное место, вскакиваем на велосипеды, и все четверо, держась на расстоянии друг от друга, быстро уезжаем по Корсо Стати Унити. Я еду последним.

На Корсо Умберто до меня доносится грохот взрыва, я ощущаю движение в воздухе от взрывной волны и нажимаю на педали.

У себя дома нахожу Баронтини. Он читает на моем лице радость — значит, операция удалась — и говорит:

— Ну что, оказывается не так уж трудно смастерить мину и подложить ее под зад нашим… друзьям, не правда ли?

III. Турин, 1944-й год

4 января, после описанной выше операции, немецкое командование опубликовало обращение к населению Турина, в котором предлагало всем жителям города, «уважающим порядок и правосудие», сотрудничать с германскими вооруженными силами в целях предотвращения новых покушений на жизнь «доблестных» немецких солдат, а в случае их повторения угрожало поголовными репрессиями.

Но покушения следовали одно за другим: 5 января был убит фашистский сержант — немецкий доносчик. Затем настал черед других нацистов и фашистов: они были осуждены на смерть нашим ГАП и разделили судьбу сержанта. Наша организационная работа, с точки зрения ее техники, значительно улучшилась благодаря помощи, оказанной товарищем Барка. Я был вполне удовлетворен общим ходом нашей борьбы и полон энтузиазма.

Однако я был крайне удивлен и раздосадован, когда однажды рано утром Барка пришел ко мне и сообщил, что по приказу Областного командования гарибальдийских бригад я не должен больше принимать личного участия в операциях. Несмотря на всю мою дисциплинированность, мне было весьма не легко подчиниться этому приказу командования, ибо главной, самой большой трудностью в нашей работе было именно найти других людей, которые обладали бы необходимыми качествами и подлинной отвагой для проведения наших операций.

Нужно было действовать без передышки, нужно было продолжать бить врага. «Иль комбаттенте» («Боец»), подпольная газета, писала тогда: «Пусть все, в ком есть хоть капля веры и смелости, откликнутся на призыв родины и сделают все, что в их силах, чтобы жизнь врага стала невыносимой».

Немцы и фашисты в долинах Валь ди Ланцо и Валь ди Суза активизировали свои действия против партизанских отрядов. Мне казалось, что я совершаю тяжелую ошибку, оставаясь в стороне от борьбы в то время, когда другие гибнут, сражаясь в горах. Ежедневно мы получали сообщения о партизанах, расстрелянных и замученных фашистскими гиенами, о сожженных дотла деревнях, об убийствах беззащитных женщин и детей. Я вовсе не был уверен в правильности полученного мной приказа.

Кроме того, уже в течение нескольких дней я готовил очень важную новую операцию: покушение на двух штабных немецких офицеров. Я поручил осуществить операцию группе из четырех гапистов, но они не сумели довести дело до конца. После того, как я безуспешно пытался доказать Барка причины моего несогласия с приказом Областного командования и после того, как я также безуспешно пытался убедить его в необходимости действовать, я решил провести эту операцию один.

Офицеры, которых я наметил уничтожить, имели обыкновение ходить под портиками, тянувшимися вдоль Корсо Витторио Эмануэле. В условленный день было решено, что Антонио будет ждать меня в подъезде дома, находящегося примерно в двухстах метрах от места покушения. В половине седьмого вечера я вхожу в соседний бар, чтобы выждать удобный момент. Под портиками множество народу: здесь, как всегда, полным-полно прохожих, и это беспокоит меня.

Но вот я выхожу из бара и начинаю прогуливаться по улице Джоберти, выходящей как раз к портикам. Жду. По проспекту проходит много автомашин с немецкими солдатами, держащими наготове свои автоматы; меня поражает их вид: у них на лицах написана не обычная наглость, а страх преследуемых зверей. (Как я узнал на следующий день, они возвращались тогда с операции по прочесыванию долин Валь ди Ланцо и Валь ди Суза.)

Меня беспокоит только то, что те двое могут пройти так быстро, что я не успею осуществить свой замысел. На улице холодно. Время тянется невероятно медленно. Мимо меня проходят немцы и фашисты, они вполне могут обратить на меня внимание. Но я чувствую в себе решимость и уверен в успехе.

Но вот, наконец, появляются мои жертвы. Они медленно приближаются ко мне, бросая вокруг злые и наглые взгляды. У одного из них на груди железный крест — награда за преступления, совершенные им во многих кампаниях. Я спокойно иду им навстречу.

Вот оба офицера уже прямо передо мной; выхватываю пистолеты и делаю пятнадцать выстрелов в упор. Офицеры падают один на другого у моих ног. Портики оглашаются криками прохожих, большинство людей еще не понимают, что происходит, бросаются бежать кто куда. Не успел я сделать последнего выстрела, как из кафе выбежали два других немецких офицера.

Думаю: бежать от них, значит, подставить себя под пули их автоматических пистолетов. Тогда я, как могу быстро, пячусь в сторону улицы Джоберти, продолжая держать наготове свои пистолеты. Пройдя так метров пятнадцать, отделявшие меня от угла улицы Джоберти, я бросаюсь на землю и быстро перезаряжаю один из пистолетов.

Офицеры, с пистолетами в руках, думая, что я побежал по улице, кидаются следом. Едва немцы показываются из-за угла, я, лежа на животе, встречаю их выстрелами.

Первый офицер падает замертво. Второй роняет свой парабеллум и что-то кричит. Затем, смертельно раненный, он начинает медленно клониться вперед, но вдруг делает последнее усилие, чтобы броситься на меня, шарит руками по панели, ища свой пистолет. Я пускаю в него последнюю оставшуюся в обойме пулю, и он падает навзничь.

Все это происходит очень быстро — в течение нескольких минут. Застрелив второго немца, я вскакиваю и что есть мочи пускаюсь бегом по улице Джоберти, сворачиваю вправо, на улицу Маджента, убегая все дальше и дальше. На шум выстрелов сбегаются другие немцы и фашисты. Видя четырех своих «соратников», распростертых на земле, и думая, что на них организовано целое нападение, они трусят, боятся, что вокруг есть и другие партизаны, и, даже видя меня, не решаются преследовать. Это их замешательство и нерешительность помогают мне скрыться бегством. Вот я уже и в безопасности. Добираюсь до Корсо Умберто, затем выхожу на улицу Ассиетта и иду к дому.

На следующее утро ко мне заходит Барка и показывает газеты, в которых сообщается, что вчера «бандиты» убили несколько немецких офицеров. Издан приказ, запрещающий после восьми часов вечера выходить на улицу. Объявлено о вознаграждении в размере пятисот тысяч лир тому, кто выследит «преступников», а, кроме того, в виде репрессии арестовано 50 человек, в большинстве коммунистов, в качестве заложников.

Объявление с этим сообщением расклеено в городе с целью запугать население. Сперва я не хотел ничего говорить Барка; он не знал о моей операции, которую я подготовил и осуществил без чьей-либо помощи. Сначала я делаю вид, будто отношусь к этому сообщению безразлично, однако, когда узнаю, что в полдень собирается Комитет освобождения специально для того, чтобы обсудить происшедшее, я решаю сказать. Я рассказываю ему, как все это произошло; Барка смотрит на меня с изумлением, потом, не сказав ни слова, быстро уходит. Впоследствии он рассказал мне, что побежал тогда к руководящим работникам партии, в частности к Коломби, чтобы объявить им, что это не кто иной, как именно гарибальдиец, коммунист, по партийной кличке Ивальди сумел один уничтожить четырех вражеских офицеров.

Операция, проведенная на Корсо Витторио Эмануэле, заставила партийное руководство серьезно рассмотреть вопрос о необходимости укрепления нашей организации ГАП.

Что касается лично меня, то товарищи устроили мне порядочную головомойку за невыполнение приказа, хотя горечь выговора и была несколько подслащена похвалой за успешное проведение операции.

С помощью товарища Спада, бывшего гарибальдийца, сражавшегося в Испании, а ныне гаписта из Милана, я организую мастерскую для изготовления мин на улице Сан Бернардино и склад готовой «продукции» на улице Стаффарда в одной парикмахерской. 16 января Барка представляет мне новых гапистов: Ди Нанни, Валентино и через несколько дней Бравина.

Из Аккуи к нам прибывает товарищ Рикьери. Затем в нашу группу вступают две женщины: Инес и Нучча, обе коммунистки. Кроме того, со мной уже давно работают Антонио, а также товарищ Марио Бенедетто.

Еще сегодня во мне живо впечатление, которое на меня произвел юный Ди Нанни, когда меня познакомил с ним Барка в типографии Мартини. Это был небрежно одетый паренек, маленького роста, худой, молчаливый, замкнутый. Я подумал тогда, что он долго не выдержит. Однако уже вскоре я изменил свое первоначальное мнение: Ди Нанни на деле показал себя одним из самых отважных гапистов не только Турина, но и всей Италии и умер смертью героя, так, как мало кто умел умирать.

На следующий день у меня с Ди Нанни и Валентино состоялась длительная беседа. По их бесхитростным словам, по их ответам на мои вопросы я понял, что первое впечатление, сложившееся у меня из-за их молодости, было ошибочным. В действительности это оказались храбрые бойцы, готовые отдать жизнь за свободу и независимость Италии. Мы тут же задумываем новую операцию. На Кррсо Франча в то время стояло несколько грузовиков, которыми немцы пользовались для перевозки солдат в горные районы при проведении своих операций по прочесыванию.

Ди Нанни предложил:

— Дай нам только взрывчатки, и мы с Валентино взорвем эти грузовики. Тогда ты увидишь, как велико наше желание сражаться. Мы докажем тебе, что не зря называемся гапистами.

Ди Нанни заявил мне это после того, как я во время нашей беседы сказал им с Валентино, что надо быть постоянно начеку, что уличная борьба — это борьба серьезная и опасная, что она отличается от партизанской борьбы в горах. Я также предупредил их, что если они сомневаются в том, сумеют ли справиться с заданием, то пусть лучше честно признаются в этом сейчас. Я хотел, чтобы они шли сознательно на выполнение задания, и слова Ди Нанни показали, что меня поняли. Теперь я был убежден, что оба юноши сумеют исполнить свой долг.

И мы занялись подготовкой к операции.

На следующий день в половине седьмого вечера Ди Нанни и Валентино уже были в условленном месте. Это была их первая операция в городе. И вот я стою и наблюдаю, как они подходят к месту действия. Наверно, они испытывают то же, что чувствовал я, когда в тот первый раз должен был убить фашистского шпика.

У каждого из ребят было по бомбе. Ди Нанни первым решительно зажигает фитиль своей бомбы. Затем то же самое делает Валентино. Вот они изо всей силы бросают бомбы в большие грузовики. Раздается взрыв — и обе машины полностью выводятся из строя.

Убегая, Ди Нанни был ранен осколками в ноги, но все же сумел спастись. Он хотел подойти поближе, чтобы лучше увидеть результат взрыва бомбы. Через два дня я пошел проведать его. Вижу: глаза у него блестят от радости — хочет, чтобы я что-нибудь сказал ему. Ясно, что он ждет от меня не выражения сочувствия по случаю ранения, а похвалы за успешное выполнение задания. Ведь раньше я сомневался, сможет ли он вообще стать настоящим гапистом. И сейчас Ди Нанни хотел знать, изменил ли я о нем свое мнение. Узнав, что оно полностью изменилось, он не желал больше оставаться в постели, а захотел встать и немедленно возобновить борьбу, снова занять свое место среди товарищей.

После усиления работы ГАП стало необходимо выработать точный и определенный план действий. В Турине надо было действовать непрерывно, необходимо было отвлечь на себя часть сил фашистов, которые, начиная с конца декабря, вели бои против партизан в районе Бардже, в долине Валь ди Суза. Немцы и фашисты в первую очередь пытались уничтожить наших в Бардже, где партизанам удалось избежать окружения.

Вместе с Барка мы вырабатываем план операции, проведение которой намечаем на 15 февраля. Этот план, как мы увидим ниже, был полностью осуществлен во всех его деталях.

Первая часть нашего плана заключалась в том, чтобы взорвать штаб эсэсовцев, помещавшийся в гостинице «Генуя». Слов нет, дело было трудное. Штаб находился в центре города, вокруг него были другие штабы противника, повсюду в этом районе стояла охрана и непрерывно сновали взад и вперед нацисты и фашисты. Трудно было также и выбрать наиболее подходящий момент для нанесения удара. Но мы не отступили: через нашу разведку мы узнали от девушки, любовницы одного из офицеров, что немцы из штаба ужинают обычно в семь — половине восьмого вечера. Мы решили, что это наиболее удобное время. Разработав во всех подробностях план задуманной операции, мы назначили дату ее проведения: 23 января.

Мне хотелось не только руководить, но и самому принять непосредственное участие в этой первой большой операции против одного из самых важных штабов противника. При этом я руководствовался двумя следующими соображениями: как можно лучше подготовить к борьбе и втянуть в нее новых товарищей, вступивших в нашу группу, а в ходе проведения самой операции собрать все данные, учесть все удачи и промахи, что очень пригодится для наших последующих операций — короче говоря, накопить опыт.

Двое из нас должны были положить мину на подоконник в офицерской столовой. Я должен был заложить вторую мину с внутренней стороны главного входа. Двое других товарищей двумя минами замедленного действия должны были вывести из строя немцев, которые бросились бы вниз из верхних этажей здания; кроме того, они служили бы нашим «резервом». В самом деле, услышав многократные взрывы, немцы подумали бы, что здание заминировано в нескольких местах, и, таким образом, была бы вызвана паника.

Мы с Риккардо прибыли на место за час до условленного времени, чтобы проверить, все ли в порядке. Мы обнаружили, что штаб охраняется четырьмя карабинерами[12]. В чем дело? Неужели среди нас оказался предатель? Мы быстро советуемся и решаем во что бы то ни стало осуществить задуманную операцию, частично изменив первоначальный план.

Ровно в семь часов приходят, как всегда пунктуальные, Марио, Бравин и Валентино. Я сообщаю им о происшедших изменениях, посылаю их на улицу Ассиетта и приказываю ждать там дальнейших распоряжений. В то время, когда карабинеры обходят вокруг здания, Риккардо, придумав какой-то предлог, подходит к ним и завязывает разговор. Тем временем я закладываю мину за дверью главного входа в штаб-квартиру немцев. Двое других гапистов подходят к дому, чтобы, как было условлено, заминировать также и окна. Двое товарищей наблюдают за карабинерами и Риккардо, чтобы в случае необходимости прийти ему на помощь.

Каждый из нас действует по установленному плану: мне удается без малейших помех выполнить то, что было возложено на меня, однако двое товарищей, которые приблизились к окну, замечены карабинером. Он ничуть не подозревает, что имеет дело с гапистами. Он даже не допускает мысли о такой дерзости и спрашивает их, что они тут делают. Гаписты отвечают: «Убегайте, дом заминирован!» Перепугавшийся карабинер передает это трем другим карабинерам, и все мигом исчезают.

Такой поворот дела помогает нам благополучно удалиться. Мы вскакиваем на велосипеды и уезжаем. Едва мы отъехали на какие-нибудь триста метров, как раздался взрыв первой мины, затем послышался второй взрыв. А через несколько секунд нас настиг поистине адский грохот. Это взорвались остальные мины. Прохожие поспешно укрываются в подъездах, проклиная английские самолеты и фашистов, не объявивших воздушной тревоги. Люди, видимо, думают, что начался воздушный налет.

Тем временем все гаписты, целые и невредимые, возвращаются на свои подпольные квартиры.

На следующее утро газеты под огромными заголовками поместили ставшее обычным сообщение: террористические элементы произвели несколько взрывов, причем было убито три и ранено несколько немецких офицеров. Тут же объявляется вознаграждение в один миллион лир тому, кто обнаружит и выдаст виновников. Затем, как обычно, следует перечень карательных мер.

В то время префектом Турина был один фашистский негодяй. В бессильной злобе против неуловимых и смелых гапистов он мстил за их действия старым антифашистам, тем, кто уже испытал лишения тюрьмы и ссылки.

Выработанный нами план борьбы продолжал, однако, претворяться в жизнь. Благодаря действиям гапистов пропасть между немцами и фашистами, с одной стороны, и народными массами — с другой, еще больше углубилась. Действия гапистов вносили деморализацию и дезорганизацию в ряды немецких и итальянских фашистов, укрепляли дух сопротивления и волю к борьбе в народных массах.

Боевые операции гапистов подрывали моральное состояние противника. Немцы и фашисты были терроризированы внезапными и бесстрашными налетами гапистов, они были словно скованы страхом и теперь уже боялись свободно передвигаться по городу.

Боевые операции гапистов в то же время действовали ободряюще на ту часть населения, которая еще проявляла нерешительность и была подвержена воздействию вражеской пропаганды. Действия гапистов являлись реальным вкладом в борьбу и свидетельствовали о том, что антифашистская борьба действительно стала организованной и упорной.

С усилением организационной работы мы обретали в лице групп патриотического действия идеальное оружие в борьбе за осуществление наших целей.

После описанной операции против штаба эсэсовских войск я встретился на улице Принчипе Оддоне с Валентино и Ди Нанни, который, хотя и прихрамывал, но не покидал своего боевого поста. Два дня спустя с Ди Нанни, Валентино и Барка мы подготавливаем операцию по уничтожению вражеской автоколонны в Борго Кримеа. При проведении этой операции мы уничтожаем несколько автомашин врага.

В первых числах февраля Риккардо и Антонио среди бела дня уничтожают в трамвае маршрута 18 двух чернорубашечников и благополучно спасаются, несмотря на то, что в тот момент этот район прочесывали несколько патрулей.

К концу февраля Риккардо получает приказ отправиться в Аккуи и завербовать еще двух молодых гапистов. Однако Риккардо не желает ехать туда, как говорится, не оставив там никакой о себе памяти (ведь Аккуи — его родной город!). Поэтому он везет в чемодане две мины. Приехав в Аккуи, Риккардо исполняет поручение, а затем отправляется в местный немецкий штаб, где до этого в течение нескольких месяцев он по заданию КНО[13] работал переводчиком.

Проникнув в штаб, он зажигает фитиль мины и преспокойно удаляется. В результате — три немца убиты. Немедленно вслед за этим власти объявляют приказ об установлении комендантского часа с шести часов вечера, начинают поголовный обыск во всех домах города, ища виновника, который в это время находился уже далеко от Аккуи, на пути в Турин.

Наконец, после многократных просьб командование находит для меня топографическую карту Турина. Я сразу же отмечаю местонахождение основных немецких штабов и наиболее важные с военной точки зрения объекты: вокзалы, радиостанцию, железнодорожные узлы и т. д. На следующее утро я совершаю на велосипеде прогулку по городу, чтобы получить возможно более точное представление о местонахождении всех этих объектов.

После нашей операции в гостинице «Генуя» германское командование усилило охрану своих штабов, окружив их колючей проволокой, чтобы помешать даже приблизиться к ним. Эта новая выдумка врага заставляет нас специально собраться, чтобы обсудить и изучить новые формы борьбы.

Мы собрались в одном доме на улице Лука делла Роббиа и оживленно обсуждали положение. Вспоминаю, как в тот день я цитировал слова Дантона: «Смелость, смелость и еще раз смелость». Намеченные операции во что бы то ни стало должны были быть доведены до конца.

Борьба первых отрядов ГАП явилась в дальнейшем основой для создания многих десятков отрядов сапистов[14], целых бригад и дивизий, которые продемонстрируют возможность ведения боевых действий также и в условиях города.

Врагу никогда не удастся задушить, уничтожить организацию гапистов. Быть может, противнику удастся нанести им тяжелые удары, особенно в начальный период, но он никогда не сумеет сломить их боевой дух.

Вопреки всем трудностям и жертвам, после каждой операции ряды гапистов пополняются новыми бойцами, которые встают на место павших.

Вот об этом-то мы и говорили в доме на улице Лука делла Роббиа. Говорили долго, и у всех нас было одинаковое мнение.

После этого собрания я увиделся с Барка, с которым у меня было назначено свидание. Барка было поручено снабжать нас взрывчаткой. Он был связан с двумя товарищами из Риволи, которые доставляли в чемоданах этот столь ценный для нас материал в Турин. Мы обычно поджидали их на Корсо Франча на первой остановке местного поезда из Риволи.

В девять часов утра, в установленный день, поезд прибывает на станцию. На этот раз полиция, однако, тут как тут, она останавливает и обыскивает пассажиров. Товарищи из Риволи оставляют чемоданы и бросаются бежать. Мы с Барка, стоя на ближайшей остановке трамвая, сразу сообразили, в чем дело. Казалось, все пропало. Однако Барка не теряется при таком неожиданном обороте дела. Он бросается к станции, подходит к двум брошенным чемоданам, с невозмутимым видом берет их и направляется к выходу. Полицейские задерживают его. Положение становится критическим.

Я невдалеке наблюдаю за этой сценой. Вот я вижу, как Барка останавливают. Моя рука тянется к пистолету. Я подхожу ближе. Полицейские «вежливо» интересуются содержимым чемоданов. Барка улыбается, открывает чемоданы и заявляет: «Клей для синтетической резины!» Полицейские смотрят на клей и… пропускают Барка.

На этот раз, кажется, пронесло!

Через несколько дней мы решаем заложить мину в железнодорожном вагоне, резервированном для нацистских солдат, готовящихся к отправке в Милан. Поручаем это ответственное задание Риккардо, который знает немецкий язык. Спада, наш техник, приготовляет мину замедленного действия с часовым механизмом, которая должна будет взорваться через час; Риккардо натягивает на себя немецкую военную форму.

Форма сидит на нем как влитая. Товарищи подшучивают над ним:

— Да ты просто красавчик! Прямо-таки настоящий фриц.

Я провожаю поддельного немца до вокзала. С чемоданом в руке он подымается в вагон. Затем мы все возвращаемся на свою базу. Через три дня узнаем, что мина взорвалась только в Милане. Из-за какой-то технической погрешности часовой механизм не сработал в установленный час. Все же несколько немцев были убиты.

Потом наши миланские товарищи долго и тщетно допытывались: кто же провел эту операцию?

15 февраля объявляют забастовку рабочие завода СПА, 16 февраля к ним присоединяются рабочие завода Ланча. Семнадцатого числа домашние хозяйки опрокидывают на рынках прилавки в овощных рядах, чтобы помешать распродать товар, реквизированный немцами. Необходимость тесно связать борьбу широких народных масс с действиями отрядов ГАП становится с каждым днем все настоятельней.

Мы делим наших людей на две группы: в одной из них — Бравин, Ди Нанни и Валентино, в другой — Риккардо и Паоло. Марио будет выполнять функции разведки и службы наблюдения, Инес и Нучча будут доставлять взрывчатку. В качестве базы используем поврежденный бомбежкой дом на окраине города, на улице Лука делла Роббиа.

В десятых числах февраля нам удается сколотить два боеспособных отряда, каждый из которых может проводить самостоятельные боевые операции.

Одновременно проявляют большую активность партизаны, действующие в долине Валь ди Ланцо. Они занимают несколько деревень и во многих населенных пунктах помогают бастующим рабочим. Назревает всеобщая забастовка, которая разразится в марте. В связи со всеми этими событиями перед нами встал вопрос об активизации наших боевых операций. Необходимо было показать туринским рабочим, что они неодиноки в своей борьбе.

Несмотря на свою малочисленность — всего лишь восемь человек, — отряды ГАП в последних числах февраля сумели провести боевые операции, выработанные областным командованием Пьемонта. 18 февраля Марио, Риккардо и Валентино встретили на площади Витторио Венето группу солдат итальянской фашистской милиции, которые начали оскорблять их и спрашивать, почему-де они, молодежь, не вступают в армию «фашистской республики». Трое гапистов в ответ выхватили пистолеты и открыли огонь.

Двоих фашистов они уложили на месте, третий пытался спастись бегством, но и его настигла меткая пуля Марио. Очутившийся тут же полицейский направляет револьвер на Риккардо, отстреливающегося от фашистских солдат. Но Марио успевает опередить полицейского — стреляет в него и ранит в руку и в ногу. В результате — трое фашистов убиты и ранен полицейский. С нашей стороны нет никаких потерь.

На утро Коломби сообщает мне как командиру обоих отрядов ГАП, что необходимо составить план операций на случай предполагаемой в скором времени всеобщей забастовки. Мы вместе изучаем самые важные объекты и подбираем людей, которые будут проводить операции. Коломби и Барка сообщают мне, что скоро наши ряды пополнятся — к нам придут еще четыре гаписта из Монкальери.

Вечером того же дня я отправляюсь на базу нашей первой группы, в которую входят Риккардо, Антонио и Паоло. База, как я уже сказал, представляет собой покинутый жильцами дом, сильно поврежденный воздушной бомбардировкой. Стекла выбиты, и окна заткнуты разным тряпьем. Двери тоже заделаны мешками и тряпками.

Трое гапистов обычно спали, не раздеваясь, на сыром и жестком тюфяке. Когда удавалось достать коньяк, грелись им. Если шел дождь, то вода через развалившуюся крышу протекала прямо в комнату; ветер дул во все щели.

Зато у трех молодых людей всегда было в запасе хоть отбавляй шуток и смеха.

IV. Всеобщая забастовка

Как только товарищи заметили, что я вхожу в их разбитый дом, они весело вскочили со своего тюфяка. Раз пришел я, значит, предстоит «работа». Составленный нами план действительно предусматривает много «работы» — акты саботажа, ликвидацию фашистских доносчиков и генералов — и должен поддержать бастующих рабочих.

В полдень того же дня я случайно встречаю на улице, в начале Корсо Франча, товарища Скарпоне. Я знаком с ним уже давно, еще по ссылке. Скарпоне — старый член партии, хотя по возрасту еще довольно молод. Находясь вместе в ссылке, мы стали с ним большими друзьями. Мы обмениваемся с ним несколькими фразами. Скарпоне говорит, что, возможно, его пошлют работать в горы. За его плечами десять лет тюрьмы и ссылки. Он знал обо мне, знал, что я в Турине и что именно здесь делаю. К сожалению, мы не можем долго оставаться вместе. Мы прощаемся. Мне еще довелось встретиться с ним в дни освобождения в Милане, когда он стал уже комиссаром дивизии.

Накануне всеобщей забастовки Данте и Билл разоружают на улице Саккарелли фашистского офицера-берсальера[15] и забирают у него пистолет и две гранаты. Затем Данте и Билл получают задание ликвидировать ответственного редактора фашистской газеты «Ла Стампа» Кончетто Петтинато, непрерывно пишущего статьи, против движения Сопротивления, оскорбляя патриотов и обливая их грязью. Однако этот отвратительный негодяй не вылезал из своего логова, окружив себя десятками немецких солдат, так что никто не мог к нему подступиться.

Все уже было готово к проведению всеобщей забастовки. Каждая из наших групп имела свои определенные объекты для нападения. Группа Бравина должна была взорвать трамвайные стрелки перед депо на улице Бьелла. Мы с Риккардо рано утром должны были сделать то же самое в депо на улице Трана. Сразу же после этого Риккардо должен был присоединиться к своей группе, чтобы вместе с ней напасть на фашистские патрули в случае, если бы они выступили против рабочих. Вместе с тем мы не отказались и от объекта «Петтинато» — редактора фашистского листка, — и группа из Монкалиери должна была, когда в городе вспыхнет забастовка, провести операцию по уничтожению фашистского писаки.

Наши связные Нучча и Инес должны были поддерживать постоянный контакт со всеми группами, а Марио держал связь между мной и связными.

В первый день забастовки наш план был выполнен только частично. Бравин сумел осуществить свое задание: он взорвал несколько стрелок трамвайной линии, и трамвайное движение на многих линиях остановилось. Я ждал Риккардо в условленном месте к четырем часам двадцати минутам утра. Я пришел туда точно в назначенное время, но проходили минуты за минутами, а Риккардо все не было видно. К тому же пора было действовать, пока трамваи не вышли из депо. Тогда я решил действовать один.

Я прошел по Корсо Раккониджи по направлению к улице Энрико Чальдини. Было холодно, задание, которое предстояло выполнить, не из легких, а риск увеличивался тем, что у меня нет помощника. Туман немного рассеялся под утренними лучами солнца, но еще был густым, и холод и сырость пронизывали меня. Улицы еще пустынны, тишина нарушалась лишь то далеким шумом грузовика, то размеренными шагами патрулей. Через полчаса я уже был на месте. Принялся за работу. И когда почти уже заканчивал ее, вдруг нагрянул патруль.

Мне не остается ничего другого, как отступить. Разве мог я противостоять двадцати солдатам? К семи утра я подхожу к дому нашего техника. Часть трамваев функционирует, так как удалось осуществить не все задуманные операции. Фашисты заменили бастующих трамвайщиков солдатами из фашистских отрядов имени Мути.

Я обеспокоен отсутствием Риккардо и вместе с тем меня раздражает мысль, что некоторые трамваи все же функционируют. Техник Спада понимает мое волнение. Он подходит ко мне и говорит:

— У меня здесь наготове несколько ящиков взрывчатки. Если хочешь, можем что-нибудь сделать вместе.

Через несколько минут мы уже на улице. Выходим на Корсо Пескьера и подрываем пять трансформаторных будок, подающих электрический ток на трамвайную линию. Движение трамваев останавливается на несколько часов.

Вечером группа Бравина ликвидирует фашистского шпиона; кроме того, группа из Риволи закладывает несколько мин под железнодорожное полотно на участке Турин — Риволи.

В шесть часов вечера я, наконец, кое-что узнаю о Риккардо. Оказывается, база его группы на улице Лука делла Роббиа была обнаружена полицией. На рассвете отряд немцев и фашистов окружил здание. Хотя враги и превосходили наших по численности и вооружению, они, однако, побоялись войти сразу внутрь здания и сначала открыли стрельбу из автоматов по окнам. Затем группа фашистов ворвалась в здание, выломав без труда еле державшуюся на петлях дверь.

В доме никого нет, кроме Риккардо. Он достойно встречает фашистов: бросает в них несколько гранат и в ту же минуту, пользуясь замешательством противника, выпрыгивает в окно. Его, однако, преследуют и ранят в ногу. Риккардо падает, потом подымается и снова бежит. Вдогонку ему несутся пули, он забегает в дом, где ему оказывают помощь и укрывают его. Через несколько дней он присоединяется к действующему в горах партизанскому отряду.

Между тем всеобщая забастовка, проводимая под лозунгом: «Хлеб и свободу трудящимся», увенчивается полным успехом. Происходившие во всем Пьемонте, как мне рассказывал позднее Коломби, мощные выступления трудящихся свидетельствовали о сознательности и политической зрелости пролетариата.

Когда забастовка еще находилась в стадии подготовки, некоторые товарищи проявляли скептицизм и неуверенность. Они думали, что если не произойдет ничего решительного и важного, что могло бы всколыхнуть массы, то страх перед репрессиями окажется сильнее, чем намерение бастовать. Короче говоря, было много колебаний. Но федерация коммунистической партии в Турине и все руководящие органы партии считали эту забастовку решающим испытанием. Партия начала с того, что мобилизовала сперва все свои силы, чтобы без колебаний и промедления установить тесную связь с массами.

Подготовительный этап забастовки длился, быть может, слишком долго. На заводах СПА и Ланча забастовка, наоборот, была объявлена прежде времени, и рабочие неожиданно для себя увидели, что они вступили в открытую борьбу одни и их никто не поддерживает. Это в свою очередь привело к дезориентации, нервозности, капитулянтским настроениям. Что же касается префектуры, то она, отдавая себе отчет в угрозе всеобщей забастовки, прибегла к маневру так называемых «отпусков», призвав промышленников закрыть, под предлогом нехватки электроэнергии, самые «опасные» цехи и предоставить «отпуск» наиболее сознательным в политическом отношении рабочим. Но в конечном счете и этот маневр префектуры увенчался успехом только на нескольких и к тому же наименее важных предприятиях.

* * *

Утром 1 марта рабочие уже повсюду были готовы к забастовке. Рабочие и работницы из рук в руки передавали листовку коммунистической партии, которая начиналась пламенными словами: «Рабочие, служащие, население Турина! Подпольный забастовочный комитет Пьемонта, Ломбардии и Лигурии, поддержанный коммунистической и социалистической партиями, а также многочисленными Комитетами национального освобождения и славными отрядами партизан, во имя удовлетворения требований трудящихся объявляет с сегодняшнего дня всеобщую политическую забастовку!»

В то утро сотни тысяч рабочих — мужчин и женщин — начали забастовочную борьбу. Они заполнили заводы и фабрики и, не приступая к работе, начали обсуждать требования, которые намеревались предъявить хозяевам и властям. Затем они избрали рабочие комиссии для ведения переговоров.

Однако администрация предприятий отказалась вести переговоры с рабочими. На этот счет имелись точные указания со стороны префектуры и немецкого командования. По их замыслам, забастовка должна была быть сорвана в первый же день; ни в коем случае не следовало идти ни на какие соглашения с рабочими.

Тогда рабочие, устав ожидать, вышли на улицу. На заводе Мирафьори все шестнадцать тысяч рабочих, прождав напрасно до полудня, наспех проглотив захваченные из дому завтраки, организованно вышли с завода. Все предприятия, которых не коснулось предоставление «отпусков», последовали примеру рабочих Мирафьори, и там забастовали десятки тысяч рабочих. Только на заводе СПА в результате преждевременно начатой и потому плохо удавшейся забастовки были произведены аресты.

К вечеру префект Дзербино вынужден был опубликовать коммюнике, в котором открыто признавал успех забастовки. Но по договоренности с германскими властями он приказывал возобновить работу на всех предприятиях, а в случае невыполнения приказа угрожал применить такие тяжелые репрессии, как закрытие предприятий, арест и ссылка бастующих, а также отмена «брони» и отправка на фронт военнобязанных.

Это коммюнике означало победу трудящихся.

В тот вечер Коломби, перед тем как проститься со мной, назначил мне свидание на следующее утро. Утром, в назначенный час встречаюсь с ним и с Лючией, коммунисткой, которую я знал по ссылке.

Коломби объясняет мне, почему он хотел встретиться со мной. Он говорит, что во что бы то ни стало необходимо взорвать трансформаторную будку на улице Бертола, чтобы парализовать всю сеть трамвайных линий в северной части города. Необходимо показать трамвайщикам, что они не одиноки в своей борьбе. Лючия познакомит меня с товарищем, который проводит меня и покажет, куда нужно заложить взрывчатку. Мы прощаемся. Я даю себе слово выполнить задание со всей тщательностью, чтобы операция прошла как можно успешнее.

Каждый раз после того как мне приходилось разговаривать с товарищем Коломби, я ощущал прилив новых сил, чувствовал себя бодрым и решительным. Его речь, подход к делу, его советы и указания придавали мне смелость, вселяли в меня уверенность и желание выполнить все как можно лучше.

Моим самым страстным желанием, моей гордостью было показать партии, старым партийным товарищам, что и молодые коммунисты умеют извлечь пользу из их уроков, что молодежь не допустит, чтобы приносимые ими в течение долгих лет жертвы пропали даром.

Затем мы идем с Лючией еще на одно свидание. Лючия знакомит меня с товарищем, который должен показать мне место операции. Я связываюсь с Бравином и Марио, чтобы подготовиться к операции на улице Бертола, которую решаем провести в тот же вечер.

В семь часов мы уже на месте. На всякий случай надеваем фуражки трамвайщиков и стараемся во всем походить на них. Перед нами люк, мы открываем его и спускаемся под землю, а люди проходят мимо, не обращая на нас ровно никакого внимания.

Я и Бравин спускаемся первыми. Мы входим в подземную галерею, проходим первый участок, но не обнаруживаем никаких признаков, которые свидетельствовали бы о том, что где-то здесь находится распределительный щит, подающий электрический ток. Тогда мы решаем заложить мину в том месте, где пересекаются и соединяются между собой много кабелей. В несколько минут мы со всем управились. Только на следующее утро мы поняли, что достигли желаемого результата: вся трамвайная сеть в северной части города была выведена из строя.

Забастовка по-прежнему проходила сплоченно, несмотря на аресты и угрожающие обращения префекта. Рабочие и работницы, инженерно-технический персонал, служащие таких крупных заводов, как Мирафьори, Линготто и других, каждый день точно приходят на свои предприятия, но к работе не приступают. В десять часов утра они покидают свои цехи и конторы и выходят на улицу, устраивая мощные демонстрации.

Забастовка ширится. Группы рабочих убеждают трудящихся предприятий, еще не примкнувших к борьбе, проявить солидарность и бастовать. На второй день забастовки одна из таких групп пришла на завод СПА, и рабочие также и этого предприятия прекратили работу и вышли на улицу. Между тем аресты и запугивания усиливаются. Подпольная организация пострадала не слишком сильно. Однако все же были взяты на заметку многие молодые рабочие, которые вели себя особенно по-боевому.

Одновременно активизировались также операции партизан. В Турин пришло известие о занятии одним из гарибальдийских отрядов Брикеразио. Был остановлен поезд Турин — Бардже, а сопровождавшие его фашисты обезоружены и взяты в плен под аплодисменты пассажиров. Командир гарибальдийского отряда обратился с речью к собравшимся пассажирам, которые устроили овацию, приветствуя антифашистскую забастовку. Местечко Чирие было занято партизанами, причем захвачено в плен много, немцев и фашистов. По всей долине Валь ди Ланцо происходили митинги, а специальные отряды партизан очищали долину от фашистских доносчиков и предателей. В долине Валь Ди Суза партизаны заняли селения Альмезе, Рубиана и Ла Торре. Движение на железнодорожной линии Турин — Модена было прервано.

Во время забастовки рабочие учились трудному искусству диверсий и саботажа. По существу это начинали действовать новые отряды ГАП. Что касается самих нас, то на третий день забастовки мы подорвали три моторных вагона прямо на станции Порта Нуова и один вагон за станцией.

Рабочие продолжают бороться с большим воодушевлением. На кондитерской фабрике Венки-Уника некий Жиро, назвавший себя представителем фашистских профсоюзов, пытается призвать работниц продолжать работу, но его со всех сторон подталкивают, и он вынужден поспешно убраться восвояси под свист и улюлюканье. Затем работницы решают выйти на улицу. Увидев, что двери проходных закрыты, они оттесняют вахтеров, открывают двери и выходят на улицы и на площади. Боевой дух трудящихся с каждым часом становится все сильней.

Из Милана приходят благоприятные известия. Они еще больше подымают энтузиазм и решимость бороться. Бюллетень о ходе забастовки жадно читают все, кто ведет борьбу. Лондонское радио высоко оценивает всеобщую забастовку в Северной Италии и отмечает, что эта доблестная борьба итальянских рабочих — единственное подобного рода явление в продолжение всей войны. Продавшийся нацистам журналист Кончетто Петтинато в одной из своих статей признает, что итальянские рабочие нанесли тяжелый удар фашизму, но тут же клеветнически заявляет, что рабочие сражаются за «прусского короля», то есть за чужие интересы. Ему отвечает забастовочный бюллетень: «Пусть не беспокоится грязный писака. Рабочие сражаются не за Виктора Эммануила[16], не за Бадольо, не за крупных финансистов. Рабочие борются потому, что страдают от всевозможных притеснений и лишений, они борются за хлеб и в то же время за дело освобождения итальянского народа, лучшей частью которого они являются».

А между тем во всех долинах, в окружающих город горах продолжали свое наступление партизаны.

Забастовка закончилась через два дня, 8 марта, по сигналу, поданному подпольным забастовочным комитетом.

Подводя итоги; можно сказать, что рабочие массы Турина дружно и сплоченно ответили на призыв к борьбе. Отдельные проявления нерешительности и капитулянтства, имевшие кое-где место, объяснялись отсутствием необходимых личных качеств рабочих вожаков, еще не закаленных в огне открытой борьбы. Однако, несмотря на это, массовая политическая забастовка удалась. Она явилась пробой наших сил и организованности. Народ с энтузиазмом приветствовал действия ГАП. Освободительную борьбу, которую ведут партизаны, теперь все население считает своим кровным делом. Между населением, передовыми рабочими и сражающимися партизанами нет больше разрыва. Таковы признаки, свидетельствующие об успехе.

Вот что писала, между прочим, газета «Нью-Йорк таймс» в номере от 9 марта 1944 года в статье под заголовком «Восстание итальянских рабочих»:

«В оккупированной Европе никогда еще не происходило такой массовой демонстрации, которую можно было бы сравнить с восстанием итальянцев. Это — кульминационная точка кампании саботажа, местных забастовок и партизанской борьбы. О борьбе в Италии мир знал меньше, чем, например, о движении Сопротивления в других странах. И это потому, что Северная Италия, где развернулись эти события, была отрезана от остального мира более, чем любая другая страна. Всеобщая забастовка убедительно показала, что итальянцы, будучи безоружны и находясь под двойным игом, сражаются храбро и самоотверженно, когда у них есть за что сражаться».

Мы тоже порядочно потрепали нервы, и командование решило дать нам несколько дней отдыха в горах. Уезжают все. Я, однако, не выходя из дому, еще задерживаюсь в Турине.

Утро 9 марта. Дома, один, я спокойно слушаю радио. Вдруг слышу: кто-то стучит в дверь. Но никто, кроме Барка, не знает моего адреса. Быстро обдумываю, что предпринять. Снаружи продолжают стучать, потом кричат: «Откройте! Откройте!»

Я перебираю в уме возможности бежать. Выпрыгнуть из окна нельзя, а другого пути нет. Тогда я бесшумно подхожу к двери, одним рывком открываю ее и вскидываю автомат. Я чуть было уже не нажал на спусковой крючок, но вовремя остановился. Передо мной незнакомый человек в штатском. Оказавшись так неожиданно перед дулом автомата, он отшатывается в таком испуге, что даже лишается дара речи. Наконец, немного оправившись от страха, он спрашивает меня:

— Кто вы? Я — хозяин этой квартиры.

Я облегченно вздыхаю, опускаю автомат и стараюсь успокоить его:

— Не бойтесь, я не преступник.

Затем прошу его войти, но он все еще дрожит от страха. Потом вдруг, словно сорвавшись с цепи, кричит:

— Это мой дом! Что вам здесь нужно? Мой друг предал меня! Что будет, если полиция узнает, что я укрываю гаписта!.. У меня — жена и дети, я не хочу рисковать!

Сразу видно, что это трусливый человек. Из его бессвязных выкриков мне с трудом удается понять, что он, выехав из города, поручил квартиру приятелю. Он, конечно, никак не мог предполагать, что его дом станет штаб-квартирой партизан. Я обещаю ему, что вскоре уеду, и как только остаюсь один, сразу же складываю в чемодан все свои пожитки и оружие и немедленно ухожу. Лучше не доверяться.

Немного спустя я подхожу к дому, где живет наш техник и где я могу остановиться перед тем, как отправиться на несколько дней в горы. Днем у меня свидание с Барка. Рассказываю ему историю, в которую я попал, и он, представив себе испуг хозяина дома, заливается смехом. Барка обещает мне, что, пока я буду в горах, он побеспокоится о том, чтобы устроить меня в какой-нибудь хорошей семье.

В тот же день вместе с Инес я тоже уезжаю в Бардже. Там уже находятся Ди Нанни, Валентино и Бравин. Марио остается в Турине — ему еще нужно понаблюдать за некоторыми объектами. В поезде случайно встречаюсь с товарищем Каприоло[17], с которым мне довелось познакомиться еще в 1940 году. Беседуя с ним, разве мог я себе представить, что ему так скоро суждено героически погибнуть.

Стоял туманный и сырой день. Я чувствовал себя страшно усталым. В глубине души я был доволен, что смогу пару дней отдохнуть.

Приехав на место, я сразу же отыскал Комолло (Пьеро), Джолитти (Антонио) и Колайянни (Барбато). Какое новое и радостное чувство охватило меня, когда я, ничего и никого не опасаясь, пошел по деревенской тропинке! Какое блаженство ощущать на лице горный ветерок, бодрящий и приятный после долгих месяцев, проведенных в душном городе!

Оба мои товарища хотят в первую очередь узнать о том, как прошла забастовка и что сделали гаписты. Затем заходит речь о действиях партизанских отрядов в их районе. В декабре так называемое правительство Салó[18], послало в эту зону солдат, танки и самолеты, чтобы уничтожить силы «повстанцев» в этих долинах и, таким образом, покончить раз и навсегда с партизанским движением. Барбато сообщает мне, что в этих операциях в бой против наших людей были брошены лучшие войска противника, самые опытные и беспощадные. Более трех тысяч немецких и итальянских фашистов пытались добиться успеха, но, несмотря на их яростные атаки, партизаны продолжали героически сражаться, и фашисты по-прежнему были далеки от достижения своих целей.

Барбато родом из Сицилии. Он служил офицером в армии, но после 8 сентября вместо того, чтобы вернуться домой, предпочел остаться в Пьемонте и один из первых стал организовывать партизанские отряды. Когда Барбато начинает говорить, глаза его зажигаются и сверкают. У него приятный и характерный южный говор.

Пьеро в свою очередь рассказывает мне о. том, что немцы разбили несколько партизанских отрядов и в некоторых местностях нанесли партизанам большой урон. Немцам, однако, не удалось и никогда не удастся сломить боевой дух, который воодушевляет партизан и все население этого района.

Ясно, что фашистское правительство не может держаться у власти без поддержки немецких штыков, без сохранения кровавого режима террора. Но этот террор заставляет уходить в горы все большее число людей, которые становятся в ряды борцов за свободу. Таким образом, рождаются новые партизанские отряды; так произошло и после забастовки туринских рабочих. Партизанские отряды множатся. Они все слаженнее дают отпор проводимым противником облавам и карательным экспедициям, укрепляют свои ряды. И по мере того как усиливается партизанское движение, всё большую поддержку оказывает ему местное население.

По планам фашистов партизаны уже давно должны быть разбиты и уничтожены. Однако они не только живы, но даже наносят по врагу один за другим мощные удары.

В свою очередь я рассказываю товарищам, как фашистские газеты, и особенно туринская «Ла Стампа», пытаются скрыть правду о том, что партизаны ведут борьбу, пытаются преуменьшить потери, которые они наносят фашистским силам. Эти продавшиеся врагу писаки пытаются оправдать бессилие фашистских карателей плохой погодой, холодом и снегопадами.

Однако они не в силах скрыть тот факт, что партизаны пользуются симпатиями населения и оно оказывает им помощь. В долинах партизан скрывают крестьяне, а в городах — рабочие и другие трудящиеся.

Партизаны крепко держатся потому, что они плоть от плоти народа. Большинство партизанских бойцов — это сыновья рабочих, крестьян, служащих — сыновья трудящихся. Это говорит Джолитти. Мы беседуем до поздней ночи. Барбато подымается и уходит: он должен проверить посты. Я иду вместе с ним. Мы проверяем два отряда и, когда ложимся спать, часы показывают уже два часа ночи.

* * *

Я воспользовался этими несколькими днями пребывания в горах, чтобы предпринять все необходимое для снабжения гапистов взрывчаткой и автоматическим оружием.

15 марта мы возвращаемся в Турин.

На вокзале нас уже поджидает Инес, чтобы переправить в надежное место привезенные нами мины и другое оружие. Днем я встречаюсь с Марио, который информирует меня о новых объектах наших операций.

16 марта я увиделся с Бравином. Мы здороваемся, и поскольку оба сейчас свободны от заданий, можем прогуляться и поболтать. Беседа, понятно, переходит на войну, на политическое и военное положение, на нашу борьбу. «Долг каждого патриота состоит в том, чтобы бить немецко-фашистских угнетателей в любом месте и любыми средствами и способами». Так писала в то время газета «Гридо ди Спартако»[19]. Бравин говорит мне, что он отдаст все силы за осуществление этого лозунга. Затем разговор перешел на победы, одержанные доблестной Красной Армией, которые вдохновляли нас на борьбу и наполняли наши сердца отвагой. Мы оба думали о героическом примере, показанном народами Советского Союза, и нас утешала мысль, что и десятки тысяч итальянцев тоже сражаются, чтобы навеки покончить с нацизмом и фашизмом.

В полдень Бравин приглашает меня пообедать с ним в одной траттории. Затем мы идем с ним на площадь Палеокапа, где нам через несколько дней предстоит провести операцию. Мы обследуем место, объект нападения и все связанные с ним детали. После этого отправляемся гулять вдоль берега По в парк Валентино. Бравин рассказывает мне о своем детстве, о своей жизни, такой характерной для всей итальянской молодежи.

— Наша молодежь, — говорит Бравин, — не видела и не знала ничего, кроме трудностей и забот, кроме бедности и лишений.

Мы, — продолжал Бравин, — жаждали жизни, а вокруг нас была смерть. Нас посылали умирать в Африку, в Испанию, в Грецию, но мы не знали, во имя чего. Мы пытались осознать бессмысленность этого режима, этого общественного строя, но большинство из нас были политически неграмотными или же воспитывались лишь по фашистским канонам. Только 25 июля 1943 года честная молодежь смогла многое осмыслить и проявить свою враждебность к фашистскому режиму.

Бравин был молод, полон веры и энтузиазма. Он рассказывал мне обо всем этом с простодушием и наивностью мальчика. Слушая его, я еще глубже понимал ту мрачную трагедию, которую пережила итальянская молодежь, трагедию, за которой я следил и которую знал лишь по рассказам товарищей, эмигрировавших во Францию, в страну, где вынуждена была искать прибежище также и моя семья (тогда мне было всего четыре года) и работать на шахтах, вдалеке от родины.

Из простых слов Бравина и других молодых людей, которых я знал, я начинал понимать, к чему стремится итальянская молодежь. Она в течение двадцати лет жила под игом фашизма и воспитывалась в его атмосфере. Фашистская демагогия затуманивала умы молодых итальянцев, бросала их из войны в войну. Они чувствовали, как у них в сердцах зреет возмущение, но не могли ясно понять, какой им избрать путь, не сразу могли найти подходящую форму, чтобы выразить свои убеждения.

Конечно, за последние годы многие из них сумели и смогли найти правильный путь, поняли многое, чего раньше не могли осознать. Боевая жизнь сблизила их с людьми, которые никогда не складывали оружия в борьбе с угнетателями и на себе испытали пытки, тюрьмы и ссылки. Бравин говорил мне, что он хочет учиться, познакомиться с основами марксистского учения.

Я слушал его и чувствовал, что меня волнуют и трогают его простые и страстные слова. Я думал, что фашизм уже проиграл битву. И не только потому, что он потерпел военное поражение, но и потому, что не выдержал ударов, которые наносил ему сам итальянский народ. Я гордился этими юношами, тем, что они вместе со мной сражались в отрядах ГАП.

По призыву коммунистической партии они вступили в борьбу и жертвовали жизнью во имя свободы своей родины. Это самоотверженное участие итальянской молодежи в столь трудной и опасной борьбе — в отрядах ГАП, в горах, на заводах — было верным залогом победы.

Мы с гордостью могли сказать, что лучшая часть итальянской молодежи сумела сплотиться и повести борьбу, чтобы навсегда покончить с фашизмом и завоевать себе лучшее будущее. Для старых борцов против фашизма, несомненно, было большим утешением видеть рядом с собой эту молодежь в той тяжелой и опасной борьбе, которую им приходилось вести.

Уже стемнело, а мы все еще беседовали. Прощаясь, мы снова уточнили некоторые детали операции, которую Бравин и его отряд должны были провести 18 марта.

V. Отряды ГАП действуют

Утром 18 марта я отправляюсь к нашему технику, чтобы помочь ему в изготовлении мин. В 19 часов 45 минут Нучча и Инес должны принести их в условленное место, на улицу Вольто, 5, в дом, поврежденный воздушной бомбардировкой.

В назначенный час мы все уже были в сборе, прячась в развалинах разрушенного здания. Тем временем я в последний раз осматриваю объект — небольшое кафе, которое нам предстоит взорвать. За столиками сидят человек пятнадцать немецких офицеров и столько же итальянских фашистов. Они громко разговаривают между собой, смеются и провозглашают тосты за здоровье Гитлера и Муссолини, за победу германского оружия. Одни из них пожилые, другие совсем юные. Все они воспитаны в гитлеровских школах, в духе ненависти к народам, взрощены на идеях превосходства «высшей расы».

Я сразу же отдаю себе отчет в том, что трудно с ходу начать нашу операцию, так как беспрерывно взад и вперед ходят патрули, контролирующие весь район Порта Нуова. Тогда я приказываю Марио предупредить нас, как только патрули удалятся от кафе. Примерно минут через двадцать он прибегает и говорит, что патрули далеко. Тогда, не теряя ни секунды, мы поджигаем фитили и сворачиваем на улицу Сан Квинтино; у всех нас в руках портфели. Какой-то немец смотрит на нас, но ничего не подозревает, а мы тем временем через улицу Венти Сеттембре выходим на площадь Палеокапа. Закладываем мины в заранее намеченные места. Вдруг Марио, который стоит на карауле, подает нам знак: патруль возвращается. Мы быстро удаляемся поодиночке, чтобы не привлекать внимания. Инес остается поблизости от кафе, ей поручено проследить за результатами нашей операции.

Едва я дохожу до Корсо Витторио Эмануэле, как раздается страшный грохот. Люди с криками бегут в разные стороны, не понимая, что происходит. Затем взрывается вторая мина.

На следующее утро встречаю Инес, которая докладывает мне о результатах проведенной операции. Успех полный. Более десятка немцев и фашистов убито, много ранено. Врагу нанесен серьезный удар. Утром 20 марта на стенах городских домов появляется обычное сообщение для населения, в котором говорится, что в кафе на площади Палеокапа взорвались мины с часовым механизмом, принеся смерть многим «доблестным» немецким воинам. Жителей города призывали «сотрудничать» с германскими и итальянскими властями в деле розыска и поимки «преступников», обещая миллион лир тому, кто сообщит о них сведения или укажет, где они скрываются.

Борьба гапистов продолжается.

В районе Порта Суза 22 марта взлетает в воздух локомотив. 24 марта еще один немецкий офицер убит выстрелом из пистолета. (Немецкое командование обещает очередные сто тысяч тому, кто выдаст «бандитов».) 30 марта такая же судьба постигает сержанта итальянских эсэсовских войск. Горстка людей заставляет дрожать от злобного страха сотни фашистов.

Не помогли ни репрессии, ни посулы. Не помогли и шпики: они не обнаружили «логова» этих «бандитов». Фашистам не удалось подавить благородного патриотического порыва борцов за свободу, не удалось подорвать их боевой дух. Ни батальоны «М»[20], ни чернорубашечники не смогли их остановить. Борцы за свободу были неуловимы.

О гапистах распространялись самые невероятные лживые слухи. Нас обвиняли в преступлениях, пытались возбудить у народа ненависть к нам и нашим действиям.

Несмотря на аресты и расправы, которые производились не только над партизанами и другими антифашистами, но и над их семьями, гаписты, опираясь на помощь населения, не давали врагу передышки. Турин не склонился перед захватчиками, Турин не забыл боевых традиций 1917, 1920, 1921 и 1923 годов. Турин верил борцам-антифашистам, он верил Комитету национального освобождения и коммунистической партии — зачинателю и руководителю народного движения против захватчиков.

31 марта рано утром я назначил свидание с Бравином у Порта Суза.

Ожидая его, я сел в саду в беседке как раз напротив вокзала и стал наблюдать за прохожими. Несколько нищих собирали милостыню. Двое часовых шагали взад и вперед с винтовкой за плечом с усталым и безразличным выражением лица. Вот и Бравин. Он, как всегда, пунктуален. Мы сразу начинаем говорить о том, что волнует каждого из нас. Сообщаю ему, что получен приказ командования завершить март месяц, столь насыщенный героической борьбой туринского пролетариата, какой-нибудь крупной операцией.

По-прежнему оставался нерешенным вопрос о махровом фашисте — редакторе газеты «Гадзетта дель Пополо», члене руководства фашистской партии. Надо было разделаться с этим фашистским негодяем. Задача была не из легких, но продажный писака все равно должен был поплатиться собственной шкурой за оскорбления народа, за преступное подстрекательство к ненависти и жестокости. Этого видного фашиста всегда охраняло множество телохранителей, но наш замысел непременно должен был быть осуществлен. Для этого необходимо было тщательно продумать план действий. В своих статьях этот зверь в образе человеческом призывал немцев наносить как можно более сильные удары по тем, кто не склонял голову перед врагом. Мы сумели узнать, что, когда он возвращался домой — примерно в час дня, — его сопровождал в машине лишь один человек, помимо шофера. Это был подходящий момент. Мы во что бы то ни стало должны были свести счеты с этим предателем.

Операция была назначена на 31 марта. По условленному сигналу мы вдвоем с Бравином должны были подойти к машине, из которой выйдет у подъезда своего дома фашистский журналист. Каждое наше движение было выверено по хронометру. Вот ровно в час дня к подъезду подкатывает машина, и из нее выходит Петтинато. Мы уже поджидаем его: семь выстрелов в упор из пистолета — и с фашистом покончено. Сопровождавшего его телохранителя постигает та же участь.

Добежав до площади Мильяра, вдруг видим трех фашистов во главе с капитаном. Несомненно, их внимание привлекли выстрелы. Заметив нас и, видимо, интуитивно почувствовав, кто мы, эти отважные молодчики… сразу исчезают в одном из подъездов. Мы пользуемся этим и стараемся как можно дальше уйти от места покушения. Я на ходу прыгаю в трамвай. Еще до наступления вечера газеты помещают на первой странице сообщение об убийстве этого матерого фашиста. Времени половина восьмого вечера.

Я живу теперь на площади Кампанелла в большом пятиэтажном доме. На этот раз меня приютила синьора Бессоне, дочь которой, Витторина, молодая способная девушка, выполняет поручения партии, печатая на машинке пропагандистские материалы. Она не знает точно, чем я занимаюсь, однако догадывается, что я коммунист, партизан. Вечером 31 марта я проявляю некоторую нервозность. Хотя операция и прошла успешно, чувствуется, что даже крепкие нервы гапистов порядочно истрепались от постоянного напряжения. Борьба идет ожесточенная, полная неожиданностей и опасностей.

После этой операции враги чувствуют, что они бессильны подавить брожение в народе. Каждый день приносит смерть то одному, то другому фашистскому предателю. И вот противник срывает свое зло на ком только может.

Арестовываются военные деятели Комитета национального освобождения. Через 24 часа над ними инсценируют судебный процесс, и всех восьмерых патриотов расстреливают. Все их преступление состоит в том, что они боролись против иноземных захватчиков, любили свою родину и хотели ее защищать.

Генерал Перотти, один из осужденных, бросил в лицо фашистским палачам: «Я несу полную ответственность за свои действия. Я с гордостью сознаю, что действовал на благо своей родины».

Рабочий Джамбоне, коммунист, бывший гарибальдиец, сражавшийся в Испании и Франции, говорит: «Как рабочий и как коммунист я в продолжение двадцати пяти лет боролся, чтобы уничтожить фашизм. Как рабочий и как коммунист, как итальянец, я горжусь тем, что сражался и отдаю сейчас жизнь за дело свободы и независимости нашего народа».

«Вступив еще почти мальчиком в Социалистический союз молодежи, Эузебио Джамбоне участвует в борьбе туринского пролетариата, развернувшейся после окончания первой мировой войны. Особенно активно он себя проявил при занятии рабочими предприятий.

В январе 1921 года, следуя примеру Антонио Грамши и Пальмиро Тольятти, Джамбоне, как и подавляющее большинство социалистов и рабочих Турина, вступает в созданную тогда Итальянскую коммунистическую партию.

Разгул реакции, кульминационным пунктом которой в Турине явилась резня в декабре 1922 года, заставила Джамбоне, как и многих других передовых рабочих, искать убежища за границей. Рабочий туринского завода СПА Эузебио Джамбоне становится рабочим фабрики Берлие в Лионе. Коммунист с туринской окраины Сан Паоло становится активным членом фабричного комитета Французской коммунистической партии и одним из руководителей итальянских рабочих-антифашистов, эмигрировавших в Лион. Джамбоне всегда находится на передовой линии борьбы лионского пролетариата. Под псевдонимом Костанца его хорошо знают в рабочих и антифашистских кругах этого важного промышленного центра Франции. Все уважают его за серьезность, за скромность и за его энергию пролетарского борца. Во время войны в Испании один из его братьев, товарищ „Гуфо“, доброволец, прибывший в Испанию сражаться за свободу, погибает как герой. Джамбоне не плачет и не жалуется: он продолжает борьбу с настойчивостью и твердостью пролетария-коммуниста.

Являясь одним из руководителей Народного фронта и Итальянского народного союза, Джамбоне проявляет себя верным борцом за демократию, борцом против фашизма. Поэтому, когда вспыхнула война и когда во Франции одержали верх шовинистические круги и профашистская свора, единым фронтом выступившие против коммунистов и Советского Союза, Джамбоне продолжал решительно отстаивать свои позиции, защищая в лице СССР мир и свободу.

За свое твердое и последовательное поведение Джамбоне был арестован и направлен в недоброй славы концлагерь в Верне.

Голод и истязания не могли сломить боевого духа нашего товарища. Его гложет мысль о жене и любимой малютке-дочери, которые испытывают самые жестокие лишения, но Джамбоне по-прежнему не падает духом.

Джамбоне выдают итальянским властям и отправляют в ссылку в одну из глухих деревень Южной Италии. Здесь он снова подвергается всякого рода лишениям и притеснениям. Даже события 25 июля не приносят ему освобождения. Реакционные круги берут верх и не торопятся выпустить на волю рабочих-коммунистов. Только накануне 8 сентября — и то лишь под давлением масс — Джамбоне выходит на свободу.

Вернувшись в Турин, он отдает себя в полное распоряжение компартии. Избрав себе псевдоним Берутти — фамилию железнодорожника-коммуниста, замученного фашистами в декабре 1922 года — Джамбоне тем самым хотел воздать должное памяти мученика. И сам он стал мучеником».

Приведенные выше строки — это выдержки из одной подпольной брошюры, вышедшей после смерти этого национального героя.

Таков был Джамбоне.

Что могли сделать все трибуналы и расправы, если Италия имела таких замечательных и вместе с тем таких простых сынов, как он? Так умер наш Джамбоне, так умели умирать все наши мученики. И мы, перед лицом их самопожертвования, клялись усиливать с каждым днем борьбу и не сходить с указанного ими пути.

На насилие мы отвечали насилием. Нельзя было давать врагу передышки. Мы вынуждали оккупантов оттягивать в города все новые силы, снимая их с фронтов. В этой борьбе участвовал весь народ.

За нами охотились, мы скрывались в канализационных люках, жили в разрушенных домах, фактически под открытым небом, страдая от непогоды и холодов, которые стояли в ту суровую зиму 1943/44 года. Но нам помогли продолжать борьбу и выстоять слова: «Это вам, партизанам, патриотам, надлежит сделать так, чтобы гитлеровские захватчики не смогли ступить ни шагу, не наталкиваясь на препятствия, чтобы они были лишены всего, что им необходимо. Саботируйте мероприятия врага повсюду: в его жизненно важных центрах, в учреждениях, в казармах, на улицах и дорогах». Эти слова принадлежали Тольятти.

В начале апреля двое гапистов убивают на улице Сан Бернардино фашистского майора. Через несколько дней такая же участь постигает двух эсэсовских офицеров. 21 апреля приводится в исполнение вынесенный Комитетом национального освобождения смертный приговор двум фашистским доносчикам. 22 апреля я иду на свидание с Барка. Он передает мне пропагандистский материал, который я должен отнести по одному адресу на улицу По.

С пакетом под мышкой я медленно иду, не обращая внимания на то, по каким улицам лежит мой путь, пока не оказываюсь на улице Арчивесковадо перед старинным зданием. Тут я вдруг вспоминаю, что мне рассказывали много лет назад итальянские коммунисты, эмигрировавшие за границу. Воскрешая сейчас в памяти их слова, их рассказы о первых столкновениях с фашизмом, о первой коммунистической газете, я вспоминаю, что в этом старинном доме помещалась редакция «Ордине Нуово» («Новый строй»), первой ежедневной газеты коммунистической партии, издававшейся под руководством Грамши и Тольятти. Здесь работал Грамши, здесь он создал нашу партию, сюда каждый день приходили десятки туринских рабочих, чтобы услышать его слово, найти помощь, почерпнуть силы для борьбы.

Это обычный дом, как многие другие в этом квартале. Но для нас, коммунистов, он хранит память о добром и умном человеке, который сколотил и закалил первые кадры рабочего класса и который умер от невыносимых пыток, но не согнулся перед фашизмом и его жестокостями. Фашизм боялся его могучего ума и доброго сердца и поэтому погубил его.

В тот день, шагая по улице Арчивесковадо, я думал о страданиях, которые испытывал Грамши в течение долгих десяти лет тюрьмы и ссылки, сохраняя чистоту души и ясность ума. А мимо меня проходили, как всегда группами, чернорубашечники — звери, убийцы, называвшие себя итальянцами. Это были подонки, отбросы человеческого общества, которых всегда использовал фашизм, чтобы с помощью террора держаться у власти. Это были люди, которые сжигали дома и целые селения, грабили, воровали, не знали ни стыда, ни совести, пользуясь разрухой, принесенной затеянной ими войной. Они должны были ответить сполна за все свои преступления.

* * *

На следующее утро мы встретились с Марио на площади Бернини. Я уже издалека вижу, что он ждет меня, прохаживаясь по площади с выражением полного безразличия на лице. Вдруг, откуда ни возьмись, подъезжают два грузовика с фашистами. Вот машины останавливаются, и солдаты спрыгивают на панель. С автоматами наготове они обыскивают прохожих. Мы с Марио быстро сворачиваем в боковую улицу. Оказывается, фашисты искали какого-то раненого партизана.

26 апреля уничтожены один фашистский сержант и один немецкий солдат. Сейчас бок о бок с нами сражаются также САП, численность которых с каждым днем увеличивается, и они все больше втягиваются в борьбу. Ручные гранаты и револьверы становятся необходимым оружием не только для горстки гапистов, но и для всех патриотов без исключения. Способы изготовления мин, методы минирования целых участков железнодорожного полотна и различные приемы в проведении боевых операций — все это изучается и применяется на практике десятками и сотнями новых людей, которыми ежедневно пополняются ряды борцов за свободу.

Это — трудная борьба, которую нужно вести по-новому. На первых порах люди еще не знают, что и как делать. Но со временем они входят в курс дела.

Борьба патриотов приобретала все более важное значение в войне. Еще в 1854 году аббат Прат опубликовал в газете «Нью-Йорк дейли трибюн» статью, озаглавленную «Революционная Испания», в которой, между прочим, говорилось: «Не сражения и не стычки изматывали французские силы, а беспрерывное надоедание, беспрестанные укусы со стороны невидимого врага. Отступая, враг растворялся в гуще народа, а затем неожиданно появлялся вновь, пополнив свои силы и готовый снова броситься в атаку». Несомненно, этот аббат был прав.

Наши непрерывные боевые операции, поистине, сеяли страх и смятение в рядах нацистов и фашистов. В телеграмме на имя «дуче» фашистский наместник Турина Сколаро, прося подкреплений, писал: «В городе сконцентрировано пять тысяч гапистов». Действительно, наши операции с каждым днем начинали носить все более наступательный характер, но нас было куда меньше пяти тысяч.

Партизанские силы, действовавшие в горах, также росли за счет формирования новых бригад. Под непрерывными ударами со стороны ГАП враг вынужден был усилить наблюдение, опоясать свои казармы и учреждения колючей проволокой и выставлять большую охрану. Жителям было запрещено находиться в тех районах, где были расположены наиболее важные штабы. Фашисты и немцы не осмеливались ходить по улицам в одиночку. Они выходили только группами, а иногда целыми днями сидели, закрывшись в казармах, не смея показать носа на улицу.

Эти новые меры предосторожности со стороны противника заставили гапистов прибегнуть в свою очередь к новым способам борьбы и в том, как закладывать мины, и в открытых нападениях. Фридрих Энгельс писал, что восстание есть искусство, и основное правило этого искусства состоит в наступлении, в наступлении отчаянно смелом, проводимом с величайшей решительностью.

Задача каждого из нас заключалась в том, чтобы как можно глубже постигнуть это искусство, чтобы лучше применять «правила» ведения наступления и не выпускать из рук инициативу.

Не только в Турине, но и в Болонье, Милане, Генуе, Риме гапистское движение ширилось и совершенствовалось изо дня в день как с точки зрения осуществления боевых операций, так и с точки зрения изучения и освоения боевой техники. Слово ГАП заставляло фашистских предателей и немецких захватчиков трястись от страха и стало для них синонимом смерти.

Нацисты и правительство Муссолини тщетно пытались путем террора подавить партизанское движение, увеличивая численность «Национальной гвардии», разных «десятых MAC»[21] и бригад чернорубашечников. Они расстреляли двух первых отважных командиров ГАП Турина и Милана — Гареми и Рубини и думали, что они уничтожили все гапистское движение. Они ежедневно расстреливали десятки борцов за свободу и надеялись, что им удастся сломить революционное движение народа. Они убивали невинных заложников, сжигали в горах целые села, терроризировали мирных жителей, но всеми этими зверствами добились результатов, прямо противоположных тем, что хотели. Эти злодеяния врага подымали в народе ненависть к чужеземным поработителям и их фашистским приспешникам.

Приближалось 1 Мая, праздник трудящихся. Туринские гаписты уже давно подготовили нападение на один очень важный объект. Нападение было решено осуществить накануне 1 Мая.

Речь шла о штабе лесной полиции, расположенном на Корсо Франча, почти рядом с площадью Статуте. Мы заметили, что недалеко от этого штаба обычно останавливалась машина наглого и жестокого полковника фашистской милиции Брандимарте.

Чтобы лучше контролировать место предстоящей операции, мы используем один из домов на улице Пинетти. В этом доме жил наш знакомый, и мы часто заходили к нему отдохнуть и набраться сил. Когда я туда приходил с Ди Нанни и Бравином, нам заваривали настоящий кофе, и мы вели нескончаемые беседы, пока не вспоминали, что у нас назначено какое-нибудь деловое свидание, и тогда мы вскакивали и бежали со всех ног, боясь опоздать. Я и Бравин спорили с пылом, Ди Нанни слушал и лишь изредка вставлял какое-нибудь замечание.

Новая операция беспокоила нас. Ди Нанни неоднократно отправлялся на место намеченной операции, чтобы как можно тщательнее изучить объект. 29 апреля мы все трое собрались в доме на улице Пинетти. Согласовываем все между собой в последний раз, а затем поодиночке, с разных сторон, направляемся к месту операции. У подъезда штаба стоит машина Брандимарте. Бравин и Ди Нанни идут по тротуару по противоположной стороне улицы. Каждый из них хочет стрелять первым, и мне приходится вмешаться, чтобы они договорились. Ди Нанни выстрелит из пистолета внутрь машины, Бравин бросит гранату, а я, в случае необходимости, должен буду прикрыть действия товарищей.

Некоторое время мы прохаживаемся около объекта и ждем — каждый на своем посту. Наконец, в двадцать минут второго из здания штаба выходит немецкий майор. За ним следуют другие офицеры. Все садятся в машину, мы не спускаем с них глаз. Вот и сигнал. Ди Нанни хватает свой велосипед. То же делаем и мы с Бравином. Ди Нанни вытаскивает револьвер, быстро проверяет обойму, спускает предохранитель. Руки у него слегка дрожат, он весь напрягается, готовый к действию. Я стою от него в нескольких шагах. Он бросает на меня быстрый взгляд.

— Смелее, давай! — шепчу я ему.

Следуют один за другим восемь выстрелов из пистолета. Затем Бравин бросает гранату. Вот и все. Что-то еще горит, взрывается, но внутри машины никто больше не шевелится. Убиты немецкий майор и фашисты — капитан, старший лейтенант и лейтенант. Один из солдат, пытавшийся вмешаться, получает несколько пуль из моего пистолета и падает замертво около машины.

Возвращаемся на нашу базу целыми и невредимыми. В 15 часов на стенах домов появляется приказ, запрещающий пользоваться велосипедами в черте города. Затем следует обычное обещание выплатить миллион лир тому, кто выследит «бандитов», совершивших покушение.

Вечером мы с Марио еще раз побывали на месте проведенной операции. Немцы окружили площадь и блокировали все улицы. Время от времени они стреляли в воздух, чтобы запугать жителей. Сегодня они действительно чрезвычайно озлоблены. На площади Статуто — ни души, никто не осмеливается выйти из дома. На противоположной стороне площади немцы задержали несколько прохожих, среди них женщины и дети. Они их поставили у стены. Дети плачут от испуга. А немцы угрожают — должны же они как-то излить свою бессильную злобу! Кое-кто из женщин гневно клеймит этих зверей в человеческом облике. К счастью, через некоторое время всех задержанных отпускают.

Запрещение пользоваться велосипедом без особого на то разрешения не очень нас испугало. На следующее утро нам уже достали такие разрешения, и мы преспокойно отправились на прогулку со своими «неразлучными друзьями».

29 апреля подорваны два паровоза, 30 апреля убиты два фашистских офицера. Затем мы думаем о 1 Мае, празднике труда и свободы. Фашистские палачи считают, что они сумели вычеркнуть из календаря этот день, но он живет в наших сердцах. Туринские рабочие не допускают и мысли о том, чтобы этот день прошел неотмеченным. На стенах домов появляются листовки, прославляющие праздник трудящихся. Полиция выбивается из сил, производит аресты и обыски. Трудящиеся отвечают на это прекращением работы, открыто проявляя свою ненависть к захватчикам и угнетателям.

Несмотря на то, что враг поставил у ворот основных предприятий города танки и броневики, на многих заводах и фабриках приостанавливается вся работа, где — на четверть часа, где — на полчаса. Кроме того, проводится сбор средств, предназначенных для партизан. На могилы и на места, где были убиты патриоты, невидимые руки возлагают букеты красных цветов.

После 1 Мая мы решили два дня отдохнуть.

Бравин, не знаю где, сумел добыть томик Истории Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) на французском языке. Он читал ее с большим трудом. Мы жили с ним вместе, и я, как мог, переводил ему эту книгу на итальянский язык. За чтением незаметно бежало время. Мы вспоминали сотни наших товарищей, расстрелянных и замученных в лагерях смерти, и еще яснее осознали, что не может быть победы без борьбы, что не может быть борьбы без потерь и что лучшее средство восполнить потери — это продолжать борьбу.

Мы поняли, что только в борьбе выковываются смелые, образцовые военные руководители нового типа. В то время как многие тогда считали, что необходимо заранее готовить командиров для использования их в нужный момент, командование гарибальдийских бригад, руководствуясь богатым опытом большевистской партии и опытом борьбы гарибальдийцев в Испании, именно непосредственно в боях выковало кадры самых лучших и смелых бойцов и самых лучших и способных командиров Сопротивления.

Бравин с жадностью усваивал новое, учился. Вечером 3 мая связной принес нам очередные пропагандистские материалы. Это были газеты «Унита» («Единство»), «Ла Ностра Лотта» («Наша борьба»), «Иль Комбаттенте» («Боец»). С волнением читаем речь Сталина по случаю 1 Мая. Сталин объявил, что Красная Армия преследует гитлеровские орды уже за пределами Советского Союза, что борьба с немецко-фашистскими захватчиками будет продолжаться до полного освобождения всех европейских народов.

Итальянские партизаны, все итальянские демократы с искренним чувством симпатии и восторга следили за действиями доблестной Красной Армии и всех народов Советского Союза. Их героические подвиги зажигали огнем сердца наших бойцов.

VI. Данте Ди Нанни

В первую неделю мая гаписты убивают нацистского унтер-офицера. Через несколько дней такая же судьба постигает секретаря женской фашистской организации. Ее муж, фашистский шпик, тяжело ранен. Под вражеский штаб на улице По закладывается несколько мин. На следующий день в Реджо Парко, где расположен один из многих немецких штабов, взрываются три мощных бомбы, при этом убито несколько солдат и офицеров противника. Аресты, расстрелы и депортация патриотов продолжаются. Враг применяет самые жестокие меры для того, чтобы сдержать народное движение. Но оно растет, как лавина, и его ряды каждый день пополняются все новыми и новыми бойцами.

Ввиду усиления репрессий на предприятиях многие рабочие вынуждены бросать работу и уходить к партизанам в горы. Они знают, что угон в Германию означает не только каторжный труд, но и почти наверняка неминуемую гибель, поэтому они хотят как можно дороже продать свою жизнь. Они уходят сражаться в горы, понимая, что таким путем они спасут также и свои предприятия. Рабочие вступают в борьбу вместе с молодежью. Они сражаются плечом к плечу с молодыми партизанами.

Отряды ГАП были немногочисленны. При этом нужно учитывать, что они действовали совершенно в особой обстановке. Гапист жил и воевал в условиях города, где полиция, лазутчики и нацифашистские силы были особенно многочисленными и оперативными.

В действиях гапистов против немцев и фашистов проявлялись чувства порабощенного народа. Все боевые дела наших ГАП преследовали одну цель: защитить народ от притеснений оккупантов, поднять его на борьбу с общим врагом. Действия гапистов вдохновляли народ. Это было яркое свидетельство стремления к сопротивлению, вопреки всем репрессиям и расправам со стороны врага. Жизнь гаписта требовала не только личной отваги и героизма, но и способностей, ума, огромной воли, военной смекалки и энергии. Необходимо было проявлять максимум хладнокровия и присутствия духа во время боевых операций и особенно после их выполнения, в момент отхода.

Наше командование приказало нам уничтожить железнодорожный блокпост на станции Порта Суза.

Блокпост находился примерно в четырех километрах от вокзала, и ввиду того, что усиленно охранялся карабинерами и немцами, нам было очень трудно приблизиться к нему днем, чтобы изучить его расположение. Поэтому мы решили произвести рекогносцировку местности, где находился блокпост, ночью. Чтобы наблюдать за передвижением противника и изучить, как нанести ему наиболее чувствительный удар, мы с Бравином ночью, накануне операции, должны были залечь поблизости от блокпоста. Мы понимали, что нам удастся успешно провести эту операцию только при том условии, если мы обрушимся на врага внезапно, в совершенстве изучив объект нападения и действуя с молниеносной быстротой.

Надо было выбрать наиболее благоприятный момент для нападения и привлечь к осуществлению его самых способных и смелых людей.

Уверенность в правоте нашего дела, дисциплина, знание обстановки, повадок врага — вот основные требования для проведения гапистской операции.

И вот однажды вечером после комендантского часа мы с Бравином пришли в условленное место. Входим во двор одного из домов, откуда можно наблюдать, оставаясь незамеченным. Предварительно мы запаслись ключом, чтобы отпереть подъезд. Вокруг царит ночная тишина, лишь изредка нарушаемая шумом проносящейся мимо машины или паровозными гудками. Порой слышны размеренные шаги патруля.

С нашего наблюдательного пункта мы следим за всем, что происходит возле будки. Взад и вперед по железнодорожной насыпи ходят часовые. Мы ни на минуту не выпускаем их из виду. Примерно в десять часов вечера происходит смена караула. Через некоторое время из будки выходят двое в железнодорожной форме. Они садятся у порога будки и о чем-то беседуют.

Через несколько минут к ним подходят еще двое. Так мы следили до утра. Четверо железнодорожников, к которым позднее присоединился еще один, то входят, то выходят из будки. По их поведению похоже, что они не из охраны. Это — железнодорожные рабочие. Один из них начинает поливать маленький огород перед будкой.

Рано утром незадолго до окончания комендантского часа мы покидаем свой наблюдательный пункт. Теперь мы знаем все необходимые нам подробности и поэтому можем приступить к осуществлению своего плана.

Ввиду того, что наша операция будет основана главным образом на элементе внезапности, я забочусь о том, чтобы каждый гапист отлично знал свою задачу и понимал свою роль, чтобы наверняка избежать каких бы то ни было недоразумений и случайностей.

В четверть девятого вечера в назначенный день, проведя последнее совещание, на котором еще раз убеждаемся, что каждый из нас хорошо знает порученное ему задание и отдает себе отчет в важности операции, мы расстаемся до встречи в условленном месте.

Бравин идет со мной.

Мы пробираемся по городу, стараясь выбирать те улицы, которые слабее охраняются противником. Без четверти девять нас нагоняет Инес с небольшим свертком, который она передает Бравину. Сейчас все на своих местах. Ровно в десять часовые уходят — происходит смена караула. Пора начинать. Как только часовые скрываются из виду, трое гапистов, по условленному сигналу, направляются к будке с оружием наготове.

Ди Нанни, входящий в эту группу, отрывается от остальных и один осторожно продвигается вперед. Бравин и Валентино находятся в нескольких шагах от него и ждут его сигнала, чтобы приблизиться к будке и заложить взрывчатку. Я слежу за дорогой.

Когда гаписты подошли к будке почти вплотную, железнодорожники заметили, что кто-то движется в темноте. Они почувствовали вокруг себя нечто необычное и стали прислушиваться к ночной тишине. Тогда Ди Нанни, чтобы успокоить их, неожиданно говорит:

— Добрый вечер, это я, Луиджи, разве вы не узнаете меня? Мы же вместе выпивали в траттории вчера вечером.

Он подходит к железнодорожникам все ближе и ближе и вдруг одним прыжком подскакивает к ним, выхватывает пистолет и произносит:

— Руки вверх!

Тон его голоса сразу меняется, становится твердым. Он говорит:

— Мы — патриоты, и вам нечего бояться.

Железнодорожники буквально остолбенели. Увидев наведенное на них оружие, они послушно поднимают руки. Один из них, наконец, обретает дар речи и говорит:

— Мы — рабочие, мы работаем здесь, в будке, не трогайте нас.

Тут вмешивается Бравин:

— Мы должны взорвать блокпост, чтобы нарушить железнодорожную связь немцев. Если мы хотя бы на несколько часов задержим состав с солдатами и военным снаряжением, это, быть может, приведет к тому, что противник проиграет целое сражение. Вы не должны мешать нам, а, наоборот, должны помочь. Покажите самое уязвимое место в блокпосте, чтобы мы смогли нанести ему наиболее тяжелое повреждение. — Затем Бравин повторяет: — Мы — патриоты.

Железнодорожники показывают нам то, что мы требуем. Взрывчатка заложена. Железнодорожники отходят вместе с нами. Нагнувшись, мы быстро бежим вдоль насыпи. За спиной у нас раздается сильный взрыв. Цель достигнута: железнодорожное сообщение прервано не на один день.

Спустя несколько часов подразделения немцев и чернорубашечников стекаются к месту взрыва, парализовав уличное движение на Корсо Медитерранео.

Полицейские в штатском спозаранку начинают обшаривать все соседние дома и обыскивают жителей, случайно оказавшихся в этом районе. Я нахожусь недалеко от места нашей операции, на Корсо Витторио Эмануэле. Грузовики с нацистами и фашистами на большой скорости мчатся к месту расположения блокпоста. Это продолжается в течение многих часов.

В полдень того же дня передо мной уже стояла новая задача: нужно было выследить одного фашистского главаря, который почти ежедневно ходил на свидание с одной женщиной в парк Валентино.

На чудесной аллее, тенистой и тихой, сидя на скамейке, я ждал его появления. Я злился, потому что «мой» фашист в этот день долго не показывался. Мне надоело ждать, я поднялся и пошел к мосту Принчипесса Изабелла. На полпути я остановился и залюбовался рекой, слушая веселое журчание вод По, текущих под арками моста. Вдруг кто-то хлопает меня по плечу. Быстро оборачиваюсь, и у меня просто перехватывает дыхание: передо мной фашистский патруль! Фашисты спрашивают у меня документы. Если бы они были посообразительнее, то заметили бы мою растерянность, но, к счастью, фашисты не проявили проницательности. Сделав вид, что я раздосадован тем, что они оторвали меня от столь поэтического занятия, как любование природой, я предъявляю им документы на имя несуществующего синьора Черутти, служащего.

Тщательно изучив «документы», осмотрев их со всех сторон, трое солдат фашистской милиции возвращают их мне и отпускают меня. Я спокойно направляюсь домой.

* * *

Через несколько дней мы подготовляем и приводим в исполнение еще одну важную операцию против врага: снова наносим удар по его коммуникациям. На этот раз мы решили действовать днем. Речь идет о другом железнодорожном блокпосте около вокзала Порта Нуова.

Накануне этой операции мы вдвоем с Ди Нанни, переодевшись в железнодорожную форму, с фашистскими значками в петлицах наших курток, отправились на разведку местности, захватив с собой объемистую сумку, в которую положили кое-какие инструменты. Часовые приветствуют нас, вполне убежденные, что имеют дело с настоящими рабочими. Мы видим, как внутри будки блокпоста двигаются фигуры железнодорожников. Надеемся на то, что они, быть может, не заметят нас, иначе они сразу разгадают наш маскарад. Мы идем все дальше и дальше, стараясь держаться непринужденно и не попадаться на глаза часовым. Затем останавливаемся. Вооружившись молотком и здоровенным гаечным ключом, мы с видом знатоков «проверяем» железнодорожную стрелку, которая, должно быть, совсем недавно привезена с завода и установлена здесь — такая она новая и блестящая. Занимаясь всем этим, мы имели возможность оглядеться и определить место, где на следующий день будет заложена взрывчатка. Довольные проделанной работой, мы удаляемся. Фашистские солдаты машут нам на прощание и спрашивают: «Все в порядке?» Мы глубоко убежденным тоном отвечаем им: «В полном порядке!»

Проведение операции назначено на завтра на 19 часов. В 18.10 я провожаю Ди Нанни до вокзала, затем встречаюсь с Инес. Мы с ней должны выждать благоприятный момент, чтобы позвонить по телефону начальнику станции и потребовать вывести людей из будки блокпоста. Направляемся в ближайший бар и набираем нужный номер по телефону-автомату. Но абонент занят! Это — совершенно непредвиденное обстоятельство, помеха для выполнения общего плана. Речь идет о жизни нескольких ни в чем не повинных людей, которыми мы не можем жертвовать и которые сейчас на волоске от смерти!

Дрожащей рукой Инес снова набирает номер телефона. Наконец, слышится голос: «Алло». Тогда я говорю в трубку:

— Немедленно выведите рабочих с блокпоста станции Порта Нуова. Через минуту патриоты его взорвут!

С другого конца провода никто не отвечает, только слышится тяжелое сопение и какие-то неразборчивые, бессвязные слова. Затем в трубку кричит уже Инес:

— Если вам дорога жизнь, вы должны понять, что вам нужно делать.

Минуты, потерянные из-за того, что была занята телефонная линия, заставляют нас страшно волноваться за судьбу людей. Нам кажется, что мы опоздали. Чтобы успокоиться, мы звоним на блокпост. На этот раз никто не подходит к телефону. Через несколько минут мы опять набираем номер блокпоста, и снова никто не отвечает. Должно быть, оттуда все уже ушли. Слава богу, все обошлось благополучно. Мы выходим из бара. Инес садится на трамвай, а я иду, чтобы встретиться в условленном месте с Ди Нанни. Я прихожу немного раньше его. А вот и Ди Нанни — спокойный, с сигаретой в зубах. Я смотрю на него и думаю: «Этот худой юноша, этот мальчик, шагающий с таким невинным видом, настоящий гапист, внушающий страх врагу». Всего через несколько дней он стал героем и отдал жизнь за правое дело.

Ди Нанни догоняет меня, весело мне улыбается и подмигивает: «Все в порядке». Мы еще некоторое время идем вместе, потом каждый отправляется на свою базу.

В тот же вечер Бравин и я выходим на «летучие» операции. Не приведи господь какому-нибудь наглому нацистскому офицеру оказаться на нашем пути: он даже не успеет пожалеть о том, что встретил нас.

13 мая командование через товарищей Пратолонго и Барка сообщает нам, что необходимо заставить замолчать радиопередатчик в Стура.

Назавтра мы с Бравином идем к месту расположения радиопередатчика и совершаем небольшую рекогносцировку. Я очень сильно сомневаюсь в успехе этой операции, она представляется мне необычайно трудной. Радиопередатчик охраняется девятью карабинерами. Кроме того, примерно в 150 метрах от него на автостраде Турин — Милан находится военная застава. Поблизости от него — также немецкий штаб. После предварительного изучения обстановки, а также для того, чтобы выяснить возможность успешного проведения операции, мы решаем скрытно провести всю ночь на лугу и проследить за движением в стане противника.

Наступает 16 мая, условленный день. За это время наше командование несколько раз требовало ускорить осуществление этой операции.

Мы подготовили операцию самым тщательным образом и в последний момент решили участвовать в ней все вместе, чтобы легче было защищаться в случае ответных мер врага. Нас четверо. Ровно в 20 часов приходит Инес со своим обычным грузом. Ди Нанни берет его, и мы, прямо через поля, направляемся к намеченному объекту.

Мы примерно в тысяче метров от будки. У каждого из нас — по револьверу в руке и гранаты в карманах. Бравин положил за пазуху еще и свой старый кинжал. Наступила уже весна, стоит май, и ночь такая теплая, наполненная дурманящими вешними запахами. Темнота нам на руку. Лежа в высокой траве, мы следим за каждым движением врага. В 23 часа начинаем продвигаться — медленно, с большой осторожностью, пригнувшись к земле. Вот мы перебегаем через дорогу и снова залегаем в траве поблизости от будки. По правую руку от нас — автострада, время от времени ее освещают сильные фары немецких грузовиков, которые с шумом проносятся мимо. Перед будкой несут караул три карабинера. По ранее полученным данным и как накануне мы видели сами, еще шесть карабинеров должны быть внутри будки. Рядом с будкой станции вздымаются огромные радиомачты и антенны, разносящие в эфире лживую фашистскую пропаганду. Мы продолжаем в темноте ползти вперед. Вот останавливаемся и замираем, припав к земле. В нескольких метрах от нас происходит смена часовых. Мы слышим удаляющиеся шаги тех, что сменились. Время тянется нестерпимо медленно. Я смотрю на часы: пора начинать!

Почти два часа ночи. Сонные часовые молча ходят взад и вперед. Мы замерзли от длительного ожидания. Наконец, мы двинулись вперед: осторожно, шаг за шагом приближаемся почти вплотную к часовым и затем одним прыжком бросаемся на них. Обезоружив часовых, входим в будку, обезоруживаем остальных, закладываем взрывчатку прямо у основания радиомачт и антенн, поджигаем шнуры. Все это происходит в течение нескольких секунд, но мы успеваем сделать все, что требовалось. Затем я приказываю одному из гапистов отвести карабинеров подальше от места взрыва и отпустить их. Впоследствии мы раскаялись в своем добром поступке. Дело в том, что, когда наш гапист вел карабинеров, двое из них бросились бежать. Первое побуждение гаписта было открыть по ним огонь, но, к счастью, он удержался, иначе выстрелы привлекли бы внимание врага.

Мы быстро удаляемся, стараясь выйти из опасной зоны, чтобы нас не окружили в случае боя. Двое сбежавших карабинеров уже подняли тревогу. Начинается стрельба. В это время взрыв огромной силы сотрясает землю. Вся установка радиопередатчика взлетает на воздух, окутанная клубами дыма и пламенем. Пользуясь общим переполохом, мы продолжаем бежать через поля подальше от опасного места. Немцы словно взбесились. Они пускают в ход мощные прожекторы, которые метр за метром прощупывают своими лучами все вокруг, пытаясь обнаружить нас. Мы уже отошли примерно на два километра от места взрыва, но тут снова неожиданно сталкиваемся с противником.

Немцев и фашистов, наверно, не меньше, чем три сотни. Но наш арсенал револьверов и ручных гранат пополнился оружием, захваченным у карабинеров, и мы отвечаем врагу ожесточенным огнем. Вдруг очередь из автомата скашивает Ди Нанни. Я подбегаю к нему: он, лежа на боку, продолжает стрелять. Но ясно, что ему долго не продержаться — перебиты обе ноги. Я бросаю взгляд на Бравина и Валентино: ребята ни на минуту не прекращают яростный огонь по врагу. Вдруг Валентино падает, и в тот же миг я чувствую, как что-то ударяет и меня, и я падаю на землю. Оказывается, меня ранило в икру ноги, но не тяжело. Остался один Бравин. Он продолжает отчаянно отстреливаться, не обращая внимания на вражеские пули. Я ползком подбираюсь к нему и кричу:

— Продолжай отстреливаться, но постепенно отходи! А я постараюсь унести Ди Нанни.

В нескольких шагах от нас лежит бездыханный Валентино. И вдруг наступает тишина — сраженный Бравин падает рядом с Валентино. Враг прекратил огонь и приближается. Но все же мы уложили семнадцать фашистов и немцев и многих ранили.

Мне удается уйти и спасти Ди Нанни. Я прячу его в одном из крестьянских домов. Затем возвращаюсь в город и пытаюсь связаться с партийным руководством. В 8 часов утра мы отправляемся за Ди Нанни и переносим его в дом на улице Сан Бернардино, на окраине Сан Паоло. Он очень страдает, но старается не показывать вида. Я остаюсь с ним ждать доктора. Мы думаем о Бравине и Валентино, мы рады, что они не лопались живыми в руки фашистских зверей.

Ди Нанни спрашивает:

— А здесь есть оружие?

Я с удивлением смотрю на него и отвечаю утвердительно. Быть может, он бредит от этой адской боли? Но взгляд у него ясный и спокойный. Он хочет убедиться, что его автомат рядом с ним, и проверяет предохранитель. В этот момент приходит Инес с доктором. Раны у Ди Нанни очень серьезные. Семь пуль попало в ноги, одна — в голову. Когда ему обмывают раны спиртом, он вскрикивает от боли. Но Ди Нанни корчится и до крови кусает губы, чтобы сдержаться и не кричать. После перевязки ему, кажется, стало легче, он даже улыбнулся. Говорю ему:

— Ничего, скоро поправишься.

Но он не отвечает, а только смотрит на свой автомат, который лежит тут же сбоку.

Быть может, он уже предчувствовал скорую смерть. Доктор уходит вместе с Инес, я немного задерживаюсь, затем тоже собираюсь уходить. Через некоторое время я должен вернуться с санитарной машиной: врач посоветовал положить Ди Нанни в больницу, где ему будет обеспечен необходимый уход. Наконец, я ухожу, пожав ему на прощание руку:

— Крепись, через месяц ты опять будешь на ногах, и мы еще повоюем.

В тот момент я не мог знать, что прощаюсь с ним в последний раз.

Спускаюсь по лестнице и слышу, что на улице у подъезда остановилась машина. Раздается шум шагов нескольких человек, подымающихся вверх по лестнице. Это — фашисты! Я едва успеваю спрятаться в нише одной из дверей, на лестничной площадке. Они проходят мимо, не заметив меня. Не имея возможности что-либо предпринять, я с ужасом вижу, что они останавливаются у двери квартиры, где лежит Ди Нанни, и начинают стучать. Я выхожу на улицу и останавливаюсь неподалеку. Мне не остается ничего другого, как только наблюдать за тем, что происходит. На улице стоят в ожидании еще несколько фашистов. Ди Нанни, ноги у которого были перебиты, на четвереньках добирается до дверей и спрашивает:

— Кто там?

Фашисты отвечают. Тогда, сделав неимоверное усилие подняться на ноги, Ди Нанни, открыв дверь, бросает гранату. Двое фашистов убиты, остальные тяжело ранены.

Услышав взрыв гранаты, фашисты, находящиеся внизу, подымают тревогу. Вскоре к дому прибывают около двухсот немцев и фашистов и два танка. Однако никто из этих трусов не решается войти в дом. Они стреляют по окнам. Они думают, что весь дом переполнен гапистами. Но там только Ди Нанни, он один дает им достойный отпор.

Ди Нанни держится добрых три с половиной часа, пока у него не кончаются патроны и гранаты. Не желая отдаться врагу живым, он выходит на балкон. Немцы и фашисты невольно прекращают огонь. Весь забинтованный, истекающий кровью, Ди Нанни, собравшись с последними силами, подымает в знак приветствия сжатый кулак и с криком «Да здравствует Италия!» бросается с балкона.

Потери немцев и фашистов составляют более 30 убитых, не считая раненых. Во время боя немецкое командование вызвало пожарных с пожарными лестницами. Несколько пожарных приблизились к двери. Ди Нанни, заметив их, крикнул:

— Уходите отсюда, я не сумасшедший, я — партизан, я дерусь не с вами, а с фашистами и немцами!

Пожарные отступили. Тогда немцы вне себя от бешенства подтянули к дому два танка и снова начали бессмысленный обстрел. Так, 18 мая 1944 года погиб смертью героя Данте Ди Нанни. Жители этого района города, следившие за боем, почтили глубоким молчанием смерть доблестного бойца.

Прославляя подвиг национального героя Данте Ди Нанни, Главное командование гарибальдийских бригад через несколько дней после его гибели писало: «Пройдут года и десятилетия, и тяжелые, но славные дни, в которые мы ныне живем, отойдут в прошлое. Но целые поколения молодых сынов Италии будут воспитывать в себе любовь к родине, любовь к свободе, дух безграничной преданности делу освобождения человечества на примере доблестных гарибальдийцев, которые своей алой кровью вписывают ныне самые славные страницы в историю Италии. Улицы и площади, села и целые города, мраморные и бронзовые памятники, общественные здания и крупные предприятия будут носить имена гарибальдийцев и сохранят о них память. Их имена и героические подвиги будут служить примером и предупреждением для всех граждан свободной и прекрасной Италии будущего. Но ни один монумент никогда не сможет сравниться с тем памятником, который каждый из нас воздвиг в своем сердце, в своем уме нашим братьям, отдавшим свою жизнь во имя того, чтобы жила Италия!»

На следующий день после гибели Ди Нанни мы узнаем, что Бравин и Валентино находятся в тюрьме. Оказывается, их не убили, а только тяжело ранили. Их муки длились полгода, до тех пор, пока однажды утром на заре их не повесили: Валентино — на проспекте Винцальо, а Бравина — на улице Чернайя. Их не сломили ни угрозы, ни уговоры, ни пытки. Они не предали свои убеждения и свое дело.

В течение семи месяцев борьбы туринских гапистов Ди Нанни всегда сражался на передовой линии. Ди Нанни был одним из самых бесстрашных и смелых бойцов. Товарищи по борьбе уважали и любили его за серьезность, скромность, боевой дух, за преданность тем идеалам, за которые он боролся, за преданность коммунистической партии, которая была для него надеждой на новый, лучший мир. Ди Нанни был замечательным борцом-патриотом, полным энергии и сознательной отваги.

Дорогой Ди Нанни, наш верный товарищ по борьбе, опасностям и лишениям, мы много месяцев плечом к плечу сражались с тобой рядом. Все, кто тебя знал, никогда не смогут тебя забыть. И тебя, Валентино, — я помню, как ты говорил мне: «Я считаю за честь сражаться в отряде ГАП. Я считаю за честь сражаться за Италию».

И тебя, Бравин, — я помню, как ты с волнением говорил: «На насилие врага нужно отвечать насилием».

Когда Бравина перевозили из тюремной больницы в тюрьму, он написал матери: «Сейчас они будут пытать меня, но будь спокойна, я сумею вынести все страдания и умереть с достоинством и честью молодого коммуниста и патриота».

Бравин до того, как стать гапистом, был квалифицированным рабочим и работал на одном из заводов ФИАТ. Он любил учиться и, когда мог, посещал лётные курсы: его мечтой было стать летчиком. Дорогой Бравин, ты не хотел насилия ради насилия, но ты был полон сознания того, что необходимо бороться за будущее мира и труда, за будущее, за которое в те дни боролся народ, добиваясь его ценой жертв и ценой крови своих лучших сынов!

20 мая, через два дня после гибели Ди Нанни, был арестован Марио. Его поместили в камере напротив камеры Бравина и Валентино. Со слезами на глазах он смотрел на своих товарищей по борьбе, которых, несмотря на тяжелые ранения, то и дело допрашивали и пытали. Но они не произнесли ни единого слова. Эти юноши избрали путь чести. И ничто не могло заставить их свернуть с этого пути: ни пытки, ни даже смерть. Они сохранили в чистоте свое достоинство человека и достоинство итальянца. Они умерли так, как умеют умирать немногие.

Арест Марио нанес нашему отряду новый чувствительный удар. Кроме того, полиции также удалось узнать мое настоящее имя. Сейчас меня ищут повсюду. Я покупаю очки, меняю местожительство, меняю одежду, но не прекращаю работу. Но и полиция продолжает поиски с прежней настойчивостью. От наших информаторов узнаем, что дан категорический приказ: «Ивальди нужно взять живого или мертвого». Враги рассвирепели оттого, что их столько раз обводили вокруг пальца. Они уже знают все мои приметы, но, несмотря на старания сотен своих шпиков, им не удается меня схватить. Мое положение становится все более опасным: мало того, что каждую минуту я рискую быть опознанным, всем шпикам дано право стрелять в меня без предупреждения. В один из тех трудных дней меня задерживают на улице во время очередной облавы. Остановивший меня солдат проверяет мое удостоверение личности, и я уже думаю, что на этот раз я окончательно попался. Солдат несколько раз просматривает мои документы, показывает их другим солдатам, стоящим вокруг с наведенными автоматами. Наконец — мне кажется это просто невероятным! — меня отпускают.

Но у меня такое чувство, словно за мной постоянно следят, и я проявляю максимум осторожности. Партия дает мне знать о том, что мне ни в коем случае не следует выходить из моего убежища.

Подпольная жизнь становится все труднее.

Тот май 1944 года был для меня поистине ужасным. На моих глазах попали в руки врага мои товарищи, лучшие гаписты. Ди Нании убит, многие другие арестованы. Все они были для меня братьями.

С их гибелью заканчивается еще один период борьбы ГАП в Турине. Правда, наша борьба вскоре вновь оживет — во имя того, за что боролись они, и вдохновляясь их примером.

Операция по уничтожению фашистского радиопередатчика в районе Стура заставила меня нарушить правила конспирации, а полиция ходила за мной по пятам. Поэтому в качестве первой меры областное партизанское командование решило послать меня на некоторое время в горы.

Утром 24 мая я сажусь на пригородный поезд и уезжаю в долину Валь ди Ланцо. Вместе со мной едет товарищ — связной между туринским областным командованием и партизанскими соединениями, действующими в горах. Прибываем в Чирие во второй половине дня. Выйдя из вагона, я сразу увидел группу партизан, одетых кто в военную форму, кто в штатское. Мы находимся в партизанском районе.

Со мной знакомят товарищей Баттиста и Андреа, первый из них — командующий партизанским районом, второй — его комиссар. Я крепко жму им руки, взволнованный мыслью, что я впервые вступаю на свободную итальянскую землю.

Товарищи хотят знать, каково положение в Турине, и засыпают меня вопросами. Затем меня отдают на попечение одному из партизан, которому поручено подыскать мне жилье и который будет обо мне заботиться во время моего пребывания в Валь ди Ланцо.

Места здесь действительно чудесные, особенно сейчас, в весенние дни. Первые часы по приезде я полностью предаюсь отдыху на лоне природы: кажется, это совсем другой, новый мир после долгих месяцев жизни в Турине с его дождями, туманами и холодом.

Под вечер в штаб прибывает группа партизан одного из отрядов партизанского соединения, действующего в горах. Товарищ Баттиста разворачивает на большом столе карту района и сообщает партизанам о том, что необходимо взорвать две высокие опорные башни линии высоковольтной электропередачи, по которой подается ток на завод, работающий на немцев.

Изложив общую обстановку, командир собирает своих подчиненных, объясняет им свой план действий и затем спрашивает, кто согласен участвовать в этой операции. В ответ раздается: «Все!» Отряд тут же отправляется в путь, распевая партизанские песни.

Я устал от поездки, от волнения, от долгой ходьбы. Прощаюсь с товарищами и иду спать. Мыслями то и дело возвращаюсь к ребятам, которые так весело отправились выполнять свой долг и которых, быть может, ждет смерть.

Через некоторое время я возвращаюсь в Турин. У меня происходит беседа с товарищем Скотти. Вновь увидеться с ним — для меня радость. Он говорит, что я немедленно должен уехать в Милан. Еще несколько дней я живу в доме на улице Сан Секондо. 29 мая на Турин совершается большой воздушный налет. Я дома один. Слышу, как бомбы падают где-то совсем поблизости, здание содрогается, словно во время землетрясения.

Я решаю, что лучше выйти из дому. Укрываюсь под деревом на соседней улице. Мне не хочется идти в бомбоубежище, отчасти также и потому, что там меня может кто-нибудь узнать. И я не ошибся. Раздается взрыв очередной бомбы, затем слышатся крики. Бомба угодила как раз в дом, в котором находится убежище, где мог укрыться и я. Несколько осколков падают рядом, по счастью, не задев меня. Я беспокоюсь за Пратолонго и одну коммунистку, которые вышли из дому незадолго до начала бомбежки и, наверно, еще не успели уйти далеко в момент взрыва бомбы. И действительно, вскоре вижу идущего ко мне Пратолонго, бледного, изменившегося в лице.

— Я счастливо отделался, — бросает он, — рядом со мной упала бомба, убило трех человек.

В субботу пришел окончательный приказ уезжать. Решаю выехать в Милан в понедельник. Покидаю Турин с сожалением: я уже привык здесь ко всему, а туринские товарищи, с которыми я познакомился и вместе работал, стали для меня все равно как родные, братья. Я чувствовал, что всем сердцем привязался к этому городу, где получил первое боевое крещение.

Память о товарищах, погибших на моих глазах, была во мне еще свежа. Я не забуду о них, если даже буду далеко от их родного города.

С другой стороны, мне было совершенно необходимо сменить базу. Полиция продолжает искать меня повсюду. В понедельник утром выезжаю в Милан.

VII. В оккупированном Милане

— Мы знаем, что ты командир тех бандитов, которые называют себя гапистами, что ты коммунист и грязный большевик. Не пытайся этого отрицать — бесполезно. Но если ты ответишь на наши вопросы, мы сохраним тебе жизнь.

— Да, я коммунист. Я всегда боролся против фашизма, и я не боюсь ваших угроз. Не надейтесь от меня что-нибудь узнать. Вы же сами говорите, что я коммунист, а коммунисты никогда не предают.

Еще одна страница самопожертвования и славного героизма была вписана в историю борьбы итальянских патриотов. Это произошло в одной из камер тюрьмы Сан Витторе в Милане, где Эджисто Рубини бросил в лицо фашистским палачам: «Коммунист умирает, но не предает».

Его бьют палками — он молчит. Ему вырывают ногти, волосы. Затем каленым железом жгут старые раны, полученные еще во время войны в Испании. Но он по-прежнему молчит. Он испытывает адские мучения, все его тело в кровоточащих рубцах; он теряет сознание, его отливают водой. «На сегодня хватит, — говорит один из фашистских зверей, — а завтра начнем сначала».

И его, словно мешок, волокут по полу и бросают в камеру.

Двадцать дней длился мученический подвиг Рубини.

Однажды тюремщики, открыв камеру, увидели, что его тело висит на перекладинах тюремной решетки. На его вспухшем, искаженном от боли лице, казалось, было написано: «Коммунист никогда не предает — лучше смерть».

Таков был Рубини, первый командир первых миланских гапистов. Рубини родился в Молинелле 1 ноября 1906 года. С юношеских лет этот несгибаемый коммунист посвятил себя борьбе за свободу, против фашизма.

Он эмигрировал сначала во Францию, затем нашел убежище в СССР. Во время испанских событий он командовал ротой в одной из интернациональных бригад, потом снова попал во Францию, где стал одним из первых командиров французских маки. После событий 8 сентября 1943 года Рубини возвращается в Италию. Он вернулся на родину как раз в тот момент, когда борьба стала особенно жестокой и острой. Под кличкой Росси мы находим его в сентябре того же года в Милане, где он — организатор и командир первых ГАП, первых бойцов впоследствии прославившейся 3-й бригады ГАП имени Рубини.

Весть о смерти Рубини глубоко потрясла меня. Я познакомился с ним в Испании и полюбил его за добрый и прямой нрав. Я всегда восхищался его преданностью нашему делу, сознательностью и отвагой. Вместе с Рубини было арестовано еще несколько человек: многие из них были расстреляны или умерщвлены в газовых камерах концлагерей. Еще до моего приезда в Милан там существовала сильная группа гапистов под командованием Бардини и Рубини. Начальником штаба у них был Рода. Вот имена некоторых гапистов: Оресте Гиротти, Ди Лелла, Винченцо Пассарьелло, Артуро Капеттини, Эудженио Де Роза, Антонио Джентили, Вито Антонио Лафрата, Алино Дзанта, Джузеппе Дзанта, Радамес Амос, Серджо Басси, Чезаре Бескапе, Альфонсо Галази, Карло Миланези, Делио Миланези, Личинио Пиккарди, Джованни Вальтолино, Дзербини, Руджеро Брамбилла, Мендель, Бруно Клапиц, Джанни Дино, Манфреди Поццо, Анджело Джакометти, Альфонсо Куффаро, Паоло Каппеллетти, Альдо Миротти, Анджело Валагусса, Джузеппе Клеричи, Помпео Реккиа, Луиджи Сорезини, Ремо Тецци, Антонио Дзаккетти, Луиджи Дзонтини, Джулио Альбиати, Арнальдо Дзанка.

Прошло всего лишь несколько дней с тех пор, как я уехал из Турина. Там остались мои туринские товарищи по борьбе. Там я был свидетелем того, как пал смертью храбрых Ди Нанни.

Признаться, в первые дни пребывания в Милане мне было очень тяжело: казалось несправедливым то, что я еще жив и свободен в то время, как мои боевые друзья погибли или томятся в фашистских застенках. Я поклялся себе, что свою жизнь и свободу посвящу борьбе. Я должен был отомстить за погибших товарищей, и лучшим способом осуществить это было продолжать начатое ими дело.

Думая о Рубини, я вновь поклялся не отступать ни перед какими трудностями и отдать все свои силы делу освобождения народа.

2 июня в половине двенадцатого дня у меня свидание с товарищем Гини. Он вкратце объясняет мне обстановку. Затем знакомит меня с товарищем Диэго, который информирует меня о борьбе ГАП в Милане, рассказывает о проводимых операциях, об арестованных гапистах, об организации. Идем вместе с ним по одному адресу на площадь Гуарди, в радиомагазин, где встречаемся с другими товарищами. Забыв о правилах конспирации, Диэго прямо представляет им меня как командира ГАП Турина, который теперь принимает командование миланскими гапистами.

Однажды я встречаю товарища, который был вместе со мной в ссылке. Он работает с товарищем Секкья[22]. Говорю ему, что хотел бы побеседовать с Секкья, так как чувствую себя подавленным и у меня к нему множество вопросов.

В ближайший четверг я уже поджидаю Секкья на улице Нино Биксио. Он приходит с большим портфелем, на голове мягкая шляпа. Вид у него скорее занятого дельца, а не революционера. Наконец-то я могу излить свою душу. Рассказываю ему о сложившемся положении, критикую то, что, по моему мнению, мешает нашей работе. Секкья понимает меня и находит нужные слова, чтобы немного подбодрить меня. Когда я с ним прощаюсь, то чувствую себя спокойнее и увереннее.

За несколько дней до этого Диэго познакомил меня с комиссаром бригады Джузеппе Череза (Пеллегрини), который прекрасно знал обстановку, так как уже полгода работал в ГАП. Мы тщательно изучили с ним все возможности, как лучше организовать нашу работу. Я познакомился также с техником по фамилии Импидулья, сицилийцем, который вместе с женой приготавливали взрывчатку, а потом с девушкой — связной по имени Нарва, доставлявшей эту взрывчатку гапистам.

Спустя несколько дней командование прислало еще одну девушку для связи и доставки оружия. Ее звали Онорина Брамбилла (Сандра). Она тоже была очень молода, ей было не больше двадцати лет. С первого же взгляда она произвела на меня большое, неизгладимое впечатление. Я сразу почувствовал, понял, что это была очень важная в моей жизни встреча. И действительно, теперь Сандра — моя жена.

Затем Диэго познакомил меня с партизанкой Ритой и с двумя десятками молодых парней из района Порта Романа. Из них впоследствии были сформированы первый и второй отряды 3-й бригады ГАП имени Рубини. Некоторые из этих молодых людей были словно рождены для нашей работы, но большинство все же не внушало доверия для проведения столь важных и деликатных дел. Поэтому я отобрал только тех, кто казался наиболее подходящим.

Вот с этой-то группой молодежи и еще с двумя товарищами — Франко Конти и Джузеппе Рибольди, рабочими предприятий Пирелли, которые также располагали надежными и решительными людьми, я и начал реорганизацию вооруженных отрядов, которым было суждено доставить впоследствии столько хлопот противнику.

Июнь 1944 года. Советская Армия гонит немецкие дивизии, отступающие по всему фронту. Англо-американцы, наконец, открывают второй фронт. Во всех странах Европы, еще находящихся под нацистской оккупацией, партизаны переходят в наступление. Во Франции, Греции, Италии и по всей Восточной Европе немцы ежедневно вынуждены вести против партизан настоящие бои, но партизаны одерживают верх даже там, где оккупанты чувствуют себя еще достаточно сильными.

Областное командование, в распоряжении которого находится моя бригада, отдает приказ предпринять серию налетов на коммуникации противника, в первую очередь на железнодорожные линии.

С этой целью мы выбираем одно из главных железнодорожных депо Милана — депо на станции Греко. Это будет самая важная операция против немцев, которую когда-либо проводили миланские гаписты.

Мы разрабатываем план операции, и я представляю его командованию.

План одобрен. В мое распоряжение поступают трое железнодорожников — Оттобони, Гуэрра и Боттани, хорошо знающие место и обстановку.

Запасы взрывчатки в то время были на исходе и к тому же находились не в самом Милане, а в городке Ро, где была база одного из недавно созданных отрядов, насчитывавших двенадцать бойцов. Нужно было доставить взрывчатку в город, чтобы иметь ее под рукой. Нашим связным Сандре и Нарве поручается выполнить эту задачу, довольно опасную из-за частых облав, проводившихся в те дни противником.

Обе девушки благодаря своему энтузиазму и смелости оказывали нам большую помощь также и в последующее время: при их содействии мы всегда добывали очень ценные сведения, держали тесную связь между отдельными нашими отрядами, связь, без которой они не смогли бы жить и действовать. В течение нескольких дней девушки неоднократно рисковали, проходя через фашистские и немецкие контрольно-пропускные пункты, перевезя в Милан в общей сложности 90 килограммов тритола.

Подготовка к этому крупному акту саботажа в районе Греко не должна была мешать проведению других операций. Двое гапистов среди бела дня расправились на улице Виале Блиньи с фашистским доносчиком. Отряд из Ро вывел из строя на протяжении километра телефонный кабель на участке Перо — Ро, нарушив на несколько часов телефонную связь противника. Отряд из Нигуарда, разоружив двух фашистов, овладел их револьверами и несколькими ручными гранатами.

Я еще не знал гапистов из Ро и поэтому решил побывать на одном из их собраний. Командир отряда, молодой армейский унтер-офицер, доложил мне обстановку, в которой действует его группа в 12 человек, все — молодые рабочие и крестьяне.

— Никто из них, — вдруг сказал мне командир отряда, — не умеет владеть оружием.

Я улыбнулся. На память мне пришел один случай из времен войны в Испании, происшедший в тот далекий 1936 год, когда я, восемнадцатилетним юношей, прибыл на фронт, полный энтузиазма, но не знал еще даже, что такое винтовка. Я также вспомнил, что в подобном положении оказались многие другие добровольцы, итальянцы и не итальянцы.

Краткий курс обучения в течение нескольких дней — и эти рабочие и крестьянские парни уже знали, как обращаться с оружием. В предстоящих боях они научатся сражаться.

— Эта группа неопытных юношей, — говорю я командиру, — должна за короткий срок превратиться в отряд умелых и отважных бойцов.

Когда я добавил, что нужно немедленно перейти к действию, он несколько замялся, но я убедил его, что недостаточно только обезоруживать врагов, надо также решительно вступить в борьбу, чтобы нанести нацифашистам смертельный удар. Я пообещал ему скоро снова с ним встретиться и продолжить наш разговор.

Командир понял меня и согласился с моими доводами. Мы условились с ним о дне, когда можно было бы собрать всех его людей в каком-нибудь надежном месте, чтобы я мог бы поговорить с ними и узнать их поближе.

16 июня я отправился на встречу с нашими связными. Девушки рассказали мне о своей работе и о результатах поездок в Ро. Они перевезли в Милан все запасы взрывчатки, спрятанной на складе. Я был очень доволен, что все обошлось благополучно, так как до этого сильно беспокоился о том, что нашим двум посыльным приходится подвергаться опасностям и преодолевать немалые трудности. Девушки обычно носили с собой большую хозяйственную сумку, которую мы прозвали «волшебная сумка». У них был самый невинный и невозмутимый вид, благодаря которому, в сочетании с их юностью, им каждый раз, даже во время облав, удавалось беспрепятственно проходить через контрольно-пропускные пункты.

Они сообщили мне, что техник поручил им купить десяток сумок, в которых можно было бы переправлять необходимую взрывчатку.

* * *

На следующее утро я отправился в Ро. В этот день должна была состояться моя встреча с партизанами отряда из Ро. Когда я туда прибыл, было почти уже 9 часов. Командир ждал меня. Пройдя примерно около часу по тропинкам, мы остановились у полуразвалившегося домика.

Сначала я никого не заметил. Затем буквально из-под земли передо мной выросло человек десять. Оказывается, они вырыли под заброшенным домом подземелье специально для того, чтобы прятаться в случае опасности. Я спустился в это укрытие глубиной примерно в четыре и шириной в шесть метров. Входное отверстие одновременно служило для вентиляции укрытия. Был также и запасный ход, выходивший на поверхность земли около большого дерева за домом. Поистине, это был искусно сделанный тайник, который очень трудно было обнаружить, не зная его секрета.

Молодые партизаны, поздоровавшись со мной, сели возле меня в кружок и стали ждать, когда я заговорю. Впервые к ним приехал человек из города, и они, молчаливые и внимательные, были готовы выслушать, что я им скажу.

Я начал с того, что разобрал положение, сложившееся в их районе. Существование группы партизан в таком районе, как их долина Валь Олона, куда противник мог сравнительно легко и быстро подбросить подкрепления из Милана, было немыслимо без активной поддержки со стороны широких слоев населения и без разведывательной сети, благодаря которой они были бы в курсе всех передвижений и численности сил противника, знали бы о его намерениях и т. д.

Я посоветовал им действовать главным образом ночью. Под покровом темноты боевые операции могли бы быть очень эффективными в таком районе, как этот, ибо здесь можно было бы нападать на врага тогда, когда он меньше всего этого ожидал — в узких горных проходах, на проселочных дорогах и т. п. Также удобно было бы и отходить. Врагу же, наоборот, было бы трудно контратаковать из-за ограниченной видимости и недостаточного знания местности.

Я настаивал на необходимости укрепить связи с наделением, с крестьянами. Я настаивал на вербовке новых бойцов, чтобы создать настоящую бригаду гапистов. Я указывал, что это необходимо потому — и в этом мы с каждым днем все больше убеждались, — что, оставляя в стороне вопрос о формах партизанской борьбы на равнине и в горах, окончательная победа над нацифашистами, превосходящими нас в численности и вооружении, не может быть достигнута без организации массового движения, которое в необходимый момент нанесло бы сокрушительный удар по врагу, то есть без подготовки всенародного восстания.

После такого вступления я сделал сообщение о политическом и военном положении.

Под конец я рассказал о недавнем обращении товарища Тольятти к населению оккупированной части Италии. «Италия, — говорил Тольятти, — это наша Родина, она для всех нас мать. И наш долг, долг всех итальянских граждан, мужчин и женщин, пожилых и молодых — сражаться за ее свободу и честь». Слова, которые я напомнил этим юношам, принадлежали руководителю нашей партии — с ним они уже познакомились по его статьям в подпольной коммунистической газете «Унита», — которого не могли сломить ни преследования фашизма, ни годы эмиграции, борцу за торжество дела свободы.

Ребята слушали меня не перебивая.

После общеполитических вопросов мы перешли к обсуждению конкретного плана операций, которые необходимо было осуществить в ближайшем будущем. Я предложил придать отряду более совершенную организационную структуру, разделив его на две части. Одна часть отряда, состоящая из «минеров», занималась бы актами саботажа на линиях железнодорожной и телефонной связи противника. Этой группой должен был бы командовать партизан Грасси, хорошо знавший местность. Грасси был настойчивым, неутомимым крестьянином, питавшим самую глубокую ненависть к немецким захватчикам и фашистам. Именно благодаря его ловкости и знанию местности отряд неоднократно спасался от преследования противника, укрываясь в надежных убежищах.

Другая часть отряда служила бы ударной группой, находясь в распоряжении командования бригады.

После беседы мы с командиром пошли к остановке пригородного трамвая, выбирая самые безлюдные тропинки, чтобы избежать нежелательных встреч. Вдруг на тропинке появляется бегущий к нам навстречу человек! Мы прячемся за живую изгородь, но, когда он приближается, узнаем в нем нашего разведчика. Запыхавшись, он докладывает нам, что фашисты проводят облаву и один из патрулей идет прямо сюда.

Бальцаротти (так звали командира) сказал, что дальше идти нельзя, иначе я рискую быть схваченным. По моему совету, командир пошел обратно, чтобы поднять по тревоге своих бойцов, а мы со связным направились по дороге в Леньяно, откуда поездом я спокойно вернулся в Милан.

Через несколько дней я узнал, что в тот вечер бригада чернорубашечников из Ро получила приказ прочесать весь район после операции, проведенной тремя бойцами из партизанского отряда, который я посетил. Дело в том, что партизаны, узнав, что вражеский грузовик должен был доставить табак для фашистов, устроили засаду, остановили этот грузовик и реквизировали 20 килограммов сигарет, разделив их между бойцами отряда, которые уже несколько недель сидели без курева. Много пачек сигарет, отобранных у противника, было передано миланским гапистам.

Вспоминая об опасности, которой мы подверглись в тот вечер, мне не хотелось омрачать радости гапистов, рассказав им о том, что из-за этого курева мог бы попасть в руки врага командир их отряда.

Между тем день проведения нападения на депо в Греко приближался. Было изготовлено 14 фитильных мин, начиненных взрывчаткой.

Трое железнодорожников из Греко, работавшие в депо, держали с нами постоянную связь. Объект, избранный нами для проведения операции, охранялся днем и ночью. Кроме того, недалеко от депо, в вилле, располагался один из многочисленных штабов СС. В депо каждые десять дней производилась промывка и осмотр паровозов.

Избранная для операции дата приходилась как раз на день перерыва в работе депо. Поэтому возле паровозов не должно было находиться ни одного железнодорожника. Наши приготовления закончились 24 июня. В полдень Сандра и Нарва с помощью техника и его жены доставили к месту операции 14 мин, которые мы тут же надежно припрятали.

Сторона здания депо, обращенная к полям, не охранялась. Именно с этой-то стороны, соблюдая все меры предосторожности, и подошли в полночь четверо наших бойцов, а именно: Гуэрра, Оттобони, Боттани и Конти.

Пробравшись к паровозам, они заложили мины и подожгли фитили.

Появление патруля заставило всех четверых спрятаться в потушенных паровозных топках. Но зажженные фитили уже догорали. Положение было ужасное. Наконец, патруль удалился, и четверке гапистов удалось уйти целой и невредимой. Гуэрра нес последнюю сумку со взрывчаткой. Он подложил ее под склад с горючим и смазочными маслами. Затем все четверо вышли из депо и прошли мимо погруженной в темноту виллы, в которой располагался немецкий штаб.

Через несколько минут раздался первый взрыв. За ним сразу же последовал второй, а потом одновременно взорвались все остальные мины. Четырех гапистов настигла сильная воздушная волна, но они успели спрятаться и не пострадали.

Немцы были застигнуты врасплох. Они подумали, что начался воздушный налет, поэтому бросились в бомбоубежища и щели, вырытые посреди поля. От взрыва проснулись жители соседних домов. Мужчины и женщины выбегали из жилищ в поисках укрытия.

Над складом с горючим поднялись огромные языки пламени. Немцы уже поняли происхождение взрыва. Они пытались потушить пожар с помощью мощных пожарных насосов, но все их усилия были тщетны! Боясь, что нападение повторится, они подняли беспорядочную стрельбу.

Командование гарибальдийских бригад прислало особую благодарность четырем гапистам и бригаде в целом. На следующий вечер лондонское радио передало специальное сообщение, посвященное этой операции миланских гапистов.

Были полностью уничтожены пять больших электровозов и два локомотива. Кроме того, был сожжен склад горючего и смазочных масел, а также серьезно повреждена трансформаторная будка. Таковы были результаты этой нашей успешной ночной операции.

В связи с операцией, проведенной в Греко, были арестованы 40 железнодорожников. Фашисты хотели узнать, кто из рабочих принимал участие в нападении на депо. Продержав двадцать дней в тюрьме, их посадили в тюремный фургон и привезли во двор депо. Это было 16 июля 1944 года в 9 часов утра.

Во двор было приказано выйти всему персоналу депо. Из тюремной машины выводят троих арестованных: Коломби, Мариани и Маццелли. Сразу же вслед за этим происходит сцена, от которой стынет в жилах кровь: эсэсовцы ставят перед ними три гроба. Оказывается, это заложники, отобранные из 40 арестованных. Их выстраивают перед товарищами по работе.

— Ваша жизнь — в ваших руках, — говорят им эсэсовцы. — Достаточно, чтобы вы сказали нам, кого из присутствующих здесь вы считаете виновным в совершении этого акта саботажа.

Слова нацистов встречены молчанием. Проходит минута за минутой, но никто не произносит ни слова. Немцы теряют терпение. Они кричат что-то переводчику на своем языке.

— Вам дается еще пять минут на размышление, — переводит тот, обращаясь к заложникам и всем арестованным. Один из немцев смотрит на свои ручные часы.

Но вот один из заложников заговорил. С презрением и ненавистью он произносит:

— Мы — не предатели, мы — итальянцы!

Немецкий офицер отдает короткий сухой приказ. Очередь из автомата — и трое заложников падают, сраженные вражескими пулями.

Это ли не яркий пример мужества и достоинства итальянцев?!

25 июня, в день, когда была проведена операция, в Греко, партизанский отряд из Ро присылает мне донесение: железнодорожное полотно на линии Милан — Турин на протяжении нескольких километров серьезно повреждено и железнодорожное сообщение прервано на много часов.

Всего несколько лаконичных слов. У партизан нет времени расцвечивать свои сообщения.

28 июня двое гапистов совершают правосудие над фашистским доносчиком и агентом гестапо неким Джино Кановелли.

В конце июня бригада пополняется еще двумя гапистами. Это — Аццини с боевой кличкой Солдат и Мауро с кличкой Джанни. Группа из района Порта Романа расформировывается, часть бойцов направляется в горы, по ту сторону По. Отряд из местечка Нигуарда принимает имя Вальтера Перотти, бойца-героя, зверски замученного фашистами. Партизанскому отряду из Ро присваивается имя Нино Наннетти, павшего в боях в Испании[23].

Из остатков группы из района Порта Романа и нескольких юношей из района Порта Тичинезе был сформирован еще один отряд: ему присвоили имя Капетини — одного из гапистов, расстрелянных нацифашистами.

«Техническая служба», которой под моим наблюдением руководил Импидулья, развивалась. С помощью товарища Вольпонеса мы создали большую, оснащенную всем необходимым мастерскую также в Нигуарда. Токарный станок и несколько маленьких станков служили нам для того, чтобы изготовлять всевозможные корпуса для мин из чугуна, бронзы, алюминия, стали, которые начинялись взрывчаткой.

6 июля бойцы из отряда имени Вальтера Перотти уничтожают на одной из улиц города два немецких грузовика с военным имуществом.

В ночь на 7 июля трое гапистов взрывают трансформаторную будку в испытательном цехе авиационного завода Капрони, причем были уничтожены сами трансформаторы и весь пульт переключения сети. В результате авиазавод вынужден был прервать работу на несколько дней.

7 июля областное командование сообщает нам, что с аэродрома в Чинизелло летают фашистские самолеты, используемые противником при облавах и прочесываниях, проводимых им в долинах Вальсезия и Валь д'Оссола. Чинизелло — небольшое местечко под Миланом. Решаем напасть на этот аэродром и уничтожить как можно больше самолетов.

К вечеру 7 июля 1944 года я вместе с четырьмя гапистами из отряда имени Вальтера Перотти подбираюсь к аэродрому. Одну мину мы закладываем в четырехмоторный самолет, вторую кладем у самого пропеллера другого самолета. В это время двое часовых спят, растянувшись в тени крыльев. Вдруг откуда ни возьмись появляется камуфлированная автомашина и останавливается неподалеку от нас. Поэтому мы не успеваем «снабдить» минами также и другие самолеты.

Спустя несколько минут, уже далеко отойдя от аэродрома, мы услышали взрывы и увидели начавшийся за ними пожар. Достигнут вполне удовлетворительный результат: один четырехмоторный самолет полностью уничтожен, два других самолета получили сильные повреждения, кроме того, убито два вражеских солдата.

9 июля гаписты казнят в его жилище агента гестапо Доменико Даварелли.

11 июля трое гапистов, за несколько дней до того участвовавшие вместе со мной в операции на аэродроме в Чинизелло, среди бела дня совершают смелое нападение на немецкий штаб, который одновременно служил сортировочным пунктом для транспортных средств — грузовиков, танков, передвижных мастерских и т. п. Большой миной уничтожена одна машина — авторемонтная мастерская, при этом тяжело ранены два немецких шофера.

Между тем становилось все труднее доставлять взрывчатку в Милан. Две наши девушки, правда, уже успели к тому моменту перевезти в город более 200 килограммов взрывчатых веществ, однако облавы и обыски все больше затрудняли их работу. Немецкое командование объявило о том, что всем, у кого будет найдено оружие, грозит смерть.

12 июля 1944 года четверо гапистов из отряда имени Капетини, в рабочих комбинезонах, вышли на середину мостовой на Корсо Верчелли. Прохожие не обратили внимания на четверых рабочих, которые с помощью лома открыли и подняли крышку канализационного люка. Двое рабочих спустились в люк, а двое других сверху давали им указания, как произвести ремонт.

Сидя неподалеку в кафе, мы с Джанни наблюдали за ними. Двое рабочих, оставшиеся на поверхности, спустили в трубу какие-то сумки. Вскоре другие двое, находившиеся в люке, поднялись обратно, и затем все четверо удалились.

— На сегодня хватит работать, — сказал один из них, — уже пять часов.

Прошло еще минут десять, и все забыли и думать об этих рабочих. Ушел и я.

Но вскоре взрыв страшной силы сотрясает дома в этом районе.

В результате — порваны телефонные кабели, связывающие Милан с Турином и Генуей.

14 июля двое гапистов тяжело ранят Одиллу Бертолотти, фашистскую доносчицу, выдававшую всех, кто уклонялся от воинской повинности.

Вечером того же дня группе, недавно вступившей в нашу бригаду (в нее входили Гуидо Кремасколи, Либеро Морандотти, Франко Альберта и Пьетро Дженарини), было поручено взорвать участок железнодорожного полотна на линии Милан — Рим. Прибыв на место операции, отряд был обнаружен патрулем карабинеров. Однако гапистам удалось уйти; затем они были отправлены в горы, там, сражаясь вместе с партизанами, пал смертью храбрых Дженарини.

В тот же день еще двое гапистов уничтожают на Виале Тунизия большой немецкий грузовик, везший четыре токарных станка, предназначенных для отправки в Германию. Немецкий офицер, пытавшийся помешать гапистам, был убит.

16 июля в одном из кафе встречаю товарища Томат, который говорит мне, что партия дала ему задание переправить через горы в Италию нескольких товарищей. Мы познакомились с ним в Испании и долго были в одной роте. Я рад вновь увидеться с ним. В полдень того же дня со мной знакомят Бончани (Туллио) и Мордини (Риккардо) — они тоже бывшие гарибальдийцы в Испании и гаписты во Франции. Назавтра мы снова встречаемся, и все четверо вспоминаем о днях, проведенных вместе в Испании.

Туллио затем вступает в мою бригаду, и его опыт немало пригодился в нашей работе.

19 июля 1944 года исполнялась восьмая годовщина начала борьбы испанского народа за свободу. В 1936 году народные массы дали отпор франкистским генералам, совершившим государственный переворот в Испании. Изо всех уголков мира стекались тогда в Испанию добровольцы, чтобы оказать помощь испанскому народу. Одними из первых были итальянцы. Они организовали отряд имени Гастоне Соцци, отряд имени Росселли, батальон имени Гарибальди, которые впоследствии явились ядром бригады имени Гарибальди.

Сколько воспоминаний, сколько сражений! Мадрид, Каса дель Кампо, Харама, Гвадалахара, Уэска, Эстремадура, Эбро… И хотя международному фашизму все же удалось сломить героическое сопротивление испанского народа, он не сумел подорвать его свободолюбивый дух. И если мы с 1943 по 1945 год успешно сражались против нацифашизма у нас, в Италии, то этим мы отчасти были также обязаны тому опыту борьбы, который мы накопили во время войны в Испании. Лучшие бойцы движения Сопротивления выросли и закалились в годы испанской эпопеи. И не случайно командующим ударными бригадами имени Гарибальди и заместителем командира Корпуса добровольцев свободы во время движения Сопротивления в Италии стал товарищ Лонго[24], в прошлом — генеральный комиссар Интернациональных бригад в Испании.

Мы с Туллио решили, что нужно обязательно отметить эту славную годовщину. Вечером мы выходим в город — и еще один фашистский предатель и один гитлеровский вояка не возвратились в свои казармы.

VIII. «Пусть развалились сапоги, но мы идем вперед…»[25]

Отряд «Вальтер» также усилил свою активность, совершив нападение на немецкий грузовик на дороге на Комо: было убито два немца. С нашей стороны имелся лишь один легко раненый.

Назавтра я отправился вместе с Пеллегрини в Валь Олона, чтобы разработать план операции для отряда «Нино Наннетти».

Главное командование ударных бригад издало 10 июня 1944 года следующий приказ: «Нападать на гарнизоны противника, уничтожать его склады. Во всех направлениях выслать диверсионные группы, чтобы парализовать передвижение войск противника, перерезать его коммуникации, взрывать мосты, пускать под откос поезда, устраивать засады против немецких воинских эшелонов».

Отряд из Ро находился в то время в районе, где проходит главная магистраль, связывающая города Милан, Турин, Варезе, Новара.

Большинство гапистов отряда очень хорошо знали все населенные пункты этого района и прилегающую к ним местность, расположение казарм итальянской бригады «Мути» и немцев; знали, где выставляются заставы, где находятся штабы, склады оружия и боеприпасов, адреса наиболее видных фашистов, численность сил противника. Как только с главной железнодорожной станции Милана выходил товарный состав, двое наших разведчиков сразу же сообщали нам об этом.

20 июля 1944 года командир отряда должен был разрушить две опоры линии электропередачи. Мне, Грасси и его группе предстояло пустить под откос груженный военным имуществом товарный состав, о скором прибытии которого нам сообщили. Встреча была назначена в половине девятого вечера в поле. Когда я ждал на месте встречи, я почувствовал, что за мной кто-то следит; мне показалось, что я вижу в темноте чью-то тень. Я замер на месте. Так я ждал, не спуская глаз с того места, где, как мне показалось, кто-то был. Затем тень начала приближаться ко мне. Я решил, что возвращаться назад опасно, и пошел по направлению к тени, стараясь подойти сзади. В это время я увидел, что идет товарищ Грасси. Но шел он не ко мне, а тоже в направлении тени. Я не мог понять, почему он это делает. Несколько минут спустя Грасси подошел ко мне, загадка разъяснилась.

В тот день утром он разговаривал с солдатом, чехом по национальности, который охранял полотно железной дороги. Солдат высказал ему свое намерение дезертировать. Тогда Грасси договорился встретиться с ним на одном хуторе, но заблудился и поэтому опоздал. Однако совсем случайно этот солдат оказался там, где мы наметили нашу встречу.

Идем к полотну железной дороги, чтобы заложить взрывчатку. Мы уже поставили два обшитых жестью ящика взрывчатки и прикрепляли к рельсу ртутный взрыватель, когда показался поезд. Раздался взрыв, во все стороны полетели камни и куски железа.

Возвратиться на свою базу было намного труднее, чем взорвать поезд. Сразу же все поле огласилось криками людей, выстрелами. Немцы кричали, искали в темноте. Лучи мощных прожекторов обшаривали каждый метр земли, затрещали пулеметные очереди.

Мне пришлось бежать больше часа, пока я добрался до своей базы.

Вторая группа также выполнила свое задание. Вскоре после этого оккупанты объявили, что все магазины должны закрываться в шесть часов вечера, а комендантский час перенесли на восемь часов.

Два дня спустя еще две опоры линии электропередачи взлетели на воздух.

В плане операций у нас было записано перерезать автостраду Милан — Турин. Утром на общем собрании отряда мы обсудили значение этой операции, а потом каждый боец получил свое задание. Двое гапистов, одетые в форму отрядов «Мути», должны были останавливать все проходящие по дороге машины, трое, вооруженных автоматами, — нападать на них, двое других — отбирать оружие и документы и, наконец, еще три гаписта должны были находиться в резерве на случай, если появятся на дороге новые машины.

Впервые весь отряд действовал совместно, в полном составе. Притаившись у обочины автострады, в придорожных канавах, все заняли свои места. Время десять часов вечера. Двое гапистов, оставшихся на дороге, останавливают машину. Шофер-немец опускает боковое стекло кабины: хочет спросить, в чем дело, но, увидев наставленные на него автоматы, выхватывает пистолет и пытается стрелять. Но тут из укрытий выскакивают гаписты. Автоматные очереди бьют по машине, оттуда кто-то стреляет. Потом все смолкает. Машину сталкиваем с дороги, катим по лугу и потом переворачиваем. Три старших и два младших офицера немецкой армии, находившиеся в машине, убиты. Мы захватили 4 автомата, 5 пистолетов, несколько гранат и документы.

29 июля, несмотря на то что немцы выставили охрану, были разрушены еще две опоры линии электропередачи.

2 августа 1944 года на автостраде Милан — Варезе партизаны из отряда «Нино Наннетти» меткими очередями из автоматов прошили немецкую машину. Были убиты один немецкий офицер и три итальянских офицера-фашиста; машина сгорела. Захвачены документы, три автомата и четыре пистолета. В тот же вечер другая группа этого отряда прервала железнодорожное сообщение на линии Милан — Варесе, взорвав полотно железной дороги в местечке Чертоза.

Гаписты отряда «Нино Наннетти» не прекращают активных действий. 13 августа 1944 года они взорвали груженый товарный состав, а на дороге Гарбоньяте — Боллате совершили нападение на фашистов из отрядов «Мути», конвоировавших арестованных и уклоняющихся от военной службы. В результате схватки два фашиста из конвоя были ранены и все арестованные освобождены.

Между тем немцам удалось обнаружить базу отряда, опознать его командира товарища Энцо Бальцаротти и пятерых других гапистов. Поэтому командование дало приказ отправить Бальцаротти и пятерых гапистов в горы по ту сторону По. Там через несколько дней товарищи Бальцаротти и Грасси пали смертью храбрых.

В отряде «Нино Наннетти» осталось всего два гаписта, да и те на время должны были скрываться.

В Милане во время моего отсутствия товарищ Туллио дал технику задание изготовлять бутылки с горючей смесью. Изготовить такую бутылку на литр смеси было нетрудно. Для этого требовалась бутылка бензина, бензола и т. д., 50 граммов пятидесятивосьмипроцентной серной кислоты. Так как кислота тяжелее бензина, то она оседала на дно. Бутылка крепко закупоривалась пробкой. Потом брали лист бумаги (по возможности пористой) такого размера, чтобы можно было обернуть бутылку, на него наносили легкий слой порошка хлористого калия, серы и сахарной пудры. Оклеенная этой бумагой бутылка готова «к употреблению».

Туллио распорядился подготовить более 300 таких бутылок, являющихся необходимым средством борьбы на улицах против танков и броневиков.

Между тем отряды ГАП продолжали наносить удары по врагу. 20 июля был обезоружен один солдат; 23-го Аццини и Джанни во время одного налета убили немецкого фельдфебеля в поле в Ламбрате. 25 июля — эту для всех незабываемую дату[26] — гаписты отметили по-своему. Двое немцев и итальянский сержант-фашист (один из тех, которые 8 сентября перешли на сторону захватчиков и творили такие же злодеяния, какие творили в 1923–1925 годах фашистские скуадристы) были убиты среди белого дня.

Рабочие заводов Пирелли, идя на работу, увидели развевающееся на водонапорной башне красное знамя с серпом и молотом. Стены предприятий были покрыты надписями, прославлявшими победоносную Красную Армию и национально-освободительную борьбу. В полдень невидимые руки разбросали по всему городу массу листовок. В этих действиях особенно отличился отряд «Вальтер», почти целиком состоящий из рабочих Пирелли.

В Милане фашистские палачи из бригад имени Резега, Мути, Десятой Мас маршировали по улицам города, чтобы запугать население. Но на заводах работа была остановлена, всюду были расклеены листовки. Все это свидетельствовало о том, что рабочие не забыли этот день.

Между тем командование гарибальдийских бригад требовало выводить из строя транспортные средства противника. Тогда был составлен план, предусматривающий уничтожение как можно большего числа средств транспорта. Эту задачу возложили на отряд «Вальтер», и он должен был выполнить ее за период с 20 июля по 8 августа. Наш техник изготовил для этой цели специальные бомбы, способные выводить из строя любой вид транспорта. За это время было уничтожено 8 немецких грузовиков и две легковые машины. Бутылками с горючей смесью были сожжены три многотонных грузовика; на улице Леопарди мы с одним гапистом подожгли немецкую машину. Она сгорела вместе с находящимися в ней двумя немецкими офицерами. 2 августа была сожжена еще одна немецкая машина. В ней сгорели два офицера-эсэсовца и один итальянец-чернорубашечник. Таким образом, и они узнали, что значит сжигать людей живыми. Они умерли той ужасной смертью, к которой приговаривали партизан и беззащитных жителей.

Быть может, в эти ужасные, трагические минуты они вспомнили, сколько сами сожгли домов, сел, сколько разрушили городов, сколько замучили и повесили патриотов. Может быть, в этот момент они вспомнили о своих преступлениях. За свои злодеяния они поплатились жизнью.

Мы не должны были на этом останавливаться, нельзя было давать врагу передышки. Борьбу надо было продолжать любыми средствами до тех пор, пока не будут изгнаны немцы и уничтожены предатели.

Вперед, гаписты, вперед, партизаны!

IX. Бойня на площади Лорето

12 июля в восемь часов утра на проспекте Буэнос Айрес гаписты казнили сержанта войск СС Ланфранки.

Не легко было это сделать. Сколько раз подкарауливали мы его, чтобы рассчитаться с ним! И каждый раз он уходил. Сколько потратили времени две наши смелые девушки, чтобы опознать его, изучить, где и когда он бывает. И мы были вознаграждены за наше терпение.

Улица Сан Джорджо пересекает проспект Буэнос Айрес. Каждое утро Ланфранки около восьми часов выходил из дому. Иногда он ехал на трамвае, а иногда на машине, которая ожидала его у выхода. Направлялся он в казарму на улице Марио Пагано. Эта казарма стала застенком и кладбищем для патриотов. На проспекте Буэнос Айрес очень сильное уличное движение, это мешало нам осуществить наш план, но не заставило нас отказаться от мысли рассчитаться с Ланфранки за его преступления, отомстить за погибших товарищей.

Днем у Ланфранки не было определенных занятий. Убить его дома было невозможно. Наиболее подходящим моментом было, когда он утром выходил из дому.

Несколько раз мы устраивали засады, тщетно ждали его. И вот 28 июля двое гапистов в одежде рабочих вновь ждут его на трамвайной остановке. Около дома стоит Нарва и два гаписта, которые должны подать сигнал о его выходе. Мы с Сандрой находимся на прилегающей улице, чтобы в случае необходимости прикрыть действия группы.

В это утро все «сработало». Ланфранки вышел из дому и направился к остановке трамвая. В тот момент, когда он влезал в вагон, Конти и его брат загородили ему дорогу и выстрелили. Ланфранки, сраженный четырьмя пулями, упал.

Гаписты бросились бежать, а за ними пустились два фашиста. Но в это время вступил в действие наш резерв, преследователи поплатились жизнью.

Эта операция миланских гапистов была самой дерзкой, самой смелой, но и самой трудной. Друзья, которых нет больше среди нас, кто погиб под пытками, кто был замучен, гаписты отомстили за вас!

1 августа заслуженная кара постигла также известного своими преступлениями фашистского палача Анджело Падовани, из группы «Тонолли», который истязал, мучил захваченных коммунистов, наводил ужас на жителей всего района Монфорте.

Эта операция была трудной, так как Падовани жил в гостинице «Романья» как раз напротив здания, занятого фашистской группой «Тонолли», а по обе стороны от гостиницы находились казармы, полные немецких солдат. Я жил как раз в том районе. В то же утро я узнал, что этого преступника отправили на тот свет, и подумал. что это сделали мои гаписты, которые уже давно следили за ним. Но я был очень удивлен и обрадован, когда узнал, что это сделал другой отряд из бригады САП.

Борьбу против итальянских и немецких фашистов вели не только малочисленные ударные отряды. Повсеместно возникали новые отряды, новые бригады вступали в борьбу. Ежедневно десятки рабочих вступали в ряды отрядов САП, начинали активные действия, тогда как другие срывали производство, выводили из строя транспорт, средства связи врага.

Одновременно поднимались на борьбу широкие массы трудящихся — на заводах, в деревнях, в городах. Они протестовали против голода, выступали против приказов властей, против призыва в армию, против насилий и произвола немецких и итальянских фашистов.

В одной из своих статей орган миланской федерации компартии газета «Ла Фаббрика» писала: «Чем сильнее угнетение, тем беспощаднее и острее должна быть борьба. Эту борьбу надо вести не от случая к случаю, а непрерывно, и стратегической целью этой борьбы должно явиться изгнание из Италии немецких и итальянских фашистов, тактические же средства должны меняться каждый раз в зависимости от обстановки».

Народные массы так и действовали. Они ведут борьбу в рядах отрядов САП и ГАП; срывают производство военной продукции, бойкотируют фашистские органы власти и мероприятия захватчиков; организуют отряды самообороны, которые дают отпор полиции, грабителям и коллаборационистам; организуют политическую борьбу, участвуя в деятельности комитетов национального освобождения и активно работая в политических партиях; проводят митинги и распространяют печать, пропагандируя в народе идеалы и практические задачи борьбы за свободу и национальную независимость; принимают активное участие в молодежном и женском движении, создают забастовочные комитеты, организуют экономические и политические стачки и забастовки протеста.

Все эти действия народных масс не были изолированными, были связаны между собой, дополняли друг друга и породили в недалеком будущем всеобщее народное восстание.

Так, следуя примеру ГАП, отряды САП направили все свои усилия на борьбу против немецких и итальянских фашистов. В районах Монца, Робекко, Лоди, Бусто Гарольфо, Фиджино, Тренно, Сампьетро, Кашина Олона, Виттуоне, Седриано, Буффалора, Касальпустерленго, Пьолгелло, Понте Ламбро, в долине Валь Олона ширится движение патриотов, которые активизируют свои действия, усиливают саботаж.

* * *

Однажды в первых числах августа, во второй половине дня, я вместе с Сандрой проходил по площади Дуомо. Я внимательно смотрел вокруг и старался быть начеку. Обычно я избегал бывать в центре города, кишащем шпиками и агентами немецкой и итальянской охранок, которые бездельничали в шикарных кафе Галереи. И в этот день, как всегда, кафе были переполнены своими обычными посетителями. Итальянские фашисты в подходящей для них компании немцев и потаскух провозглашали тосты за немецкое секретное оружие, которое, несомненно, принесет победу армиям великого райха.

Там, где сидели итальянские фашисты, нередко слышались целые фразы на диалектах провинций Центральной и Южной Италии. Это были разные негодяи, которые в страхе перед справедливым возмездием за свои преступления сменили климат, бежав на север вслед за отступавшими немцами. И здесь, в Милане, они не бросили свое старое ремесло — грабили, занимались мародерством, убивали.

Так, например, появилась в Милане недоброй памяти банда Коха, о которой в Риме и во Флоренции люди говорили с ужасом. Кох и его бандиты обосновались в небольшой вилле на улице Уччелло, прозванной в народе «печальной». Каждый день десятки партизан подвергались там ужасным пыткам и бесследно исчезали.

Каждая банда действовала самостоятельно, но все они отличались зверствами и жестокостью. В страшные застенки были превращены казармы на улице Копернико, казарма отрядов «Мути» на улице Ровелло, гостиница «Реджина» на улице Санта Маргерита.

Значительная часть района Порта Маджента, включая улицы Маскерони и Марио Пагано, была полностью превращена в военную зону. Здесь, огородившись колючей проволокой, разместились различные штабы. На каждом углу стояли часовые. Но немцы даже не предполагали, что бесстрашных гапистов не испугает колоссальная разница в силах, не остановит никакое препятствие. Штаб на улице Маскерони разместился в двухэтажной вилле, окруженной чудесным садом. В саду немцы укрывались от жары и отдыхали после завтрака. На улице почти всегда стояли большие грузовики, на которых солдаты выезжали на облавы.

3 августа в помещение штаба были брошены две бутылки с горючей смесью. Сильный пожар охватил все здание, и ни один немец не ушел из него живым.

В тот же вечер я пошел на свидание с нашим техником. Он мне рассказал, что в мастерской одна бутылка с горючей жидкостью упала на пол и вспыхнул пожар. Только благодаря быстрым и смелым действиям техника и его жены огонь удалось потушить, не пустив его туда, где лежали другие такие же бутылки и взрывчатые вещества. Джулио, техник, поранил руки и получил сильные ожоги. И даже сейчас, когда он говорил мне, что ему нужно несколько тысяч лир, чтобы покрасить стены и удалить другие следы пожара до приезда владелицы дома, голос его дрожал. Меня прошиб холодный пот, когда я подумал, к каким трагическим последствиям мог бы привести пожар. В мастерской было столько взрывчатых веществ, что их взрыв мог бы снести по меньшей мере половину квартала.

Вот уже в течение нескольких дней Сандра следила за каждым шагом капитана железнодорожной полиции, одного из главных виновников трагической гибели трех железнодорожников в Греко, о которой я уже рассказывал. Когда она хорошо изучила, где он обычно бывает, то подробно обо всем доложила нам.

9 августа в час дня капитан возвращался домой. Повидимому, он чувствовал, что совесть его не совсем чиста, потому что против обыкновения на этот раз он сошел с трамвая, не доезжая одной остановки до площади Тонолли и пошел пешком. Сандра, ожидавшая на трамвайной остановке у площади, неожиданно увидела его перед собой. Она быстро оправилась от удивления и подала сигнал гаписту, который стоял около тротуара, не слезая с велосипеда и делая вид, что читает газету.

Гапист подъехал ближе и, поравнявшись с фашистом, выстрелил в него. Капитан грузно грохнулся на мостовую. Он был сражен наповал.

Выстрелы подняли тревогу в расположении фашистского отряда «Тонолли» и в казарме авиационной части. Чтобы прикрыть отход товарища, в бой вступили два гаписта резерва. Убегающих гапистов преследуют три фашиста. Вспыхивает перестрелка. Партизаны стремятся запутать следы и уйти, но преследующие их фашисты на велосипедах не отстают ни на шаг.

Свернув за угол в одну из улиц, два гаписта спрыгнули с велосипедов и устроили засаду, и когда преследователи оказались всего в нескольких шагах, открыли огонь. Два фашиста были убиты наповал, третий ранен, а остальные, отказавшись от преследования, удрали. Сразу же был оцеплен весь район, арестовали многих прохожих. Был задержан товарищ Аббьяти, проходивший по улице в том районе. У него нашли нелегальную литературу. Аббьяти был отправлен в концлагерь Бухенвальд.

В тот же день в восемь часов вечера я встретился с Джанни на площади Баракка. Нужно было выследить одного видного фашистского главаря. Нам было известно только, что домой он возвращался на трамвае, а иногда на машине. В тот вечер, несмотря на то что мы прождали больше часа, нам ничего не удалось сделать. Когда мы шли домой, Джанни сказал мне:

— Мы можем поправить дело, расправившись с первым попавшимся немцем.

Переходя через площадь Кадорна, мы увидели сидящего на земле немецкого сержанта, прислонившегося спиной к дереву. С пистолетами наготове мы подошли к нему.

Рядом с немцем лежит портфель. Смотрим, что это за тип. Задаем себе вопрос: «Что он тут делает?» Оказывается, он был в стельку пьян — вот и все. В руке он держал фотографию (кого-нибудь, конечно, из своих родных), бормотал что-то непонятное и плакал. Заметив нас, он сделал попытку встать. На ломаном итальянском языке сказал нам что-то, по-видимому, желая объяснить свое странное положение. Мы поняли только, что его дом разрушен во время бомбардировки. Некоторое время мы наблюдаем за ним. Сержант сквозь слезы то и дело проклинал Гитлера и войну. Наверно, в этот момент он был искренен, думая о своем разрушенном доме, о семье, которую, быть может, он никогда не увидит. Он осознал ужасы войны; очевидно, в ту минуту он понял, за какие чудовищные преступления несет ответственность нацизм.

Мы с Джанни переглянулись и пошли, оставив немца наедине с его грустными размышлениями.

10 августа я вышел из дома очень рано. Купал газет. В глаза мне сразу же бросилось сообщение, напечатанное на первой странице газеты. В нем говорилось: «В городе действует организация под названием ГАП, состоящая из уголовных элементов и политических преступников». И далее следовало:

«…Нижеперечисленные (шел список) члены отрядов ГАП и их приспешники, которые и прежде подвергались арестам за такого рода преступления и почти все отбывали тюремное заключение, приговорены, в порядке репрессии, к смертной казни».

Я долго стоял неподвижно с газетой в руке, не веря своим глазам. Машинально задал себе вопрос: «Что делать?» Потом я пошел, почти не сознавая того, куда иду. Очутился у площади Лорето. Все улицы были перекрыты фашистами из бригад чернорубашечников, пытавшимися, угрожая автоматами, рассеять толпу. Но усилия их были тщетны — толпа непрерывно росла. Эти бандиты хвастались тем, что они участвовали в расстреле и каждый из них сделал по нескольку выстрелов. Меня со всех сторон окружали люди. Рядом со мной какая-то женщина рассказывала:

— Я видела, как подъехали грузовики. По приказу фашистов с них сошли арестованные. Фашисты, ругаясь, прикладами автоматов выстроили их в шеренгу. Тут я поняла, что они хотят делать. Вдруг один из осужденных, юноша — ему было не больше лет двадцати, — одним отчаянным прыжком отделился от группы и бросился бежать. Он пробежал метров триста, и тут его настигла очередь из автомата. Но он был еще жив, поднялся и побежал снова. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как его скосила новая автоматная очередь. Больше он не встал.

Стоявшие вокруг люди молчали. У многих на глазах были слезы, некоторые слали в адрес фашистов гневные проклятия. Подошел солдат, чтобы разогнать толпу. Я постоял еще несколько минут, но оставаться здесь долго было опасно. Взглядом послав погибшим товарищам последний привет, я побрел с площади.

10 августа было, казалось, самым обычным днем, таким же, как все другие. Но он стал незабываемым днем и навсегда останется в сердцах миланцев, в сердцах всех честных итальянцев. В тот день 15 человек были варварски расстреляны фашистскими палачами. Вся их вина состояла в том, что они любили родину и боролись за ее свободу. Эти павшие патриоты внесли свой вклад в славное дело освобождения итальянского народа, их подвиг вдохновил на борьбу всех, кто с оружием в руках боролся за свободу. Память о них мы будем передавать из поколения в поколение.

Среди расстрелянных на площади Лорето были рабочие, служащие, представители интеллигенции, люди различного общественного положения, принадлежащие к разным социальным слоям населения. Среди них были коммунисты, социалисты, беспартийные, христианские демократы, но у всех у них была одна общая цель: бороться за счастье нашей страны, изгнать немецких захватчиков и свергнуть господство фашизма. А фашистские палачи, угнетатели осмеливались называть их бандитами.

Вот их имена: Андреа Эспозито, Доменико Фьорано, Умберто Фоганьоло, Джулио Казираги, Сальваторе Принчипато, Эральдо Панчини, Ренцо Дель Риччо, Либеро Темоло, Витале Вертемарки, Витторио Гаспарини, Андреа Раньи, Джованни Галимберти, Эджидио Мастродоменико, Антонио Бравин, Джованни Коллетти.

* * *

Весть о зверской расправе над патриотами всколыхнула рабочих. На многих заводах немедленно была остановлена работа. Рабочие принимали резолюции протеста против произвола фашистов и немецких оккупантов. На стихийно возникавших митингах ораторы рассказывали о павших героях. В течение всего дня и в последующие дни десятки жителей приходили на место казни и приносили цветы.

На следующий день я зашел к нашему технику и попросил приготовить срочно восемь бомб. Он и его помощница сразу же взялись за дело и работали всю ночь.

Я договорился с Пеллегрини нанести удар по немецкому штабу, находившемуся на углу улицы Гуэрнико и Виале Монтелло, в районе Порта Вольта. Техник должен принести бомбы в церковь на улице Копернико, где я буду ждать его, Сандру и Нарву.

В назначенный час я вошел в церковь, стал в уголок и жду. На скамейках сидят и молятся несколько женщин. Конечно, они просят бога защищать мужа или сына, молятся о том, чтобы скорее кончилась война. Церковь погружена в полумрак. По обе стороны алтаря зажжены, свечи. Они медленно горят и тают, бросая свет на алтарь.

Оглянувшись, я заметил, что техник и его жена уже в церкви. Вскоре пришли Сандра и Нарва. Девушки молча берут у техника две сумки, затем уходят — они отнесут их Джузеппе и Конти, которым их содержимое необходимо для проведения операции.

В 20 часов 50 минут 11 августа 1944 года действуют одновременно трое гапистов. Они заложили два мощных заряда взрывчатки на подоконнике в зале офицерского клуба и два заряда около зала, где собирались солдаты и унтер-офицеры. Оставшейся взрывчаткой был заминирован выход из казармы, чтобы нанести немцам урон, когда они после первых четырех взрывов кинутся на улицу в поисках виновников покушения.

Мины замедленного действия были установлены таким образом, чтобы взрывы следовали один за другим с интервалами. Все шло точно так, как и было задумано. Вначале взорвались первые четыре мины, потом две остальные. Пострадали все немцы, находившиеся в обоих залах. Около половины из них или были убиты на месте, или умерли потом от ран. Были убиты также двое часовых.

На следующий день в газетах появился приказ маршала Кессельринга, требующий принять решительные меры против повстанцев и саботажников, — всех уличенных в действиях против немцев приказывалось вешать на городских площадях.

Приказ кончался следующими словами: «В связи с происшедшими в последние дни беспорядками, нарушившими общественное спокойствие, комендантский час переносится на 20 часов».

Секретарь областной федерации фашистской партии Коста, чтобы не отстать от своего хозяина, в свою очередь издал приказ, повторявший приказ Кессельринга. Но ни приказы Кессельринга, ни тем более приказы его лакеев не в силах были остановить борьбу гапистов. И это не замедлили подтвердить факты. Один из немецких штабов расположился во Дворце Правосудия. Попасть в это здание было очень трудно. Всех входящих строго осматривали, да и чтобы войти туда, надо было иметь специальный пропуск. Немцы очень страдали от жары, и окна нижнего этажа, выходившие на улицу Лючано Манара и находившиеся почти на уровне земли, никогда не закрывались. Аццини и Джанни получили задание навестить «дорогих друзей».

Утром 14 августа в канцелярии, где происходило оформление итальянских рабочих на отправку в Германию, беседовали один старший и два младших офицера гестапо. Вот к окну подошел Аццини. Один сильный взмах — и граната достигла цели: старший офицер тяжело ранен, его собеседники убиты. Крики, смятение. Все, кто находился в здании, обезумев от страха, кинулись бежать по длинным коридорам дворца. Гапистам удалось благополучно скрыться.

X. В логове врага

В тот же день около половины одиннадцатого утра на автостраде Милан — Турин около Брузульо группа бойцов из отряда «Вальтер» совершила нападение на машину с немецкими офицерами. В этот момент подошли другие машины. Ехавшие в них немцы бросились на помощь своим и попытались окружить наших гапистов, открыв бешеный огонь из автоматов. Встреченные огнем гапистов, они побоялись подойти ближе. Гаписты бросили в гущу немцев гранату и начали отходить. Смелость и стойкость наших товарищей обескуражили врагов, хотя они и были намного лучше вооружены.

На следующий день Аццини и Джанни среди бела дня прикончили майора фашистской милиции, скуадриста, опасного шпиона, который арестовал многих партизан.

18 августа была брошена бомба в помещение районной организации фашистской партии в районе Порта Вольта. А назавтра был убит немецкий офицер войск СС.

Вечером того же дня группа гапистов разрушила участок железной дороги Милан — Новара. Таков был ответ гапистов на угрозы Кессельринга и фашистского главаря, бессильных в своей злобе перед лицом бесстрашия этих смельчаков, сумевших изменить соотношение сил в свою пользу.

Союзники в радиопередачах на итальянском языке требовали, чтобы итальянские патриоты мешали немцам подвозить к фронту боеприпасы и продовольствие. Много раз они обещали доставить необходимые для таких целей мины со взрывателями нажимного действия. Но мы так и не увидели этих мин. Поэтому нужно было как-то приспосабливаться, выходить из положения самим. Мы вынуждены были придумывать, как лучше сделать мины, чтобы взрывать и пускать под откос поезда. Выходить из положения своими силами означало идти на излишний риск, требовало много энергии.

В середине августа нам стало известно, что однажды вечером должен был проходить товарный поезд, в составе которого было около 20 вагонов с военными грузами. Четыре гаписта залегли около линии железной дороги и ждут появления поезда. Как только состав показался, гаписты заложили между рельсами три больших самодельных мины, зажгли бикфордов шнур и убежали. Взрывом нанесены врагу огромные убытки, много вагонов было сброшено с рельсов.

Подпольный комитет, работавший в одной из миланских фирм, дал знать нашему командованию, что один из руководителей фирмы пошел на службу к немецким фашистам, что он выдает рабочих, по его вине многие арестованы только за то, что участвовали в последних массовых забастовках. Командование ГАП не могло не откликнуться на просьбу рабочих, желавших отомстить за товарищей, посланных на смерть в концлагеря в Германию.

Сандра, договорившись с некоторыми членами комитета фирмы, получила задание выследить предателя и затем сообщить об этом гапистам. Она хорошо справилась с заданием, и было решено, что 14 августа в дело вступят гаписты. Группа гапистов в четыре человека должна была в половине восьмого утра прийти к плавательному бассейну на улице Понцио. Боясь опоздать, они прибыли на указанное место на несколько минут раньше. Это было их первой ошибкой. Чтобы не бросалось в глаза, что они кого-то ждут, гаписты сели все вместе на ступеньках лестницы у входа в бассейн. Это было их второй роковой ошибкой.

Мы так и не узнали, как это могло случиться. Скорее всего, что кто-нибудь из гапистов, думая, что никто не видит, решил проверить, в полной ли готовности его пистолет и тем привлек внимание какого-нибудь шпика, случайно проходившего в то утро мимо бассейна.

Вдруг по гапистам ударило несколько автоматных очередей. Нападение было внезапным.

Гаписты залегли и тогда только увидели прямо напротив, метрах в ста от себя (у фашистов не хватило смелости подойти ближе) группу чернорубашечников. Первой же очередью был ранен Ромео Конти. Он упал на землю, но не хотел сдаваться. С невероятным усилием он поднялся, шатаясь, взвел пистолет и начал стрелять. Два фашиста упали, сраженные его выстрелами. Потом пистолет выпал у него из руки, и Ромео медленно осел на землю. Антонио был тоже ранен.

Остальные двое гапистов спаслись. Они бросили в фашистов несколько гранат, вскочили на велосипеды и скрылись. Они видели, что Антонио упал рядом с Ромео, и подумали, что он тоже убит. Однако, когда они уже скрылись, стреляя, Антонио сумел подняться и пустился бежать. Его еще раз ранило, но он не остановился. Наконец, ему удалось завернуть за угол улицы Пачини и скрыться в подъезде дома.

Антонио был схвачен только потому, что привратница побежала сообщить о нем фашистам. Его поместили в больницу на улице Франческо Сфорца, где он находился под усиленной охраной.

Фашисты потеряли в этой схватке двоих убитыми, много их было ранено. Гаписты уже были далеко, а фашисты все продолжали стрелять. Убитый, лежавший на ступеньке лестницы, наводил на них ужас, потому что он был гапистом. Потом труп стащили на тротуар, плевали на него и били ногами. Но народное правосудие все же покарало позднее этого фашиста из руководства фирмы.

28 августа Франко Конти вынужден был бежать из своего дома, так как его искала полиция. На улице его остановил патруль и потребовал пропуск. В ответ Конти открыл огонь, убив двух фашистов и обратив в бегство остальных.

Двое гапистов пустили под откос паровоз на линии Милан — Чертоза — Ро. Одновременно другая группа гапистов подорвала опорную мачту линии высоковольтной передачи. Оборванные провода, скрутившись, упали на дорогу. В них запутались колеса проезжавшего в то время немецкого грузовика, машина вспыхнула, два немца сгорели заживо. Кто-то с проходившей мимо машины сообщил об этом в немецкий штаб. Немцы и фашисты обшарили все в районе Перо, но поиски не дали никаких результатов. Гаписты исчезли бесследно.

Вот уже несколько дней мы вынашивали мысль нанести смелый удар по «доблестным» войскам немецкого райха. На центральном вокзале Милана в одном из залов для немцев и итальянских фашистов был устроен импровизированный ресторан. Там подавали даже пиво, которого не было нигде в городе. Однажды я пошел туда вместе с Сандрой, однако обнаружил, что приблизиться к залу очень трудно. Для этого надо было быть в военной форме. Изучив обстановку, я решил, что лучше всего послать туда гаписта, переодетого в форму фашистских итальянских войск. Техник подготовил мину, у которой бикфордов шнур заменил взрывателем замедленного действия, срабатывающим через полчаса — обычный шнур для этой цели не подходил: он дымил.

Лаборатория находилась в десяти минутах ходьбы от вокзала. Поэтому мы подсчитали, что взрыватель с замедлением на полчаса вполне нас устроит. Я поговорил с Аццини, которому решил поручить эту операцию. Этот юноша был полон жизни, задора, находчивый, убежденный борец против оккупантов. Он был так же смел и мужественен, как самые храбрые туринские гаписты Ди Нанни и Бравин.

В назначенный день мы встретились на улице Копернико неподалеку от мастерской техника. Тут же была Нарва, которая должна сопровождать Аццини. До того я зашел в мастерскую (мы тогда впервые применяли взрыватели вместо бикфордова шнура) и взял рюкзак. Когда я пришел на улицу Копернико, Аццини в военной форме уже ждал меня. Я передал ему рюкзак, и мы пошли все вместе, гурьбой, как будто провожали отъезжающего друга-солдата на вокзал.

Джулио простился с нами около лестницы при входе в вокзал. Дальше Нарва провожала Аццини одна, идя впереди него. Я крепко пожал руку Аццини и тоже пошел. Он поднимался по ступенькам лестницы, немного согнувшись под тяжестью рюкзака. Вход в ресторан находился в конце лестницы, чуть в стороне от нее. Прежде чем уйти, я постоял несколько минут, следя за Аццини. Он шел с сигаретой во рту, спокойно и уверенно. Я подошел к Сандре, которая должна была наблюдать за движением около вокзала.

Когда Аццини подошел к входу в зал, он увидел, что там было полно немцев и итальянцев — военнослужащих фашистских частей. Несколько человек находилось около ресторана. Они сидели на парапете лестницы. Немного в стороне играли, гоняясь друг за другом, трое детей. Аццини вошел в зал, снял с плеч рюкзак и поставил его на пол в угол, который показался ему наиболее подходящим местом. В зале стояла страшная духота и было очень много народу. Все громко разговаривали и смеялись. Аццини вытер обильно выступивший у него на лбу пот и посмотрел на часы. У него было достаточно времени, чтобы уйти. Выходя, он заметил детей, три невинных существа. Они весело смеялись. Борцы движения Сопротивления, сражаясь за свободу, сражались ради детей. Они боролись за то, чтобы дети никогда не знали зверств фашизма, убийств, голода. Эти мысли пронеслись в голове Аццини, когда он увидел этих трех детей. Он подошел к ним, взял за руки и вместе с ними отошел от зала.

Напротив у привокзальной аптеки стояла Сандра. Она следила за тем, как идут дела, чтобы сразу сообщить мне. В тот момент, когда Аццини уводил детей, раздался взрыв. Бомба взорвалась на десять минут раньше предусмотренного времени. Удивленный Аццини, взглянув на часы, оцепенел. Несколько осколков легко задели его, когда он выходил из здания вокзала.

Взрывом сбросило на пол немцев, сидевших на лестничном парапете. Другие бросились бежать. Из ресторана валили клубы черного дыма. Несколько раненых немцев показались на пороге зала. Они кричали от боли и страха. Наконец, Аццини с детьми выбрался на улицу. Люди, находившиеся внутри вокзала, не поняли, что произошло. Из уст в уста передавались самые противоречивые предположения: «В рюкзаке у одного немца взорвалась бомба». «Нет, это взлетел на воздух эшелон с взрывчатыми веществами».

Раздавались возмущенные возгласы по адресу немцев, которые столь небрежно перевозят взрывчатые вещества. Немцы же кричали: «Партизаны! Бандиты!»

Прибыли вызванные части. Вокзал окружили, народ разогнали. Раненых и убитых увезли.

Немцы и фашисты загородили грузовиками все выходы из вокзала и хватали всех, кто попадался под руку. Сандра, также наблюдавшая за этой операцией, вовремя скрылась. Когда раздался грохот взрыва, я сидел в кафе, куда она должна была прийти, чтобы рассказать, как удалась операция. Так же, как Аццини, я посмотрел на часы и заметил, что мина взорвалась намного раньше положенного времени. Встревоженный этим, я, желая проверить, стал подсчитывать минуты. «Десять минут надо, чтобы дойти до места, — думал я, — две — три минуты, чтобы снять и поставить рюкзак и выйти». Получалось, что, если взрыв произошел не через 30, а только через 18 минут, все равно у Аццини оставалось время уйти. Но беспокойство не оставляло меня: «А если он остался там, чтобы не обращать на себя внимание?» Не хотелось даже мысленно допускать ту ужасную возможность, что Аццини мог остаться в зале. Все с большим нетерпением я ждал прихода Сандры.

Она пришла, но не могла мне сказать, вышел или нет Аццини из зала. В самом деле, она, рассчитав время и чтобы не обращать на себя внимание, подошла к газетному киоску и первые десять минут не смотрела в сторону вокзала. Я ей поручил пойти на следующее утро домой к Аццини и узнать все, что сможет. А в полдень я сам его увидел. Аццини шел мне навстречу улыбаясь. С каким облегчением я вздохнул!

На следующий день фашистская печать распространяла лживые сообщения о том, что якобы были убиты дети. Ресторан, где пьянствовали эсэсовцы, под пером фашистских журналистов неожиданно превратился в медицинский пункт.

Враги обрушились со злобной клеветой на ГАП, на этих смельчаков, которые ежедневно совершали легендарные подвиги, на горстку бойцов, которые сражались в самом логове фашистского зверя, боролись, окруженные ордами засевших в городах фашистов. Своими невероятными по смелости подвигами эти борцы за свободу поставили на ноги весь полицейский аппарат противника.

«Для борьбы с ними врагам остается одно оружие: это „секретное оружие“, которым фашисты хвастают как своим последним средством, — оружие лжи и клеветы», — так ответила миланская федерация компартии на фашистскую клевету.

После этой операции Аццини был опознан: полиция искала «солдата». Его схватили и увезли на улицу Бролетто, где помещался штаб итальянских карателей из бригады «Мути». Там его долго пытали. Он стойко перенес все пытки и не отказался от своих убеждений. Через несколько дней (как мы узнали позднее) ему удалось спастись бегством, и он ушел в горы.

Борьба с каждым днем становилась все ожесточеннее и труднее. Многих гапистов выследили. Одни вынуждены были временно укрыться, другие уйти в горы к партизанам. Так, все гаписты из отряда «Капетини» были опознаны. Их еле успели вовремя предупредить и отправить в горы.

В отряде «Нино Наннетти» осталось лишь два человека, да и тем нужно было дать отдых. За Джанни тоже охотились. Осталось только три гаписта в отряде «Вальтер Перотти». Товарищ Туллио был послан в долину Валь Олона для организации партизанских отрядов. 21 октября 1944 года он вернулся в город и зашел в дом 109 по проспекту Лоди, где должен был переночевать. К несчастью, за домом была установлена слежка. Ночью фашисты из бригады «Мути» ворвались в дом. Проснувшись, он попытался оказать сопротивление, но тут же в постели был убит очередью из автомата.

Так пал в борьбе еще один старый коммунист, участник боев в Испании, землю которой он не раз полил своей кровью во имя идеалов справедливости и свободы. В 1942 году Туллио во Франции был одним из организаторов отрядов французского движения Сопротивления. Страстно, с воодушевлением и верой в свое дело вел он борьбу во Франции в течение 30 месяцев. С его именем связаны наиболее славные операции, проведенные французскими партизанами в районе Марселя.

Между тем запасы взрывчатых веществ, необходимые для наших действий, подходили к концу. Все труднее становилось доставать и отправлять в горы партизанам необходимое вооружение и боеприпасы. Бузетто сообщил мне, что якобы в скором будущем союзники собираются сбросить нам кое-что на парашютах в Миланской провинции в районе Валь Олона. Но это так и осталось обещанием. Мы еще раз убедились, что все, что нам необходимо, мы должны доставать сами.

В конце августа мне представили одного типа, который назвал себя Арконати. Он заявил, что у него есть организованная группа людей, готовых сражаться против фашистов. Я с ним встречался раза два. Уже после первой встречи и разговора с ним у меня сложилось впечатление, что этот человек не заслуживает доверия. Я заметил, что он хочет выпытать, с кем я поддерживаю связь и находятся ли в Милане Секкья и Лонго. Я резко ответил ему, как он того заслуживал. Он понял и больше ни о чем не расспрашивал меня так открыто. Мои предположения подтвердились. Позднее выяснилось, что он шпион и уже выдал многих наших товарищей, — некоторые из них были расстреляны, другие брошены в тюрьмы.

На улице Телезио жил один видный фашистский главарь. Это был один из самых опасных фашистов; свыше 20 лет он служит в ОВРА[27], поэтому знал многих коммунистов, которые сидели в тюрьмах или были в ссылке во время фашизма.

Приблизиться к нему было почти невозможно — его всюду сопровождали, как тень, четыре агента. Никто из нас его в лицо не знал. Тут нужна была какая-нибудь хитрость. Это дело было поручено Сандре.

Этот фашист нигде не бывал, и вся его жизнь проходила в полицейском управлении, в немецком штабе или дома.

В один из августовских дней, в полдень, Сандра позвонила у двери его квартиры. Служанка ввела ее, усадила в гостиной.

Через некоторое время туда вошел довольно тучный мужчина в светлом полотняном костюме. За толстыми стеклами очков поблескивали маленькие и злые глазки. Улыбаясь, он спросил Сандру, что ей угодно. Сандра сказала ему, что один человек соблазнил ее сестру и потом бросил, и она пришла к нему за советом. Фашист на минуту задумался, а потом в упор спросил:

— Но почему же вы пришли именно ко мне?

Сандра была подготовлена к этому вопросу и поэтому, лукаво улыбаясь, спокойно ответила:

— Я знаю, что вы адвокат и занимаете высокий пост в полиции. Вам ничего не стоит помочь нам и приказать арестовать этого негодяя.

Фашист улыбнулся и объяснил ей, как она должна написать заявление. Сандра поблагодарила его и объяснила, что ее сестра — беженка и сейчас в деревне и поэтому сможет прийти к нему еще раз только через несколько дней. Адвокат, галантно поцеловав Сандре руку, сказал, что он будет счастлив вновь ее увидеть.

Так благодаря Сандре гаписты сумели узнать внешние приметы этого фашистского главаря. Однако осуществить операцию все равно было трудно, потому что дом, где он жил, находился в запретной зоне, где нескольким мужчинам нельзя было пройти, не вызвав подозрений. Надо было действовать внезапно, быстро и хитро. Выбор пал на двух наших лучших из лучших гапистов. Главное — не привлечь до начала операции внимание полицейских.

Когда фашист подъехал на машине к своему дому, гаписты уже были на месте. Как только он вышел из машины и вошел в подъезд, раздались три выстрела из пистолета: предатель упал мертвым. Сопровождавшие его агенты открыли огонь, гаписты ответили новыми выстрелами. Мгновение спустя они быстро скрылись на своих велосипедах.

* * *

Фашистский чиновник, поставленный управлять провинцией Милана, подписал очередной приказ, опубликованный в газетах 5 сентября 1944 года. Вот его текст: «Начиная с 4 сентября всем велосипедистам запрещается ездить группами. Подъезжая к контрольно-пропускным пунктам, находящимся в местах старых городских таможенных застав, велосипедисты обязаны сходить с велосипедов за десять метров и, миновав пункт, пройти пешком еще десять метров».

Газеты фашистской «республики» изо дня в день выливают целые потоки клеветы на патриотическое движение; гнусные плакаты против ГАП и гарибальдийских бригад оскверняют древние стены города.

7 сентября двое гапистов подверглись нападению немецких солдат с контрольно-пропускного пункта в то время, когда по заданию командования отправились взорвать полотно железной дороги на участке Тревильо — Милан. В стычке двое немцев были убиты, двое тяжело ранены. Их оружие — карабин и два пистолета — было захвачено гапистами. Днем 8 сентября на улице Маркони был убит итальянский сержант-фашист.

Бузетто сообщил мне, что нашу бригаду пополнит один из ударных отрядов бригады САП во главе с его командиром.

Одновременно я занимался организационными делами. Послал девушек в провинцию Варезе, чтобы достать там взрывчатки, а связные других отрядов — Рина, Карла и Сузи должны были доставить автоматическое оружие. Я поручил Вольпонесу изготовить и держать наготове 500 маленьких и 800 крупных бомб.

В эти дни мы готовились организовать побег Антонио, который, как я уже говорил, лежал тяжело раненный в больнице.

XI. Шпион

Условия жизни трудящихся масс с каждым днем все больше ухудшались. Народное недовольство нарастало и выражалось в более или менее открытых выступлениях. С приближением зимы это недовольство резко усилилось. Руководство профсоюзов бросило клич, призывая всех трудящихся и подпольные организации к борьбе. Выдвинутые требования были близки народным массам, и трудящиеся были полны решимости добиться их удовлетворения. В авангарде борьбы шли рабочие заводов и фабрик промышленного пригорода Сесто. Они заявили о своей готовности начать 16 сентября забастовку, но лозунг профсоюзного комитета был шире: забастовка во всей миланской провинции.

12 сентября в 17 часов 30 минут я должен был встретиться с Арконати возле кино на площади Арджентина. Он сообщил мне, что ему нужно срочно поговорить со мной. Однако около 17 часов, перед тем как идти на свидание с ним, я должен был поговорить с Конти. У меня оставалось очень мало времени на то, чтобы успеть встретиться с Конти, а потом идти на свидание с Арконати. К тому же Конти пришел с опозданием. Вместе со мной была Сандра. Я послал ее сказать Арконати, что нашу встречу придется перенести на следующий день.

Конти рассказал мне, почему провалился план организации побега Антонио. Мы с ним выработали новый план, чтобы освободить его.

Перед уходом я сказал Сандре:

— В условленном месте на площади Арджентина ты встретишься с Нарвой. После того как ты поговоришь с Арконати, вы вместе с Нарвой пойдете на явочную квартиру в районе Порта Романа, где надо взять автоматы и перенести их сюда. Жди меня дома. Я приду часам к шести вечера.

Окончив разговор с Конти, я пошел к Галлетти., нашему гаписту-врачу, и попросил его, чтобы он пришел осмотреть Антонио, как только его освободят. Я быстро вернулся и в половине седьмого уже был дома.

Я думал, что Сандра уже пришла, но ошибся. Дома ее не было. Я подумал, что, наверно, они задержались на явочной квартире у Порта Романа. Между тем время шло. Восемь часов, а Сандры все нет. Сердце у меня сжималось от тревоги, и я безостановочно ходил взад и вперед по комнате. Начало смеркаться. От этого мое беспокойство и нетерпение еще более усилились. Я чувствовал себя так, словно попал в тюрьму. Меня пугала ее задержка, тем более, что Сандра всегда была пунктуально точной. Я останавливался посреди комнаты, придумывал всякие версии; не хотелось думать, что могло случиться что-то серьезное. Пытался вспомнить, было ли у нее с собой что-нибудь компрометирующее: документы, вещи. Нет, не было. Но ей мог передать что-нибудь Арконати. И вдруг вспомнил про автоматы, которые она должна нести с места явки в Порта Романа! Я никак не мог собраться с мыслями, не знал, что и думать. Времени уже половина девятого, а Сандры до сих пор еще нет!

Синьора Сакки, хозяйка квартиры, где я живу, поняла мою тревогу и беспокойство и спросила, что случилось. Я объяснил ей, что не вернулась Сандра. Что делать? Кроме всего, в моей квартире находится целый склад взрывчатых веществ, хранятся гранаты, автоматы и пистолеты. «Может быть, она пошла к своей матери», — подумал я. Нет, этого не могло быть, она прежде пришла бы и предупредила меня об этом. Между тем приближается комендантский час, больше мне надеяться было не на что. Что-то случилось, и мне надо принять какое-то решение. Но какое? Задержали ли ее случайно при облаве или выдал какой-нибудь шпион? О, если бы я мог повидаться с Нарвой! Но она живет в Сесто, и сейчас я не могу выйти из дому, потому что наступило время комендантского часа. Моя тревога еще больше усиливалась всякий раз, когда я смотрел на часы; как я ненавидел двигавшиеся с неумолимой быстротой стрелки. Каждая минута уносит с собой частичку надежды.

Я почти уже решил уйти, но встает вопрос, куда пойти? К ее родителям идти нельзя. Измученный, с пылающей головой я продолжал ходить по комнате, то и дело поглядывая на улицу. Я сознавал, что тут ничем не поможешь, нужно было ждать утра. Но мысль о том, что мне придется провести долгие часы в состоянии такой тревоги, была невыносима. По правилам конспирации я должен был немедленно покинуть этот дом и предпринять все необходимые меры. Я знал, был уверен в том, что, что бы ни случилось, Сандра не скажет ни слова, но я не мог нарушать дисциплину. Привратницей в этом доме служила одна патриотка. Это была смелая женщина. Она всегда охотно помогала нам. Я попросил ее спрятать у себя весь наш запас оружия и взрывчатки. Она охотно согласилась, более того — была счастлива внести свой вклад в борьбу и проявить свою любовь и уважение к борцам Сопротивления, как настоящая итальянка.

Уже наступил комендантский час. Одна из наших явочных квартир находилась недалеко на улице Айец № 45, где жила одна девушка — медицинская сестра. Я вышел из дома и через несколько минут был уже там.

Но никак не могу уснуть, все думаю о Сандре: «Где она может быть сейчас, — спрашивал я себя, — что произошло, что будет с ней потом?»

Назавтра ставлю в известность командование, что Сандра не вернулась. Посылаю одного товарища в Сесто расспросить Нарву, но она тоже — как ушла со вчерашнего дня, так и не возвращалась. В полдень направляю другого товарища на площадь Арджентина — может быть, ему удастся что-нибудь выяснить.

Возвратившись, он рассказал, что вчера десяток полицейских в штатском арестовали двух девушек. Тут мне стало ясно, что Арконати нас предал. Вот почему он так срочно хотел поговорить со мной. Нужно было дать знать родителям Сандры. Но мы опасались, что за ее домом следят. Поручил одной из коммунисток сходить к ним под предлогом того, что она ищет сестру Сандры — Ванду, которая была портнихой.

— Если ты заметишь, что за домом следят или если тебя задержат, то скажи, что шла к Ванде заказать платье, — советовал я ей.

Девушка пошла туда; ей показалось, что все спокойно и поблизости нет ни одного подозрительного лица. Она поговорила с матерью Сандры, а потом они обе пришли ко мне. Мать сразу поняла, что я и есть тот товарищ, о котором ей говорила Сандра. Я ей сказал, что Сандру, наверно, арестовали на площади Арджентина, и советую ей пойти поискать ее по тюрьмам и постараться о ней что-нибудь разузнать. Я ее заверил, что в момент ареста у Сандры не было с собой ни документов, ни чего-либо другого, что могло бы ее выдать. Потом указываю явочную квартиру, где она может меня встретить и сообщить все, что узнает.

Нет нужды говорить о том, в каком состоянии была эта бедная женщина. Она крепилась, не плакала, но в глазах ее застыло горе. И все же она не падала духом. С 8 сентября она начала участвовать в борьбе. Сейчас, когда арестована ее дочь, она не только не отчаивалась, а, наоборот, чувствовала, что ее долг — делать еще больше. Она не раз повторяла:

— Я должна занять место моей дочери, должна делать то, что раньше делала она.

Когда во время свиданий она подходила ко мне утомленная, с уставшим лицом, но с глазами, светящимися верой, мне стоило труда скрыть свое волнение.

— Ничего, пока ничего нет, — встречала она меня каждый раз этими словами.

Со дня ареста она начала ходить, куда только можно, пытаясь узнать, где находится дочь. Была в тюрьмах, везде, где содержали арестованных партизан, и ей всюду отвечали:

— Вашей дочери здесь нет, можете больше сюда не ходить.

Шли дни, но по-прежнему о девушках не было ни слуху ни духу.

Дней через двадцать два полицейских в штатском явились домой к матери Сандры на улице Альфонсо Корти № 30. Сделали обыск, допросили мать и сестру. Мать тщетно пытается узнать, где ее дочь. Но фашисты не в состоянии понять беспокойства матери. Для них все, кто борется за свободу, — бандиты, и с ними надо обращаться как с бандитами. Несмотря на все просьбы матери сказать, где Сандра, они остаются непреклонны и не говорят даже, откуда они.

Произведя тщательный обыск, они ушли. Перед самым уходом полицейские спросили у синьоры Брамбилла, не знает ли она случайно некоего Визоне. Они описали ей его внешность и попросили:

— Если он здесь появится, позвоните в полицию.

Продолжаем поиски, дни идут, но результатов никаких. Мать Сандры объездила весь Милан. Мы просто не знали, что и думать. Мы уже начинали сомневаться, живы ли они. Вдруг совсем неожиданно через партийную организацию мне сообщили, что Нарву освободили. Но мне запретили с ней встречаться. Через несколько дней она меня известила, что Сандра находится в тюрьме в Монце. Оказывается, их увезли в Монцу. Мать Сандры в тот же вечер едет в этот городок в так называемый Каза дель Балилла[28] — логово немецких фашистов. Но полицейские говорят, что Онорины Брамбилла, Сандры, там нет. Мать настаивает. Назавтра и в последующие дни она снова едет туда. Теперь она знает, что ее дочь здесь, и ничто не заставит ее отказаться от попытки увидеться с ней, не испытав всех средств.

Наконец, однажды утром полицейские решились сказать матери, что ее догадки правильны:

— Ваша дочь находится в Каза дель Балилла — она в руках немецких эсэсовцев. Завтра сможете ее увидеть.

Она потребовала, чтобы ей предоставили свидание сейчас же; ее сухие без слез глаза горели ненавистью. Нет, не мольба сходила с ее губ. Ее горе было горем матери, которая знает, что вот-вот может потерять свою дочь. И сильнее горя в ней была ненависть, ненависть итальянской женщины, которая борется и не становится на колени перед палачами итальянского народа.

Фашистские палачи из Монцы знали от шпика Арконати, что Сандра часто встречается со мной. Пытались выследить и арестовать меня. Надеялись выследить и арестовать одного за другим всех гапистов и уничтожить всю нашу организацию. Сандру допрашивали итальянцы.

Невозмутимо присутствовали они во время пыток, побоев, которыми ее осыпал немецкий фельдфебель.

Другой предатель-итальянец был за переводчика. Эти мучители, эти продажные шкуры, которые допрашивали ее и других арестованных, не могли понять, почему коммунисты предпочитают идти на пытки и смерть, чем покориться немецким оккупантам.

После двух месяцев заключения Сандру отправили в концлагерь в Больцано. Она вышла на свободу 30 апреля — после победоносного всенародного восстания.

XII. Забастовка в Милане

После ареста Сандры и Нарвы командование сообщило, что мне необходимо уехать из Милана. 14 сентября Нино познакомил меня с товарищем Кампеджи, который в мое отсутствие примет командование гапистами. 16 сентября я выехал из Милана пригородным трамваем, идущим с Корсо Семпионе в Галларате. Приехав туда, я встретился с Джанни. В три часа в траттории меня ждал Бруно Фелетти (Марко) — комиссар партизанских бригад района Валь Олона. Увидев, он стал меня внимательно разглядывать, словно сомневаясь, что перед ним партизан и тем более командир бригады ГАП.

Мы с ним обменялись несколькими фразами. Марко говорит мне:

— Надо создать партизанский отряд в непосредственных пригородах Милана.

Вечером мы встретились с Серджо и представителем коммунистической партии, ответственным за организацию бригады. И вот в полночь фундамент будущей 106-й бригады САП «Венанцио Буцци» уже был заложен.

В сферу действия бригады должна была входить равнина, простирающаяся от ворот Милана по обе стороны реки Олоны и двух узких автострад, соединяющих Милан, Варезе, Комо. Здесь не было ни озер с покрытыми пышной растительностью берегами, ни живописных холмов; только в ясные дни вдали виднелись величественные вершины гор. Вокруг непрерывно тянутся однообразные поля, один за другим следуют дымные промышленные поселки, местность перерезают дороги, тропинки, живые изгороди, ирригационные каналы. В этом районе гарибальдийцам предстояло вписать одну из самых славных страниц в историю итальянского движения Сопротивления.

Приступаю к организационной части дела.

— Создадим новую бригаду в ходе борьбы, — передал я всем отрядам, и это стало лозунгом для всех них. Я знал городок Ро, где действовала группа гапистов, о которой я уже упоминал. Но меня там тоже знали, и поэтому я вынужден был передвигаться с необходимой предосторожностью.

Прежде всего я установил связь с существовавшими уже в том районе несколькими отрядами гапистов. Раньше, чем с другими, установил контакт с отрядом в Нервиано. Командовал им граф Качча Доминиони, а комиссаром был Сандро.

На первой встрече присутствовали десять партизан и три офицера, которые поддерживали связь с графом Качча. В конце своего выступления я сказал о том, что надо немедленно переходить к активным действиям, организовать настоящую боевую бригаду.

После меня взял слово один сержант, некий Тони, который заявил, что совсем не нужно иметь связь с командованием, а для нанесения ударов по врагу надо подождать подходящего момента. Мне стало ясно, что я имею дело с типичным сторонником тактики выжидания, и сразу обрываю его.

— Всякое промедление, — говорю я, — это предательство дела национального освобождения. — Все решительно меня поддержали.

К вечеру того же дня я поехал в Лаинате, где меня ожидал Пио Дзони. Он подготовил собрание партизан, которые ждали нас, собравшись в поле около канала Виллорези. Мы сидели совсем неподалеку от автострады на Комо, скрытые кустами белой акации. Я увидел перед собой десяток молодых ребят, некоторые из них уже принимали участие в боевых действиях. Собрание прошло очень хорошо. В заключение крепко жмем друг другу руки и расходимся. Я сразу же отправляюсь в Маццо, где действовала группа, уже установившая ранее связь с ГАП. Возглавлял ее Грасси. Здесь тоже пришлось много поработать. В 20 часов последняя встреча, на этот раз с группой, действующей в Ро. Бойцы в ней все молодые, входившие раньше в организации Фронта молодежи. Главное в моей работе — сплотить все эти разрозненные группы, отдельных людей, действовавших без всякой связи друг с другом, убедить их в том, что нельзя отставать от других бригад, которые, осознав необходимость начать борьбу, укреплялись в организационном отношении и переходили к активным действиям.

Эта задача была главной потому, что в результате быстрого развития военных событий и стремительного наступления Красной Армии также и в Италии приближался час расплаты, приближался день вооруженного восстания. Мы должны были в кратчайший срок создать боеспособную бригаду, включающую в себя как можно больше отрядов, такую же боевую, какими были бригады гапистов.

В несколько дней я подготовил план операций, принимая во внимание особенности местности, а также и то, что большинство бойцов бригады еще не получили боевого крещения. Договорившись с командирами и комиссарами отрядов, я решил, что этот план операций мы осуществим в период между 20 и 30 сентября, с целью оказать помощь в проведении забастовки, которую готовили в Милане.

Необходимо было действовать всеми силами бригады одновременно, предоставив, однако, инициативу маневра каждому отряду.

Хотя я и находился вдали от Милана, я все время поддерживал связь с нашим техником и с Пеллегрини. Перед отъездом я советовал Конти поспешить с проведением операции по освобождению Антонио. Попытка освободить Антонио была предпринята 13 сентября, но неудачно. После этого я написал Конти записку и просил его сделать еще одну попытку 19 сентября и обещал приехать к этому времени в Милан. Освобождение Антонио, попавшего в лапы фашистов, было важным заданием, нашим долгом.

На рассвете, в 5 часов утра 19 сентября, когда Конти, Рибольди и гапист-маляр подъехали на велосипедах к месту встречи, напротив больницы «Франческо Сфорца» уже стояла одноколка с двумя другими гапистами — Мельзини и Энрико. Конти и другие гаписты проникли внутрь больницы и подошли к двери палаты, где лежал Антонио. С пистолетами в руках они вошли в палату, в то время как другие гаписты перерезали телефонные провода. Раздается короткое предупреждение: «Руки вверх, не трогаться с места!»

Антонио пытается встать, но не может. Три фашиста Из охраны послушно подняли руки, их разоружили. Они умоляют пощадить их:

— Мы ни в чем не виноваты, у нас дети.

Кое-кто из больных начинает кричать:

— Пришла свобода, мы с вами! Да здравствуют партизаны!

Один гапист одевает Антонио, и они выходят из больницы, прихватив с собой три автомата и три пистолета. Гаписты усаживают раненого на одноколку и мчатся по направлению к улице Конфалоньери. Антонио спасен!

Днем я встретился с Марко и Пайетта. Они мне сообщили, что забастовка в Милане назначена на 21 сентября. Раньше, в результате того, что пришлось преодолевать настроения выжидания, проявившиеся у некоторых членов профсоюзного комитета, забастовка была назначена на понедельник, 26 сентября. Однако брожение масс достигло уже апогея.

Десятки делегаций, в которые входили не только рабочие, но и служащие и инженеры, предъявляли администрации предприятий свои требования. Но ограничиться только посылкой делегаций было нельзя, надо было подкрепить их силой. Стало ясно, что надо ускорить начало забастовки. Хозяева предприятий и руководители фашистских профсоюзов все чаще прибегали к разным маневрам. Чтобы предотвратить забастовку, предприниматели давали всевозможные обещания, а фашистские профсоюзы призывали трудящихся хранить спокойствие и в свою очередь не скупились на обещания.

Итак, профсоюзный комитет принял решение перенести забастовку на четверг, 21 сентября. Было выпущено 150 тысяч листовок. Забастовка намечалась продолжительностью в два часа. Но указание о продолжительности забастовки не было обязательным во всех случаях. Каждый руководитель забастовки на предприятии имел право продлить или сократить ее в зависимости от обстановки, от того, как будет она проходить.

В четверг 21 сентября все крупные предприятия и часть мелких и средних прекратили работу. На заводах Бреда, Пирелли, Фальк, Марелли, Маньети, Инноченти, Борлетти, ЧДЖЕ, Фракки, Черетти, Тампони, Олап, Изотта-Фраскини и на многих других предприятиях работа была прекращена на срок от получаса до двух часов. На всех предприятиях делегации рабочих настаивали перед администрацией на удовлетворении их требований. Причины недовольства были везде одинаковы: плохое снабжение продуктами, низкая зарплата, аресты и депортация рабочих в Германию. На отдельных предприятиях для переговоров с администрацией были избраны многочисленные делегации численностью в 20–30 и даже в 50 человек.

Немцев в городе почти не видно. Префект звонит во все заводоуправления и требует объяснить, что происходит. В 9 часов фашисты из бригады «Мути» начинают действовать. Они шныряют взад и вперед около заводов, а кое-где врываются на заводскую территорию, чтобы запугать рабочих. Рабочие на митингах принимают решение предупредить хозяев, чтобы они не становились пособниками врага, не были бы соучастниками арестов патриотов, членов их семей, что они должны потребовать от него прекратить насилия, произвол, преследования, задержания и аресты мирных, беззащитных граждан.

Когда кончилась забастовка, то нашлись многие, кого удивлял боевой дух, проявленный трудящимися массами. Это объяснялось отчасти тем, что они недооценивали сознательность и боеспособность народных масс. При правильном руководстве массы поднимаются на борьбу за удовлетворение не только экономических, но и политических требований.

ГАП и САП, оказавшие огромную помощь борющимся рабочим в проведении забастовок в прошлом, на этот раз показали себя еще более закаленными и обогатившимися опытом прошлых боев. На некоторых заводах ГАП и САП сумели парализовать вмешательство полиции и действовали против шпионов и предателей. Забастовкой 21 сентября 1944 года миланские рабочие продемонстрировали свою силу. 16-я бригада полностью выполнила свой план действий.

XIII. Новые бои

Отряд в Ро был вооружен хуже других. Он должен был перерезать телефонные провода во всем районе, повредить линию электропередачи на электрифицированной железной дороге, ведущей к Милану, а также блокировать все автомашины в случае, если противник попытается дать отпор.

Группа в Лаинате получила задание уничтожить ручными гранатами машины, а группы из Маццо и Нервиано — прервать движение на линии железной дороги Милан — Турин, Милан — Домодоссола.

Небольшой подвижной отряд оставался в моем распоряжении на случай, если потребуется кому-либо из них оказать помощь. Одним словом, задача состояла в том, чтобы ввести в действие одновременно большинство бойцов моей бригады. Немедленно начать на первых порах хотя бы с мелких операций было единственной, но самой эффективной в тех условиях школой, чтобы научить партизан воевать.

Бригада должна была действовать с 23 до 24 часов ночи. Впервые одновременно принимали участие в операциях примерно 100 человек. Ночь была холодная, небо чистое, звездное.

В 10 часов вечера я пошел проверить группу в Лаинате. Некоторые партизаны беспокоились, так как они, чтобы не волновать родственников, ушли из дому, не сказавшись. Пытаясь скрыть свое беспокойство, они шутили между собой. Я помню их всех — Марио, Рода, Дзони и других; укрывшись за изгородью, они ожидали начала операции. Я подбодрил их и вернулся на свой наблюдательный пункт, который был устроен на строящейся фабрике инженера Форте, там же была создана наша база.

В полночь из отряда в Ро прибыл связной и доложил, что все телефонные провода перерезаны. А в 20 минут первого ночи мы получили сообщение от группы в Нервиано, что линия железной дороги взорвана. К часу ночи большой участок железной дороги Милан — Домодоссола был разрушен и один эшелон пущен под откос. К месту катастрофы прибыли немцы. В час пятнадцать раздается взрыв еще одной мины: «Это действуют в Лаинате», — подумал я улыбаясь. В 2 часа ночи все было окончено, как и предусматривалось по плану.

Я был так доволен, что, идя спать на соседний хутор, больше не чувствовал ни холода, ни ночной сырости. После этой генеральной репетиции во всем районе только и было разговоров, что о партизанах. В народе говорили: «Это из отряда Москателли», — другие утверждали: «Это гаписты из Милана». Слово «партизаны» переходило из уст в уста, оно стало синонимом слов свобода, национальная независимость, любовь к родине.

Энгельс 1 апреля 1849 года в «Новой Рейнской газете» писал:

«Народ, который хочет завоевать себе независимость, не должен ограничиваться обычными способами ведения войны. Массовое восстание, революционная война, партизанские отряды повсюду — вот единственный способ, при помощи которого малый народ может одолеть большой, при помощи которого менее сильная армия может противостоять более сильной и лучше организованной».

Для нас также все средства были хороши, чтобы сделать жизнь противника невыносимой.

22 сентября бойцы из отряда в Нервиано написали лозунги и призывы на стенах городка, а отряд в Лаинате разрушил железнодорожную линию, связывающую их городок с Миланом.

Нам стало известно, что граф Качча Доминионе хранит у себя десяток автоматов и до сих пор не передает их бригаде. Я созвал совещание, на котором присутствовали Сандро, два партизана и граф. Мы пришли точно в назначенное время, а граф заставляет себя ждать. Наконец, в 8 часов он является в черном плаще, окутывающем его с головы до ног. Он похож на заговорщика прошлого века, на старинного карбонария. Здороваемся. Он спрашивает меня, кто я такой, был ли раньше офицером и тому подобное. Я ответил ему:

— Я командир бригады. Нам известно, что у вас есть оружие. В такой момент недопустимо, чтобы оно лежало мертвым грузом, оно нужно моим бойцам. Я вынужден предупредить вас, что, если завтра не получу пять автоматов, я буду действовать по законам военного времени.

Граф на этот раз отвечал уже более спокойно и менее заносчиво. Обратившись к Сандро, он сказал:

— Приходите ко мне завтра.

В Гарбаньяте и в Гарбатола был создан новый отряд. 25 сентября отряд в Лаинате разрушил участок пути на линии Милан — Варезе, прервав железнодорожное сообщение на 36 часов. На следующий день эти же бойцы разбросали на автостраде металлические ежи и тем самым сорвали переброску вражеских войск. За один день они побывали во многих местах, везде нарушая передвижение противника.

Я поселился в доме своего знакомого. Там же жил товарищ Кансони, который помогал нам прятать оружие и разведывать объекты для нападения, а также доставлял нам самую различную информацию. Полиция охотилась за мной: оставаться дальше в этом доме было опасно. Марко нашел мне другую квартиру — в домике сторожа трамвайного депо. Здесь было безопасней также и потому, что никто из окружающих не знал, чем я занимаюсь.

В первых числах октября отряду в Гарбатола было поручено взорвать опорные мачты высоковольтной линии электропередачи. Отряд очень хорошо справился с этим заданием. В результате остановилась работа на предприятиях в Лаинате, в одном из цехов завода Изотта Фраскини, находящемся в Сан Иларио, и на заводе Пирелли в Лаинате. Когда партизаны уже отходили, их стали преследовать фашисты через поля. Партизаны добежали до хутора Кукку, находящегося между Лаинате и Нервиано, и спрятались под мостом через реку Боценти, которая летом совсем пересыхает, и только во время дождей русло ее наполняется водой и она соединяет свои воды с Олоне. Фашисты потеряли их след. Отдохнув несколько минут, наши товарищи снова двинулись в путь прямо по руслу реки под защитой растущих на берегах деревьев. Через час они достигли маленького хутора, который служил базой отряда.

9 октября подвижная группа партизан атаковала автопарк в Ро и забросала его бутылками с горючей смесью. Несмотря на то что автопарк был расположен всего в 150 метрах от казармы фашистов, партизаны успешно провели эту операцию. Фашистов это вывело из себя, и они открыли сильный огонь. В казарме, расположенной ближе к парку, началась паника. Фашисты забаррикадировались в ней и открыли бешеный огонь через окна.

Через час стрельба прекратилась, и на улицах появились немецкие патрули — они направлялись прочесывать поселки. Они напали на нашу группу и ранили одного партизана. Результат операции был следующий: уничтожено большое количество грузовиков, противник понес большие потери в людях.

Несколько недель спустя газета «Иль Комбаттенте» писала: «Не смотрите на небо, ожидая „посылок“ союзников, — оружие нужно взять у врага». Однако новый отряд в Гарбаньяте, можно сказать, и не нуждался в этом совете. Во время одной смело проведенной операции партизаны этого отряда захватили 10 карабинов в доме секретаря фашистской организации. Эти карабины они в свою очередь использовали для того, чтобы захватить другое оружие.

Еще через два дня четверо наших партизан совершили покушение на полицейского комиссара Гарбаньяте и тяжело ранили его. Их заметили фашисты и немцы. Началась сильная перестрелка, и фашисты отступили. Однако не прошло и. четырех дней, как партизан арестовали и отправили в тюрьму в Монце, а затем в концлагерь Маутхаузен.

* * *

Буквально в течение нескольких недель нам удалось создать боеспособную бригаду, подобрать в нее самых лучших людей, достать оружие. Если оружия и было недостаточно, его все же хватило вооружить большую часть личного состава бригады.

12 октября я решил побывать во всех отрядах, чтобы познакомить всех партизан с товарищем Вальтером, присланным к нам на должность заместителя командира бригады. В Лаинаге я встретил Дзони, Марио, Рода. Они проводили меня туда, где собрались все партизаны. Затем мы пошли в другие отряды. Приятно было видеть полное единодушие, сплоченность и желание этих юношей выполнить свой долг. В них не было и тени сомнения. Они безгранично верили в собственные силы. Потом мы с Вальтером составили план общих действий на октябрь — ноябрь месяцы. План получился довольно насыщенный.

Я поручил Вальтеру заниматься главным образом отрядами в Нервиано и Гарбатола. Сам я взял под свое непосредственное командование диверсионную и подвижную группы и остальные отряды. Мне хотелось, чтобы вся бригада действовала одновременно.

Десятки различных операций диверсионного характера, убитые итальянские фашисты и немцы, десятки новых партизан, вступивших в бригаду, — таковы результаты, которых мы достигли, осуществив наш план за период с 11 октября до конца ноября.

Так, 11 октября подвижная группа бригады расправилась со шпионом, фашистом из Ро, сержантом Рино Фузони. Вечером того же дня я и еще один партизан из этой группы уничтожили около Перо немецкого офицера. В ответ на это на следующий же день был введен комендантский час.

Назавтра мы решили собраться в одном домике на окраине Ро: хотелось послушать передачу московского радио. Как один человек, в назначенное время все мы были на месте. Но правила конспирации не допускают того, чтобы все были в доме. Ведь в любой момент мог неожиданно нагрянуть немецкий патруль. Кто-то из нас должен был остаться на улице на часах. Но кто? Мы переглянулись. Послушать Москву всем хотелось, тем более, что большинство из нас никогда не слышали ее передач.

Тогда мы решили кинуть жребий. Взяли чистый лист бумаги, разорвали его на 15 частей и на каждой написали номер. Тот, кому достанется первый номер, должен был стоять на часах. Единицу вытащил Джанни.

— Вот ведь невезенье! — воскликнул он, но взял свой пистолет и вышел, кляня неудачу.

Мы все уселись вокруг радиоприемника, устремив взгляды к маленькому освещенному квадрату. И вдруг раздались слова: «Говорит Москва». Мы даже подпрыгнули от неожиданности и инстинктивно подвинулись ближе к приемнику. С каким волнением и надеждой мы слушали каждое слово диктора! За тысячи километров до нас доносился голос доблестного советского народа, советских партизан. И это придавало нам новые силы.

* * *

Несколько дней спустя по доносу одного фабриканта были арестованы пять бойцов из отряда в Ро. Их поместили в местную тюрьму. На первых же допросах их стали пытать. Мы начали готовиться к освобождению их, но они в тот же день были отправлены в казармы Резега в Леньяно. Там их снова подвергли пыткам, прижигая пятки огнем. Партизаны держались героически.

Немцы были вне себя от ярости и злобы, не сумев заставить их говорить (они хотели узнать имя командира), и отвезли их ночью на берег реки Тичино недалеко от Турбиго.

Все пятеро молодых патриотов были расстреляны, а их изрешеченные пулями тела брошены в реку. Четверо из них были убиты наповал, а пятый только ранен. Упав в воду, он пришел в чувство, и, несмотря на то что получил несколько ран, ему удалось спастись. Его спрятала одна крестьянская семья.

Так итальянские фашисты и немецкие оккупанты пытались сломить волю итальянского народа к сопротивлению теми же средствами, которые они применяли во всех странах, — террором. Но они просчитались.

Эти пять молодых героев откликнулись на призыв Комитета освобождения, в котором говорилось: «Юноши, в наших рядах вас ждет честь и слава, в рядах фашистов — позор и предательство родины. Вы не должны погибать в Германии, Франции или еще где-нибудь за немецких поработителей, ваше место здесь, на родной земле, в Италии, чтобы защитить и освободить свою родину».

Они до последней минуты с честью боролись за свободу родины.

* * *

В последние месяцы из немецких лагерей возвращались после долгого и тяжелого периода «обучения» тысячи итальянских юношей. Это была лишь часть тех 710 тысяч молодых солдат, которые в течение десяти месяцев испытывали на себе все ужасы гитлеровских концлагерей — каторжный труд, издевательства, голод. Большинство из них были предательски схвачены после событий 8 сентября 1943 года. В лагерях их ограбили, изолировали от всего мира, всячески унижали и безжалостно эксплуатировали. Как только эти юноши вернулись в Италию, фашистское командование начало проводить пропаганду — в печати, по радио, в листовках — с целью убедить их, что партизаны — это бандиты. Им рассказывали самые невероятные выдумки, говорили, что партизаны мучают и убивают тех, кто возвращается из Германии. Но очень скоро многие репатриированные из Германии юноши начали, убеждаясь на фактах, понимать, что убийцы и бандиты — это итальянские фашисты и немцы.

Они начали дезертировать из фашистской армии и уходить в горы к партизанам, унося с собой оружие и снаряжение. Двое из них вступили в нашу 106-ю гарибальдийскую бригаду. Немцы и фашистские власти тщетно пытались всеми средствами поднять боевой дух этих юношей. Например, состоявший на службе у немецких убийц священник Цукка в своих проповедях уверял, что мы расстреливаем репатриированных.

С каждым днем росло недовольство, уже и раньше широко распространенное в большинстве полков. В этих частях ходили по рукам антифашистские листовки и газеты. В некоторых полках были созданы группы, задачей которых было помогать солдатам уходить в горы. Столкнувшись ближе с борьбой итальянских партизан, многие из этих юношей быстро разобрались в обстановке. Каждый прошедший день давал им возможность все яснее осознать, что для того чтобы положить конец войне, прекратить убийства, есть только один путь — дезертировать из фашистской армии. Многие из них пошли по этому пути.

Наша пропаганда среди солдат была усилена и велась во всех формах, в том числе в виде групповых и индивидуальных бесед. Члены Групп защиты женщины непрерывно вели работу среди солдат, разъясняя им, какую роль готовили им немцы: их хотели заставить сражаться против своих братьев, боровшихся за свободу родины. Благодаря этим формам пропаганды многие молодые солдаты поняли, что немцы и итальянские фашисты хотят послать их на смерть, заставить воевать против своей родины.

Постепенно они осознавали значение героической борьбы итальянских партизан, народных масс и их авангарда — Итальянской коммунистической партии, увидели, с каким героизмом, с каким духом самопожертвования партизаны, рабочий класс боролись за свободу и независимость Италии.

Все больше и больше репатриированных солдат дезертировали, уходили в горы, пополняя ряды партизан. С Грациани[29] оставались только те, у кого, как и у него самого, не было ни стыда ни совести: авантюристы и продавшиеся немцам проходимцы, которые предпочли бесчестие борьбе за поруганную честь Италии.

* * *

14 октября партизаны гранатами подожгли немецкий грузовик. В донесении из отряда «Вальтер» сообщалось, что 14 октября Сандро, Антонио, Милло, Джини, Чип, Джиджино, Карлетто, Джованни и Скалабрино заложили две большие мины на железнодорожной линии Милан — Варезе на участке между Кантоне и Польяно. В результате взрыва десять метров полотна дороги были разрушены и сообщение прервано почти на 16 часов. И дальше: 15 октября группа партизан из Гарбатолы под командованием Беккарелли получила приказ перерезать автостраду Милан — Варезе. Они выступили в семь — в половине восьмого вечера. Им на помощь должна была подойти еще одна группа, которая, однако, неизвестно почему не пришла. Гаписты укрылись за изгородью на обочине дороги и стали ждать. Им не хотелось возвращаться на базу, не выполнив задания, независимо от того, прибудет к ним или нет подкрепление. И они решили атаковать немцев одни. В это время по шоссе проходила большая колонна немецких грузовиков. Партизаны по сигналу просунули дула автоматов сквозь ветви изгороди и нажали на спусковые крючки. Огонь автоматов сопровождался взрывами ручных гранат.

Колонна остановилась. Завязалась жаркая схватка. С одной стороны вели огонь тяжелые пулеметы, с другой — два автомата и два карабина. Перестрелка длилась десять минут, потом был подан приказ отходить. Противник попытался организовать облаву, но партизаны, отлично зная местность, ушли от преследования. В 21 час группа возвратилась на свою базу. Бойцы заметно устали, но были довольны тем, что выполнили свой долг.

Немцам теперь было бы нелегко обнаружить партизан 106-й бригады. В районе действий наших гарибальдийцев, в каждом населенном пункте, селе, в каждом поселке, хуторе, наши отряды были все время начеку, а сотрудничество с рабочими и крестьянами становилось все эффективнее и плодотворнее. Обстановка для немцев складывалась неблагоприятно. Чтобы провести облаву на партизан 106-й бригады, им пришлось бы обшарить каждый кустик, каждый дом, каждый участок леса, для этого потребовалось бы послать сюда целые дивизии.

Так как диверсионные акты, нападения на автострадах, ликвидация отдельных немцев и фашистов следовали непрерывно друг за другом то тут, то там, противник для охоты за партизанами и крестьянами — которые им помогали и укрывали их — мобилизовал весь свой аппарат доносчиков, разных проходимцев и уголовных преступников.

Одним из предателей, доставивших нам больше всего хлопот, была Лилла Феррари, секретарь фашистской организации в Арезе и член провинциального комитета фашистской партии. По ее доносу были арестованы и расстреляны военными властями многие итальянцы, уклонявшиеся от службы в фашистских войсках.

15 октября 1944 года среди бела дня летучий отряд партизан покарал эту предательницу. Несколько дней спустя, 18 октября, руководство федерации фашистской партии Милана по договоренности с фашистскими главарями в Ро с целью запугать партизан превратило ее похороны во внушительную демонстрацию. В ней приняли участие представители высших властей, в том числе секретарь федерации фашистской партии в Милане Коста. Выведя на улицу всех своих приспешников, фашисты хотели продемонстрировать свою силу.

Как только я узнал, что на похоронах будет сам Коста, я сразу же выработал план действий. Я решил, что, когда он будет проезжать Перо, мы нападем на его машину. Я поручил двум партизанам из местного отряда принести мне к месту операции два автомата и несколько гранат, а также привести с собой еще одного партизана с мотоциклом, который должен будет подать мне сигнал о приближении машины.

В 16 часов я уже был на месте, выбранном для нападения. В 16 часов 10 минут должны были прийти партизаны с автоматами. Время истекло, но никто не приходил. К 16 часам 30 минутам никого не было. В 16 часов 35 минут проехал партизан на мотоцикле и подал условный сигнал. Вскоре пронеслась мимо и машина фашистского главаря. Я был вне себя от ярости.

У меня в карманах были только две гранаты и пара пистолетов. Я никак не мог успокоиться и ругал себя последними словами, не надо было мне никому доверяться. Я сам виноват. Я должен был сам достать и принести автоматы.

В Ро я зашел на явочную квартиру, где партизаны должны были взять автоматы. Их там нет, но они оставили записку: «Мы не нашли автоматов». Однако надо было что-то предпринять. Я очень хорошо знал Ро. Не было ни одного подъезда, ни одной улицы, которые не были бы мне знакомы. Я решил что мне делать и направился к центральной площади.

Жители города не показываются на улицу. Из подъезда, где я укрылся, я видел, как похоронная процессия вышла из церкви. Впереди шел Коста и вся его шайка. Все они были вооружены автоматами и винтовками. Их отделяют от меня каких-то сто метров. Вот они подходят еще ближе. Выдергиваю из гранаты предохранительную чеку, бросаю изо всех сил первую и сразу же вслед за ней вторую гранату.

Бегу в противоположную сторону. Шедшие за гробом фашисты падают на землю, пораженные осколками. Священник бросил крест и пустился наутек. Все «республиканские фашисты» — и мужчины и женщины — последовали его примеру. Прибывшие на помощь немцы открыли беспорядочный огонь, не зная, в кого стрелять.

Думая, что их окружили, они еще больше усиливают огонь. И вдруг начинают по ошибке палить в своих друзей, итальянских фашистов, орущих и вопящих от ужаса. Затем прибывает даже артиллерийская батарея, и немцы начинают обстреливать из пушек один дом, думая, что в нем засели партизаны. Пальба не смолкала часа два. Многие немцы и итальянские фашисты были ранены пулями своих же товарищей. Некоторые так поспешно удирали, что даже потеряли ботинки! Вечером немцы блокировали весь городок, останавливали трамваи, арестовывали без разбору всех, кто им попадался под руку.

Туда, где я скрылся, пришла за мной девушка-связная и принесла мне фашистскую форму. Я переоделся, и мы пошли с ней через весь город. Когда подходили к собору, мы услышали шаги патруля. Что делать? Патруль уже в нескольких шагах от нас. Я быстро нашелся, схватил девушку в объятия и прижал к себе, она пытается вырваться и говорит мне: «Постыдись». Однако мне некогда извиняться, и я обнимаю ее еще крепче. Немцы проходят мимо, смотрят на нас и ухмыляются. Один из них говорит:

— Фашистская любовь.

Девушка смотрит на меня с обидой. Но когда я ей объясняю, что другого выхода не было, она громко смеется. Дойдя до места, мы обмениваемся рукопожатием, девушка снова смеется, и мы с ней расстаемся. На следующий день в Милане только и было разговоров о том, что партизаны заняли Ро. Ходили самые невероятные и противоречивые слухи.

Утром Марко и другие товарищи прибегают к нам в штаб, чтобы узнать, кто виновник этого переполоха. Я им все рассказал. После этого я расследую, почему автоматы не были доставлены в условленное место.

Узнаю, что некоторые сторонники тактики выжидания, испугавшись — как они объясняли — репрессий, решили помешать покушению на Косту и спрятали автоматы. После этого я послал донесение командованию, объяснив происшедшее. Через несколько дней Марко мне сообщил, что главное командование гарибальдийских бригад отметило мои действия в приказе.

XIV. Долина Валь Олона

20 октября Сандро со своим отрядом взорвал участок железнодорожного полотна на линии Милан — Варезе неподалеку от будки путевого сторожа. Движение поездов было приостановлено почти на 12 часов.

В тот же вечер группа бойцов этого отряда блокировала автостраду Милан — Варезе на участке между Канталупо и Ориджо и уничтожила три немецких грузовика.

Другой отряд разрушил высоковольтную линию электропередачи, в результате чего в течение 48 часов стояли все заводы и фабрики этого района.

21 октября партизаны из этого отряда разоружили двух фашистских солдат. Одновременно гаписты из отряда в Лаинате уничтожили немецкий грузовик.

21 октября Марко пригласил меня на совещание, состоявшееся в Бусто в доме одного промышленника. На совещании мы должны были обсудить план операций во всей долине Валь Олома и установить связь с партизанскими отрядами, действующими в горах.

Как только окончилось совещание, я сразу же отправился в Барбайяна, а потом в Лаинате, чтобы подготовить операцию по захвату немецкого грузовика, который, как нам сообщили, должен был пройти по автостраде в 22 часа 30 минут. Мы намеревались завладеть оружием и военным имуществом, которое везла эта автомашина.

В назначенный час мы были на месте. Ярко светила луна. Еще издали мы услыхали приближение грузовика и приготовились. Вот получен сигнал, что автомашина подходит. Мы выпустили две автоматные очереди по шинам, грузовик резко сворачивает, замедляет ход на обочине и сваливается в придорожную канаву. Шофер и двое сопровождавших машину фашистов сбежали. Мы забрали два автомата, три пистолета и несколько ящиков с обмундированием.

Но в это время на дороге показалась колонна немецких машин. Немцы при свете фар еще издалека заметили свалившийся в канаву грузовик. Колонна замедлила ход, и немцы прямо с машин открыли огонь. Мы ответили автоматными очередями, но понимали, что не сможем выдержать такой неравный бой. Мы вынуждены были отступить, оставив захваченное обмундирование.

28 октября группа партизан из отряда в Лаинате заминировала железную дорогу Милан — Саронно. В результате сообщение на этой линии было прервано на целый день. Почти в то же время партизаны из Маццо заложили мины на железнодорожной линии Милан — Турин.

Партизаны 106-й бригады в своих действиях используют методы борьбы, применяемые гапистами: устраивают засады на автострадах, разрушают железные дороги, линии электропередач. Эти партизаны (их можно назвать гапистами 106-й бригады) учитывали опыт гапистов, брали из него самое главное и существенное — их тактику — и не почивали на лаврах.

* * *

Прошло немногим более месяца, и маленькие разрозненные группы, действовавшие в различных городках и селениях, стали настоящими отрядами, ведущими боевые действия против врага, в сотни раз превосходящего их по силам. Эти отряды и вошли в славную 106-ю бригаду. В короткое время был создан ударный отряд, подвижная группа и разведотдел. Постепенно мы перешли от тактики нанесения отдельных ударов к настоящим боям, в которых принимало участие свыше ста человек.

Партизаны 106-й бригады неизменно следовали основным простейшим принципам партизанской тактики: всегда нападать на противника первым, наносить ему удары внезапно, не давать ему ни минуты передышки.

28 октября из областного партизанского командования мне прислали записку, в которой сообщалось, что арестован Джулиано Пайетта и необходимо срочно захватить в плен несколько немецких офицеров для обмена. Днем к нам приехал Марко и подтвердил, что Пайетта арестован.

Джулиано Пайетта — старый борец за свободу, хотя еще молод. Я с ним познакомился в Испании, где он был комиссаром 11-й интернациональной бригады. Его арест — тяжелый удар для нашей партии, для всего антифашистского движения.

Взять в плен немецких офицеров было нелегким делом. Но если трудно захватить их, то еще труднее где-то спрятать до того момента, когда состоится обмен. В районе Ро нет ни лесов, ни гор, да и немцы могли послать сюда свои части прямо из Милана. Несмотря ни на что, я решил попытаться.

29 октября на автостраде среди бела дня я и два гаписта из подвижной группы задержали немецкую машину и захватили в плен майора и капитана немецкой армии. Мы следующим образом разделили наши обязанности: один партизан отправился предупредить наше командование, другой угнал подальше машину, чтобы не привлекать внимания к месту, где мы захватили немцев, я же остался охранять пленных. Я решил отвести их в лесок, чтобы там подождать приказа командования.

Один из немецких офицеров, майор, довольно хорошо говорит по-итальянски. Он пытается узнать, куда мы идем, спрашивает меня:

— Зачем нас задержали? Что думаете с нами делать?

Я ему сухо отвечаю:

— Для обмена.

Пленные идут впереди, держа руки за спиной, я не свожу с них автомата.

— При малейшей попытке удрать, — предупреждаю я их, — буду немедленно стрелять.

Майор советуется о чем-то с капитаном по-немецки. Через некоторое время капитан говорит, что майор готов сказать мне, где находятся склады оружия, если я его отпущу. Майор очень возбужден. Вдруг он падает на землю и заявляет, что больше не может идти. Я смотрю на него с презрением: куда девалась вся его наглость? Я велю ему встать. Он поднимается, делает несколько шагов и снова падает. Я догадываюсь, что они хотят попытаться убежать или готовят мне какую-то ловушку. Я предупреждаю капитана, что, если майор еще раз упадет, я его пристрелю. Угроза возымела действие: майор после этого начинает двигаться поживее.

Наконец, мы доходим до того места, где я должен ждать ответ командования. Нервы у меня напряжены до предела. Я начинаю тревожиться, потому что никто не приходит, но мне нельзя терять спокойствие, ибо малейшая неосторожность с моей стороны, и все может кончиться весьма плачевно. Пленники не спускают с меня глаз, следят за каждым моим движением; их взгляды меня нервируют. Уже надвигаются сумерки. Я приказал немцам лечь на землю, они вначале заупрямились, но, видя, что я готов на все, подчиняются. В половине седьмого вдруг слышится какой-то шум. Невдалеке от меня раздаются чьи-то шаги. Я подумал, что это возвратились два моих товарища. Однако в сгущающихся сумерках мне все же удается разглядеть, что, увы, это не они. Раздается очередь из автомата. Видимо, что-то случилось. Может быть, немцы нашли место, где мы взяли в плен офицеров, и теперь прочесывают всю местность. Капитан пытается запугать меня, а майор делает попытку встать, начинает кричать и пускается бежать. Я нажимаю на спусковой крючок своего автомата, и оба они падают. Мне не остается ничего, как уходить. Часа через два, смертельно усталый, я возвращаюсь на. свою базу — на фабрику в Лаинате.

Назавтра мы встретились с Марко. Он уже в курсе всего происшедшего. Он говорит мне, что произвести обмен невозможно — немцы не хотят идти на переговоры.

* * *

Между тем наши запасы взрывчатки продолжают таять. Сандро, однако, сумел достать еще двести килограммов. Скалабрино и Ремо переправили взрывчатку в безопасное место, найденное Дзоли. Через несколько дней вновь изготовленные мины были распределены по всем отрядам 106-й бригады.

По приказу командования мы изготовили две мощные мины для бригады, действовавшей под командованием Орси. Они понадобились, чтобы взорвать немецкий клуб в Леньяно.

В конце октября я собрал часть партизан из отряда, действующего в Нервиано. Причиной созыва этого собрания было то, что они не выполнили одного задания и даже не объяснили, почему так получилось. Все они пытаются оправдаться, приводя неубедительные и мало правдоподобные основания. Потом я прерываю собрание и говорю:

— Я сам пойду и выполню задание, раз вам не хочется. Когда отдается приказ, его надо выполнять, иначе можете не возвращаться в бригаду. А теперь отправляйтесь, даю вам сутки сроку.

Я был слишком суров к этим ребятам, не учитывая, что они всего лишь несколько месяцев как принимают участие в борьбе. Я требовал от них то, на что были способны Бравин и Ди Нанни. С другой стороны, необходимо было быть требовательным, дать им почувствовать, что партизанскую дисциплину надо соблюдать, что приказы должны выполняться. Откровенная искренняя критика в среде своих товарищей воспитывала их, заставляла подтянуться, укрепляла в них боевой дух. Они учились уважать авторитет командира и следовать его личному примеру, стремясь внести больший вклад в борьбу.

Во второй половине дня я провел собрание всего партизанского отряда. Дождь лил как из ведра. Мы собрались на окраине городка. По дороге я промок до нитки. Партизаны вышли меня встречать, все они были с зонтиками. Я не мог без смеха глядеть на этих парней, которые каждый день смотрят смерти в глаза и ходят с зонтиками. Я не удержался и рассказал им один эпизод из войны в Испании.

— Ехали мы на фронт. Шел очень сильный дождь, и я по этому случаю купил зонтик. Зонтик был очень хороший. Я остался доволен тем, что сделал такую удачную покупку на свои песеты. Когда к нам подошел старший офицер, он посмотрел на меня и сказал: «Тебе не стыдно? Такой молодой солдат и боишься воды!» При этом он засмеялся. Мне сделалось не по себе, я взял и сломал свой зонтик.

Товарищи, слушая меня, тоже смеялись.

— Но мы же не должны ехать на фронт, — сказал Сандро.

— Фронт-то ведь здесь и всюду там, где есть фашисты, немцы, — ответил я ему.

В этот день мы назначили двух новых командиров групп. Они были назначены в присутствии всех партизан. Я всегда старался придерживаться такого правила: предоставлять право выбирать самим партизанам командиров, которым они должны будут потом подчиняться. Нельзя быть хорошим командиром, если тебя назначили против воли партизан и не дали им даже высказать свое мнение. Таким образом, люди сами имели возможность избрать того, кто обладал качествами, необходимыми для партизанской войны: хладнокровием, настойчивостью при выполнении любого задания, умением вместе со всеми переносить лишения и опасности, хорошим знанием своих подчиненных, готовностью всегда помочь им, сделать из них настоящих бойцов.

По мере того как наши партизаны активизировали свои действия по всей долине Валь Олона, усиливались ответные меры противника. Однако отряды карабинеров, войск «фашистской республики», бригады чернорубашечников повсюду оказывались не в силах проводить широкие операции против партизан и были вынуждены прибегать к помощи своих союзников — немцев.

Выработанный нами и согласованный с областным командованием гарибальдийских бригад план боевых действий проводился в жизнь; главным объектом были коммуникации и транспорт противника.

Сколько раз, когда противник пытался перебросить свои войска из Милана для прочесывания местности в горах или для других военных целей, он подвергался нападению партизан 106-й бригады, смело атаковавшей немцев и фашистов, нанося удары гранатами и открывая огонь из автоматов! Эти внезапные нападения, уничтожение автотранспорта противника имели большое значение и неоднократно срывали планы немецкого и фашистского командования. Противник был вынужден обороняться, теряя время и автомашины, уничтоженные или выведенные из строя партизанами. Много ценного времени уходило у противника каждый раз также на то, чтобы подобрать убитых и раненых, перестроиться, собрать разбежавшихся солдат, попрятавшихся в поле в страхе перед партизанами.

Постоянно ожидая внезапного нападения партизан, колонны немецких и итальянских войск, отправлявшиеся на облавы против партизан в горы, находились всю дорогу в состоянии боевой тревоги, что утомляло и деморализовывало солдат.

Все это имело не меньшее значение, чем другие так называемые классические военные факторы, сеяло в рядах противника настроения неверия, деморализацию, изматывало его силы и не позволяло свободно осуществлять передвижение. На автострадах, соединяющих Милан с Турином и Варезе, редко когда военному грузовику удавалось проскочить, не подвергшись нападению гарибальдийцев 106-й бригады.

31 октября. По дороге мчится связной на мотоцикле… Выстрел — и теперь он уже никогда не будет возить приказов немецкого командования. В тот же день две мины, заложенные на линии железной дороги Милан — Турин, прерывают движение поездов.

Так как диверсионные акты следовали ежедневно, один за другим, немецкое командование издало приказ, гласивший, что «все мужчины из числа местного населения должны охранять железную дорогу с шести часов вечера до шести часов утра». В ответ на это партизаны на следующий день разрушили на протяжении 500 метров линию телефонной связи Милан — Леньяно — Домодоссола — Варезе.

В результате последовали новые приказы и распоряжения немецкого командования: в Нервиано комендантский час назначен на 18.00, а закрытие магазинов на 17.00.

Опыт показал нам, что если мы немедленно отвечали на угрозы немецкого командования решительными действиями, то немцы не осмеливались брать заложников, не арестовывали без разбору мирных граждан.

На следующий день после опубликования последнего приказа немецкого командования я получил донесение. В нем было всего несколько слов: диверсионная группа разрушила пятью минами более 40 метров рельсов в районе Польяно Миланезе на линии Милан — Домодоссола. Партизаны 106-й бригады хорошо усвоили воззвание, с которым товарищ Тольятти обратился 1 ноября из Рима. В воззвании, в частности, говорилось: «Соберите все силы, решительно и смело вступайте в борьбу, сознавая, что это наше последнее решающее усилие. Укрепляйте наш фронт, расширяйте его, находя все новые формы и методы борьбы. Не давайте немцам и фашистам передышки. Наносите им удары всеми видами оружия. Громите и уничтожайте их, где бы они ни находились. Во всех оккупированных областях всеми средствами поднимайте массы на борьбу. Вперед, за скорейшее освобождение нашей страны!»

Партизаны 106-й бригады в Валь Олона сумели показать на деле свое горячее стремление бороться до победы, расширяя фронт борьбы и вовлекая в нее все более широкие социальные слой, повсеместно переходя к активным действиям.

Во всех городах, селениях, деревнях оккупированной Италии десятки, сотни, тысячи людей вступали в партизанские отряды, пополняли ряды САП. Сотни и тысячи мужчин, женщин, юношей и девушек, остававшихся до сих пор пассивными, словно пробуждаются, активно участвуют в борьбе и под руководством Комитетов национального освобождения готовят всенародное восстание.

По приказу командования я поехал в Бусто. Там я должен был присутствовать на совещании по обсуждению положения в долине Валь Олона и установить контакт с партизанскими бригадами, которыми командовал Москателли.

На обратном пути я остановился в Леньяно, чтобы изучить обстановку и подготовить операцию против одной заставы.

В 16.00 я сел в трамвай и сошел на второй остановке при въезде в Ро.

В Ро фашисты устроили облаву, обыскивали дома. Большая группа чернорубашечников находилась около трамвайной остановки. Я еду в трамвае еще одну остановку и потом возвращаюсь обратно пешком. У меня назначена встреча с группой подвижного отряда, но пока еще идти к месту встречи рано. Я сильно устал и, желая немного отдохнуть, пошел по направлению к сложенной из камней хижине, находящейся между Ро и Перо. Здесь у нас была устроена база. Не доходя нескольких шагов до хижины, я остановился — мне показалось, что внутри движутся какие-то тени. Я остановился и прислушался. Из хижины вышли три фашиста. Увидев меня, они направились прямо ко мне с автоматами наготове. В голове промелькнула мысль: «Обнаружили ли они, что эта хижина служила нам базой?» Бежать невозможно, к тому же я так устал, что бежать не было сил. Оружия у меня с собой не было. Я вынул сигарету, закурил и пошел им навстречу. Они крикнули мне: «Руки вверх!» Затем потребовали документы и повели в землянку.

Это произошло в шесть часов десять минут вечера, а в семь я должен был встретиться с товарищами из подвижного отряда. Фашисты спросили меня, не моя ли эта хижина.

Я ответил: «Да, она принадлежит мне». Тогда они стали расспрашивать, нет ли здесь оружия и правда ли, что командир партизан по кличке Визоне укрывается здесь.

Я стараюсь выиграть время и говорю им, что, наверно, это так — иногда кто-то приходил сюда ночевать, но я всегда думал, что это какие-нибудь нищие, бездомные, и боялся выгнать их.

— Неподалеку от этой хижины, — объясняют мне фашисты, — каждый день собирается целая группа каких-то людей, наверное, вместе с ними сюда приходит и сам Визоне.

На мне была крестьянская одежда, и только этот маскарад спас мне жизнь.

— Идем с нами, — приказывают фашисты, — мы тебе покажем место, где встречаются партизаны. Ты подойди к ним и постарайся узнать, кто они такие, а потом подай нам сигнал, понял?

В заключение они недвусмысленно погрозили мне автоматами. Когда мы все вместе пошли, я попросил у них сигарету. Два фашиста идут с правой стороны от меня, третий — с левой.

— Мы почти дошли, — сказали они, — теперь надо идти потихоньку, чтобы нас не услышали.

И ведут меня прямо к тому месту, где я назначил встречу с товарищами.

Ровно в семь часов оба моих товарища пришли.

— Спрячься, — шепчут мне фашисты, но ребята уже увидели меня. Ставлю на карту все и кричу им:

— Стреляйте!

Фашисты не успели опомниться, как оказались под огнем. Я бросился на землю. Один фашист был убит на месте, а остальные двое бросили оружие и убежали. Я встаю и здороваюсь с товарищами.

Так еще раз я ушел от смерти.

Вечером между Перо и Маццо немцы и фашисты устроили большую облаву и арестовали много людей.

* * *

5 ноября в Нервиано мы организовали нападение на дом, в котором жил один видный фашист, и захватили там гранаты и оружие. В Гарбаньяте обезоружили солдата, отняв у него две гранаты. А накануне вечером две группы из 5-го отряда были направлены на участок автострады Милан — Варезе между Усмате и Ориджо с задачей нанести удар по транспорту противника. В 19 часов по шоссе проезжал грузовик с прицепом, полный немецких солдат. На прицепе был установлен готовый к действию пулемет. Солдаты сидели в полном боевом снаряжении и держали автоматы наготове; стальные каски почти полностью закрывали их белесые остриженные под машинку головы. Я подал сигнал к нападению. Две гранаты, брошенные партизанами, попали в грузовик. Немецкий пулемет начал поливать огнем; партизаны залегли в кустарнике и повели ответный огонь. Вдруг грузовик теряет управление, но пулемет на прицепе, не умолкая, ведет огонь. Перестрелка длится минут пятнадцать.

Отходить под пулеметным огнем противника опасно — позади нас тянутся поля, где нет никаких укрытий. Поэтому надо уничтожить пулемет. Один гарибальдиец близко подобрался к прицепу и, метнув гранату, заставил пулемет замолчать. Тогда мы благополучно, без потерь, отошли через поле.

В эти дни немцы особенно усилили охрану железной дороги. Даже днем вдоль железнодорожного полотна через каждые 200 метров стояли немецкие часовые.

Грасси, командир нашей диверсионной группы, сказал мне:

— Хочу подшутить над нашими дорогими приятелями, немцами.

Он подготовил две мины, переоделся крестьянином, взял с собой мотыгу и вышел из дома. Подойдя к линии железной дороги, он сумел заложить обе мины под самым носом у часового. Через несколько минут рельсы взлетели на воздух. Вечером (5 ноября) бойцы из 4-го отряда отправились на линию железной дороги Милан — Саронно и при помощи трех больших мин надолго нарушили движение поездов противника.

Два дня спустя был намечен целый ряд новых операций.

7 ноября 1944 года исполнялась 27-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции и 6-я годовщина с начала войны. Под сокрушающими ударами Советской Армии падают последние цитадели гитлеровской тирании, рушится вся политическая и военная система, при помощи которой Гитлер поработил народы Европы.

Теперь даже фашистское радио в своих, как всегда, лживых сводках не может скрыть, что гитлеризм скоро ждет неминуемый конец, что свободолюбивые силы, несомненно, одержат победу над силами порабощения.

Даже Черчилль, выступая в палате общин 7 ноября, говорит: «На России лежит главная тяжесть войны. Я должен заявить, что именно Красная Армия несет на своих плечах основную тяжесть разгрома нашего врага. Я думаю, что, несмотря на все наши усилия, мы не смогли бы в течение нескольких лет вести борьбу против такой мощной армии, как немецкая, и разбить ее, если бы Красная Армия не нанесла ей такие страшные поражения и не подорвала бы моральный дух всех солдат райха».

В день 7 ноября 1944 года партизаны 106-й бригады с надеждой, восхищением и верой взирали на героических солдат и партизан великой Страны социализма, хотели быть достойными их подвигов. Лучшим способом отметить этот праздник было нанести новый удар по немецким и итальянским фашистским войскам.

Несколько человек из подвижной группы уничтожили на дороге Милан — Саронно немецкого офицера и ранили другого выстрелом из пистолета. Я вместе с одним партизаном застрелил немецкого майора.

Почти одновременно в 7 часов вечера заместитель командира бригады Вальтер вместе с Милло, Джино, Чипом, Карлетто, Джованни, Роида совершили нападение на контрольно-пропускной пункт в Леньяно. Руководит операцией Вальтер. В десять часов вечера все партизаны на месте. Укрывшись по обочинам дороги, в половине двенадцатого они начали обстреливать фашистов. Двумя первыми автоматными очередями двое фашистов было убито, двое оставшихся в живых укрылись в будке и начали отстреливаться. Завязалась сильная перестрелка, которая разгорелась еще сильнее, когда на помощь фашистам прибежали из ближайшей казармы немцы. Перестрелка длилась около часа. Был убит еще один фашист. Немцы осветили всю местность прожекторами. И когда к ним прибыли новые подкрепления, партизаны вынуждены были отступить. Двое партизан получили тяжелые ранения, и только одного из них удалось унести с собой, другой был взят в плен. Фашисты увезли его в Леньяно и там пытались заставить выдать имена товарищей. Но он молчал, был нем как рыба, несмотря на пытки и мучения. Его допрашивали и истязали в течение шести часов, а потом расстреляли. Это был 24-летний партизан Ронда. Его имя пополнило славный список павших в борьбе за свободу Италии.

* * *

После 7 ноября мы вели непрерывные боевые действия. На другой же день 4-й отряд совершил нападение на немцев днем на автостраде Милан — Комо, в результате которого был уничтожен грузовик и убито два немца. 10 ноября группа бойцов из 2-го отряда заложила пять мин на линии железной дороги Милан — Турин и на 12 часов вывела линию из строя. 11 ноября в результате активных действий отряда из Лаинате была повреждена телефонная линия Милан — Турин.

12 ноября отряд, действующий в Барбаине, также прервал телефонную связь на этой линии.

Вечером того же дня партизаны отряда из Пантанедо напали на автоколонну немцев на автостраде Милан — Комо. В этой стычке было два немца убито, трое ранено и уничтожено три автомобиля. 15 ноября было разрушено железнодорожное полотно Милан — Новара около Саронно, и в течение 10 часов движение было парализовано. В тот же день в Ро была брошена граната в дом одного фашистского главаря.

18 ноября группа бойцов из 1-го отряда взорвала две опоры высоковольтной линии электропередачи на участке Милан — Домодоссола.

Через Группу защиты женщины в Валь Олона, имевшую связь с Миланом, мы получили посылки с подарками для партизан — одежду, медикаменты.

Коммунистка, привезшая подарки, рассказала, что «Неделю партизана» удалось провести повсюду успешно. Это большое достижение в борьбе народных масс. На основных предприятиях Милана работа была прекращена, проводилось много митингов, собраны крупные суммы денег. В ходе «Недели партизана» народ выразил партизанам свою признательность и доверие к ним.

Она сказала:

— Народные массы сознают, что только в борьбе можно вырвать у врага то, что необходимо для жизни. Немцы и фашисты, чтобы взять трудящихся за горло костлявой рукой голода, объявили локаут на заводах Капрони, Фальк, Марелли. В ответ рабочие объявили забастовку солидарности и протеста.

От имени партизан 106-й бригады я поблагодарил ее, и когда она уезжала, мы обещали ей и всем жителям Милана всегда быть в первых рядах борьбы с врагом, наносить ему все новые удары.

Продолжаем наши операции. 22 ноября мы расправились с предателем Джузеппе Маллоссари. Он раньше был партизаном нашей бригады, а потом, продавшись фашистам, выдал командира и нескольких партизан, действовавших в этой местности. Когда мы его арестовали, этот подлый трус принялся плакать. Он забыл, что из-за него лили слезы матери партизан, расстрелянных немцами по его доносу.

— Бандит, предатель, ты из-за жадности стал подлым шпионом. Ты не постыдился продаться немцам и фашистам и предать своих товарищей! — кричали ему в лицо партизаны. Слезы предателя нас не тронули. — Ты хотел послать на смерть своих товарищей, теперь твои товарищи приговаривают тебя к смерти. — Таков был приговор шпиону.

В кармане у него нашли удостоверение СС и список грабежей, совершенных им в домах мирных жителей. Приговор был доведен до сведения всех партизан 106-й бригады.

25 ноября я разоружил полицейского, отняв у него пистолет.

26 ноября мы заложили восемь мин на железной дороге Милан — Саронно. Полотно было разрушено в шести местах, движение приостановлено на 17 часов.

Борьба идет непрерывно, каждый день. 28, 29, 30 ноября, 3, 4, 5, 6, 7 и 10 декабря партизаны 106-й бригады наносят удар за ударом по транспорту противника на автострадах. Они с неослабевающим упорством нападают на врага, изматывая его силы. Повсюду — в Ро, Нервиано, Лаинате, Перо, Боллате, Гарбаньяте, Польяно — был введен комендантский час. Немцам удалось выследить Вальтера, и он был вынужден уехать. Его. перевели в район Монцы. Однако всего через несколько дней он был схвачен и расстрелян.

Однажды рабочие завода Изотта-Фраскини рассказали мне, что на этом заводе производят детали для летающих снарядов ФАУ-1 и ФАУ-2. Мы сразу же начали готовить операцию против этого завода, назначив ее на 9 декабря.

Двое наших гапистов выезжают из Ро в Нервиано. Объект нашей операции находился в конце улицы Роверето. Они с помощью нескольких рабочих завода заложили в трансформаторную будку две мощные мины. В 18 часов мины сделали свое дело. Операция прошла успешно.

10, 11, 12, 18, 20 декабря — активные действия партизан на железной дороге Милан — Турин — Варезе. На автостраде Милан — Комо — Варезе партизаны совершили три раза подряд нападения на автомашины немецких и итальянских фашистов.

* * *

Командование гарибальдийских бригад сообщило мне, что я должен вернуться в Милан, чтобы реорганизовать 3-ю бригаду ГАП, которая понесла тяжелые потери: большинство гапистов бригады было арестовано.

Я возвращался в Милан с большой радостью, хотя мне и было жаль оставлять партизан 106-й бригады, людей смелых и мужественных, дисциплинированных, сознательных, беспредельно преданных делу свободы. Я оставлял с некоторым сожалением и эти места — долину Валь Олона — район, где гарибальдийцы за последние месяцы вписали славные страницы в историю движения Сопротивления и где им еще предстояло провести немало блестящих операций.

Вопреки мнению маловеров и сторонников политики выжидания, мы в короткий срок создали вполне боеспособную бригаду, добывая оружие в схватках с врагом. Начав с действий одиночек, мы постепенно перешли к проведению крупных боевых операций с участием сотни партизан.

Нам удалось вовлечь в борьбу этих людей потому, что мы сумели вселить в них веру в идеалы освобождения, повысить их сознательность, вдохнуть уверенность в победоносном исходе нашей борьбы. Эти качества партизаны 106-й бригады воспитывали в себе постепенно в ходе повседневных боевых действий. Только сражаясь за правое дело, люди совершают героические подвиги, только тогда возможно появление сотен героев, готовых отдать жизнь за свободу.

Итак, я покидал долину Валь Олона, где мне был знаком каждый уголок, каждая дорога, каждый дом и где мы, гарибальдийцы, были неуловимы и непобедимы.

Приехав в Милан, я через несколько дней подыскал себе квартиру в районе площади Суза. Там я оборудовал себе лабораторию для изготовления взрывчатых веществ, в чем мне помог патриот Франчи, имевший столярную мастерскую и арендовавший большой склад на площади Гуарди, в подвале церкви, выходящей на улицу Аргонне.

Я вновь увиделся с Пеллегрини, комиссаром бригады ГАП. Он познакомил меня с Минарди и девушкой по. имени Ольга, которая должна была работать в нашей разведке. Несколько гапистов, избежавших ареста, в целях предосторожности были отправлены в горы. Командование обещало прислать в бригаду молодых ребят из бригад САП и из бригады Фронта молодежи.

XV. Восстание

Наше командование дало нам знать, что в ресторане на площади Фиуме каждый вечер собираются фашистские предатели и немцы. Нанести удар по этому логову было бы лучшим ответом на фашистские репрессии, достигшие в Милане своего апогея 10–12 декабря, когда город посетил главный виновник горя и нищеты нашего народа[30].

Милан стал местом, куда стекались самые отъявленные бандиты и преступники, удравшие из освобожденных от немцев областей страны. Все эти представители преступного мира нашли себе пристанище в рядах фашистских организаций, пытаясь превратить Милан в центр спекуляции и разных темных сделок.

Это отребье, которому «дуче» устроил смотр, чтобы немножко подбодрить его и заставить продолжать борьбу, реквизировало лучшие миланские клубы, кафе, рестораны, превратив их в места кутежей и разгула.

Одним из таких мест был ресторан на площади Фиуме, который посетили… миланские гаписты.

Минарди и Ольга по договоренности с Пеллегрини принесли на Корсо Венеция ящик, который подготовили мы с техником, передали его мне и ушли.

Я остался один почти у самого входа в ресторан. Мимо меня непрерывно снуют взад и вперед немцы, итальянские фашисты, унтер-офицеры и офицеры, входящие и выходящие из ресторана. Из зала до меня доносятся звуки модной песенки. В дверях два немца ссорятся с итальянским фашистом. Из долетавших до меня слов я понял, что причиной их спора является женщина. Все трое изрядно подвыпили. Их скандал привлекает внимание любопытных. Я воспользовался толкотней, чтобы проскользнуть за их спинами в зал и поставить ящик. Вдруг я чувствую, что кто-то меня хватает за руку: отскакиваю в сторону, готовый оказать сопротивление. Оказывается пьяный немец. Он еле держится на ногах и хватается за меня и за все окружающие предметы, чтобы не упасть. Немец бормочет что-то на ломаном итальянском языке.

— Я прибыть… война… — и выражает свое мнение о ней довольно неприличным прилагательным.

У входа спор все еще продолжается. Резким толчком я освобождаюсь от пьяного немца. Пора уходить. Через несколько минут страшной силы взрыв известил меня, что операция прошла успешно.

* * *

Таков был ответ патриотического Милана, Милана «Пяти дней»[31], на жалкое хвастовство ораторов, выступавших в Оперном театре, ответ Милана, который сопротивляется и борется. Затем последовали новые операции.

Разведка нашей бригады обнаружила еще одно кафе, где собирались немецкие и фашистские офицеры.

Мы переживали трудный момент — у нас не хватало людей. Я был почти один. Саписты предпочитали оставаться в своих бригадах, группа молодых людей из Фронта молодежи, которая должна была перейти в ГАП, была после одной операции раскрыта и арестована. Восемь из этих юношей были расстреляны в лагере Джуриати.

Кафе, о котором шла речь, всегда было полно посетителей. Здесь нельзя уже действовать, как в прошлый раз. Надо придумать что-нибудь новое. Враг настороже, даже в местах развлечений стояли часовые.

Мы изготовили для бомбы ящик, очень похожий на футляр аккордеона. План операции уже созрел у меня в голове. В середине января мы решили приступить к его осуществлению. Пасмурный серый день. Времени около половины шестого. Мы с техником подходим к кафе; в двери непрерывно входят и выходят люди. Входим и мы.

На плече я чувствую тяжесть «аккордеона» и легкое прикосновение уже зажженного фитиля. Нам надо спешить. Проходим к стойке. Я опускаю свою ношу на пол. Никем не замеченные, мы выходим мимо часовых, окидывающих нас безразличным взглядом. Едва мы успели сделать несколько шагов, как «аккордеон» — мощная бомба — со страшным грохотом взорвался. Около десятка фашистских офицеров и солдат было убито и столько же ранено.

* * *

Итало Бузетто (Франко) и Луиджи Грасси (Марчелло) — секретарь миланской федерации компартии — созвали совещание, чтобы обсудить вопрос, как усилить работу гапистов. Совещание проходило в подвале церкви на улице Аргонне, арендованном одним патриотом. После общего обзора обстановки Марчелло обещает приложить все усилия, чтобы улучшить и расширить деятельность гапистов. Совещание закончилось в 11 часов 30 минут.

Когда мы собрались расходиться, то обнаружилось, что кто-то снаружи закрыл дверь на засов. Мы попытались высадить дверь, но, несмотря на внушительный вес Марчелло, нам это не удалось. К счастью, мы нашли пробойник и молоток и, повозившись около получаса, выломали дверь и ушли Оказалось, что это сделал пономарь — увидев, что дверь не закрыта на засов, он закрыл ее. Посмеявшись, мы разошлись каждый в свою сторону.

* * *

По сравнению с другими боевыми действиями операции гапистов отличались наибольшей дерзостью и увенчивались большим успехом. Кто же были гаписты? Это не были, как думают некоторые, герои-одиночки, совершавшие отчаянные и героические подвиги в борьбе один против ста, боровшиеся в отрыве от масс, смельчаки, подвиги которых могли заменить действия народных масс.

Отряды гапистов не были похожи на организации первых буржуазных революционеров, например, карбонариев 1848 года. То были малочисленные и изолированные группки сектантов, заговорщиков, оторванных от народа, без конкретных и конструктивных политических взглядов.

Действия гапистов не имели также ничего общего и со старым терроризмом народнического типа, движением заговорщиков-интеллигентов, вступивших на путь борьбы скорее под влиянием обуревавших их чувств, чем по глубоко осознанным убеждениям. Их деятельность была оторвана от борьбы, которую вел русский народ против деспотизма самодержавия.

Для нанесения удара гаписты каждый раз выбирали такой объект, что была очевидна прямая связь между действиями отрядов ГАП и освободительным движением всего народа, и эти их действия, принося ощутимые непосредственные результаты, имели важное моральное и материальное значение для всей борьбы в целом.

Гаписты сражались, совершали героические подвиги потому, что имели такого надежного, вдохновляющего их на подвиги руководителя, как могучая коммунистическая партия.

Гаписты были смелыми, выдержанными бойцами, убежденными в том, что враг должен быть уничтожен. Они показали, что мелкие группы, разбросанные в разных районах города, даже если они и плохо вооружены, могут наносить врагу чувствительные удары именно потому, что они связаны со всем народом.

В этой великой битве все нам служило орудием борьбы: и забастовка, и бомба, и пистолетный выстрел, и автоматная очередь, и подпольная газета, и уличная демонстрация.

21 января 1945 года исполнялась 24-я годовщина со дня основания Итальянской коммунистической партии — партии, показавшей себя вождем всего итальянского народа в борьбе против фашизма и немецких захватчиков, партии, организовавшей десятки партизанских бригад, неизменно шедшей в первых рядах борьбы.

В тот день на крышах заводов и домов развевались на солнце десятки красных флагов. В этот же день исполнялась годовщина смерти Ленина. Трудящиеся массы, весь народ достойно отметили эти две даты.

* * *

Мы сидели с Линой Сельветти на скамейке в парке и ждали связную, которая должна была прибыть из долины Вальтеллина. Лине не терпелось скорее увидеть свою подругу, потому что она уже более двух месяцев не получала известий из дому. Утро было серое, пасмурное, дул холодный ветер.

Чтобы скоротать время, мы рассказывали друг другу о себе.

Полная опасности, одинокая жизнь подпольщика, которой мы жили, располагала к откровенности, и мы поведали друг другу все самое сокровенное. Спокойно и бесстрастно Лина рассказывала мне о себе, о своем доме в горной деревушке, о том, как жили окружавшие ее люди, о их работе, их лишениях и борьбе. С грустью в голосе описывала она мне красоту своей родной долины.

Наконец пришла связная. Девушки радостно обнялись.

— Дома все живы-здоровы? — спросила Лина свою подругу.

— Для тебя у меня кое-что есть, — ответила та и передала ей маленький сверток. Девушка довольно улыбалась, видя, как глаза Лины засветились радостью. Они были подруги детства. Вместе ходили в школу и питали друг к другу большую и искреннюю дружбу, установившуюся в ранней юности. Они очень давно не виделись: их разлучили события 8 сентября. Радость их встречи удвоилась оттого, что обе они теперь боролись в рядах Сопротивления.

Связная принесла кое-что и для меня — толстый конверт. Мне сообщали, что завтра будет доставлено оружие, которое мы так ждали.

Лине захотелось немедленно развернуть свой сверток. В нем оказались вязаная фуфайка и шерстяные чулки. Это ей прислала мать; она сама все это связала для нее, для своей дочери, боровшейся за свободу. Тут же была маленькая записочка. Мать наказывала дочери беречь себя и посылала ей свое благословение. Меня взволновали эти простые, идущие от сердца слова матери, но я притворно подсмеивался над девушкой:

— Наверно, ты не рискнешь пойти гулять по Милану в этих шерстяных чулках!

Из парка мы вышли на площадь Фиуме. Связная рассказывает нам о себе. Крестьянам в долине Вальтеллина живется не сладко: они страдают от голода и нищеты.

— Еще девочкой, — говорит она, — я вынуждена была работать в поле, но все равно мы никогда не ели хлеба досыта. Я решила уйти в Милан и поступить в прислуги. Помню, как в первый день меня поразила разница между тем, что я увидела в доме у моих хозяев, и тем, что я видела в бедных домах своих односельчан. Жизнь моя в то время была нелегкой, ведь известно, что за жизнь у прислуги: сколько она ни работает, хозяйка все равно никогда довольна не бывает.

Три долгих года прожила девушка в прислугах и каждый день со слезами на глазах вспоминала о своей деревне, о своих родных. Старалась скопить немного денег, но так и не смогла, хотя работала день и ночь. А когда она заболела, ее отправили обратно в деревню. Теперь она была больше не нужна; а на то, что за эти три года она подорвала себе здоровье, хозяевам было наплевать. Она вернулась домой; горный воздух сделал свое дело: она поправилась.

Никаких перспектив, нищета и страдания — такой удел ждал многих итальянских девушек.

Потом наступили события 8 сентября. Девушка встала в ряды борцов Сопротивления.

— Теперь я счастлива, — сказала она, заканчивая свой рассказ, — счастлива тем, что я тоже вношу свои скромный вклад в нашу борьбу.

Было время обеда, у меня назначено свидание с Франко и Клоккиатти (Уго). Мы расстались. Больше я никогда не встречал эту девушку и ничего о ней не слыхал.

Может быть, какой-нибудь камень в горах Вальтеллина хранит память об итальянской девушке, отдавшей жизнь за свободу родины.

В конце января в фашистских газетах появилось сообщение о том, что миланский военный трибунал на чрезвычайном заседании приговорил к смертной казни девять гапистов. В их числе был Кампеджи, товарищ, заменявший меня на посту командира бригады в то время, когда я был в Валь Олона. На вопрос председателя трибунала, участвовал ли он в операциях гапистов, Кампеджи ответил:

— Я не только участвовал в них, я их подготавливал и руководил ими.

А на вопрос: «Что вы бы стали делать, если бы вас выпустили на свободу?» — он ответил:

— Продолжал бы делать то, что делал раньше.

Когда был зачитан приговор, ему предложили подписать прошение о помиловании. На это Кампеджи ответил:

— Пусть о помиловании просит Муссолини, ему это очень скоро понадобится.

После того как им был зачитан приговор, молодых гапистов привели обратно в тюрьму. Входя в свои камеры, они пели патриотические песни.

На заре 2 февраля 1945 года по безлюдным улицам Милана, мимо мрачных зданий университетского городка, ехали на велосипедах спешившие на работу рабочие. Их догнала большая крытая машина, похожая на ремонтный фургон, которая направлялась по дороге за город. Вдруг в этот ранний утренний час раздались звуки песни. До слуха рабочих донеслись даже слова этой песни, песни, о которой давно боялись даже вспоминать. Они услыхали, как в фургоне пели хором «Бандьера Росса»[32]. Назавтра рабочие узнали, что там находились их товарищи, пять гапистов, которые с песней шли на расстрел.

Они шли на смерть, оставляя рабочим, всем честным людям, вместо завещания слова этой песни.

Луиджи Кампеджи, Оливьеро Вольпонес, Витторио Рести, Северино Мантовани, Франко Манделли были убиты фашистскими палачами. Пусть они погибли, но великие идеалы свободы и справедливости, за которые они боролись, будут жить вечно.

* * *

В тот же час на аэродроме в Аркоре были расстреляны другие пять героев-гапистов: Эмилио Череда, Пьерино Коломбо, Альдо Мотта, Ренато Пеллегата, Луиджи Ронки. Еще пять патриотов погибли от рук фашистских бандитов. Склоним наши знамена над их прахом и поклянемся отомстить врагу за их смерть — таков был ответ тех, кто продолжал сражаться.

В тот же день командование партизанских отрядов приказало отрядам САП и ГАП нанести ответный удар. Саписты совершили налеты одновременно на 20 казарм фашистов. На площади Фиренце гаписты убили капитана и двух других фашистов.

3 февраля 1945 года такая же участь постигла немецкого фельдфебеля и итальянского сержанта — фашиста из Аффори, шпиона и палача. Их казнили гаписты из отряда «Вальтер».

Новая группа бойцов, только что влившаяся в состав бригады, пустила под откос поезд.

3 февраля отряд «Вальтер», ранее переданный в бригаду САП, вернулся в состав ГАП и за период с 5 по 10 февраля уничтожил пять грузовиков и убил двух немцев.

Командование между тем сообщило нам, что в траттории «Золотой Лев» на проспекте Гарибальди устроена столовая для «политического» отдела фашистской бригады «Мути», расквартированного в помещении школы на улице Скьяппарелли. Траттория сообщалась внутренним ходом с казармой.

По полученным нами сведениям, несколько дней тому назад в казарму были привезены ящики с боеприпасами. Фашисты намеревались превратить казарму в настоящую крепость.

Мы разработали план операции. Минарди, Ольга и Пеллегрини ломали голову над тем, какой избрать метод действий. Я вместе с четырьмя гапистами побывал на месте операции, чтобы уточнить, как попасть в зал траттории и как заложить мину.

Вечером 4 февраля под командованием Франчи гаписты Альбино Росси и Альбино Трекки, входившие ранее в состав III дивизии «Алиотта» (район Ольтрепо Павезе), и Лина Сельветти подошли к намеченному объекту.

Минарди и Ольга, ожидавшие их невдалеке, услышали грохот взрыва, а потом их подхватил поток бежавших людей. Они взглянули на часы:

— Но это же раньше времени! — вскрикнула Ольга.

Что мог означать этот преждевременный взрыв? Между тем примчались немцы и фашисты, и шум моторов смешался с грохотом выстрелов.

Я тоже услышал грохот взрыва и думал, что операция, как всегда, прошла удачно. Вечером в половине девятого, как было условлено, я отправился на свидание с Франчи на площадь Суза, но он не пришел; я с нетерпением ждал его до девяти часов.

* * *

На следующий день утром в семь часов я пошел к Минарди. Вид у него был серьезный и озабоченный. Он мне объяснил, что мина взорвалась раньше времени. К месту происшествия было невозможно приблизиться, так как все было блокировано. Минарди от одного солдата узнал, что мина взорвалась в трех метрах от зала. Вот почему мы услышали взрыв раньше времени.

— А что с ребятами? — спросил я с тревогой. Но Минарди тоже ничего не знал о их судьбе.

Днем я послал к родным Франчи. Они были обеспокоены его отсутствием, но ничего о нем не знали. Самое ужасное состояло в том, что и мы ничего не знали о судьбе четырех товарищей. Живы ли они?

6 февраля 1945 года я послал в морг одну коммунистку по имени Татьяна, которая знала в лицо Франчи и Лину.

Мы договорились с ней о встрече, и в одиннадцать часов я ждал ее на площади Гуарди. Вижу: идет она медленно, словно устала, и по ее виду я понял, что случилось что-то серьезное. Иду ей навстречу. Татьяна некоторое время молча смотрит на меня и потом говорит тихим голосом, будто сама боясь своих слов:

— Это ужасно! Я видела их обоих — и Франчи и девушку. Я не могла ошибиться, это они.

Понять причину этого ужасного несчастья мы никак не могли. Технический дефект? Шпион? А может быть, кто-нибудь, выстрелив, попал в мину, и произошел взрыв?

Как бы то ни было, а бесстрашные гаписты погибли на своем боевом посту, а как это случилось — для нас так и осталось тайной.

Они погибли как герои за свободу Италии, и итальянский народ не забудет их.

Лине Сельветти только исполнилось 24 года. В сентябрьские дни 1943 года она — одна из первых девушек — вступила в ряды партизан в долине Вальтеллина и сражалась в родных горах, которые так любила и хотела освободить от врага. Она участвовала в десятках операций. Смелая, безгранично преданная нашему делу, она своим примером вселяла в других уверенность и бесстрашие. Трагический случай оборвал героическую жизнь этой смелой молодой женщины.

Альбино Росси, доблестный боец дивизии «Алиотта». Он просил, чтобы его перевели в 3-ю бригаду ГАП, ибо, как он говорил, хотел сделать больше, чем до сих пор сделал. Во время этой операции он был тяжело ранен преждевременно взорвавшейся бомбой. С невероятной стойкостью переносил он ужасные боли. Умер спокойно. Перед смертью он сказал ухаживавшей за ним медицинской сестре, что рад отдать свою молодую жизнь за свободу и независимость родины.

Альбино Трекки — миланец, ему было 22 года. Он тоже добровольно просил перевести его из дивизии «Алиотта» в гаписты и отличился во многих боевых операциях.

Луиджи Франчи после событий 8 сентября помогал пленным англичанам бежать в Швейцарию, прятал гапистов, всячески помогал им, переправлял их в горы. Он тоже просил, чтобы ему дали возможность сделать больше, чем он сделал, ежедневно настаивал перед командованием о переводе его в отряд ГАП. Его просьба была удовлетворена. Перейдя в гаписты, он оказал нам большую помощь. Мы с ним сумели быстро найти помещение для мастерской, где изготовляли мины, гранаты, достать большое количество взрывчатых веществ и различного оружия. Но это его не удовлетворяло. Он хотел лично принять участие в операции против немецких и итальянских фашистов. 4 февраля он погиб, возглавляя группу своих боевых товарищей.

* * *

Несколько дней спустя я встретился с Пьетро Секкья. Я еще не успел произнести ни слова, как Секкья предупредил мою просьбу:

— Тебе нужны люди и оружие, — сказал он.

Мы с ним долго беседовали. После этого разговора я почувствовал прилив сил, почувствовал себя уверенней, готовым сделать все, что требует партия, все, что только будет необходимо.

В эти дни в бригаду влился один из отрядов 3-й бригады САП. В него входил: Брузо, Новелли, Ронкальоне, Романо, Джузеппе Коломбо, Чезаре Коломбо.

Новелли принял командование отрядом, а Брузо стал комиссаром отряда.

Фашистская «республика» в своих газетах и приказах непрерывно извергала на доблестных гапистов потоки желчи и грязи. Однако после хвастливой шумихи по поводу зверского убийства 2 февраля девяти патриотов фашистская печать вынуждена была признать, что, несмотря на расстрелы, силы Сопротивления стали активней, чем когда-либо прежде.

17 февраля я и Джанкарло выполняли важное задание: мы должны были казнить одного фашистского главаря, который жил на улице Вентитре Марцо. В семь часов вечера мы были на месте. Время шло, а фашист не возвращался домой. Кругом стояла мертвая тишина. Придет или нет? Вот уже восемь, а его все нет. Что делать?

— Лучше подождем, — говорю я Джанкарло.

Стоим настороже, готовые к нападению и к защите. В половине девятого нам приходится уйти. Ничего не поделаешь.

23 февраля 1945 года исполняется 27-я годовщина создания Красной Армии, армии, знамена которой развеваются над всей территорией Советского Союза, полностью освобожденной от немецких гиен, годовщина армии, идущей победоносно на Берлин.

Великий пример Советской Армии и народов Советского Союза, уверенность в их неминуемой победе еще больше усиливали стремление нашего народа освободить свою родину.

В этот день, в то время как в Москве гремели артиллерийские залпы салюта в честь громящей врага героической Советской Армии, миланские гаписты совершили нападение на патруль в Аффори и застрелили одного немца в центре города.

На миланских заводах проходили многочисленные демонстрации трудящихся, на заводских трубах развевались красные флаги, повсюду проходили митинги, стены были покрыты лозунгами, прославлявшими героические подвиги Советской Армии. Тысячи трудящихся прекратили работу и вышли на улицы, требуя мира.

28 февраля трое гапистов, ловко обманув бдительность часовых, заложили мину на линии железной дороги Милан — Турин около Аффори и надолго прервали движение.

* * *

Март 1945 года. День освобождения приближается. Народ все активнее участвует в борьбе. Повсеместно партизаны перешли в наступление.

«Народ Италии, пробил час расплаты! Изгоним из страны немцев, покараем предателей-фашистов! В бой за свободу и независимость Родины!» — таков был призыв Комитета национального освобождения.

Италия вставала на борьбу за свое освобождение, и заслуга в этом принадлежала прежде всего тем людям, которые в течение более 20 лет подвергались преследованиям, томились в тюрьмах, находились в изгнании. Эти люди никогда не прекращали борьбы против фашизма и первыми подняли знамя единства в борьбе за национальное освобождение. Такие люди, как Луиджи Лонго и Пьетро Секкья, были душой, главными руководителями партизанского движения. Такие люди, как Артуро Коломби, Джанкарло Пайетта, Пратолонго, Амеидола, Никола, Леоне и многие другие, всегда шли в первых рядах борцов против фашистского режима, за свободу и независимость нашей страны.

С каждым днем для народных масс становилось все яснее, что вооруженное восстание — это единственное средство покончить с режимом угнетения, голода и нищеты, с кровавым режимом арестов и расстрелов.

Забастовки и демонстрации в защиту личной безопасности граждан, с требованием хлеба и необходимых средств к жизни постепенно начинают происходить во всей миланской провинции и во всех областях оккупированной Италии. Все громче звучит лозунг: «Уничтожить немецких оккупантов и фашистов!»

На некоторых предприятиях фашистские главари делают попытки выступить перед рабочими, произносят речи, стремясь запугать трудящихся, но их прерывают возгласы: «Смерть фашизму! Вон немцев! Долой войну!»

Делегации предъявляют администрации требования рабочих. Фашистские главари пытаются говорить, но тщетно. Их вновь прерывают такие же угрожающие крики.

Рабочие объединены, имеют подпольные комитеты. Они вносят свой вклад в общую борьбу за освобождение Италии. Крестьяне, несмотря на фашистские репрессии, помогают партизанам.

Всюду, как в городах, так и в сельских районах, граждане различных политических убеждений — рабочие, представители интеллигенции, крестьяне — объединяются и создают Комитеты освобождения, в которые входят по 5–6 человек, и вместе борются против оккупантов и предателей.

События подтвердили, что прав оказался тот, кто с самого начала верил в народ, в его волю бороться за свое освобождение, в его политические и военные способности, необходимые для того, чтобы организовать патриотическую войну и довести ее, несмотря на нехватку оружия и жестокость врага, до победного конца.

Однажды утром мне сообщают о гибели Куриэля. Эта весть быстро облетела весь Милан и другие города. Куриэля — основателя Фронта молодежи — больше нет в живых. Его смерть — тяжелый удар для всей демократической молодежи. Убили Куриэля — стойкого борца, редактора газет «Ла ностра Лотта» и «Унита», создателя Фронта молодежи, любимого командира, отдавшего свою жизнь во имя жизни народа. Убили гарибальдийца, который после 8 сентября указал путь к объединению молодежи, призвал ее бороться в рядах Фронта молодежи за лучшее будущее.

Убили талантливого ученого, славу и надежду Италии. Куриэль, антифашист с 1935 года, возглавлял оппозиционное фашизму студенческое движение и в 1939 году был сослан в Вентотене. В период правления Бадольо он был освобожден и сразу же занял свое место в борьбе. Он пал от руки врагов накануне освобождения.

«Воспоминание о погибших друзьях наполняет наши сердца не только печалью, но и гордостью. Призыв к борьбе, который каждый патриот слышит в своем обливающемся кровью сердце при виде Италии, стонущей под пятой фашистских убийц, звучит особенно громко, когда он исходит от тех, кто отдал за наше дело свою жизнь. Бороться за освобождение до полной победы, стараться сделать как можно больше, страстно и неустанно стремиться к свободной жизни для себя и для всей Италии, хотеть и достигнуть этого, значит, воздвигнуть в их честь лучший памятник».

Эти строки написал Куриэль за несколько дней до своей гибели.

В первых числах марта я встретился с товарищем Альберганти. Он только что прибыл из Эмилии, чтобы возглавить миланскую федерацию коммунистической партии. Свидание состоялось на улице Сан Мартино. Точно в назначенный час мы были на месте, радостно, по-братски обнимаем друг друга.

Это была наша первая встреча после того, как нас освободили из ссылки. В начале разговора мы вспомнили хорошие и плохие дни в Вентотене, но нам некогда было предаваться воспоминаниям. Нас опять ждала работа. Мы проанализировали результаты борьбы отрядов ГАП.

— Надо активизировать и расширить действия гапистов, — сказал Альберганти.

Мы с ним медленно прогуливались. Альберганти кратко обрисовал военную и политическую обстановку, в нескольких словах охарактеризовал положение гитлеровской армии, разваливавшейся под ударами Советской Армии и армий союзников.

— От чудовищной военной машины, которая захватила и обескровила всю Европу, — говорит он мне, — скоро останутся лишь жалкие обломки, разбитые, потрепанные дивизии. Несмотря на призывы гестапо не сдаваться, в результате поражения весь политический и военный аппарат нацизма распадается. Горделивая столица национал-социализма, откуда Гитлер мечтал поработить Европу и весь мир, уже слышит у своих ворот гул орудий. День краха приближается.

Было уже поздно. Мы обмениваемся рукопожатием и расходимся. Каждый идет исполнять свой долг.

Через несколько дней Пеллегрини, который поддерживал связь с Минарди, сообщил нам об одном месте, где собирались немцы. Нельзя было упускать времени. Командование требовало, чтобы операция была проведена. На следующий день гаписты, сопровождаемые Минарди, были в указанном месте. Выбрав удобный момент, они заложили взрывчатку, и через три минуты произошел взрыв. Девять немецких офицеров и много солдат были убиты. Такая же участь постигла и немало их друзей — итальянских фашистов.

* * *

8 марта — Международный женский день. Какой огромный вклад внесли наши женщины и девушки в борьбу с фашизмом, какой героизм проявили они в этой борьбе!

Группы защиты женщины с каждым днем привлекали и мобилизовывали все больше итальянских женщин не только для оказания помощи партизанам и их семьям, но и для непосредственного участия в боевых операциях. Женщины одними из первых поднялись на борьбу во время мощных забастовок в марте 1943 года.

Из Групп защиты женщины вышли наши лучшие гапистки, наши лучшие связные. Женщины приобретали все более важную роль в великой армии освобождения.

С каждым днем мы все ясней чувствовали, что надвигается какое-то новое, важное событие. Всюду, как в горах, так и в городах, партизаны переходили в наступление и освобождали населенные пункты и целые районы. Среди рабочих ширится недовольство, учащаются забастовки. Их борьба, их открытые выступления против голода, за хлеб все чаще встречают действенную поддержку со стороны отрядов САП и ГАП.

Гаписты, саписты и партизанские отряды, действующие в горах, проводят операции по захвату продовольствия, обмундирования на складах противника. Затем это все распределяется среди беднейших слоев населения.

Под охраной гапистов и сапистов проводятся летучие митинги перед уходом рабочих с заводов. Все говорят о приближении вооруженного восстания. Планы разгрома немцев и фашистов, чувствующих, что скоро им придет конец, находят среди жителей Милана самую энергичную поддержку.

* * *

Однажды утром, в один из этих напряженных дней, я находился в районе Порта Романа около одного продовольственного магазина. Длинная очередь, большинство женщины, стоит часами, чтобы получить немного макарон. Многие женщины держат за руку или на руках детей. Они терпеливо ждут, чтобы купить немного еды для своих детей и мужей.

Вдоль очереди прохаживается немец, он насмешливо улыбается. Женщины смотрят на него ненавидящими, полными презрения глазами. Вдруг кто-то из них кричит:

— Убийцы! Близок час расплаты!

Немец спускает на автомате предохранитель, но десятки, сотни глаз смотрят на него с ненавистью, сотни женщин про себя повторяют те же слова. Немец понял и не осмелился исполнить свою угрозу. Он бормочет что-то и пытается снова улыбнуться.

12 марта 1945 года. Семь часов двадцать минут утра. Я проверяю свои пистолеты и выхожу на улицу. Привратница подметает тротуар. Она, улыбаясь, приветствует меня словами:

— Желаю удачи.

Да, действительно, удача мне нужна.

Утро было холодное, небо свинцово-серое, пасмурное. Меня пробирает мелкая дрожь, поднимаю воротник пальто. Пройдя маленькую уличку, выхожу на широкую, обсаженную платанами улицу — Виале Кампания. Иду медленно, закуриваю сигарету, смотрю по сторонам. Какой-то майор в форме летчика выходит из роскошного дома, садится в машину и уезжает.

На углу улицы Марио Джурати на мгновение приостанавливаюсь. Все спокойно. На Корсо Вентитре Марцо меня ждет товарищ. Обмениваемся с ним коротким взглядом — мы без слов понимаем друг друга.

На остановке трамвая 35 я смешался с толпой рабочих завода Капрони. С грохотом подходит переполненный трамвай. Рабочие устремляются ему навстречу и берут его приступом. Я остаюсь на остановке, мысленно прощаюсь с ними: до скорой встречи!

На площади Гранди живет фашистский преступник Чезарини. Перед его домом прохаживаются взад и вперед два охранника и внимательно осматривают всех прохожих. Я остановился около магазина тканей и краем глаза наблюдаю за ними. Вот подходит разносчик газет и протягивает одному из них газету. Я возвращаюсь снова на трамвайную остановку на углу улицы Муджелло. Времени без десяти минут восемь. Мне кажется, что стрелки моих часов двигаются медленнее обычного. «Полковник» еще не появился. Восемь минут отношу за счет его привычки опаздывать. Восемь минут — пустяк, но мне они кажутся вечностью. Все мои мысли и чувства сосредоточены на одном — действовать. Я отдаю себе отчет в важности этой операции, думаю о деле, за которое мы боремся. Это вселяет в меня уверенность, желание преодолеть любое препятствие.

Но вот, наконец, из дома, за которым я издали наблюдаю, выходит мужчина. По обе стороны от него пристраиваются его телохранители, и все они направляются в мою сторону.

Я гашу сигарету, засовываю руки в карманы пальто и иду им навстречу. По мере того как я приближаюсь к ним, сердце у меня бьется все сильнее и сильнее. В голове проносится мысль о трехстах арестованных на заводе Капрони (почти все они или расстреляны, или погибли в концлагерях), о товарищах, которые борются и умирают в горах, о партии. От троицы меня отделяют всего несколько шагов. В серединке, с самоуверенным видом идет высокий плотный мужчина. Мои пальцы сжимают в карманах рукоятки пистолетов.

Вот я уже поравнялся с ним. Резко останавливаюсь и говорю Чезарини:

— Теперь не будешь больше угонять в Германию и убивать рабочих и патриотов! — и сразу стреляю одновременно из обоих пистолетов. «Полковник» падает на землю, а за ним один из его охранников.

Чезарини делает тщетное усилие достать пистолет. Второй его телохранитель остолбенел от неожиданности и страха. Потом он пытается сорвать с плеч автомат, но уже поздно — его настигают мои пули. Он падает на мостовую рядом с двумя другими.

Рабочие, проходившие группами по улице, бросаются на землю и не могут понять, что происходит. Потом раздается чей-то крик:

— Чезарини! Убили Чезарини!

В глазах рабочих сверкает радость, и когда я пробегаю мимо них, они мне аплодируют. Я останавливаюсь и кричу им:

— Итальянцы, рабочие, восставайте! Смерть нацизму и фашизму! Да здравствует свободная Италия!

Мой товарищ ожидал меня неподалеку, он посадил меня на свой велосипед, и мы помчались. Но едва мы успели проехать несколько метров, как путь нам преградил какой-то капитан. Он приказывает сдаться. Я спрыгнул с велосипеда и шепнул товарищу:

— Подожди минутку.

Выхватываю оба пистолета, они были разряжены, и кричу:

— Руки вверх!

Храбрый капитан сразу растерялся, бросил свой пистолет и удрал, как заяц. Я вскочил на велосипед, и мы поехали домой. В тот же день я доложил командованию: «Операция прошла успешно».

* * *

28 марта по призыву забастовочных комитетов забастовали все как один рабочие более чем на ста заводах. Немцы и фашисты пытались запугать рабочих. На заводы было послано несколько сот немецких солдат, но рабочие больше их не боятся. Они теперь хорошо понимают, что избавиться от них можно только путем борьбы.

Несмотря на режим террора, нищеты и голода, повсюду происходят демонстрации и митинги. Представители забастовочных комитетов выступают перед рабочими, призывая их бороться за увеличение мизерной зарплаты, против кровавого террора, против убийств лучших сынов Италии. Теперь операции отрядов САП и ГАП непрерывно следуют одна за другой.

Итальянские партизаны не сидят сложа руки в ожидании прихода союзных войск, они не дают передышки вражеским войскам. После массовых забастовок 28 марта Комитет национального освобождения Северной Италии в одном из своих сообщений выразил горячую похвалу «бастующим рабочим Милана, которые своей нынешней борьбой против фашистских душителей подготавливают теперь уже недалекое народное восстание, чтобы уничтожить нацизм и установить прогрессивную демократию».

В период с 25 марта по 5 апреля отряды гапистов наносят удары по немцам и фашистам. За это время было уничтожено большое количество грузовиков. В середине апреля наши гаписты под командованием Орси среди бела дня рассчитались с одним шпионом на улице Джан Галеаццо.

22 апреля по приказу командования был казнен один крупный промышленник, сотрудничавший с немцами. Четверо гапистов явились утром к нему на предприятие и заявили, что им срочно нужно поговорить с хозяином.

— Мы, — сказали они, — из политической полиции.

Вахтер проводил их, пригласил присесть. Они ждали хозяина минут пять. Потом открывается дверь, и он появляется на пороге. Гаписты разрядили в него свои пистолеты.

Этот промышленник был одним из руководящих деятелей фашистской «республики», по его вине многие рабочие были угнаны в Германию.

Вечером того же дня Джанкарло вместе с другим гапистом подстерегли и убили немца. Между тем всенародное восстание уже начинается. Сводки Корпуса добровольцев свободы[33] сообщали каждый день об освобождении партизанами городов, селений и целых горных долин. Фридрих Энгельс писал:

«…Раз восстание начато, тогда надо действовать с величайшей решительностью и переходить в наступление. Оборона есть смерть всякого вооруженного восстания… Надо захватить противника врасплох, пока его войска еще разрознены; надо ежедневно добиваться новых, хотя бы и небольших, успехов; надо удерживать моральный перевес, который дало тебе первое успешное движение восстающих; надо привлекать к себе те колеблющиеся элементы, которые всегда идут за более сильным и всегда становятся на более надежную сторону; надо принудить неприятеля к отступлению, раньше чем он мог собрать свои войска против тебя; одним словом, действуй по словам величайшего из известных до сих пор мастера революционной тактики, Дантона: смелость, смелость и еще раз смелость».

Восстание неудержимо ширилось, несмотря на массовое уничтожение патриотов в крематориях концлагерей.

Более того: каждый день в партизанские отряды приходили новые тысячи рабочих, крестьян — истинных итальянцев. Все понимали, что расстрелы, пытки и массовые убийства — свидетельство агонии нацистских и фашистских палачей, доказательство их бессилия.

* * *

Нам предстояло провести операцию против фашистов, засевших в казарме на улице Кадамоста.

Это было 23 апреля 1945 года. Для осуществления операции выделены Джанкарло и Мантовани. Они должны обстрелять из автоматов группу фашистов, толпящихся у ворот казармы, потом сесть на велосипеды и скрыться. Все шло хорошо, но когда Джанкарло стал уходить от преследования, у велосипеда лопнула цепь. Фашисты приближались, Джанкарло был ранен очередью из автомата.

Несмотря на тяжелые раны, он еще мог бежать, но понимал, что много ему не пробежать. Тогда он залег и открыл огонь из автомата по гнавшимся за ним фашистам. Потом он снова вскочил и побежал, но вновь почувствовал, что его покидают силы. Тогда он отказался от мысли о спасении и решил дорого продать свою жизнь. Он притворился убитым и стал ждать, когда приблизятся фашисты. В руке он крепко зажал гранату, и как только фашисты подошли, уверенные, что добыча не уйдет, метнул ее. Почти все фашисты были убиты. Джанкарло остался жив. Фашисты подняли и унесли его в свою казарму. Они хотели узнать, кто он, как его фамилия, где другие партизаны. Но он молчал. Фашисты пытались сыграть на его любви к своим близким, напоминали ему о семье. Один из фашистов сказал:

— Тебя ждет смерть, а ты молчишь. Ты не увидишь больше дорогих тебе людей.

Джанкарло произнес лишь одну фразу:

— Я сражаюсь против вас потому, что вы преступники. Я борюсь за то, чтобы освободить свою родину.

После трехчасового допроса, в течение которого он ужасно страдал от ран, его вынесли на улицу перед казармой, чтобы расстрелять. И когда взвод навел на него винтовки, Джанкарло крикнул:

— Да здравствуют итальянские партизаны! Товарищи, продолжайте борьбу!

Слава Джанкарло, навсегда ушедшему от нас накануне восстания! Мы продолжали борьбу. И утром 25 апреля, когда мы вышли на улицу, чтобы отправиться на очередную операцию, восстание уже началось.

В одном из домов на улице Ампер я вновь свиделся с Лонго, Секкья, Коломби, Альберганти, Вайа, Брамбилла, Вергани и другими любимыми итальянским народом руководителями, подготовившими и возглавившими победоносное восстание.

Примечания

1

Группы патриотического действия — организованные Итальянской коммунистической партией боевые отряды подпольщиков, действовавшие в оккупированных немцами городах Италии (прим. перев.).

2

Гапист (от сокращения ГАП) — член Групп патриотического действия (прим. перев.).

3

1943 года. Имеется в виду объявление временным правительством маршала Бадольо перемирия с союзниками (прим. перев.).

4

В Италии фашистами называли только итальянцев, членов и приверженцев фашистской партии; немецких же фашистов в Италии называли нацистами (прим. перев.).

5

Французских партизан (прим. перев.).

6

1943 года (прим. перев.).

7

Остров в Средиземном море, на котором итальянские фашистские власти держали в ссылке схваченных ими коммунистов и других противников фашизма (прим. перев.).

8

Участники антифашистской воины в Испании в 1936–1939 годах, сражавшиеся в интернациональных подразделениях имени Гарибальди (прим. перев.).

9

Д. Пеше, итальянец по национальности, с детства жил с семьей и учился во Франции (прим. перев.).

10

Вальтер Филлак родился в Турине в 1920 году. Учился на инженерном факультете Генуэзского университета. До 1940 года вел подпольную работу, выполняя задания компартии. Затем был арестован фашистской полицией и сидел в тюрьме Реджина Чёли в Риме. После 8 сентября 1943 года был одним из первых и наиболее активных участников движения Сопротивления в Генуе. // Филлак командовал 76-й бригадой имени Гарибальди в горах Лигурии. Вскоре после назначения Филлака командиром VII дивизии имени Гарибальди, которая действовала в горах провинции Ивреа, в долине Валь д'Аоста, немецкий отряд, приведенный одним предателем, захватил все командование дивизии. Поведение Вальтера Филлака, носившего боевую кличку Мартин, перед нацистским трибуналом было чрезвычайно стойким. По признанию самих немецких офицеров, он вел себя, как герой. // Мартин был повешен в Куорнье 5 февраля 1945 года. В тот момент, когда ему накидывали на шею петлю, он успел крикнуть: «Да здравствует Италия!» (прим. автора).

11

Траттория — недорогой ресторан, столовая (прим. перев.).

12

В Италии — военная жандармерия (прим. перев.).

13

КНО — Комитет национального освобождения (прим. перев.).

14

Сапист — от итальянского сокращения САП — Скуадре д'Ационе Патриоттика — Отряды патриотического действия. Они создавались в 1944–1945 годах по типу отрядов ГАП для борьбы с немецкими оккупантами и защиты сельского населения от фашистских репрессий. Действовали они в равнинной местности, где было трудно действовать крупным отрядам (прим. перев.).

15

Берсальеры — моторизованная пехота в итальянской армии (прим. перев.).

16

Виктор Эммануил III — король Италии, сотрудничавший с фашистами в период их двадцатилетней диктатуры; в мае 1946 года отрекся от престола в пользу своего сына и покинул Италию (прим. перев.).

17

Каприоло был одним из старейших и видных борцов туринского передового пролетариата. Ему было немногим более сорока лет, с 25-летнего возраста он упорно боролся против фашизма. Насилия, преследования, тюрьмы и ссылки только закалили его. События 8 сентября застали его на боевом посту. Вскоре он был арестован и подвергнут ужасным пыткам в гестапо, но сумел обмануть палачей и выйти на свободу. Он снова занял свое место в борьбе, но 20 мая 1944 года его вновь арестовали. Каприоло был в то время политическим комиссаром бригады. Его снова страшно пытали, но он не проронил ни единого слова. В первых числах сентября он хладнокровно взошел на помост виселицы и умер так же героически, как и жил. Его труп в течение суток висел на балконе одного из домов, неподалеку от железнодорожной станции Вилла-франка д'Асти (прим. автора).

18

Имеется в виду правительство марионеточной фашистской республики Муссолини, резиденция которого находилась в небольшом курортном городе Салó на берегу озера Гарда в Северной Италии (прим. перев.).

19

В переводе: «Клич Спартака».

20

Карательные батальоны имени Мути (прим. перев.).

21

Фашистские соединения из бывших моряков X флотилии торпедных катеров, использовавшиеся как карательные части (прим. перев.).

22

Один из руководящих деятелей компартии Италии (прим. перев.).

23

Нино Наннетти, начиная с 1923 года, был активным антифашистом; ему удалось спастись от фашистов, эмигрировав за границу. В 1936 году он командовал в Испании республиканской дивизией. Погиб в одном из боев на фронте в Астурии (прим. автора).

24

Луиджи Лонго — ныне заместитель генерального секретаря Итальянской коммунистической партии (прим. перев.)

25

Строчка из песни итальянских партизан, поющейся на мотив нашей «Катюши» (прим. перев.).

26

25 июля 1943 г. пал фашистский режим Муссолини (прим. перев.).

27

Фашистская охранка (прим. перев.).

28

Название местного отделения детской фашистской организации (прим. перев.).

29

Грациани — маршал Италии. После капитуляции Италии был главнокомандующим вооруженными силами марионеточной «фашистской социальной республики» Муссолини (прим. перев.).

30

Речь идет о приезде в Милан Муссолини (прим. перев.).

31

В 1848 году жители Милана восстали и за пять дней боев изгнали австрийцев из города (прим. перев.).

32

«Красное Знамя» — революционная песня итальянских трудящихся (прим. перев.).

33

Корпус добровольцев свободы был создан в начале 1944 года по инициативе коммунистов. В него были объединены все партизанские соединения различных антифашистских политических партий и организаций (прим. перев.)

Content

Джованни Пеше
(Pesce Giovanni («Ivaldi», «Visone»)
Солдаты без формы

Артуро Коломби. Предисловие к итальянскому изданию

I. Перемирие

II. Первые операции

III. Турин, 1944-й год

IV. Всеобщая забастовка

V. Отряды ГАП действуют

VI. Данте Ди Нанни

VII. В оккупированном Милане

VIII. «Пусть развалились сапоги, но мы идем вперед…»

IX. Бойня на площади Лорето

X. В логове врага

XI. Шпион

XII. Забастовка в Милане

XIII. Новые бои

XIV. Долина Валь Олона

XV. Восстание

Примечания