Джаннетт Уоллс

Замок из стекла

© Андреев А.В., перевод на русский язык, 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Посвящается Джону,

который убедил меня,

что у каждого интересного человека

есть прошлое

Чтоб затерялся свободно он

В божественном свете звезд,

В том, никогда не бывшем раю,

Которого не вернуть.

Дилан Томас (Dylan Thomas)

«Стихотворение на cвой день рождения»

(Перевод Василия Бетаки)

I

Женщина на улице

Я сидела в такси и думала о том, не слишком ли сильно разоделась для этого вечера. Подняла глаза и увидела свою маму – она копалась в помойке. Это было вечером и уже стемнело. Я застряла в пробке в двух кварталах от места проведения вечеринки. Холодный мартовский ветер разгонял пар, поднимающийся из люков канализации, и прохожие быстрым шагом шли по тротуарам, подняв воротники пальто.

Моя мама стояла всего в семи метрах от моего такси и копалась в мусорном бачке. На плечи она накинула какие-то тряпки, чтобы было теплее, и рядом с ней играла ее собака – помесь терьера и дворняжки черно-белой расцветки. Я прекрасно знала мамины жесты и мимику – исследуя содержимое помойки, она наклоняла голову и слегка оттопыривала нижнюю губу в поисках «сокровищ», которые вытаскивала из бачка. Когда она находила что-нибудь, что ей нравилось, ее глаза расширялись от радости. Ее волосы поседели и висели клочьями, глаза запали, но, тем не менее, это была моя мама, которую я прекрасно помнила, которая ныряла в море с высоких скал, рисовала в пустыне и читала наизусть Шекспира. У нее были все те же скулы, хотя кожа на лице была в старческих пятнах от солнца и ветра. Всем прохожим она представлялась обычной бездомной, которых в Нью-Йорке тысячи.

Последний раз я видела маму несколько месяцев назад, и когда она подняла глаза, меня охватил страх. Я испугалась, что она окликнет меня по имени и кто-нибудь из гостей вечеринки, на которую я отправляюсь, увидит нас вместе и раскроет мой секрет.

Я как можно глубже опустилась в кресле на заднем сиденье, попросила водителя развернуться и отвести меня назад на Парк авеню.

Такси остановилось у подъезда моего дома, швейцар открыл мне дверь, и лифтер нажал кнопку моего этажа. Муж был все еще на работе, и в квартире было пусто. Тишину нарушали только звуки моих шагов в туфлях на высоких каблуках по паркету. Меня очень взволновала неожиданная встреча с матерью, которая так радостно копалась в помойке. Я включила музыку Вивальди в надежде на то, что она успокоит мои нервы.

Обвела взглядом комнату. Вокруг меня стояли вазы начала XIX века, раскрашенные золотом и серебром. С полок смотрели кожаные корешки старых книг, купленных мной на блошиных рынках. Здесь были персидские ковры, старинные географические карты в рамках и огромное кожаное кресло, в котором я любила отдыхать вечерами. Я приложила все усилия для того, чтобы обставить квартиру и чтобы человеку, которым я хочу казаться, было бы в ней приятно жить. Однако эта квартира с ее обстановкой переставала приносить мне радость, как только я вспоминала о том, что мама с папой сидят где-нибудь на тротуаре. Я волновалась об их судьбе, но я и стеснялась того, какими они стали. Мне было стыдно за то, что я ношу жемчуга и живу на Парк авеню, а мои родители заняты тем, чтобы найти еду на этот вечер и теплое место для ночлега.

А что мне оставалось делать? Много раз я пыталась им помочь, но папа неизменно говорил, что им ничего не нужно, а мама просила у меня что-нибудь совершенно не вяжущееся с ее стилем жизни, наподобие флакона духов или членства в каком-нибудь фитнес-центре. Мои родители утверждали, что живут так, как им хочется.

После того как я спряталась в такси от мамы, я начала сама себя ненавидеть и ощущала неприязнь к своей дорогой одежде и квартире с антикварной обстановкой. Я подняла телефонную трубку, позвонила другу матери и оставила сообщение на автоответчике. Так, через автоответчик другого человека, мы с мамой общались. Мама перезвонила мне через несколько дней, и ее голос был спокойным и радостным, словно мы только вчера встречались на ланче. Я сказала, что хочу ее видеть, и попросила приехать ко мне, но мама отказалась и предложила встретиться в ресторане. Она любила есть там, где тебя обслуживают, и мы договорились о встрече в ее любимом китайском ресторане.

Когда я приехала в ресторан, мама уже сидела за столиком и внимательно изучала меню. Я обратила внимание на то, что она постаралась привести себя в порядок. Мама была одета в толстый серый свитер, на котором было всего несколько пятен грязи, и в черные мужские ботинки. Она умыла лицо, но на висках и шее все еще оставались черные разводы грязи.

Увидев меня, она радостно замахала рукой и воскликнула: «А вот и моя маленькая девочка!» Я поцеловала ее в щеку. Мама уже положила в свою сумку все пакетики соевого соуса, приправы для утки, а также кисло-сладкого соуса, которые были на столе. У меня на глазах она высыпала в сумку и плошку сухой рисовой вермишели. «Потом перекушу», – спокойно объяснила она.

Мы сделали заказ. Мама выбрала морских гадов Seafood Delight. «Ты же знаешь, как я люблю дары моря», – прокомментировала она свой выбор.

Мама начала говорить о Пикассо. Недавно она просмотрела ретроспективу его работ и пришла к выводу о том, что он не такой интересный художник, как многие считают. По ее мнению, Пикассо не создал ничего стоящего после своего розового периода. Все его работы в стиле кубизма вторичны и малоинтересны.

«Меня беспокоит твое состояние, – сказала ей я. – Скажи, чем я могу тебе помочь».

Она перестала улыбаться. «Почему ты считаешь, что мне нужна помощь?»

«Я небогата, но деньги у меня есть. Скажи, что тебе нужно», – ответила я.

Она задумалась: «Купи мне курс удаления волос электролизом».

«Послушай, давай серьезно».

«Я совершенно серьезно. Когда женщина хорошо выглядит, она хорошо себя чувствует».

«Мам, перестань». Я почувствовала, что все мое тело напряглось, как всегда происходило во время разговоров на эту тему. «Я говорю о том, чтобы помочь тебе изменить свою жизнь и поэтому хорошо себя чувствовать».

«Ты хочешь помочь мне изменить мою жизнь? – спросила мама. У меня все в порядке. Это тебе нужна помощь. У тебя все ценности в голове смешались».

«Мам, пару дней назад я видела, как ты в мусорном бачке копалась в Ист-виллидж».

«Люди в этой стране слишком расточительны и не ценят вещи. Считай, что это мой маленький вклад в большое дело утилизации отходов». Она снова принялась за свой Seafood Delight. «А почему ты не поздоровалась?»

«Мне стало стыдно, и я спряталась».

«Вот видишь, – мама укоризненно направила на меня свои палочки для еды. – Вот об этом-то я и говорю. Тебя чересчур легко устыдить. Мы с твоим отцом такие, какие есть. Прими нас такими».

«А что мне отвечать на вопрос людей о моих родителях?»

«Скажи им правду. Нет ничего проще», – ответила мама.

II

Пустыня

Я горю. Это мое самое раннее воспоминание. Мне было три года, и мы жили в парке-стоянке прицепных вагонов в городке в южной Аризоне, название которого я не помню. Я стояла на стуле перед плитой. На мне было розовое платье, которое подарила мне бабушка. Мне очень нравился розовый цвет. Спереди платья, на животе, красовался бант. И иногда, крутясь перед зеркалом в этом платье, я представляла себя балериной.

В том момент я варила сосиски для хот-догов. Смотрела в кастрюлю и наблюдала, как они набухают и крутятся в кипящей воде. Было утро, и солнце нежно освещало маленькую кухню автоприцепа.

В соседней комнате мама напевала и рисовала картину. Наша черная дворняжка Жужу внимательно следила за мной. Я нацепила на вилку одну сосиску, наклонилась и предложила ее собаке. Сосиска была горячей, Жужу полизала ее и остановилась, снова уставившись на меня. Вдруг я почувствовала, что справа от меня что-то горит. Повернулась и увидела, что правая сторона моего платья пылает. Я оцепенела от ужаса и смотрела, как желто-красные языки пламени ползут по ткани на уровне моего живота. Потом огонь вспыхнул сильнее и коснулся моего лица.

Я закричала. Я почувствовала запах горелого и услышала треск моих горящих волос и ресниц. Жужу начала лаять. Я снова закричала.

В комнату вбежала мама.

«Мама, помоги!» – взывая к ней о помощи, я по-прежнему стояла на стуле и пыталась сбить огонь вилкой, которой зацепила хот-дог для Жужу.

Мама бросилась в соседнюю комнату и выбежала оттуда с одеялом, купленным в магазине списанных военных товаров, которое я очень не любила за то, что оно было колючим. Мама быстро набросила на меня одеяло для того, чтобы потушить огонь. Папы в тот момент не было, он куда-то уехал на машине, поэтому мама схватила меня и моего младшего брата Брайана и кинулась в соседний автоприцеп. Жившая в том автоприцепе женщина развешивала на улице выстиранное белье. Во рту она держала несколько прищепок для белья. Мама неожиданно спокойным голосом объяснила ей, что произошло, и попросила соседку подвезти нас до ближайшей больницы. Женщина выронила прищепки и свежевыстиранное белье прямо в пыль под ногами и, не сказав ни слова, побежала к машине.

Сразу по приезде в больницу сестры положили меня на носилки. Они говорили громким, озабоченным шепотом и разрезали большими блестящими ножницами то, что осталось от моего розового платья. Потом они подняли меня и переложили на большую железную кровать, в которой лежали ледяные кубики, и часть этих кубиков разложили по всему моему телу. Доктор с седыми волосами и в очках в черной оправе вывел мою маму из комнаты. Когда они выходили, я услышала, как доктор сказал, что мое положение очень серьезное. Сестры остались со мной. Одна из них сжала мою руку и сказала, что все будет хорошо.

«Я знаю, – ответила я, – но даже если будет и не очень хорошо, то все равно нормально».

Сестра еще раз сжала мою руку и прикусила нижнюю губу.

Комната была белой, маленькой и ярко освещенной. Вдоль стен стояли металлические шкафы. Я некоторое время рассматривала ровные ряды точек на облицовке потолка. Кубики льда лежали у меня на животе, ребрах и даже щеках. Краем глаза я заметила, что маленькая грязная ручонка появилась всего в нескольких сантиметрах от моего лица и схватила горсть кубиков льда. Я услышала громкий хруст и посмотрела вниз. Там внизу Брайан грыз лед.

Доктор сказал, что мне очень повезло. Мне сделали трансплантацию кожи, которую с ляжки пересадили на наиболее обожженные места на животе, ребрах и груди. После того как операция была закончена, всю мою правую сторону тела закрыли повязками.

«Смотрите, я наполовину мумия», – сказала я одной из медсестер. Та улыбнулась в ответ и подвесила мою правую руку на лямку, закрепив ее так, чтобы я не могла ею двигать.

Доктора и медсестры часто спрашивали меня: Как получилось, что я обгорела? Может быть, мои родители плохо со мной обращались? Откуда у меня так много ожогов, порезов и ссадин? Я отвечала им, что родители очень хорошо ко мне относятся. Ссадины и порезы у меня оттого, что я играю на улице, а ожоги оттого, что я варила сосиски. Меня спросили, как получилось, что трехлетний ребенок без присмотра сам готовит себе хот-доги. Да это просто, отвечала им я. Надо вскипятить воду, положить в нее сосиски – и все дела. Это же не какой-то сложный кулинарный рецепт, который ребенок не в состоянии повторить. Мне было трудно поднять кастрюлю с водой, поэтому я приставляла к раковине стул, залезала на него и набирала стакан воды. Потом опять же со стула я переливала этот стакан в кастрюлю. Я проделывала эту операцию до тех пор, пока кастрюля не наполнялась. Потом я зажигала конфорку, и когда вода закипала, я бросала в нее сосиски. «Мама считает, что я достаточно взрослая для этого, и часто разрешает мне готовить для себя», – заверила я всех интересующихся.

Расспрашивающие меня медсестры переглянулись, и одна из них что-то записала. Я спросила их, все ли в порядке, на что они ответили, что все хорошо.

Каждые два дня сестры меняли мне повязки. Старые, покрытые кровью, кусочками обожженной кожи и гноем, они снимали и откладывали в сторону. Потом они накладывали новую повязку из мягкой марли. Ночами я щупала свою шероховатую кожу там, где она не была закрыта повязками. Иногда я сковыривала корочку на ранах. Медсестры предупреждали, что этого не надо делать, но мне интересно было узнать, какого размера корочку я могу отодрать. Сдирав две корочки с ран, я представляла, как они разговаривают между собой тонкими, писклявыми голосами.

Больница, в которой я лежала, была очень чистой. Все в больнице было белое – стены, потолки и форма медсестер. Иногда они носили форму серебряного цвета. Серебряного цвета были кровати, подносы и медицинские инструменты. Все в больнице говорили вежливо и спокойно. Было так тихо, что слышен был скрип подошв медперсонала в коридоре. Я не привыкла к тишине и порядку, но мне в больнице понравилось.

Мне нравилось, что тут я лежала одна в палате. (В автоприцепе я жила в комнате с братом и сестрой.) В моей палате был даже телевизор. Дома у нас его не было, поэтому в больнице я часто смотрела ТВ. Моими любимыми передачами были «Ред Батонс» (Red Buttons) и сериалы с Люсиль Болл[1].

Доктора и медсестры постоянно спрашивали меня, как я себя чувствую, не голодна ли и не нужно ли мне чего-нибудь. Медсестры приносили мне очень вкусную еду три раза в день и на третье давали фруктовый коктейль или желе Jell-O, а постельное белье меняли даже тогда, когда оно было совершенно чистым. Иногда я читала медсестрам, которые говорили, что я очень умная для ребенка моего возраста и читаю, как шестилетняя.

Однажды я заметила, что медсестра с белыми волнистыми волосами и синей тушью на веках что-то жевала. Я спросила ее, что она жует, и та ответила, что жует жвачку. До этого я никогда не слышала про жвачку, поэтому медсестра вышла и вернулась с целой упаковкой. Я вытянула из пачки пластинку, сняла бумажку, развернула фольгу и увидела покрытую мелкой сахарной пудрой жвачку. Я засунула пластинку в рот и была поражена неожиданной резкой сладостью вкуса. «Ух ты! Здорово!» – сказала я медсестре.

«Жуй, но ни в коем случае не глотай», – предупредила медсестра со смехом. Она улыбнулась и привела нескольких медсестер для того, чтобы показать, как я жую свою первую пластинку жвачки. Потом, когда эта медсестра принесла мне обед, она сказала, что я должна вынуть жвачку изо рта и что мне не стоит волноваться, потому что я смогу взять новую пластинку после обеда. И не нужно беспокоиться, что закончится пачка – тогда она мне купит новую. И вообще в больнице не надо ни о чем тревожиться. Если хочется, то тебе принесут мороженое или жвачку. Складывалось впечатление, что больница – это самое счастливое место на земле и мне лучше в нем остаться подольше.

Во время посещений в тихих коридорах больницы звучали пение, споры и смех членов нашей семьи. Медсестры на нас шикали, после чего мама, папа, Лори и Брайан на несколько минут понижали голос, но потом начинали снова говорить громко. Все оборачивались и смотрели на папу. Не знаю, потому ли, что он был таким красивым, или потому, что называл всех на ковбойский манер «партнер», а иногда – «гумба»[2] и закидывал назад голову, когда смеялся.

Однажды папа спросил меня о том, как медсестры и доктора ко мне относятся. Если они относятся ко мне плохо, то он их поколотит. Я сказала папе, что все относятся ко мне хорошо. «Ну, конечно, – ответил папа. – Они знают, что ты дочка Рекса Уоллса».

Мама желала знать, что именно хорошего мне сделал медперсонал, и я рассказала ей о жвачке.

«Вот как!» – сказала она. Мама считала, что жевание жвачки – это ужасная плебейская привычка пролетариата и медсестра должна была проконсультироваться с родителями перед тем, как предложить мне жвачку и приучать меня к столь вульгарным манерам. Она заметила, что поговорит с той медсестрой. «Ведь я же твоя мать и имею право знать, как тебя воспитывают», – объяснила она.

«А вы без меня скучаете?» – спросила я однажды мою старшую сестру.

«Нет, у нас много дел и постоянно что-то происходит», – ответила она.

«А что происходит?»

«Ну, все идет, как обычно».

«Лори, может быть, по тебе не скучает, но мы очень сильно скучаем, – вставил папа. – Тебе надо поскорее выходить из больницы доктора Пилюлькина».

Он присел на мою кровать и начал рассказывать историю о том, как однажды Лори укусил скорпион. Я уже много раз слышала эту историю, но мне нравилось, как папа ее рассказывает. Мама с папой были в пустыне, а Лори, которой тогда было четыре года, играла одна. Она перевернула камень, из-под которого вылез скорпион и ужалил ее в ногу. У Лори начались конвульсии, ее тело оцепенело и покрылось потом. Папа не доверял больницам и отвез ее к шаману из племени навахо, который разрезал место укуса и смазал каким-то лекарством, после чего Лори быстро выздоровела. «В тот день, когда ты обгорела, маме надо было отвести тебя к шаману, а не к этим пилюлькиным», – закончил свой рассказ папа.

Когда они приехали навестить меня на следующей неделе, голова Брайана была замотана грязной повязкой, на которой были видны следы засохшей крови. Мама сказала, что Брайан упал с кровати во сне и разбил голову, но они с папой решили не отвозить его в больницу.

«Вся комната была в крови, но, знаешь, одного ребенка в больнице нам вполне достаточно», – сказала мама.

«У Брайана такая крепкая голова, что, мне кажется, при падении пол пострадал больше, чем он сам», – заметил папа.

Брайан слушал родителей и громко смеялся.

Мама рассказала, что она купила мне лотерейный билет на ярмарке и выиграла полет на вертолете. Я никогда не летала на вертолете и была от этой новости в полном восторге.

«Когда я полечу?» – спрашивала я.

«Мы уже за тебя полетали, – ответила мама. – Ох, как было здорово!»

Потом папа начал пререкаться с доктором по поводу моих повязок. «Место ожога должно дышать», – объяснял он доктору.

Доктор ответил, что повязки необходимы для того, чтобы предотвратить заражение. Папа взорвался: «Да к черту заражение! Из-за этого у ребенка на всю жизнь шрам останется! Сейчас я и тебе шрам на память оставлю!»

Тут папа сжал кулак и замахнулся на доктора, который стал закрываться руками и пятиться из палаты. Вскоре появился охранник и сказал моим родственникам, что им пора идти.

После этого случая медсестра спросила меня о том, все ли у меня в порядке. «Конечно», – ответила я. Я не переживала по поводу какого-то шрама. Медсестра сказала, что на тему шрамов мне действительно волноваться не стоит, потому что в моей жизни и так много других проблем.

Через несколько дней после этого случая папа приехал ко мне в больницу один. К тому времени я провела в больнице уже около шести недель. Папа заявил, что мы будем выписываться по-бразильски, в стиле Рекса Уоллса.

«Ты уверен, что так можно?» – спросила его я.

«Положись на большой опыт твоего папы», – ответил мне он.

Он вынул из лямки мою правую руку и взял меня на руки. Я вдыхала знакомые запахи виски и табачного дыма, которые напомнили мне о доме.

Держа меня на руках, папа вышел в коридор. Вслед ему медсестра что-то закричала, и папа перешел на бег. Он открыл дверь с надписью «Пожарный выход», спустился по лестнице и выбежал на улицу. Наш старый Plymouth, который мы называли «Синей гусыней», стоял за углом. Ключ был в зажигании, и мотор работал. На переднем сиденье сидела мама, а на заднем – Лори, Брайан и Жужу. Папа положил меня рядом с мамой и сел за руль.

«Не волнуйся, дорогая, теперь ты в безопасности», – успокоил меня папа.

Через несколько дней после возвращения домой я снова варила на плите сосиски. Я была голодна, а мама в соседней комнате рисовала свою картину.

Мама увидела, что я готовлю, и сказала: «Молодец! Снова в седло и вскачь. Нельзя жить и бояться огня».

Я и не боялась. Более того, огонь нравился мне все больше и больше. Папа сказал, что я должна встречать противника с открытым забралом, и показал, как надо проводить пальцем сквозь пламя свечи. И я неоднократно повторяла это упражнение, каждый раз замедляя движение пальца в пламени для того, чтобы понять, какую температуру может выдержать моя кожа и не обгореть. Я начала наблюдать костры. Когда соседи жгли мусор в железной бочке, я внимательно смотрела на языки пламени. При этом подходила к бочке поближе до тех пор, пока жар не становился невыносимым и я не могла больше его терпеть.

Соседка, которая отвезла меня в больницу, была очень удивлена тем, что я не боюсь огня. «А чего ей его бояться? – сказал папа. – Она уже один раз с ним сразилась и выиграла битву».

Я начала воровать у папы спички, пряталась за автоприцепом и зажигала их. Мне нравился звук, который издает головка с серой, когда чиркаешь по шершавой коричневой полоске и как огонь с шипением вспыхивает. Я грела кончики пальцев у пламени, а потом победно размахивала спичкой. Я зажгла лист бумаги, а потом подпалила небольшой сухой кустик и стала смотреть. Когда казалось, что куст вот-вот будет весь охвачен пламенем, я затаптывала огонь, матерясь, как папа: «Ах ты, сукин ты сын!»

Однажды я решила произвести эксперимент с моей любимой игрушкой – пластмассовой фигуркой Динь-Динь.[3] Она была около семи сантиметров роста, ее светлые волосы были собраны в конский хвост, и руки она уперла в бока отчего вид у нее был очень самоуверенный. Я зажгла спичку и поднесла к лицу Динь-Динь для того, чтобы она могла почувствовать жар. В отблесках пламени лицо Динь-Динь казалась мне еще красивее. Спичка потухла, и я зажгла другую. На сей раз я поднесла спичку слишком близко к лицу игрушки. Глаза Динь-Динь расширились, словно от страха, и ее лицо начало плавиться. Я быстро погасила спичку, но было уже слишком поздно. Идеальный носик Динь-Динь исчез, а улыбка красных губ превратилась в оскал. Я постаралась быстро расправить пальцами черты лица Динь-Динь, но из этого ничего не вышло. Лицо игрушки затвердело, и я наложила на него повязки. Мне хотелось провести трансплантацию кожи, но я понимала, что для этого игрушку придется разрезать на кусочки, и воздержалась. Даже с оплавленным лицом Динь-Динь еще долго оставалась моей любимой игрушкой.

Спустя несколько месяцев после этих событий папа вернулся домой поздно ночью и поднял нас с кровати.

«Пришла пора поднять ставки и покинуть эту гнусную дыру», – возвестил он.

Он сказал, что у нас есть пятнадцать минут для того, чтобы сложить наши вещи в машину.

«Папа, все в порядке? За нами кто-то гонится?» – озабоченно спросила я.

«Не волнуйся, – ответил папа. – Предоставь мне решать эти проблемы. Я же о вас всегда забочусь?»

«Конечно», – ответила я.

«Ну и прекрасно!» – воскликнул папа. Он обнял меня и приказал всем поторапливаться. Мы взяли только самое необходимое: закопченный мангал, датскую плиту, тарелки и столовые приборы, купленные в магазине военных товаров, ножи, папин пистолет, мамин лук и положили все это в багажник «Синей гусыни». Папа сказал, что ничего больше брать не надо, лишь то, что требуется для выживания. Мама выбежала на площадку перед нашим автоприцепом-караваном и при свете луны начала рыть землю. Она искала банки с нашими деньгами, которые зарыла здесь, но забыла, где именно.

Прошел час. Мы привязали на крышу машины мамины картины, засунули вещи в багажник, а то, что не влезло в него, положили на заднее сиденье и на пол автомобиля. Папа ехал медленно, чтобы не разбудить обитателей парка автоприцепов, от которых мы, по его выражению, «валили». Недовольный нашей нерасторопностью, папа что-то бормотал про себя.

«Папа, я забыла Динь-Динь!» – вспомнила я.

«Динь-Динь сама со своей жизнью разберется. Она точно такая же смелая, как и моя маленькая девочка. Ты же готова к новым приключениям?» – спросил меня папа.

«Наверное», – неуверенно ответила я и понадеялась на то, что тот, кто найдет Динь-Динь, будет любить ее, несмотря на оплавленное лицо. Я крепче обняла нашего кота Дон-Кихота, у которого не было одного уха. Дон-Кихот недовольно заворчал и поцарапал мне лицо. «Да тише же, Дон-Кихот!» – сказала я коту.

«Кошки не любят ездить в машине», – объяснила мама.

Папа заявил, что тем, кто не любит путешествовать, с нами не место. Он остановил машину, бесцеремонно схватил Дон-Кихота за шкирку и выбросил в окно. Кот глухо ударился о землю с жалобным «Мяу!», папа нажал на газ, а я расплакалась.

«Не расстраивайся», – утешила меня мама. Она сказала, что мы всегда можем взять другого кота, а Дон-Кихоту сейчас будет даже лучше, потому что он станет диким котом, а это гораздо интереснее, чем быть послушным домашним животным. Брайан испугался, что папа под горячую руку выбросит в окно и собаку, и крепче вцепился в Жужу.

Чтобы нас хоть как-то утешить, мама начала петь Don’t fence me in[4] и This is your land,[5] после чего папа сразил нас прочувствованным исполнением таких классических песен, как Old Man river и Swing low sweet chariot.[6] Через некоторое время я позабыла о Дон-Кихоте, Динь-Динь и друзьях, которых оставила в парке для автоприцепов. Папа начал рассказывать, какими богатыми мы станем и как нам хорошо будет жить, после того как доберемся до нашего места назначения.

«А куда мы направляемся, папа?» – поинтересовалась я.

«Да куда глаза глядят», – ответил он.

Папа остановил машину посреди пустыни, и мы заночевали под звездами. Подушек у нас не было, но он заверил нас, что все это – часть хорошо продуманного плана. Папа говорил, что благодаря этому у нас будет правильная осанка. «Индейцы не пользуются подушками, и посмотрите, какие они все стройные», – утверждал он. Мы расстелили колючие армейские одеяла, легли и начали рассматривать звезды. Я сказала Лори, что нам очень повезло, ведь мы спим, как индейцы.

«Я могу так всю жизнь прожить», – сказала я.

«Кажется, такой жизни нам не избежать», – печально ответила сестра.

Мы всегда уезжали ночью. Или, как выражался папа, – «валили». Иногда я слышала, что родители обсуждают наших преследователей. Папа называл их кровососами, гестаповцами и «бандосами». Порой в разговорах родителей всплывали малопонятные мне упоминания компании Standard Oil, которая хотела украсть земли в Техасе, принадлежавшие семье мамы, и агентов ФБР, которые охотились за папой за одно темное дело, о котором он не хотел говорить подробнее, чтобы не навлечь на нас опасность.

Папа был настолько уверен в том, что агенты ФБР идут по нашему следу, что курил сигареты с обратного конца – поджигая с той стороны, где написано название бренда. Он делал это совершенно сознательно для того, чтобы те, кто его разыскивает, нашли в пепельнице не окурки Pall Mall, а совершенно неопознаваемые «бычки». Впрочем, мама считала, что ФБР совершенно не интересуется папой: просто ему нравится говорить, что его ищет ФБР. На самом деле папу разыскивали лишь судебные приставы за долги, но в этом не было ничего захватывающего и крутого.

Мы переезжали с места на место, словно кочевники. Мы жили в маленьких городах и поселениях в Неваде, Калифорнии и Аризоне. Обычно в поселениях, в которых мы останавливались, были бензозаправка, магазин и пара баров. Это помимо нескольких грустных рядов просевших сараев. Такие обиталища носили странные названия вроде Нидлз, Боуз, Пай, Гоффс, Вай (Needles, Bouse, Pie, Why) и были расположены вблизи мест с еще более странными именами: Суеверные горы (Superstitious Mountains), пересохшее озеро Содовой воды (Soda lake) или гора Старуха (Old Woman mountain). Чем удаленнее это место было от цивилизации и чем малолюднее, тем больше оно нравилось родителям.

Папа устраивался на работу электриком или инженером, скажем, на гипсовый рудник либо на разработку по добыче медной руды. Мама утверждает, что у папы язык хорошо подвешен и он всегда умел наплести работодателям сказок о работах, которыми никогда не занимался, и дипломах об образовании, коих не имел. Он мог получить практически любую работу, но не желал на ней долго оставаться. Случалось, отец зарабатывал деньги игрой в карты. Рано или поздно очередная работа ему надоедала. И когда это происходило (или когда скапливалось слишком много неоплаченных счетов, либо инженеры электрической компании уличали его в воровстве электроэнергии для нашего каравана-автоприцепа от линии электропередачи), то снова на горизонте появлялись «агенты ФБР», и мы ночью собирали пожитки и переезжали в другой городишко, где начинали искать съемный дом.

Иногда мы останавливались у маминой мамы – у нашей бабушки Смит, которая жила в большом доме в Финиксе, штат Аризона. Бабушка выросла в западной части Техаса, где любят лошадей, любят танцевать и не стесняются применять крепкие выражения. Говорили, что она способна была приручить самого дикого мустанга и помогала дедушке на ранчо в Аризоне по близости от Гранд-Каньона. Бабушка Смит мне очень нравилась. Всякий раз через несколько недель после нашего приезда у родителей возникали проблемы с деньгами, и между папой и бабушкой начиналась «разборка». Когда мама сообщала бабушке, что у них нет денег, бабушка называла папу лентяем. Папа не оставался в долгу и мгновенно отвечал, что у одной присутствующей здесь скряги столько денег, сколько она не в состоянии потратить за всю жизнь, и тут же начиналось соревнование в том, кто кого перекричит.

«Ты молью побитый тюфяк!» – кричала бабушка.

«Тупая скупердяйка!» – орал папа.

«Гавнюк и кровосос!»

«Сумасшедшая паршивая сука!»

Запас матерных и ругательных слов у папы был богаче, зато у бабушки был громче голос, а также бесспорное преимущество «игры на своем поле». Спустя некоторое время папа приказывал нам садиться в автомобиль. Бабушка просила маму не позволять этому бесполезному козлу увозить ее внуков, но мама отвечала, что это ее муж и она ничего не может поделать. И мы снова направлялись в пустыню в поисках съемного жилья в каком-нибудь богом забытом городишке.

Некоторые обитатели таких городов жили в них по многу лет, другие были такими же перекати-поле, как мы. Среди последних были картежники, личности с судимостью, бывшие участники Корейской или Вьетнамской войны, а также «женщины легкого поведения», как выражалась мама. Кроме этого, в подобных городках обретались бывшие золотоискатели – люди с морщинистыми коричневыми лицами, иссушенными солнцем и ветрами. Их дети были выносливыми, худыми и с большими мозолями на руках и ногах. Мы с ними общались, но никогда не становились близкими друзьями, потому что знали, что рано или поздно уедем из этого городка.

Иногда, но далеко не всегда, мама отправляла нас в местную школу. Главным образом нашим образованием занимались сами родители. Когда мне исполнилось пять лет, мама научила нас читать книжки без картинок, а папа научил считать. Еще папа обучил нас массе полезных вещей вроде азбуки Морзе. И мы, например, прекрасно знали, что нельзя есть печень убитого белого медведя, потому что умрешь от огромного количества витамина А, который в ней содержится. Папа научил нас стрелять из своего пистолета и из лука матери, а также кидать нож так, чтобы он втыкался точно в середину мишени. Так что уже в свои четыре года я довольно неплохо стреляла из папиного шестизарядного револьвера, попадая в пять пивных бутылок из шести с тридцати шагов. Я держала его обеими руками, целилась, медленно спускала курок, после чего ощущала отдачу выстрела и слышала звук разбитой бутылки. Папа говорил, что меткость очень пригодится, когда нас окружат агенты ФБР.

Мама выросла в пустыне. Она любила сухую несусветную жару, пламенеющие закаты, пустоту и суровость этой земли, которая когда-то была дном океана. Большинство людей не очень жалуют пустыню и с трудом могут в ней находиться, но мама прекрасно знала правила выживания в пустыне. Она показывала нам ядовитые и съедобные растения. Она умела найти в пустыне воду и знала, что ее для жизни надо совсем немного. Она научила нас мыться одним стаканом воды. Она пила неочищенную и нефильтрованную воду, даже воду из канав, если из них пили дикие животные. Она говорила, что хлорированная и очищенная городская вода создана исключительно для слюнтяев и белоручек, а вода пустыни помогает организму вырабатывать антитела. Мама также была убеждена в том, что зубная паста создана только для неженок. Перед сном мы высыпали себе на ладошку немного соды и капали в нее перекись водорода, после чего чистили зубы пальцами этой шипящей смесью.

Мне пустыня тоже очень нравилась. Когда солнце стояло высоко в небе, песок раскалялся настолько, что привыкшие к обуви люди не могли ходить босиком. Мы же всегда бегали босиком, поэтому подошвы ступней у нас были как из толстой дубленой кожи. Мы ловили скорпионов, змей и огромных лягушек, искали золото и, не найдя его, собирали бирюзу и кусочки граната. После заката налетали такие тучи комаров, что темнел воздух, а потом ночью становилось очень холодно, и мы накрывались одеялами.

Иногда бывали мощные песчаные бури. Нередко они появлялись без предупреждения, а порой их приближение можно было заметить по небольшим воздушным завихрениям, которые начинали гулять по пустыне. Во время песчаной бури видимость была меньше полуметра. Если ты не нашел дом или сарай, где можно спрятаться, надо было сесть на корточки и закрыть глаза, уши и нос, уткнувшись лицом в колени, иначе все отверстия в теле будут заполнены песком. Если на тебя вдруг налетит перекати-поле, то оно, скорее всего, от тебя отскочит, но если ветер очень сильный, то перекати-поле может сбить тебя с ног, после чего ты сам покатишься по пустыне, словно превратился в это растение.

В период дождей небо становилось свинцово-серым. Дождевые капли были размером с лесной орех. Некоторые родители боялись, что их детей убьет молния, но мама с папой разрешали нам играть под теплым проливным дождем. Мы брызгались, пели и танцевали. Из низко зависших над землей туч била молния, и гром сотрясал все кругом. Мы восхищались особенно большими молниями и обсуждали их, словно смотрели салют. После дождя папа отвозил нас к пересохшему руслу реки, и мы смотрели, как по нему с ревом несутся потоки воды. На следующий день опунции гигантские и цереусы разбухали от воды. Эти растения знали, что следующего дождя придется ждать долго.

Мы сами поддерживали свое существование подобно кактусам. Ели мы нерегулярно, а когда еды было вдоволь, объедались. Помню, как однажды, когда мы жили в Неваде, с рельсов сошел поезд с дынями. До того случая я никогда не пробовала этих фруктов. Папа привез домой много ящиков, наполненных дынями. Мы ели их свежими и даже жарили. В другой раз, когда мы жили в Калифорнии, началась забастовка сборщиков винограда, и владельцы виноградников разрешили всем желающим приезжать и собирать пропадающий урожай – набирать сколько угодно. Мы проехали несколько сотен километров и попали на плантации, где грозди лопавшегося от зрелости винограда были больше моей головы. Тогда все доступное пространство автомобиля мы забили зеленым виноградом: багажник, бардачок, даже на наших коленях были кучи винограда, из-за которого мы буквально не видели дальше своего носа. Потом на протяжении нескольких недель мы ели один виноград на завтрак, обед и ужин.

Папа утверждал, что все наши переезды – явление исключительно временное. У папы был великий план: он собирался найти золото.

Все говорили, что папа очень способный. Он мог починить все, что угодно. Однажды, когда у нашего соседа сломался телевизор, папа снял заднюю крышку и макарониной изолировал два провода. Сосед был сильно поражен такой инженерной мыслью и после этого всем рассказывал, что наш папа, как никто другой знает, как обходиться с макаронами. Папа неплохо смыслил в математике, физике и электричестве. Он читал книги о логарифмах и обожал, как он выражался, симметрию и поэзию математики. Он объяснил нам магические свойства цифр и то, как цифры могут открыть нам тайны вселенной. Но самым горячим увлечением отца были вопросы энергии: термической, ядерной, солнечной и ветряной. Он говорил о том, что в мире существует столько неосвоенных человечеством видов энергии, а люди лишь глупо жгут нефтяное и газовое топливо.

Папа постоянно что-то изобретал. Одним из его крупнейших изобретений было устройство под названием Искатель, пользуясь которым мы должны были искать золото. Искатель состоял из наклонного листа размером 1,20 на 3 метра. На этом листе были деревянные планки и ямки, благодаря которым самородок золота по весу отделялся от другой породы. Тогда, если нам потребуется что-то купить, мы могли бы взять небольшой самородок золота и поехать с ним в магазин. По крайней мере, такой у папы был план использования Искателя после того, как он его построит.

Мы с Брайаном помогали папе строить Искатель. Мы шли на площадку за домом, где я держала гвозди, а папа их забивал. Иногда папа разрешал мне чуть-чуть вбить гвоздь, но окончательно забивал его всегда сам одним мощным ударом молотка. Воздух пах свежеструганым деревом, а папа забивал гвозди и насвистывал. Он всегда насвистывал, когда работал.

Мне казалось, что мой папа – идеал всех пап, хотя мама говорила, что у него есть небольшая проблема с алкоголем. У папы была, как выражалась мама, «пивная стадия». Пребывая на этой стадии, он гнал машину быстрее, чем следовало, громко пел и совершал необдуманные и опасные поступки, но в целом наша жизнь была веселой и прекрасной. А вот когда в папины руки попадала бутылка крепкого алкоголя, ситуация сильно менялась. Под воздействием крепкого спиртного папа превращался в незнакомца с дикими глазами, кидающегося табуретками и грозящего побить всех и каждого, кто встречался на его пути. Вдоволь наругавшись и разбив все, что можно, папа падал без сил. Правда, пил крепкий алкоголь он только тогда, когда у него были деньги, что случалось совсем не часто, так что в те времена наша жизнь была преимущественно безоблачной.

Перед тем как Лори, Брайан и я укладывались спать, папа рассказывал нам истории на ночь. Во всех историях был один герой – папа. Мы лежали в кровати под одеялами, и окружающую темноту освещала только папина сигарета. Когда папа глубоко затягивался, огонек сигареты начинал ярко светиться и освещал его лицо.

«Папа, расскажи историю из своей жизни», – умоляли его мы.

«Ну, я не уверен, хотите ли вы услышать еще одну историю про вашего папу», – обычно отвечал он.

«Хотим! Очень хотим!» – кричали мы.

«Ладно, расскажу, – отвечал папа. Он закладывал паузу и тихо смеялся над каким-то далеким воспоминанием. – Ваш папаша много чего в своей жизни натворил, но то, что я вам сейчас расскажу, даже по меркам сумасшедшего Рекса Уоллса штука совершенно из ряда вон выходящая».

И он рассказывал нам историю о том, как, когда он был пилотом и в воздухе у самолета отказал мотор, он посадил его на пастбище и спас весь экипаж. Или тот случай, когда он поборол стаю диких собак, которые хотели загрызть хромого мустанга. Или когда он починил сломанный шлюз на плотине Гувера и спас жизни сотен людей, которые бы неизбежно погибли, если бы плотину прорвало. Еще у него была история о том, как однажды во время службы в ВВС он ушел в самоволку и поймал в баре сумасшедшего, собиравшегося взорвать военную базу, на которой была расположена папина часть. Последняя история наглядно показывала, что время от времени полезно уходить в самоволку.

Папа рассказывал истории не без определенного актерского мастерства. Он всегда начинал медленно и часто прерывал рассказ. «А что было дальше? Ну, пожалуйста!» – умоляли его мы, даже если уже слышали эту историю раньше. Мама хихикала в углу, а папа на нее гневно смотрел. Если кто-нибудь прерывал его рассказ, он очень злился, и, чтобы он его закончил, нам приходилось обещать, что мы не будем его отвлекать.

В своих рассказах папа неизменно был сильнее, умнее и быстрее всех остальных. Он часто спасал жизни детей и женщин, а иногда и мужчин, которым не посчастливилось быть такими сильными и смелыми, как он сам. Папа учил нас разным приемам: как оседлать дикую собаку и свернуть ей шею и как уложить противника одним ударом в горло. Впрочем, папа уверял, что пока он рядом, если кто-то хоть палец поднимет на его любимых детишек, он оставит на заднице того наглеца такие четкие отпечатки подошв своих ботинок, что можно будет точно определить размер его обуви.

Порой папа вместо пересказа удивительных историй из своей прошлой жизни посвящал в свои великие планы на будущее. Например, он собирался построить Хрустальный дворец. Это был особый проект дома в пустыне, в котором он воплотит свои инженерные и математические способности. В замке будут толстые хрустальные стены, хрустальный потолок и хрустальная лестница. На крыше будут стоять солнечные батареи, обеспечивая электричество для обогрева, охлаждения дома и прочих нужд. Здесь будет и система очистки воды. Папа уже начертил план Хрустального дворца и сделал основную часть необходимых расчетов. Он не расставался с этими чертежами и иногда разрешал нам дорабатывать дизайн наших комнат.

Для претворения проекта в жизнь оставалось лишь одно – найти золото. А его мы должны получить, как только закончим свой Искатель. Сразу после этого мы будем в золоте купаться и начнем строительство Хрустального замка.

Папа очень любил рассказывать истории из своей жизни, но вот о своих родителях и том, где он родился, говорил редко. Мы знали, что папа родился в городке под названием Уэлч в Западной Виргинии – там, где много угольных шахт. Его отец, наш дедушка, работал клерком на железной дороге. Он сидел на маленькой станции и писал записки, которые, нацепив на палку, передавал машинистам проходящих поездов. Папу такая жизнь не привлекала, и, когда ему исполнилось семнадцать лет, он пошел в военные летчики.

Ему особенно нравилось пересказывать нам историю о том, как они встретились с мамой. Эту историю он поведал нам, наверное, раз сто. Мама работала в организации USO,[7] но они встретились, когда она была в отпуске на ранчо своих родителей рядом с каньоном Фиш-Крик.

Папа вместе с приятелями из ВВС стоял на скале в каньоне, набираясь смелости для того, чтобы прыгнуть в реку, которая текла в пятнадцати метрах под ними. На скалу приехала мама со своим приятелем. На маме был белый купальник, подчеркивающий ее фигуру и смуглую от загара кожу. У нее были каштановые волосы, которые летом выгорали на солнце и становились светло-русыми, и она никогда не пользовалась косметикой, за исключением ярко-красной губной помады. Папа говорил, что мама выглядела как кинозвезда. Он за свою жизнь повидал много разных женщин, но только в присутствии мамы у него стали подгибаться коленки. Папа влюбился в нее с первого взгляда.

Мама подошла к летчикам и заявила, что нет ничего проще, чем прыгнуть с такой высоты. Она, мол, с детства отсюда прыгала. Никто из летчиков ей не поверил, а мама подошла к краю скалы и ласточкой прыгнула вниз.

Папа прыгнул сразу после нее. Он не собирался упускать такую красотку.

«А как ты прыгнул, пап?» – спрашивала я каждый раз, когда он рассказывал нам эту историю.

«Солдатиком. Как парашютист, но без парашюта», – неизменно отвечал папа.

Он поплыл за мамой и прямо в воде сообщил ей, что женится на ней. Мама ответила, что до этого ей предлагали руку и сердце двадцать три мужчины, и она всем отказала. «Почему ты думаешь, что я тебе не откажу?» – спросила она.

«А я и не просил выйти за меня замуж. Я просто сказал, что женюсь на тебе».

Через полгода они действительно поженились. Я считала, что это самая романтическая история на свете, однако маме она не очень нравилась. Ей эта история не казалась романтичной.

«Мне пришлось согласиться. Твой папа просто так от меня не отстал бы, – объясняла мама. И добавляла, что очень хотела уехать от своей матери, которая не давала ей никакой возможности принимать самостоятельные решения. – Но откуда я могла знать, что в этом смысле твой папа окажется еще хуже?»

Сразу после свадьбы папа уволился из армии. Он хотел, чтобы его семья была богатой, а разбогатеть на службе довольно проблематично. Еще через несколько месяцев мама забеременела. Первые три года после рождения моя старшая сестра Лори была лысой, как коленка, и не произнесла ни слова. Потом совершенно неожиданно у нее появились волосы ярко-медного цвета, и она начала говорить без остановки так, что ее невозможно было заткнуть. Впрочем, смысла слов Лори никто разобрать не мог. Все думали – ребенок свихнулся. Только одна мама прекрасно понимала Лори и утверждала, что у нее богатый словарный запас.

После Лори у моих родителей родилась вторая дочь, которую назвали Мэри Шарлен. У нее были угольно-черные волосы и карие глаза, как у папы. Мэри Шарлен умерла в возрасте девяти месяцев. Еще через два года родилась я. Мама сказала мне, что она захотела еще одну дочку с ярко-медными волосами, чтобы Лори не чувствовала себя единственной в мире рыжей. «Ты была такой худой, – рассказывала мама. – В роддоме медсестры никогда не видели такого длинного и тощего ребенка».

Брайан появился на свет, когда мне был один год. По словам мамы, он родился синим, потому что у него был приступ удушья и он не мог дышать. Рассказывая эту историю, мама каждый раз выпучивала глаза и стискивала зубы для того, чтобы показать, как выглядел Брайан. Увидев ребенка, мама продумала, что и он не жилец на этом свете, но Брайан выжил. На протяжении первого года жизни у Брайана случались припадки, но потом они прекратились. Он вырос выносливым мальчишкой, никогда не хныкал и не плакал, даже когда я случайно столкнула его с кровати на втором ярусе: он тогда упал и сломал нос.

Мама всегда говорила, что люди слишком сильно переживают по поводу своих детей. Некоторая доля страданий в детском возрасте полезна, утверждала она. Страдание активизирует иммунную систему тела и души, и именно поэтому мама игнорировала нас, когда мы плакали. Она считала, что, если чересчур много прыгать вокруг ребенка, когда тот расстроен, он будет еще больше капризничать, поскольку такое повышенное внимание послужит позитивным подкреплением негативного поведения.

И казалось, что мама совершенно не переживала по поводу смерти Мэри Шарлен. «Бог знает, что делает, – объясняла она. – Он дал мне несколько прекрасных детей и дал одного ребенка, который не был таким прекрасным. И Бог сказал: «Упс, вот этого надо взять назад». Папа никогда не говорил про Мэри Шарлен. Как только начинался разговор об умершей дочери, его лицо каменело, и он выходил из комнаты. Именно папа нашел ее в кроватке мертвой, и это ему было сложно забыть. «Он был в состоянии шока. Он держал холодное тело ребенка на руках, а потом закричал, как раненое животное. Я никогда не слышала такого страшного крика», – рассказывала мама.

Мама говорила, что после смерти Мэри Шарлен папа сильно изменился. Он начал много пить, периодами впадал в депрессию и постоянно терял работу. После рождения Брайана у родителей не было денег, и папа заложил бриллиантовое обручальное кольцо, за которое заплатила бабушка с маминой стороны. Мама тогда очень расстроилась и потом, когда они с папой ругались, всегда вспоминала это кольцо. Папа очень злился и однажды сказал, что купит ей кольцо гораздо лучше. Именно поэтому он и хотел найти золото – чтобы купить бриллиантовое кольцо маме и построить Хрустальный дворец.

«Тебе нравится постоянно переезжать с места на место?» – спросила меня однажды Лори.

«Еще бы! А тебе разве нет?» – ответила я.

«Конечно», – сказала Лори.

Наша машина стояла около бара под названием Bar None в невадской пустыне. Мне было четыре года, а Лори семь лет. Мы ехали в Лас-Вегас. Папа сказал, что деньги на Искателя можно выиграть в казино. До появления бара Bar None мы были в дороге несколько часов. Папа остановил наш универсал Зеленый товарный вагон (к тому времени наша Синяя гусыня уже умерла) и заявил, что ненадолго зайдет в бар. Мама намазала губы помадой и пошла с ним, хотя она никогда не пила ничего крепче чая. Родители не возвращались уже несколько часов. Солнце стояло высоко над горизонтом, ветра не было и было очень жарко. Где-то у дороги стервятники что-то клевали. Брайан читал потрепанный комикс.

«Ты помнишь, в скольких городах мы жили?» – спросила я Лори.

«Все зависит от того, что ты имеешь в виду под словом «жили», – ответила сестра. – Если ты, например, одну ночь спал в городе, значит ли это, что ты в нем жил? Или спал две ночи? Или провел в нем неделю?»

Я задумалась: «Жил – значит, распаковал все вещи».

Вместе мы вспомнили одиннадцать мест, которые попадают под этот критерий, а потом сбились со счета. Мы не смогли припомнить названий многих городов и какими там были наши жилища. Я вообще помнила только внутренний интерьер машины.

«Как ты думаешь, что произошло бы, если бы мы постоянно не переезжали?» – спросила я.

«Нас бы поймали», – ответила сестра.

Мама с папой, наконец, вышли из бара и дали каждому из нас по полоске вяленой говядины и шоколадному батончику. Я съела свою говядину, а когда разорвала обертку на своем батончике Mounds и увидела, что ее содержимое превратилось от жары в тягучую массу, решила подождать до тех пор, пока в ночном холоде пустыни шоколадка снова затвердеет.

Мы проехали ближайший к Bar None городок. Папа за рулем курил и пил пиво из темной бутылки. Лори сидела на переднем сиденье между ним и мамой. Брайан сидел со мной на пассажирском сиденье и стремился поменять половинку моего Mounds на половинку своего батончика «Три мушкетера». В этот момент машина резко повернула после железнодорожного переезда, дверь с моей стороны открылась, и я выпала на обочину.

Я несколько раз перевернулась и остановилась. Во рту и в глазах была пыль, а сама я была в шоке. Я смотрела, как Зеленый товарный вагон удалялся, а потом и совсем скрылся за поворотом.

Из разбитого лба и из носа у меня текла кровь. Колени и локти были тоже разбиты до крови, а раны покрыты песком. В руке я все еще сжимала свой батончик Mounds, который во время падения окончательно сплющился, и его белая кокосовая начинка была вся в грязи.

Я поднялась по насыпи и села у дороги в ожидании возвращения родителей. Ныло все тело. Солнце висело на горизонте, и было нестерпимо жарко. Поднялся легкий ветер и понес придорожную пыль. Мне казалось, что я ждала очень долго, и решила, что мама с папой могут и не вернуться. Они могли и не заметить моего исчезновения. Или они могли бросить меня, как Дон-Кихота, и решили, что возвращаться за мной не стоит.

Машин на дороге не было. Я немного поплакала, отчего мне стало еще хуже. Я решила вернуться в город, встала на ноги и пошла в ту сторону, где он находится. Потом я подумала о том, что если мама с папой вернутся, то не смогут меня найти, и снова уселась на обочине.

Я пыталась очистить ноги от засохшей крови, а когда подняла голову, увидела приближающийся Зеленый товарный вагон. Машина затормозила, из нее вышел папа и попытался меня обнять.

Я отодвинулась от него. «Я думала, что вы меня здесь оставите», – пожаловалась я.

«Да что ты, мы бы никогда такого не сделали, – ответил папа. – Твой брат говорил, что ты выпала, но мы ничего не могли разобрать».

Папа принялся вынимать мелкие камушки, которые застряли у меня в коже, но они сидели так глубоко, что ему пришлось вернуться к машине и взять в бардачке плоскогубцы. Папа вынул камешки у меня изо лба и щек и попытался платком остановить кровотечение из носа, кровь из которого капала, словно из сломанного крана. «Черт подери, дорогая, ты кажется свою сопливку серьезно разбила», – заметил он.

Меня рассмешило слово «сопливка», и я начала смеяться, как сумасшедшая. Папа отряхнул меня от грязи, и мы вернулись к машине. Я рассказала Брайану и Лори о том, что папа назвал мой нос «сопливкой», и все мы начали хохотать. «Сопливка» – с ума сойти, как смешно.

В Лас-Вегасе мы прожили около месяца. Мы остановились в мотеле с темно-красными стенами и двумя узкими кроватями. На одной кровати спали все дети, а мама с папой – на другой. Днем мы шли в казино. Папа говорил, что знает, как обмануть казино. Мы с Брайаном играли в прятки между «однорукими грабителями», заглядывая в лотки для того, чтобы найти забытую кем-нибудь 25-центовую монетку, а папа играл в блэкджек. Я во все глаза смотрела на проходящих мимо длинноногих девушек из кордебалета в костюмах с блестками, с огромными перьями на голове и с гримом на лице, но когда я попыталась имитировать их походку, Брайан сказал, что я похожа на страуса.

В один прекрасный день, когда папа пришел нас забирать, его карманы были набиты деньгами. Он купил нам ковбойские шляпы, кожаные жилеты с бахромой, после чего мы ели стейки в ресторане с нагонявшим ледяной воздух кондиционером и миниатюрными jukebox’ами, т. е. автоматами для проигрывания музыки, на каждом столике. Когда папа выиграл в следующий раз, он заявил, что нам пора начинать жить, как живут богатые плейбои, и отвел нас в ресторан, похожий на бар из ковбойских фильмов. Внутри ресторана все было украшено предметами эпохи Золотой лихорадки. За роялем сидел мужчина, одетый в рубашку с резинками на рукавах, а официантка в пышном платье и длинных перчатках зажигала папины сигареты.

Папа сказал, что на десерт мы будем есть что-то исключительное. Официантка вкатила тележку с тортом из мороженого и зажгла его. Все в ресторане перестали есть и посмотрели на горящий торт из мороженого. Языки пламени медленно «облизывали» торт и были похожи на ленты. Все зааплодировали, а папа схватил официантку за руку и поднял ее вверх словно рефери, поднимающий на ринге руку победившего боксера.

Через несколько дней папа вместе с мамой пошли играть в блэкджек, но практически немедленно вернулись. Папа сказал, что один из крупье вычислил его систему, при помощи которой он пытается обыграть казино, и сообщил об этом кому следует. Настало время снова «валить».

Папа говорил, что надо уехать как можно дальше от Лас-Вегаса, потому что на сей раз за нами будет охотиться мафия, контролирующая этот игорный город. Мы поехали на запад через пустыню и потом через горы. Мама сказала, что нам надо хотя бы раз в жизни пожить на побережье Тихого океана, и мы доехали до Сан-Франциско.

Маме не улыбалось жить в отелях для туристов на Рыбацкой пристани.[8] Она говорила, что это не настоящий Сан-Франциско, поэтому мы поселились в районе Тендерлойн,[9] где было много матросов и женщин с переизбытком косметики на лице. Папа назвал наш отель «гадюшником», но мама говорила, что это SRO. Я спросила ее, что значит SRO, и она ответила, что это сокращение расшифровывается как special residents only – только для особых гостей.

Мама с папой уходили на поиски инвесторов для Искателя, а мы оставались в отеле. Однажды я нашла коробок деревянных спичек. Я отнесла его в наш номер и заперлась в туалете. Там я отмотала туалетной бумаги, зажгла ее и бросила в унитаз. Мне казалось, что я даю огню жизнь, а потом эту жизнь отнимаю. Потом у меня появилась новая идея. Я накидала бумаги в унитаз, зажгла ее и после того, как пламя разгорелось, спустила воду в унитазе.

Через несколько дней после этого я проснулась ночью от того, что было нечем дышать. Я почувствовала запах дыма и увидела за окном пламя. Сперва я не поняла, где горит – снаружи отеля или внутри, но потом увидела, что занавески в комнате пылают.

Родителей в номере не было, а Лори и Брайан крепко спали. Я хотела закричать, но не смогла произнести ни звука. Я хотела потрясти их, чтобы разбудить, но не была в состоянии пошевелиться. В это время пламя разгоралось все сильнее и яростней.

Вдруг открылась дверь комнаты, и я услышала голос папы. Лори с Брайаном проснулись и побежали к нему. Я продолжала сидеть в кровати и с ужасом ждала, когда загорится мое одеяло. Папа схватил меня, обернул одеялом и бросился вниз по лестнице, одной рукой держа меня, а другой Лори и Брайана.

Папа вывел нас на улицу, завел в бар напротив отеля, а сам бросился помогать тушить пожар. Официантка с ярко-красными ногтями и черными как вороново крыло волосами спросила, что мы будем пить. Coca-Cola или, черт возьми, может и пива, ведь мы только что чуть не погибли. Брайан и Лори заказали Coca-Cola, а я попросила «Ширли Темпл»[10]. Именно этот напиток папа заказывал мне, когда мы были в баре. Приняв мой заказ, официантка почему-то рассмеялась.

Посетители в баре острили по поводу того, что все выбегающие из горящего отеля женщины были голыми. Я была в трусах, поэтому только плотнее завернулась в одеяло и пила свой напиток. Потом я захотела подойти поближе к отелю, чтобы посмотреть на пожар, но официантка меня удержала, поэтому я залезла на стул и стала смотреть в окно. К тому времени уже приехали пожарные. Их машины с мигающими огнями стояли на улице, и люди в черных прорезиненных плащах заливали огонь водой из брандспойтов.

Я задумалась о том, был ли пожар как-либо связан со мной. Папа говорил, что между людьми и явлениями существует взаимосвязь. Однажды я уже сильно обожглась, когда варила сосиски, потом жгла в туалете отеля бумагу, а вот теперь загорелся и сам отель. У меня не было ответов на все эти вопросы, я твердо знала одно – я живу в мире, где пожар может начаться в любой момент. Значит, я всегда должна быть начеку.

После пожара в отеле несколько дней мы прожили на пляже. Если откинуть спинки сидений Зеленого товарного вагона, то получалось достаточно места для того, чтобы все улеглись. Правда, чьи-нибудь ноги обязательно утыкались мне в нос. Однажды ночью к нашей машине подошел полицейский. Он постучал в окно и сказал, что мы не можем парковаться на пляже. Полицейский был очень вежливым и даже нарисовал нам карту, на которой обозначил место, где мы могли переночевать, чтобы нас не беспокоила полиция.

Когда полицейский ушел, папа назвал его гестаповцем и человеком, который получает удовольствие от того, что диктует, как другие должны жить. Папе надоела цивилизация. Вместе с мамой они решили вернуться в пустыню, продолжить поиски золота и забыть о поисках стартового капитала для производства Искателя. «Города – это могила», – так выразился папа.

Мы выехали из Сан-Франциско и направились в сторону пустыни Мохаве. Около Орлиных гор мама попросила папу остановить автомобиль, потому что у дороги она заметила одно любопытное дерево.

Это была старая юкка коротколистная. Дерево стояло на границе пустыни и гор – в таком месте, где постоянно дуют ветра, поэтому росло не вверх, а в направлении преобладающих ветров. Казалось, что наклоненное дерево вот-вот упадет, хотя на самом деле корни твердо держали его в земле.

Мне эта юкка показалась совершенно омерзительным созданием. Она выглядела странной и чахлой, застыв в закрученном и искаженном положении. Глядя на нее, я вспомнила предостережения взрослых о том, что не надо корчить гримасы – гримаса может на всю оставшуюся жизнь исказить лицо. Но мама считала, что эта юкка – одно из самых красивых деревьев, которое ей довелось видеть, и решила ее нарисовать. Пока она ставила мольберт, папа проехался вперед по дороге и увидел небольшое поселение из покосившихся сараев и караванов-автоприцепов. Это поселение называлось Мидленд. На одном из домишек красовалась надпись «Сдается». «Да какая разница? – подумал папа. – Это место ничем не хуже, чем все остальные».

Дом, который мы сняли, был построен горнодобывающей компанией. Это было белое здание из двух комнат со скошенной крышей. Деревьев в округе не было, и прямо от крыльца начиналась пустыня. По ночам в округе выли койоты.

Первые несколько ночей в Мидленде койоты не давали мне спать. Я лежала в кровати, слушала их вой и другие ночные звуки: ящериц, копошащихся в кустарнике, и мотыльков, бьющихся об оконное стекло. Однажды ночью я услышала еще один странный, идущий от пола звук.

«Мне кажется, что у меня под кроватью кто-то есть», – сообщила я Лори.

«У тебя слишком богатое воображение», – ответила мне Лори, которая всегда говорила как взрослые, когда ей мешали или надоедали.

Я старалась быть храброй, но мне казалось, что я действительно что-то услышала. Потом в свете месяца я подумала, что заметила на полу какое-то движение.

Я прошептала: «Там кто-то есть».

«Спи», – ответила Лори.

Схватив для защиты подушку, я бросилась в соседнюю комнату, в которой папа читал.

«Ну, что случилось, Горный Козленок?» – спросил папа. Это прозвище я получила за то, что никогда не падала и не теряла равновесия, когда мы вместе лазали по горам.

«Вполне возможно, что ничего, – ответила я. – Просто мне показалось, что я кого-то увидела в спальне». Папа вопросительно поднял брови. «Но все это может быть плодом моего богатого воображения».

«А ты его хорошо рассмотрела?» – поинтересовался папа.

«Нет, не очень».

«Это был этакий большой волосатый сукин сын с огромными зубами и когтями?»

«Точно!»

«У него ушки на макушке и горящие, как уголь, глаза, а взгляд мерзкий-премерзкий?»

«Да, да, да! Ты его тоже видел?»

«Еще бы! Это хорошо известный мне Чертенок».

Папа сказал, что он уже давно гоняется за этим Чертенком. Чертенок уже понял, что с Рексом Уоллсом ему лучше не связываться, но теперь, видимо, решил начать терроризировать его маленькую девочку. «Дай-ка сюда мой охотничий нож», – попросил папа.

Я принесла папе нож из синей немецкой стали с рукоятью из резной кости, а мне он дал разводной ключ, и мы пошли искать Чертенка. Мы посмотрели под кроватью, где я его видела, но никого там не нашли. Потом мы осмотрели весь дом: под столом, в темных углах кладовки, в ящике с инструментами и даже на улице в мусорном баке.

«Ну давай, никудышный ты Чертенок! Покажи свою морду, больше похожую на задницу, трусишка!» – кричал папа в ночную пустыню.

«Да, подлый маленький Чертенок! Мы тебя не боимся!» – вторила ему я, храбро размахивая трубным ключом.

В ответ мы услышали только вой койотов. «Ну, я так и думал. Трусишка этот Чертенок», – сказал папа. Он сел на крыльцо, закурил и рассказал мне историю о том, как однажды схватился врукопашную с Чертенком, который терроризировал весь город. Папа кусал его за уши и тыкал пальцами в глаза. Чертенок очень испугался, потому что впервые встретил человека, который его не боялся. «Чертов маленький Чертенок не знал, как на это реагировать, – вспоминал папа с усмешкой. В первую очередь, по словам папы, надо помнить, что все монстры любят пугать людей, но как только ты посмотришь им смело в глаза, они сразу поджимают хвост и удирают. – Главное, Горный Козленок, – показать Чертенку, что ты его не боишься».

Вокруг Мидленда растительности за исключением юкк, кактусов и кустиков ларреи[11] было мало. Ларрею папа называл одним из древнейших растений на земле. Самым старым кустам ларреи было по несколько тысяч лет. Во время дождя ларрея начинала страшно плохо пахнуть плесенью для того, чтобы животные ее не ели. В год в тех местах выпадало всего 12 сантиметров осадков, приблизительно столько же, сколько в северной Сахаре. Воду для питья жителям привозили раз в день поездом в цистернах. Единственными обитателями тех мест были скорпионы, ящерицы и такие изгои, как мы.

Через месяц после нашего переезда в Мидленд Жужу укусила гремучая змея, и собака умерла. Мы похоронили ее под юккой. Брайан тогда плакал, хотя ни до, ни после этого случая я не припомню, чтобы он пускал слезу. Зато у нас было много кошек. Если честно, даже больше, чем нужно. После того как папа выбросил Дон-Кихота в окно, мы спасли много котов и кошек, у которых потом появились котята. В общем, кошек стало так много, что нам пришлось от них избавляться. Соседей вокруг нас было мало, да и им кошки были не нужны, поэтому папа собрал кошек в холщовый мешок и решил отвезти их к пруду, в котором сотрудники горнодобывающей компании охлаждали оборудование. Я смотрела на мешок, содержимое которого мяукало и царапалось.

«Мне кажется, что это неправильно, – заявила я маме. – Мы же их спасли, а сейчас убьем».

«Мы подарили им дополнительное, бонусное время жизни, – ответила мама. – Пусть будут нам за это благодарны».

Папа нанялся на шахту, где добывали гипс, и вырывал белые камни, которые перетирали в порошок для производства гипсокартона и алебастра. После работы он приходил домой, покрытый белой пылью, и иногда играл с нами в приведение, ловящее детей. Он приносил домой мешки гипса: мама использовала его для создания скульптур Венеры Милосской, которые отливала в специальной заказанной по почте форме. Маму волновало то, что во время добычи гипса уничтожали большое количество настоящего мрамора, как она говорила, который мог бы послужить, например, для создания скульптур.

Мама была снова беременной. Все мы надеялись, что будет мальчик, чтобы Брайану было с кем играть. Папа думал, что к родам мы переедем в Блайт, находящийся от нас в шестидесяти километрах к югу. Блайт был большим городом, там было два кинотеатра и аж две федеральные тюрьмы.

А пока мама посвящала себя искусству. Целыми днями она рисовала маслом, акварелью, углем, делала наброски ручкой и карандашом, лепила скульптуры из глины, делала эстампы и занималась шелкографией. В ее работах не наблюдалось одного общего стиля. Отдельные картины были выполнены в абстрактной, импрессионистской или примитивистской манере, часть была в стиле реализма. «Я не хочу ограничивать себя одним стилем», – утверждала она. Мама писала романы, рассказы, пьесы, стихи и басни, которые сама же и иллюстрировала. В общем, она была очень творческим человеком. Правда, грамматика и пунктуация у нее были слабыми. Ей нужен был корректор, и когда Лори исполнилось семь лет, она регулярно вычитывала мамины рукописи.

Пока мы жили в Мидленде, мама сделала несколько десятков зарисовок того самого дерева юкки. Все мы шли с ней к тому странному дереву, около которого мама и давала нам урок рисования. Однажды я заметила, что поблизости от старого дерева пробивается небольшой новый росток. Я решила выкопать его и пересадить ближе к дому. Я сказала маме, что буду защищать его от ветра и поливать каждый день, чтобы дерево выросло высоким и стройным.

Мама нахмурилась. «Ты его таким отношением только погубишь. Именно борьба создает красоту юкки», – сказала она.

Я никогда не верила в Деда Мороза. В него не верил никто из моих братьев и сестер. Просто мама с папой сказали нам, что Деда Мороза не существует. Мои родители не могли позволить себе дарить нам дорогие подарки. Они объяснили нам, что все остальные родители обманывают своих детей, говоря им, что подарки, которые те находят рождественским утром под кроватью, принес Дед Мороз. На подарках, якобы изготовленных эльфами на Северном полюсе, были этикетки с надписью made in Сhina.

«Не вини других детей. Они не виноваты в том, что их родители обманывают их и заставляют верить в глупые сказки», – говорила мама.

Мы отмечали Рождество, но не 25 декабря, как все люди, а приблизительно на неделю позже, когда все выкидывали елки, на которых часто все еще висели игрушки и «серебряный дождь», а также упаковку от подарков. Мама с папой обычно дарили нам рогатку, куклу или что-нибудь другое, что покупали на послерождественской распродаже.

Папу уволили с шахты по добыче гипса из-за того, что он поспорил с бригадиром, поэтому на Рождество в семье не было денег. Вечером перед Рождеством папа выводил нас одного за другим в пустыню. Когда подошла моя очередь, я завернулась в одеяло, чтобы не было холодно, и предложила папе воспользоваться моим одеялом, чтобы он не простыл. Папа вежливо отказался. Он сказал, что не боится холода. Мне тогда было пять лет. Помню, что мы сидели с папой бок о бок и смотрели на звезды. Папе очень нравилось говорить про звезды. Он объяснял нам, как звезды движутся по небосклону. Он показывал нам созвездия и научил находить Полярную звезду. Он говорил, что для всех живых созданий звезды очень важны. Богатые горожане живут в красивых квартирах в ярко освещенных городах и не видят звезд. Он бы ни за что не захотел поменяться с ними местами и переехать жить в большой город.

«Выбери самую красивую звезду», – сказал мне папа в тот вечер и сообщил, что хочет подарить мне ее в качестве подарка на Рождество.

«Ну, ты же не можешь подарить мне звезду! – воскликнула я. – У звезд нет хозяев».

«Это верно, – ответил папа. – Никто не владеет звездами. Просто надо первым сказать, что звезда твоя, вот и все. Старый пройдоха Колумб именно так и поступил, когда открыл Америку и подарил ее испанской королеве. Так что логика здесь точно такая же».

Я подумала и решила, что папа прав. Он вообще очень неплохо соображал.

Папа сказал, что я могу выбрать себе любую звезду, за исключением Ригеля[12] и Бетельгейзе[13], потому что их уже выбрали Лори и Брайан.

Я смотрела на звезды и пыталась определить, какая из них мне больше всего нравится. На небосклоне светились десятки тысяч, а может быть, и миллионы звезд. Когда долго смотришь на небо и глаза привыкают к темноте, можно увидеть огромное множество звезд. Мое внимание привлекла одна из них. Она располагалась на западе довольно низко над линией горизонта и была ярче всех остальных.

«Подари мне вот ту», – попросила я.

Папа улыбнулся. «Это Венера». Он рассказал мне, что Венера – планета. Она выглядит крупнее звезд потому, что находится ближе к Земле. И бедная старая Венера не дает своего собственного света, она лишь отражает свет других звезд. Он объяснил мне, что звезды светятся благодаря постоянной силе отраженного света, а «моргают» потому что свет пульсирует.

«Ну, она мне все равно нравится», – сказала я. Мне еще и раньше нравилась Венера. Эта планета обычно появляется ранним вечером на западе, а если я просыпалась рано утром, то я снова видела Венеру, потому что она тускнеет, исчезая с утреннего неба позже всех звезд[14].

«Конечно. Сейчас же Рождество, так что бери себе эту планету», – сказал папа.

Вот так папа подарил мне Венеру.

Потом у нас был рождественский ужин, во время которого мы обсуждали космос. Папа объяснил нам, что такое световой год и черные дыры, а также рассказал о Венере, Ригеле и Бетельгейзе.

Бетельгейзе – это звезда в созвездии Ориона[15] и одна из крупнейших звезд на небосклоне, которая в сотни раз больше Солнца. Миллионы лет она ярко светилась и скоро станет сверхновой и сгорит. Я немного расстроилась оттого, что Лори выбрала себе такую уходящую звезду, но папа объяснил, что для звезд «скоро» значит сотни тысяч лет. Ригель оказался поменьше Бетельгейзе, но он тоже очень яркий. Ригель достался Брайану. Эта голубая звезда олицетворяет одну из ног Ориона, что мне показалось вполне логичным, потому что Брайан очень быстро бегал.

У Венеры нет спутников. У нее даже нет магнитного поля, но зато есть атмосфера. Правда, на Венере очень высокая температура – около 500 градусов, а может, и больше. «Поэтому, когда Солнце сгорит и на Земле станет холодно, люди могут переселиться на Венеру, где будет тепло. Правда, им придется получить на это разрешение у твоих потомков».

Мы смеялись над детьми, которые свято верят в Деда Мороза и получают на Рождество в подарок какую-нибудь бесполезную пластмассовую игрушку. «Через много лет, когда все их игрушки сломаются и они о них позабудут, у каждого из вас по-прежнему будет своя звезда», – закончил папа.

Когда солнце заходило за горы и наступали сумерки, над Мидлендом начинали летать летучие мыши. Старушка, которая жила рядом с нами, предупреждала, чтобы мы держались от них подальше. Она рассказывала, что летучая мышь однажды запуталась у нее в волосах и сильно поцарапала голову. Эта старушка называла летучих мышей не иначе как летучими крысами. Но мне маленькие и уродливые летучие мыши нравились, и нравилось, как они быстро летают, неистово размахивая крыльями. Папа объяснил, что летучие мыши ориентируются в пространстве при помощи ультразвукового сонара, почти как атомные подводные лодки. Мы с Брайаном подкидывали вверх небольшие камушки в надежде на то, что летучие мыши примут их за жуков, проглотят и вес камушков заставит их опуститься на землю. Мы хотели приручить летучих мышей и держать их привязанными веревочкой за лапку, чтобы они могли летать. Но летучие мыши не ловились на нашу наживку.

Они с криком носились в вечернем небе, когда мы выехали из Мидленда в Блайт. В тот день мама сказала, что ребенок достаточно подрос и просится наружу, чтобы всех нас увидеть. По дороге мама с папой начали спорить о том, сколько месяцев мама беременна. Мама заявила, что она уже на десятом месяце. Папа, который в тот день помог соседу наладить телевизор и «надыбил» себе бутылку текилы, утверждал, что мама, вероятно, немного ошибалась в своих расчетах.

«Я всегда вынашиваю своих детей дольше остальных женщин. Вот Лори, например, я вынашивала четырнадцать месяцев», – ошарашила нас мама.

«Фигня собачья! – твердо заявил папа. – Лори же все-таки не слоненок».

«Не смей шутить надо мной и нашими детьми! – кричала мама. – Некоторые дети рождаются недоношенными, а у меня дети переношенные. Именно поэтому они такие умные. У них мозг дольше развивается в утробе матери».

Папа пробурчал что-то про загадки природы, а мама назвала его Всезнайкой, который не хочет верить в то, что у него жена такая особенная и исключительная. Папа ответил, что даже чертову Иисусу Христу не понадобилось так долго проводить в утробе Девы Марии. Мама напряглась на богохульство и нажала ногой на тормоз. Она выскочила из машины и стрелой кинулась в кромешную тьму.

«Ты самая настоящая сумасшедшая сука! Возвращайся немедленно в машину!» – орал папа в темноту.

«А вот попробуй меня вернуть!» – визжала мама, удаляясь от автомобиля.

Папа резко повернул руль машины, съехал с дороги и помчался по пустыне вслед за мамой. Лори, Брайан и я крепко схватили друг друга за руки, как мы всегда делали, когда папа съезжал с ровной дороги. Мы уже знали, что будет сильно трясти.

Папа высунул голову в окно и орал на маму благим матом и приказывал ей вернуться. Мама наотрез отказывалась. Она бежала впереди нас, перепрыгивая через низкие кусты. Она никогда не материлась, поэтому для описания папы использовала такие выражения, как «троеточие» или «бестолковый алкаш и такой сякой». Папа нажал на газ, и машина стремительно понеслась на маму, которая завизжала и отскочила. Папа развернул автомобиль и снова направил его в атаку.

Ночь была безлунной, и мы видели маму, только когда она появлялась в свете автомобильных фар. Она оборачивалась через плечо, и ее глаза горели, как у зверя, которого гонят охотники. Мы в один голос просили папу остановиться, но он нас совершенно игнорировал. Если честно, то я больше волновалась за ребенка в мамином животе, чем за саму маму. Машина подпрыгивала на кочках и ухабах, кусты царапали днище, и пыль летела в открытые окна. В конце концов, мама добежала до груды камней, которую не могла перелезть. Папа вылетел из машины и бросился к ней. Я боялась, что он ее ударит, но он этого не сделал, а схватил ее и закинул в машину, как мешок с картошкой. Машина по ухабам снова выехала на трассу. Все молчали, одна мама всхлипывала и бормотала о том, что она вынашивали Лори четырнадцать месяцев.

На следующий день мама с папой помирились, и мама спокойно стригла папе волосы в квартире, которую родители сняли в городе. Папа без рубашки сидел на стуле, наклонив голову вперед. Его волосы были зачесаны вперед. Мама щелкала ножницами, и папа иногда указывал ей на пряди длинных волос, которые она пропустила. Когда мама закончила, папа зачесал волосы назад и констатировал, что мама чертовски хорошо его подстригла.

Квартира, которую родители сняли в Блайте, была расположена в одноэтажном здании на окраине города. Перед зданием красовалась большая сине-белая вывеска в виде бумеранга с надписью: THE LBJ APARTMENTS (апартаменты LBJ). Я решила, что сокращение расшифровывается как Lori, Brian и Jeannette, однако мама уверила меня, что LBJ – инициалы президента[16], этого подонка, который затеял войну во Вьетнаме. В LBJ снимали жилье несколько водителей грузовиков, пара ковбоев, но главным образом его постояльцами были семьи эмигрантов, разговоры которых были прекрасно слышны сквозь тонкие картонные стены. Мама сказала, что возможность выучить разговорный испанский – это прекрасный бонус для всех англоязычных квартиросъемщиков.

Блайт расположен в Калифорнии, но граница со штатом Аризона настолько близко, что до нее можно доплюнуть. Жители города говорили, что Блайт находится в 225 километрах от Финикса, 375 километрах от Лос-Анджелеса или, если проще, то в заднице всего мира. Правда, произносили они это таким тоном, будто ужасно гордились сим фактом.

Не буду утверждать, что родители были в восторге от этого городка в центре пустыни. Слишком цивилизованно, говорили они, а значит, неестественно. Город такого размера, как Блайт, не должен был существовать в пустыне Мохаве. Город расположен поблизости от реки Колорадо и был основан в XIX веке человеком, который стремился стать богатым, превратив пустыню в цветущий сад. Здесь прорыли массу ирригационных каналов, которые отводили воду из реки Колорадо для выращивания салата-латука, винограда и брокколи в пустыне, где растут только кактусы и полынь. Папа страшно возмущался, когда мы проезжали мимо огромных хозяйств с каналами размером с широченный ров.

«Да это настоящее извращение, полностью противоречащее природе, – говорил папа. – Если хочешь выращивать овощи, так переезжай в Пенсильванию, а если собираешься жить в пустыне, тогда жри здешнюю опунцию, а не чертов пидарский салат-латук».

«Точно, – поддакивала ему мама. – Между прочим, в опунции витаминов гораздо больше».

Для меня переселение в Блайт означало, что пришлось носить обувь и ходить в школу.

В школе было, в принципе, не так плохо. Когда директор входил в наш класс, миссис Кук неизменно просила меня что-нибудь прочитать вслух. Одноклассники меня невзлюбили за то, что я была бледной, худой и всегда поднимала руку быстрее всех, когда миссис Кук задавала классу какой-нибудь вопрос. Через несколько дней после начала занятий четыре мексиканские девчонки пошли за мной следом после уроков и сильно избили в темном закоулке рядом с нашим домом. Они дергали меня за волосы, рвали одежду и называли «учительской подлизой».

В тот вечер я пришла из школы с разбитой губой, поцарапанными коленями и локтями.

«Кажется, ты попала в драку», – заметил папа, который, сидя за столом, разбирал с Брайаном старый будильник.

«Так, слегка помутузилась», – ответила я, используя выражение, которое папа всегда произносил, когда возвращался домой после драки.

«А их сколько было?»

«Шестеро», – я слегка преувеличила.

«С губой все в порядке?» – спросил папа.

«Царапина, – ответила я. – Ты бы видел, как я их уделала».

«Вот и молодчинка!» – папа снова взялся за будильник, а Брайан все никак не мог отвести от меня глаз.

На следующий день четыре мексиканские девчонки снова ждали меня в закоулке около нашего дома. Они не успели на меня накинуться, как из-за кустов выскочил Брайан, размахивая большой палкой. Брайан был такой же худой, как и я, но меньше меня ростом, с веснушками на носу и рыжими волосами. Он был одет в штаны, которые ему достались от меня и которые я в свою очередь унаследовала от Лори. Эти штаны постоянно сваливались с худой попы Брайана.

«А ну, быстро отошли и никто не пострадает», – сказал он. Это была очередная коронная папина фраза.

Мексиканки в молчании посмотрели на него, а потом громко рассмеялись. Они окружили Брайана. Брат довольно успешно защищался от нападающих до тех пор, пока у него не сломалась палка. Потом его не стало видно за телами девчонок. Я схватила самый большой находящийся в досягаемости камень и ударила им одну из девчонок по голове. Она дернулась и осела так, что я подумала, что проломила ей череп. Одна из ее подружек сбила меня с ног и ударила ногой в лицо. Нападающие девчонки убежали, и за ними, держась за голову, медленно ковыляла та, которую я ударила камнем.

Я села рядом с Брайаном. Его лицо было в песке. Я видела его голубые глаза и то, что его лицо было сильно разбито, а из ран сочилась кровь. Мне хотелось его обнять, но я подумала, что это будет выглядеть странно. Брайан встал на ноги и жестом показал, чтобы я следовала за ним. Мы пролезли в дырку в заборе из железной решетки, которую он обнаружил в то утро, и выбежали на поле латука, расположенное рядом с нашим домом. Я бежала за Брайаном между рядами салата. Мы сели и начали есть свежие зеленые листья.

«Мне кажется, что мы их хорошо испугали», – заметила я.

«Возможно», – ответил Брайан.

Он никогда не любил хвастаться. Я подумала о том, что он, наверное, горд тем, что вступил в драку с девочками, которые были гораздо его старше.

«Давай играть в войну латуком!» – закричал он и кинул в меня недоеденным кочаном салата. Мы побежали вдоль рядов посадок, выдергивали кочаны и кидали их друг в друга. Над нами пролетел самолет, опылявший поля. Я помахала ему вслед, самолет развернулся и рассыпал над полем мелкую белую пыль, которая осела на наших головах.

Спустя два месяца после нашего переезда в Блайт, когда, по словам мамы, она была уже на двенадцатом месяце беременности, она родила. Мама пробыла в роддоме всего два дня. По прошествии этих двух дней мы вместе с папой подъехали к роддому, папа вышел, а мы остались ждать в машине. Уходя, папа не выключил мотор. Папа с мамой выбежали из здания роддома. Папа обнимал маму за плечи, а мама держала в руках сверток и хихикала так, словно украла что-то из магазина «Все по десять центов». Я поняла, что они «выписались» по-бразильски.

«Мальчик или девочка?» – спросила Лори.

«Девочка!» – ответила мама.

Мама передала мне ребенка. Через несколько месяцев мне должно было исполниться шесть лет, и мама сказала, что я уже достаточно взрослая для того, чтобы держать новорожденного. Девочка была розовой, с массой складочек на коже и совершенно обворожительной. У нее были ярко-голубые глаза, пучки светлых волос и самые маленькие ноготочки, которые мне когда-либо приходилось видеть. Младенец двигался рывками, словно не понимал, почему он не в мамином животе. Я уверила маму, что она может не волноваться – я позабочусь о сестре.

Несколько недель новорожденной не могли придумать имя. Мама говорила, что прежде хочет изучить ребенка, как она делает, исследуя предмет перед тем, как начать его рисовать. Мы долго спорили о том, как назвать девочку. Мне нравилось имя Росита, которое носила самая красивая девочка в нашем классе, но мама сказала, что это мексиканское имя.

«А я думала, что мы не обращаем внимания на такие предрассудки», – заметила я.

«Это совсем не предрассудки, – сказала мама. – В этом вопросе важна точность, как на этикетке продукта, который ты покупаешь в магазине».

Мама сказала, что наши бабушки очень обиделись на то, что ни одну из внучек не назвали их именем, поэтому она решила назвать девочку Лили Рут Морин. Бабушку по маминой линии звали Лили, бабушку по папиной – Эрма Рут. Но мы будем звать девочку Морин. Маме нравилось это имя, потому что это уменьшительно-ласкательное от Мэри, следовательно, она назовет дочку в честь самой себя, и никто на это не обратит внимание. По мнению папы, такое решение устроит всех, за исключением его собственной матери (та ненавидела имя Рут и хотела, чтобы внучку назвали Эрмой), а также маминой мамы (ей будет неприятно, что ее внучку назвали не только ее именем, но и именем свекрови).

Через несколько месяцев после рождения Морин полицейская машина пыталась нас остановить, потому что на Зеленом товарном вагоне не работал задний сигнал тормоза. Папа сказал, что если нас остановят полицейские, то сразу выяснится, что у нас нет страховки, а сами номерные знаки сняты с другого автомобиля, и нас арестуют. Папа понесся по трассе и сделал резкий разворот. У нас было такое чувство, что машина вот-вот перевернется. Но полицейские сделали такой же разворот и по-прежнему были у нас на хвосте. Папа пронесся по улицам Блайта со скоростью 150 километров в час, проскочил красный светофор, выехал на улицу с односторонним движением, увертываясь от громко сигналящих встречных машин, проскочил несколько перпендикулярных улиц, заехал в переулок, нашел пустой гараж и спрятал в нем машину.

Вдали прозвучала и затихла полицейская сирена. Папа заявил, что гестаповцы будут точно искать наш Зеленый товарный вагон, поэтому надо вылезать из машины и идти домой пешком.

На следующий день он сказал, что Блайт становится для нас небезопасным, поэтому настало время «валить». На сей раз он точно знал, куда мы направимся. Папа выбрал город в северной Неваде под названием Бэттл Маунтин. Папа говорил, что в Бэттл Маунтин есть золото. Наконец, мы начнем искать это золото при помощи Искателя и станем богатыми.

Родители арендовали большой грузовик U-Haul[17]. Мама объяснила нам, что они будут сидеть с папой в кабине, а нас с Лори, Брайаном и Морин ждет большой сюрприз – мы поедем в кузове. Мама сказала, что нас ждет захватывающее приключение. Мы должны будем ехать в закрытом и темном помещении без света и развлекать друг друга в пути. Кроме этого, мы не должны говорить. Дело в том, что перевозка людей в кузове грузовиков U-Haul строго запрещена, и если наши разговоры кто-нибудь услышит, то может сообщить в полицию. Мама говорила, что поездка займет приблизительно 14 часов по автотрассе, но если они с папой решат проехать маршрутом с красивыми пейзажами, то на дорогу уйдет еще дополнительных пару часов.

Мы упаковали нашу мебель, несколько стульев, части Искателя, мамины масляные картины и художественные принадлежности. Мама дала мне на руки Морин, завернутую в сиреневое одеяло, и мы залезли в кузов. Папа закрыл дверцы. Внутри кузова было темно, как в безлунную ночь, и пахло пылью. Мы сидели на дощатом деревянном полу на вытертых и грязных одеялах, которыми оборачивали перевозимую мебель, и держались за руки.

«Приключение начинается!» – прошептала я.

«Тише!» – зашипела Лори.

Машина тронулась. Морин начала плакать. Я качала ее и пыталась успокоить, но без результата. Я передала младшую сестру Лори, которая стала напевать ей на ухо и рассказывать небылицы. Это тоже не помогло, и тогда мы вдвоем принялись уговаривать Морин замолчать. Это тоже не возымело никакого эффекта, и нам пришлось заткнуть уши.

Через некоторое время нам стало холодно и неудобно. Мы чувствовали вибрацию мотора и подпрыгивали на каждой кочке. Так прошло несколько часов. Мы все ужасно хотели в туалет и думали только о том, чтобы папа остановил машину. Вдруг мы наехали на большую выбоину в асфальте, и дверцы кузова машины открылись. В кузове закружил ветер, и мы испугались что вывалимся из машины. Мы смотрели на свет задних огней грузовика и на бесконечную серебристую пустыню. Раскрытые дверцы качались.

Вся наша мебель стояла между кабиной водителя и нами, поэтому мы не могли постучать и привлечь внимание папы. Мы били кулаками в борта кузова и кричали во весь голос, но рокот мотора заглушал все звуки.

Брайан подполз к дальнему концу кузова. Когда одна из дверей захлопнулась, он схватил ее, но не удержал, и она снова открылась, едва не выкинув его на асфальт.

Мы держались за Искатель, который папа прочно привязал веревками. Забившись в дальний угол, я держала Морин, которая к тому времени перестала плакать. Складывалось впечатление, что этого испытания нам не пережить.

Потом далеко за нами мы увидели огни фар автомобиля. Машина постепенно нас догоняла. Потом ее фары ослепили нас, сидящих в кузове. Машина начала сигналить и мигать фарами. Потом машина нас обогнала и исчезла. Но водителю все же удалось «достучаться» до папы, и наш грузовик остановился. Папа с фонарем появился у открытых двериц кузова.

«Что у вас, черт возьми, происходит?» – спросил он. Папа был в бешенстве. Мы объяснили, что мы не виноваты в том, что двери открылись. Я знала, что папа еще и боялся. Возможно, он больше боялся, чем был в бешенстве.

«Это был полицейский?» – спросил Брайан.

«Нет, нам повезло, если бы это был полицейский, мы бы уже ехали в тюрьму», – ответил папа.

Мы сходили в туалет и потом смотрели, как папа запирает и проверяет дверцы. Двигатель снова завелся, и мы продолжили путь.

Бэттл Маунтин – прежний поселок золотоискателей, которые сто лет назад захотели здесь разбогатеть. Впрочем, если кто и заработал, то уехал отсюда и увез все свои деньги с собой. В городе не было ничего экстраординарного, за исключением большого пустого неба и скалистых фиолетовых гор вдалеке[18], вырастающих из плоской пустынной равнины.

Главная улица была широкой. Заставленная выгоревшими от солнца машинами и пикапами, которые припарковывали под вальяжным углом к тротуару, эта центральная улица была очень короткой. Дома здесь были в основном из глины или из кирпича и с плоскими крышами. На единственном углу постоянно горел электрический фонарь. На главной улице были продуктовый магазин, аптека, дилер Ford, остановка автобуса компании «Грейхаунд» с транснациональным охватом, два больших казино, клуб «Сова» (Owl) и отель Nevada. Контрастируя с огромным небом, домишки казались просто смешными. Днем неоновые вывески никогда не включали из-за суперъяркого солнца.

Мы поселились на краю города, на бывшей железнодорожной станции. Здание было двухэтажное, покрашенное в незатейливый и слегка блевотный индустриальный цвет. Дом стоял так близко к железнодорожным путям, что из окна второго этажа можно было махать машинисту поезда. Наш новый дом был одним из старейших зданий в городе. Мама была этим крайне горда и говорила, что ощущает дух покорения Запада.

Спальня родителей располагалась на втором этаже, в той комнате, где раньше был офис смотрителя станции. Мы спали на первом этаже – в бывшем зале ожидания. Там была старая туалетная комната, но унитаз убрали, а вместо него поставили ванную. Комнатушка для продажи билетов была превращена в кухню. В прежнем зале ожидания к полу у стены были привинчены деревянные скамейки, отполированные задами золотоискателей, шахтеров и членов их семей, которые терпеливо ожидали на них своего поезда.

Денег на мебель у нас, конечно, не было, что заставляло импровизировать. Рядом с нашим домом у железнодорожных путей валялись катушки из-под кабеля. Мы прикатили пару из них и использовали вместо столов. «Да какой идиот пойдет в магазин покупать мебель, когда за углом раздают ее бесплатно?!» – говорил папа, ударяя при этом кулаком по катушке, чтобы продемонстрировать, какой у нас крепкий стол.

Стульями нам служили катушки поменьше и ящики. Вместо кроватей мы спали в картонных коробках, в которых привозят новые холодильники. Через некоторое время после нашего заселения мы услышали, как мама с папой обсуждают потенциальную покупку детям кроватей, и сказали родителям, что вовсе не стоит покупать мебель. Нам нравились коробки: каждый день залезать в такую постель – это похоже на приключение.

Потом мама решила, что нам совершенно необходимо пианино. Папа нашел дешевый вариант. Когда салун в соседнем городе обанкротился, он занял соседский пикап, чтобы привезти инструмент. Снять пианино с машины мы еще смогли, а вот затащить в дом не получилось. Папа придумал сложную подъемную систему: пианино привязывали веревками, пропускали через дом и прикрепляли к машине, которой управляла мама. Мама должна была медленно тянуть, а мы – направлять музыкальный инструмент.

«Готовы!» – закричал папа, когда все мы заняли исходные позиции.

«Поехали!» – послышался ответ мамы, которая, к сожалению, не вполне освоила искусство вождения.

Вместо того, чтобы медленно газовать и медленно ползти, она «втопила» газ, и машина понеслась вперед. Пианино дернулось, вылетело у нас из рук и влетело в дом через дверь. Папа заорал маме, чтобы она остановилась, но она этого не сделала, и пианино с грохотом и треском пролетело через весь дом и вылетело на улицу через заднюю дверь. Затем оно застряло в кустах.

Папа выбежал к ней через дом.

«Да что ж ты наделала? Я же говорил – медленно!» – охал и причитал он.

«Да ехала-то всего тридцать пять километров в час, – оправдывалась мама. – Если я так медленно еду по трассе, ты начинаешь нервничать!» Она обернулась и увидела остатки пианино: «Упс!»

Мы думали о том, как затащить пианино назад в дом с обратной стороны, но потом передумали, потому что рельсы с другой стороны дома не позволяли подогнать туда машину. Так что фортепьяно осталось стоять в кустах. Когда маму посещало вдохновение, она выходила на улицу и играла под открытым небом. «Даже самым известным пианистам не часто выпадает удача поиграть на открытом воздухе, – говорила она. – При этом соседи могут совершенно бесплатно насладиться искусством».

Папа нанялся электриком на баритовую шахту. Он уходил на работу рано и возвращался тоже рано, поэтому вечером мы вместе играли. Папа научил нас играть в карты. Он показал нам, как надо блефовать в покере – не дрогнув ни одним мускулом на лице, что у меня не очень хорошо получалось. Папа говорил, что мое лицо можно читать как открытую книгу. Несмотря на то, что я плохо блефовала, некоторые игры я все-таки выигрывала, потому что излишне возбуждалась от весьма средних карт, которые мне сдавали, например, от пары пятерок, что сильно сбивало с толку Лори и Брайана, которые, глядя на мое ликование, думали, что у меня одни тузы. Кроме этого, папа придумывал новые игры. Он делал два утверждения, и мы должны были или ответить на вопрос об этих утверждениях, или сказать: «У меня недостаточно информации» и объяснить, почему.

Когда папа был на работе, мы сами придумывали новые игры. Игрушек у нас было мало, но в Бэттл Маунтин в развлечениях не было недостатка. Мы прыгали с крыши, используя армейские одеяла как парашюты, и падали на землю сгруппировавшись, как учил нас папа, на манер настоящих парашютистов. Иногда мы клали на рельсы гвоздь (или монетку в один цент), и проходящий состав их расплющивал.

И все же больше всего нам нравилось исследовать пустыню. Мы вставали рано утром, когда еще не было жарко, тени были длинными и фиолетовыми и весь день был впереди. Иногда папа, командуя по-военному «Ать-два, ать-два», маршировал с нами в пустыню, где мы выполняли отжимания и подтягивались на согнутой в локте папиной руке. Но чаще всего мы ходили в пустыню вдвоем с Брайаном. Пустыня – это настоящая кладовая самых интересных и занятных вещей.

Мы переехали в Бэттл Маунтин потому, что в этих местах было золото. Однако кроме золота здесь залегали и другие металлы: серебро, медь, уран и барит, который, по словам папы, использовали при бурении нефтяных скважин. Родители показывали нам разные породы и объясняли, что из них добывают. Мы знали, что железная руда – красная, а медная – зеленая. В пустыне было очень много бирюзы, и мы набивали его карманы так, что штаны едва на нас держались. Кроме того, в пустыне можно было найти старые индейские наконечники стрел, древние окаменелости и старые бутылки, ставшие фиолетовыми от несусветной жары и испепеляющего солнца. Иногда попадались черепа койотов, погремушки гремучих змей и старая змеиная кожа. Еще в пустыне были огромные роющие лягушки, которые так испеклись на солнце, что высохли и весили не больше листа бумаги.

Вечером в воскресенье, если у папы были деньги, мы шли в клуб Owl[19] обедать. На вывеске клуба было написано «Всемирно известный» и нарисована сова в фартуке, указывающая крылом на вход в клуб. В одной из комнат внутри стояли игровые автоматы, которые постоянно светились и издавали разные звуки. Мама считала, что азартные игры – это своего рода вид гипноза. «Никогда не играйте в «одноруких бандитов», – советовал нам папа и объяснял это тем, что здесь самые маленькие шансы выигрыша. Если папа играл, то только в бильярд или в покер. Он не верил в удачу – только в себя. «Тот, кто выдумал фразу о том, что надо играть теми картами, которые тебе раздали, совершенно не умел блефовать», – говорил папа.

В клубе была барная стойка, за которой с пивом и сигаретами висли мужчины с обгоревшими от солнца шеями. Они были знакомы с папой и каждый раз, когда он входил, начинали громко с ним шутить. «Видимо, у заведения дела совсем плохо идут, раз таких людей сюда пускают!» – кричали приятели папы.

«Меня сюда впускают, чтобы как-то разрядить атмосферу вокруг вас, нечесаные лишайные койоты», – отшучивался папа, после чего откидывал назад голову и громко смеялся. После этого мужчины принимались дружески колотить друг друга по плечам и спинам.

В ресторане мы всегда сидели в отдельной кабинке. Официантке нравились наши хорошие манеры, потому что родители приучили нас говорить «да, мэм», «спасибо», «пожалуйста» и называть мужчин «сэрами».

«К тому же наши дети чертовски умные, – заявлял папа. – Самые офигенные дети, которые вообще родились на этой земле». Мы вежливо улыбались и заказывали гамбургеры, хот-доги с чили, молочные шейки и тарелки блестящих от жира луковых колец во фритюре. Официантка приносила наш заказ и разливала молочный шейк из запотевшего железного контейнера для взбивания, в котором всегда оставалось немного шейка, и она оставляла его у нас на столе. «Кажется, вы выиграли джек-пот», – каждый раз говорила официантка, оставляя на нашем столе остатки шейка. Мы так наедались, что еле выползали из ресторана. «Пойдем домой, ребятки», – говорил папа.

Владельцы месторождения барита, на котором работал папа, вычитали из его зарплаты деньги за квартплату.

В начале недели мама шла в магазин компании и затоваривалась продуктами. Она говорила, что только те, чьи мозги промыты рекламой, будут покупать полуфабрикаты, которые надо лишь разогреть. Мама всегда покупала настоящие продукты, чтобы готовить дома. Она брала мешок картошки, пакеты муки, сухое молоко, лук, рис или бобы, соль, сахар, дрожжи для выпечки хлеба, консервированные макрель и ветчину или кусок копченой колбасы, а на десерт – банки персиков в сахарном сиропе.

Мама не очень любила стряпню. Она говорила: «Зачем проводить полдня у плиты, готовя еду, которая исчезнет за час, когда за это время можно нарисовать бессмертную картину?» Раз в неделю она готовила большой казан рыбы с рисом, а чаще всего – с бобами. Мы вместе перебирали бобы и вынимали из них камушки, после чего мама замачивала бобы на ночь. Наутро она варила их, добавив немного ветчины для запаха. Всю последующую неделю мы ели это блюдо на завтрак, обед и ужин. Если еда начинала портиться, мы просто добавляли в нее больше перца, как это делали практичные мексиканские обитатели нашего дома.

Мы тратили так много денег на еду, что к моменту папиной получки он практически не получал никаких денег. Помню, как однажды на момент зарплаты папа даже был должен компании одиннадцать центов. Папа отнесся к этой новости с юмором и сообщил в кассе, что будет должен. К тому времени папа уже перестал так часто, как раньше, ходить в бар и вечерами частенько оставался с нами дома. После ужина мы рассаживались на скамейках или ложилось на пол и читали книжки. В центре комнаты всегда лежал словарь для того, чтобы мы могли посмотреть в нем непонятное нам слово. Иногда я обсуждала с папой определение слова из словаря, и если мы были не согласны с ним, то писали письмо редакторам издательства, выпустившего словарь. Редакторы отвечали нам, многословно защищая и обосновывая свою позицию, на что папа писал им еще более длинный ответ, и такой обмен письмами продолжался до тех пор, пока редакторы не переставали отвечать нам.

Мама много читала: Чарльза Диккенса, Уильяма Фолкнера, Генри Миллера и Перла Бака. Она даже читала Джеймса Миченера[20] и извиняющимся тоном говорила, что, увы, это далеко не самая лучшая литература. Папа предпочитал исторические, научные книги, биографии и издания по математике. Мы с братом и сестрой читали все, что приносила нам мама, которая каждую неделю ездила в библиотеку.

Брайан читал толстенные книги про приключения. Одним из его любимых авторов был Зейн Грей[21]. Лори любила «Волшебника Изумрудного города» и «Поросенка Фредди». Мне нравились истории Лоры Инглз Уайлдер[22], особенно серия «Мы там были» о детях, живших в разные любопытные исторические эпохи, а также «Черная красавица». Иногда, когда мы читали, мимо нас проносился поезд, от чего трясся весь дом. Грохот стоял ужасный, но через некоторое время мы привыкли и не обращали на него ни малейшего внимания.

Мама с папой записали нас в начальную школу Мэри Блэк. Школа располагалась в длинном и низком здании с площадкой из асфальта, который становился вязким, как патока, под лучами солнца. Моими одноклассниками были дети шахтеров и игроков – неумытые ребятишки в ссадинах и царапинах от игр в пустыне с неровно подстриженными их мамами челками. Нашим классным преподавателем была невысокого роста дама – мисс Пейдж. У нее периодически случались вспышки гнева, во время которых казалось, что она пытается сломать линейку о спину одного из моих одноклассников.

Мама с папой уже научили меня практически всему, что старалась вдолбить в наши головы мисс Пейдж. Я стремилась понравиться моим одноклассникам, поэтому не так часто поднимала руку, как в Блайте. Папа говорил, что в школе я валяю дурака. Иногда он заставлял меня выполнять домашнее задание по арифметике, оперируя не десятичными, а двоичными числами, говоря, что усложняет задание для того, чтобы мне жизнь медом не казалась. Я делала так, как просил папа, а потом переписывала задачи в тетрадку обычными арабскими цифрами. В один прекрасный день у меня не было времени переписать задание, и я сдала его учительнице в двоичных числах.

«Это еще что такое? – недовольно спросила мисс Пейдж, глядя на нули и единицы в моей тетрадке. – Это шутка?»

Я попыталась объяснить ей, что это двоичные числа, система, которая используется в компьютерах и которая, по словам папы, является более продвинутой, чем десятичная система. Мисс Пейдж не стала меня слушать.

«Ты не выполнила домашнюю работу», – сказала она, оставила после занятий и заставила все переделать.

Я не стала рассказывать об этом инциденте папе, потому что не хотела, чтобы он приходил в школу и спорил с учительницей.

Многие из одноклассников жили поблизости от нас в районе города под названием Трэкс, и после уроков мы часто вместе играли. Мы играли в «красный-желтый-зеленый», в классики, футбол и несколько других игр без названий, во время которых надо было быстро бегать, не отставая от остальных, и если упадешь, не плакать. Все семьи в нашем районе были бедными. Дети из этих семей, черные от загара и немытые, носили выцветшие майки и шорты, дырявые кеды или вообще гуляли без обуви.

Здесь было важно то, что ты быстро бегаешь и что твой папа не слабак. Мой папа не только не был слабаком, он часто выходил играть с детьми, бегал с нами, подбрасывал нас в воздух и боролся с нами так, что никому из детей не было больно. Детишки стучали нам в дверь и спрашивали: «А твой папа пойдет с нами сегодня играть?»

Лори, Брайан, я и даже Морин могли делать все, что нам заблагорассудится. Мама придерживалась убеждения, что детей не стоит обременять массой правил и ограничений. Иногда папа сек нас своим ремнем, но никогда не делал этого со зла, а только в тех случаях, когда мы пререкались или отказывались выполнять какое-либо четкое указание, что случалось нечасто. У нас было единственное правило – приходить домой, когда на улице включали свет. «И свой здравый смысл включайте», – советовала мама. Она считала, что дети могут делать все, что хотят, поскольку это поможет им учиться на собственных ошибках. Мама не расстраивалась, когда мы приходили домой с порезом или перепачканные грязью. Она называла многие такие невзгоды возрастными и говорила, что мы их перерастем. Однажды я сильно поцарапала бедро о гвоздь, когда перелезала через забор у дома подружки по имени Карла. Мама Карлы, увидев рану, сказала, что мне срочно нужно ехать в больницу, накладывать швы и сделать прививку от столбняка. «Это всего лишь мелкая царапина, – констатировала мама, внимательно осмотрев глубокий порез. – Современные люди бегут в больницу, когда коленку обдерут. Мы превращаемся в нацию неженок и белоручек». И она снова отправила меня гулять.

Время от времени я находила в пустыне удивительно красивые камни и начала собирать коллекцию. Мне помогал Брайан. И вместе мы нашли много бирюзы, гранита, обсидиана и граната. Из бирюзы папа делал маме ожерелья. Мы нашли листы слюды, растирали ее в порошок, которым обмазывали все тело, отчего казалось, что человек покрыт бриллиантами. Зачастую мы с Брайаном находили кусочки руды, очень похожей на золото. Мы приносили домой ведра этих блестящих камней, которые всегда оказывались пиритом железа – так называемым «золотом дураков». Однако папа оценил некоторые из наших находок и считал, что мы нашли очень высококачественное «золото дураков» и нам стоит его сохранить.

Моими любимыми камнями были жеоды. Мама говорила, что жеоды появляются во время извержений вулканов, которые происходили в этих местах много миллионов лет назад, в миоценовый период. Снаружи эти камни ничем не выделялись, но если их разбить при помощи зубила и молотка, то внутри они оказывались пустыми и нам открывался целый мир блестящих кварцевых кристаллов или фиолетовых аметистов.

Свою коллекцию камней я хранила за домом, рядом с маминым пианино. Лори и Брайан использовали их для украшения могил наших домашних животных или мертвых диких животных, которых мы находили и считали, что те заслуживают погребения. Я проводила аукционы по продаже камней. Покупателей у меня было немного, потому что за кусочек кремня я просила несколько сотен долларов. Единственным человеком, купившим у меня камень, был папа. Однажды он появился с карманами, набитыми мелочью. Он осмотрел мой «товар» и ярлычки с ценами.

«Дорогая, ты больше продашь, если немного снизишь цену», – посоветовал он.

Я объяснила ему, что мои камни очень ценные и я лучше сама себе их оставлю, чем буду продавать ниже рынка.

Папа усмехнулся. «Кажется, что ты хорошо все продумала», – сказал он. Он сообщил мне, что ему очень приглянулся кусочек розового кварца, но у него нет шестиста долларов, которые я за него просила. Поэтому я снизила цену на сто долларов и разрешила папе купить в кредит.

Мы с Брайаном очень любили ходить на свалку, где рылись среди выброшенных газовых плит, холодильников, старых шин и сломанной мебели. Мы ловили пустынных крыс, поселившихся в выброшенных на свалку машинах, и лягушек в поросшем ряской грязном пруду. Над нашими головами летали сарычи, а вокруг нас вились стрекозы размером с мелкую птицу. В пустыне не росли деревья, но на краю свалки лежала куча гниющих шпал. Мы называли эту часть свалки Лес и вырезали на шпалах свои инициалы.

Опасные и токсичные отходы лежали в отдельной части свалки. Там было много старых батареек, бочек из-под бензина, красок-пульверизаторов и бутылок с изображением черепа с перекрещенными костями на этикетке. Мы с Брайаном решили, что с токсичными веществами можно проводить эксперименты, отобрали ряд особо опасных бутылочек и банок в коробку и перенесли в заброшенный сарай, который назвали лабораторией. Сперва мы смешивали содержимое разных емкостей в надежде на то, что получаемое вещество начнет взрываться, но этого не происходило, поэтому я решила проверить, горит содержимое баночек или нет.

На следующий день, захватив с собой папины спички, мы пришли на свалку прямо из школы. Мы открыли несколько банок и бутылок, и я бросала внутрь зажженные спички, но снова ничего не произошло. Тогда мы смешали содержимое нескольких банок (Брайан назвал это ядерным топливом). Я бросила зажженную спичку, и смесь с шипением ярко загорелась.

Мы отпрянули от огня. Одна из стен сарая загорелась, и я закричала Брайану, что нам пора оттуда выбираться. Но Брайан начал тушить огонь песком, говоря, что, если мы не потушим пожар, нам точно влетит по первое число. Огонь быстро разгорался, и через некоторое время занялся сухой деревянный пол сарая. Я ногой выбила доску из стены и вылезла из сарая. Однако Брайан за мной не вылез, и я побежала звать людей на помощь. К счастью, в это время папа шел с работы домой, и мы бегом бросились к горящему сараю. Папа ногой пробил дырку в стене сарая и вытащил из дыма кашляющего Брайана.

Я думала, что папа на нас страшно разозлится, но этого не произошло. Мы стояли и смотрели, как огонь пожирает старый сарай. Папа обнял нас. Он сказал, что мне очень повезло, что я на него наткнулась и что он проходил рядом. Он показал нам на верхнюю часть пламени, где желтые кончики языков превращались в турбулентный горячий воздух. От движения воздуха казалось, что мы смотрим на мираж. Папа объяснил нам, что в физике эта зона называется границей между турбулентностью и порядком. «В этом месте не действуют никакие законы, или точнее, ученые еще не открыли законы, применимые в этой области, – добавил он. – Сегодня вы вплотную подошли к этой границе».

Никто из нас не получал никаких карманных денег. Когда нам нужны были деньги, мы собирали вдоль дороги бутылки и пивные банки, которые сдавали по два цента за штуку. Кроме того, мы с Брайаном собирали металлолом, за который потом получали по одному центу за фунт веса. Если мы находили медный металлолом, то его можно было продать в три раза дороже. Когда у нас появлялась определенная сумма денег, мы направлялись в аптеку, расположенную рядом с клубом Owl. В аптеке в зале самообслуживания было несколько рядов конфет и сладостей, и мы могли пару часов провести там, решая, как потратить свои честно заработанные десять центов. Мы выбирали то, что нам нравилось, потом на кассе передумывали и снова возвращались для того, чтобы взять что-нибудь другое. Так могло продолжаться до тех пор, пока владелец не начинал сердиться и приказывал нам не трогать больше его конфеты, а выбрать и убираться из магазина.

Брайан больше всего любил SweeTarts, которые он лизал с таким остервенением, что у него начинал болеть язык. Я любила шоколад, но он очень быстро заканчивался, поэтому я обычно брала Sugar Daddy, которые можно было растянуть почти на полдня. К тому же на обертке этих конфет были напечатаны разные веселые стишки наподобие:

To keep your feet

From falling asleep

Wear loud socks

They can’t be beat[23].

По пути за конфетами мы обычно некоторое время смотрели, что происходит в заведении «Зеленый фонарь». Это был большой дом темно-зеленого цвета и с огромной просевшей верандой, выходящей на дорогу. Мама называла его «кошкин дом», хотя я ни разу не видела поблизости ни одной кошки. На веранде сидели женщины в купальниках или в коротких платьях и махали руками проезжающим автомобилям. Дом был украшен электрическими гирляндами, словно в нем каждый день отмечали Рождество. Иногда перед домом останавливались автомобили, из которых выходили мужчины и исчезали внутри. Я не могла понять, что происходит в «Зеленом фонаре», а мама отказывалась мне объяснять. Она говорила, что там делают плохие вещи, отчего мое любопытство по поводу этого таинственного заведения только усиливалось.

Мы с Брайаном часто прятались на другой стороне дороги в кустах полыни, напротив входа. Каждый раз, когда дверь открывалась и мужчина входил внутрь, мы пытались рассмотреть, что происходит внутри. Несколько раз мы даже подкрались к зданию и заглянули в окна, но опять ничего не увидели, потому что оконное стекло было закрашено черной краской. Один раз женщина на веранде нас заметила и помахала нам рукой, отчего мы в ужасе убежали.

Однажды мы сидели в зарослях полыни напротив входа в «Зеленый фонарь», и я предложила Брайану сходить и спросить женщину на крыльце, чем в этом доме занимаются. Брайану было тогда шесть (он на год меня младше), и он ничего не боялся. Брайан подтянул штаны, оставил мне свой недоеденный леденец, перешел на другую сторону улицы и подошел к женщине. У той женщины были длинные темные волосы, сильно подведенные глаза и одета она была в синее платье с узором из черных цветов. Когда Брайан к ней подошел, она перевернулась на живот и положила подбородок на запястье.

Из укрытия я наблюдала, как Брайан с ней разговаривает, но ничего не слышала. Вдруг женщина протянула руку к моему брату. Я замерла, опасаясь, что может сделать с Брайаном постоялица непонятного «Зеленого фонаря», но та всего лишь взъерошила его волосы. Взрослые женщины часто ерошили волосы Брайана, потому что он был рыжий и у него были веснушки. Брайан этого не любил и отмахивался от их рук. Но не в тот раз. Он спокойно стоял и продолжал разговаривать с женщиной. Когда он вернулся назад, он не был ни капельки испуган.

«Что там было?» – спросила я.

«Да ничего особенного», – ответил Брайан.

«А о чем вы говорили?»

«Я спросил ее о «Зеленом фонаре», – ответил брат.

«И что она ответила?»

«Да ничего особенного, – сказал Брайан. – Она сказала, что в заведение приезжают мужчины и женщины о них заботятся и делают им хорошо».

«И что еще?»

«Ничего. – Брайан начал топать ногой, поднимая пыль, словно потерял интерес к нашему разговору. – Вообще-то она очень приятная».

Брайан помахал рукой женщине на веранде, та помахала ему в ответ, и оба улыбнулись.

В нашем доме в Бэттл Маунтин было много животных: бродячих кошек и собак и даже неядовитые змеи, черепахи и ящерицы, которых мы ловили в пустыне. Некоторое время у нас жил койот и вел себя довольно тихо, а однажды папа принес подраненного американского грифа: его мы назвали Бастером. Гриф был самым недружелюбным питомцем из тех, что мы когда-либо имели. Когда мы кормили его кусочками мяса, гриф поворачивал голову в сторону и злобно смотрел на нас желтым глазом. Потом он начинал кричать и хлопать единственным здоровым крылом. Я даже была рада, когда его второе крыло зажило и он улетел. Каждый раз, когда мы видели кружащую стаю грифов, папа говорил, что узнает среди них Бастера, который спустится и поблагодарит нас. Но я была уверена, что Бастер уже не вернется. В этой птице не было ни грамма благодарности.

Мы не могли покупать специальную еду для домашних животных, поэтому наши питомцы довольствовались тем, что осталось от нашего стола. «Если им не нравится, чем их кормят, то пусть уходят, – говорила мама. – То, что они здесь живут, не значит, что я собираюсь превращаться в их официанта». Мама утверждала, что, не позволяя животным садиться себе на шею, мы делаем им большое одолжение. Когда нам придется уехать, они смогут выжить.

Мама вообще была большим поборником идеи самостийности всех живых существ.

Она стремилась не нарушать и не менять законов природы. Например, она наотрез отказывалась убивать многочисленных мух в нашем доме, говоря, что они – пища для птиц и ящериц. А птицы и ящерицы в свою очередь служат пищей для кошек. «Убьешь муху, и кошка с голоду помрет», – говорила мама. Она считала, что, не убивая мух, она как бы покупает кошачью еду и при этом денег не платит.

Однажды, когда я была в гостях у своей подружки Карлы, обратила внимание на то, что у нее в доме нет мух, и спросила ее маму, почему это так.

Мама Карлы показала мне на висящие с потолка ленты для поимки мух производства компании Shell и объяснила, что их можно купить на каждой заправке этой компании. Она сказала, что у них такие ленты висят в каждой комнате. Мама Карлы говорила, что ленты пропитаны специальным ядом для мух.

«А что же едят ваши ящерицы?» – поинтересовалась я.

«А у нас нет ящериц», – ответила мама моей подруги.

Я вернулась домой и рассказала маме о лентах против мух в доме Карлы, но та отказалась их покупать. «Они же мух убивают, значит, нам не подходят», – объяснила она.

В ту зиму папа купил побитый Ford Fairlane и в выходные, когда погода стояла не очень жаркая, объявил, что мы едем купаться в место под названием Горячая Кастрюля. Это были теплые природные источники, расположенные к северу от города и окруженные скалистыми горами и зыбучими песками. Источники были сероводородные, и теплая вода в них пахла тухлыми яйцами. По краям источника образовывались наросты из-за обилия минералов в воде. Папа считал, что этот источник надо купить и построить рядом с ним SPA.

Чем дальше отходишь от берега в воду, тем она становится теплее. В центре источник был очень глубоким. Некоторые в Бэттл Маунтин говорили, что в источнике вообще нет дна и он начинается от центра земли. В нем утонуло несколько пьяных и подростков, и в клубе Owl поговаривали, что, когда их тела всплыли, они были вареные.

Брайан и Лори умели плавать, а я нет. Я боялась большой воды, которая казалась мне чуждой, потому что большую часть жизни я прожила в пустыне. Однажды мы останавливались в мотеле, где был бассейн. Я тогда, держась за бортик, проплыла всю длину бассейна, но на источнике аккуратных бортиков не было, и держаться мне было не за что.

Я зашла в воду по плечи. Вода была теплой, а камни, на которых я стояла, настолько горячими, что обжигали ступни. Я повернулась и посмотрела на папу, который внимательно за мной наблюдал. Он прыгнул в воду, подплыл ко мне и сказал: «Сегодня будем учиться плавать».

Одной рукой он обнял меня и поплыл. Я очень испугалась и обхватила его шею так крепко, что кожа на ней стала белой. «Ну смотри, не так уж и плохо получилось?» – сказал папа, когда мы доплыли до другого берега.

Мы поплыли назад, и в самой середине пути папа отцепил мои пальцы от своей шеи и оттолкнул меня. Я хаотично била руками и начала тонуть. Под водой я вдохнула и хлебнула воды через нос в горло. Хотя мои глаза были открыты, я ничего не видела оттого, что их жег сероводород, к тому же видимость закрывали мои собственные волосы. Тогда я почувствовала, как две крепкие руки схватили меня за талию: папа вытащил меня из воды. Я отплевывалась и кашляла.

«Все в порядке, – сказал папа. – Дыши спокойно, восстанови дыхание».

После того как я передохнула и пришла в себя, папа поднял меня и бросил в самую середину источника. «Учись плавать!» – прокричал он. Я снова начала тонуть. Снова вода попала в нос и легкие. Я поднялась на поверхность, жадно вдохнула воздух и потянулась рукой к папе. Но папа чуть отплыл в сторону и не стал мне помогать. Он схватил меня только тогда, когда я снова начала тонуть.

Папа снова и снова бросал меня в воду. Я поняла, что он спасает меня только для того, чтобы еще раз бросить в воду, и вместо того, чтобы тянуться к нему, начала от него уплывать. Я болтала ногами и гребла руками, чтобы он не смог меня схватить.

«Отлично, у тебя все получается! Ты плывешь!» – закричал папа.

Я вышла из воды и села на камень, чтобы отдышаться. Папа тоже вышел на берег и попытался меня обнять. Но я была ужасно зла на него и на маму за то, что та преспокойненько плавала на спине, не обращая внимания на то, что происходит с ее дочерью. Я игнорировала Брайана и Лори, которые подошли ко мне с поздравлениями. Папа повторял, что он меня безмерно любит и никогда меня не подведет, но я не могу всю жизнь хвататься за его руку. Каждый отец должен научить ребенка следующему: «Если не хочешь утонуть, учись плавать». Именно поэтому папа поступил со мной так, а не иначе.

Когда я отдышалась, то поняла, что папа совершенно прав.

Однажды, когда я вернулась с прогулки по пустыне, Лори сказала: «Плохие новости. Папа потерял работу».

Папа проработал здесь полгода, то есть дольше, чем на других работах. Я подумала о том, что скоро мы покинем Бэттл Маунтин и тронемся в путь.

«Интересно, где мы скоро окажемся?» – спросила я.

Но Лори только покачала головой. «Мы остаемся здесь», – сказала она. Папу не уволили, он уволился сам. Он решил посвятить свое время поискам золота. Папа подготовил себе несколько «халтур», решил довести до конца некоторые изобретения, и вообще у него были планы, как можно заработать. Однако мы перейдем на режим жесткой экономии. «И всем нам придется помогать», – добавила сестра.

Я задумалась о том, чем могу помочь семье, кроме собирания бутылок и металлолома. «Я могу снизить цены на камни из моей коллекции», – предложила я.

Лори серьезно посмотрела на меня: «Не думаю, что этого будет достаточно».

«Ну, мы можем меньше есть», – сказала я.

«Вот это нам не впервой», – ответила Лори.

И мы действительно стали есть меньше. Мы больше не могли брать продукты в магазине компании в кредит, поэтому еда быстро закончилась. Когда папа выигрывал в карты в казино или получал за «халтуру», мы ели нормально в течение нескольких дней. Потом деньги заканчивались, и холодильник снова опустевал.

Раньше, когда у нас не было еды, папа всегда что-нибудь придумывал. Он мог найти на полке банку помидоров, которую мы не заметили, уйти на час и вернуться с овощами. (Он никогда не говорил, где взял эти овощи.) Из них папа готовил суп. Но сейчас он стал часто пропадать.

«Где папа?» – спрашивала Морин. Ей было полтора года, и, кажется, именно такими были первые произнесенные ей слова.

«Папа ищет работу и пищу», – отвечала ей я.

Когда мы спокойно спрашивали маму о том, когда будет еда, она пожимала плечами и отвечала, что не умеет варить кашу из топора. Мы никогда не жаловались, что голодны, но постоянно искали съестное. Например, во время школьных перемен я заглядывала в ранцы одноклассников и находила то, потерю чего они могут не заметить или не будут сильно жалеть: яблоко или пакетик крекеров. Я проглатывала еду так быстро, что не успевала почувствовать ее вкуса. Если я играла на площадке перед домом подруг, то просила разрешения сходить в туалет, проходила мимо кухни, хватала что-нибудь из холодильника, съедала это в туалете и никогда не забывала спустить воду.

Брайан тоже начал воровать еду. Однажды я увидела, как его рвет за нашим домом. Я удивилась, потому что мы не ели уже несколько дней. Он сказал, что влез в дом соседей и украл здоровую банку соленых огурцов. Сосед его увидел и в виде наказания заставил съесть всю банку, а то, мол, пойдет в полицию. Брайан взял с меня слово, что я не расскажу об этом случае родителям.

Через пару месяцев после того, как папа потерял работу, он пришел домой с пакетом еды. Там были банка консервированной кукурузы, большой пакет молока, буханка хлеба, ветчина, сахар и палочка маргарина. Банка консервированной кукурузы исчезла через несколько минут после своего появления (и кто ее украл, знает только тот член нашей семьи, который это сделал). Но папа был занят нарезыванием бутербродов и не стал искать виновника. В тот вечер мы наелись досыта: ели бутерброды и запивали их молоком. Когда я на следующий день пришла домой из школы, то увидела, как Лори на кухне ест что-то ложкой из чашки. Я заглянула в холодильник, где оказались лишь остатки палочки маргарина.

«Лори, что ты ешь?» – спросила я сестру.

«Маргарин», – ответила она.

Я сморщилась: «Правда?»

«Да, посыпь сахаром и на вкус, словно крем на торте».

Я сделала, как она советовала. Но вкус не был похож на кондитерский крем. Смесь была хрустящей из-за сахарного песка, жирной и оставляла неприятное послевкусие, но я все равно съела свою порцию до конца.

Вечером мама заглянула в холодильник. «А где маргарин?» – спросила она.

«Мы его съели», – ответили мы с Лори.

Мама рассердилась. Она хотела использовать маргарин для выпечки хлеба, если соседка даст ей взаймы немного муки. К тому времени мы уже съели купленный папой хлеб. Я напомнила ей, что газовая компания отключила нам газ.

«Все равно надо было сохранить маргарин. Вдруг газ снова включат? Чудеса иногда случаются», – ответила мама.

Я не понимала причину недовольства мамы и начала подозревать, что она хотела съесть маргарин сама. Потом я подумала, что, возможно, мама вчера вечером украла банку консервированной кукурузы. «В доме больше нечего было есть, – сказала я. – И я была очень голодной».

Мама посмотрела на меня с удивлением. Я нарушила одно неписаное правило: в нашей семье негласно подразумевалось, что наша жизнь – сплошное увлекательное приключение. Мама подняла руку, и я подумала, что она хочет меня ударить, но вместо этого мама села на стул и положила голову на руки. Ее плечи начали вздрагивать. Я подошла и потрогала ее за плечо.

Движением плеча она стряхнула мою руку, и когда подняла лицо, оно было красным. «Не моя вина, что ты голодна! – закричала она. – Ты думаешь, что мне это все нравится?»

Когда папа в тот вечер вернулся домой, родители сильно поругались. Мама кричала, что устала от того, что ее винят в том, что все идет наперекосяк. «Как все это превратилось в мою проблему? Почему ты не помогаешь? Ты весь день сидишь в клубе Owl. Ты ведешь себя так, будто забота о семье не твоя ответственность!»

Папа объяснял, что он пытается заработать денег. Несколько проектов уже близки к осуществлению. Сложность заключалась в том, что для завершения проектов нужны деньги. Вокруг Бэттл Маунтин залегало много золота, но оно было в руде, которую надо было обрабатывать. Золото не валялось в чистых слитках, поэтому Искатель оказался бесполезным изобретением. Папа разрабатывал идею отделения золота из руды при помощи раствора цианида. Все упиралось в деньги. Папа попросил маму занять денег у ее матери.

«Ты хочешь, чтобы я снова унижалась и просила денег у матери?» – спросила мама.

«Черт побери, Роз-Мари! Мы же вернем деньги! Попроси ее вложить в наше предприятие!»

Бабушка периодически давала нам взаймы деньги, но, по словам мамы, ей это уже порядочно надоело. Бабушка говорила, что если мы не в состоянии себя обеспечить, то нам надо перебираться в ее дом в Финиксе.

«Может быть, нам так и следует поступить», – размышляла мама.

Папа разозлился: «Ты считаешь, что я не в состоянии обеспечить нашу семью?»

«Ты бы у детей это спросил», – ответила мама.

Мы сидели по лавкам вдоль стены. Папа повернулся ко мне. Я уставилась в пол.

Спор родителей продолжился на следующий день. Мы лежали в своих коробках на первом этаже и слушали, как папа с мамой ругаются этажом выше. Мама говорила, что ситуация стала настолько серьезной, что есть совершенно нечего. Был маргарин, да и тот исчез. Она устала от папиных пустых обещаний и смешных планов.

Я повернулась к Лори, которая читала книжку: «Скажи им, что нам нравится есть маргарин, и может быть, они перестанут ругаться».

Лори только отрицательно покачала головой: «Нет, мама решит, что мы заступаемся за папу. Пусть сами между собой разберутся».

Я понимала, что Лори права. Надо было как обычно делать вид, что ничего не происходит, и мама с папой сами помирятся. Родители обсудили маргарин, а потом папа начал говорить, что некоторые мамины картины были просто отвратительными. Потом они стали спорить, кто виноват в том, что мы дошли до жизни такой. Мама заявила, что папе надо найти новую работу, на что он ответил, что у него нет желания «пахать на какого-то дядю», а на работу может устроиться и сама мама. У нее, в конце концов, есть диплом учителя. Она может работать вместо того, чтобы сидеть дома и рисовать картины, которые никто не покупает.

«Ван Гог, между прочим, тоже не продал ни одной своей картины! Я художник», – оправдывалась мама.

«Хорошо, тогда перестань жаловаться. Или иди и торгуй своим телом в «Зеленом фонаре», – заявил папа.

Крики и ругань родителей были слышны даже на улице. Мы переглянулись, вышли на улицу и начали строить замки из песка для скорпионов. Мы решили, что, если будем вести себя так, как будто ничего не происходит, тогда и соседи решат, что все в порядке.

Однако крики родителей продолжались и становились громче, и соседи стали собираться на улице перед нашим домом. Некоторые вышли посмотреть, что происходит, из любопытства. Для обитателей Бэттл Маунтин не было секретом, что наши родители ругаются, но происходившая сцена затянулась, и люди стали подумывать о том, не пора ли разнять наших родителей. Один из соседей сказал: «Пусть сами разбираются. Нам не стоит вмешиваться, у нас нет на это никаких прав». Но никто не разошелся. Люди продолжали сидеть в своих автомобилях и облокачиваться о заборы, словно они пришли в кинотеатр.

Вдруг из окна второго этажа вылетела одна из маминых картин, за которой последовал мольберт. Люди на улице отошли подальше, чтобы в них ничего не попало. Потом из окна появились мамины ноги, а затем и она сама. Она болтала ногами и свешивалась со второго этажа. Папа держал ее за руки, а мама пыталась ударить его в лицо.

«Помогите! – заорала мама. – Убивают!»

«Черт подери, Роз-Мари, залезай назад», – кричал папа.

Мама свешивалась из окна второго этажа и раскачивалась. Ее желтое платье задралось и на общее обозрение предстало ее не первой свежести нижнее белье. Я начала побаиваться, что мамины трусы свалятся. Стоящие внизу люди заволновались, а дети решили, что мама похожа на висящую на дереве обезьяну, и начали чесать у себя под мышками и издавать крики, имитирующие обезьяньи. Лицо Брайана потемнело, и его кулаки стали сжиматься и разжиматься. Я тоже хотела заступиться за маму, но решила не вмешиваться и удержала Брайана.

Мама болтала ногами так сильно, что слетел один ботинок. Папа мог отпустить маму, или они могли оба упасть вниз. Лори посмотрела на нас, сказала «Пошли!» – и мы вбежали в дом, поднялись по лестнице и уцепились за папины ноги для того, чтобы он не упал вместе с мамой. В конце концов, папа затащил маму в комнату.

«Он пытался меня убить, – всхлипывала мама. – Ваш папа хочет меня убить».

«Я ее не толкал. Клянусь богом, не толкал. Она сама прыгнула», – оправдывался папа. Он вздымал руки к небу, доказывая свою невиновность.

Лори утерла слезы с маминого лица.

«Все в порядке», – снова и снова повторяла я.

На следующее утро мама не стала залеживаться в постели, как обычно, а встала рано и вместе с нами пошла в школу. Она пришла наниматься на работу, и ее приняли. У мамы был диплом учителя, а учителей в Бэттл Маунтин не хватало. Папа говорил, что учителя, работающие в этом городе, – не лучшего десятка. Незадолго перед тем уволили миссис Пейдж, которую директор увидел в коридоре с заряженным ружьем. Миссис Пейдж оправдывалась, что хотела мотивировать учеников лучше делать домашние задания, но этот аргумент ей не помог.

Преподаватель из Лориного класса исчез приблизительно в то же время, и маме дали тот класс, где училась моя старшая сестра. Наша мама очень понравилась ученикам, потому что считала, что правила и дисциплина только мешают в обучении и воспитании детей, которым надо предоставить максимальную свободу. Мама не обращала внимания на то, что ученики опаздывают и не выполняют домашние задания. Если какой-нибудь школьник устраивал сцену, мама не возражала, лишь бы при этом никто не страдал физически.

Мама постоянно обнимала своих учеников и говорила им, какие они умные и замечательные. Мексиканским детям она внушала, что они такие же равноправные будущие граждане, как и дети из белых семей. Ученикам индейского происхождения (у нас были апачи и навахо) она говорила, что они должны гордиться своими корнями. Благодаря маминой поддержке отстающие и проблемные ученики начали хорошо заниматься и нормально себя вести. Они буквально ходили по пятам за мамой по школе словно щенята.

Несмотря на то что ученики ее обожали, мама ненавидела преподавательскую работу. Из-за работы маме пришлось оставить Морин, когда той еще не исполнилось и двух лет, и доверить ее женщине, муж которой сидел в тюрьме за продажу наркотиков. Мамина мама была учительницей и настояла, чтобы дочь получила диплом преподавателя, дабы найти работу, если ее планы в области искусства не осуществятся. Мама злилась на бабушку Смит за то, что та в нее не верила. По ночам мама ворочалась и бормотала во сне. Как-то утром она сделала вид, что заболела, и все мы уговаривали ее встать, одеться и идти на работу.

«Я уже взрослая женщина, – возражала мама. – Почему я не могу жить так, как мне нравится?»

«Преподавательская работа – очень почетная и нужная. Ты постепенно привыкнешь», – возражала ей Лори.

Директор школы мисс Бити и многие учителя считали маму ужасным преподавателем. Они заглядывали в класс, который вела мама, и с удивлением смотрели на то, как ученики занимаются своими делами или играют в то время, как мама что-нибудь им объясняет.

Мисс Бити, которая носила очки на цепочке вокруг шеи и раз в неделю делала себе прическу в салоне города Виннемукка, заявила, что мама должна следить за дисциплиной в классе. Директриса потребовала, чтобы в мамином классе было чисто и убрано, чтобы мама предоставляла ей план работы на неделю и регулярно проверяла домашние задания своих учеников. Но мама была не из разряда хорошо организованных: она теряла домашние задания учеников и постоянно путалась в своем плане работы на неделю.

Директриса пригрозила, что уволит маму, и мы с Брайаном и Лори решили маме помогать. После занятий я приходила в мамин класс, вытирала доску и собирала с пола мусор. Вечерами Лори, Брайан и я проверяли домашние задания учеников маминого класса. Мама доверяла нам проверку тех заданий, где надо было выбрать правильный ответ из нескольких возможных, и задания с альтернативой «правильно-неправильно», а также все те, где надо было вставить пропущенное в предложении или в математическом уравнении. Сочинения мама проверяла сама, потому что здесь не существует единственно правильного ответа. Мне нравилось проверять домашние работы. Мне было приятно, что я могу делать то, за что взрослые получают деньги. Лори помогала маме составлять планы работы на неделю. Она следила за тем, чтобы все графы были аккуратно и правильно заполнены, а также проверяла мамину грамматику и все домашние задания по математике.

«Мама, слово Halloween пишется с двумя «l», – говорила Лори, – и с двумя e, а вот в конец слова буквы «e» нет».

Мама поражалась знаниям Лори. «Представляешь, Лори учится на одни «пятерки», – однажды сказала она мне.

«И я тоже учусь на одни «пятерки», – заметила я.

«Да, но тебе приходится работать, а у Лори талант», – ответила мама.

Она была совершенно права. Лори была просто гениальной. Мне кажется, что Лори очень нравилось помогать маме в ее работе. Лори не любила подвижные игры и не ходила со мной и Брайаном в пустыню. Ей нравилось что-нибудь рисовать на бумаге карандашом. Когда Лори заканчивала, они с мамой сидели за столом и рисовали друг друга или просматривали журналы, вырезая из них фотографии животных, пейзажи и людей с морщинистыми лицами для архива сюжетов, которые мама может потом нарисовать.

Лори понимала маму лучше нас с Брайаном. Ее совершенно не смущало то, что, когда мисс Бити зашла в мамин класс, мама вызвала Лори к доске и отлупила линейкой.

«Да как же все это произошло? Зачем мама тебя побила?» – спрашивала я Лори после этого события.

«Ей надо было кого-то наказать, чтобы успокоить директрису, и она не хотела бить чужого ребенка», – ответила сестра.

Когда мама начала преподавать, я думала, что мы сможем позволить себе новую одежду, завтраки в школьном кафетерии или даже приобретение общей фотографии класса. (Раньше родители никогда не платили за общую фотографию класса.) Но хотя мама получала зарплату, и в том году моей фотографии с классом у нас не появилось. Может быть, даже к лучшему. Мама где-то прочитала, что майонез полезен для волос, и в день, когда мой класс должны были фотографировать, намазала им мне волосы. Однако мама забыла, что майонез надо потом смывать, поэтому на фотографии мои волосы выглядят как масляный панцирь.

Кое-что, тем не менее, улучшилось. Несмотря на то, что папа уволился, мы продолжали жить в здании бывшей железнодорожной станции, потому что желающих туда переехать было немного. У нас в холодильнике была еда, по крайней мере, почти до конца месяца. Однако холодильник пустел перед маминой зарплатой, потому что родители так и не освоили искусства рачительного ведения семейного бюджета.

Правда, с выходом мамы на работу появились новые проблемы. Папа был не против того, что мама приносит деньги в семью, но считал, что их надо передавать ему, как человеку, отвечающему за ведение хозяйства. Он убеждал маму, что управление финансами – мужское занятие. Ему нужны были деньги для проведения экспериментов по добыче золота из руды.

«Единственный эксперимент, которым ты занимаешься, сводится к изучению действия алкоголя на печень и нервную систему», – заявила мама. Но ей было сложно отказать папе. Видимо, у нее не хватало для этого силы воли. Когда мама начинала спорить с папой, он уговаривал ее, хитрил, запугивал и добивался своего не мытьем, так катаньем. Понимая свою слабость, мама прибегла к новой тактике. Она начала затягивать и откладывать. Она говорила папе, что не обналичила чек, делала вид, что забыла чек в школе, или прятала его до тех пор, пока могла незаметно ускользнуть в банк. После этого она делала вид, что потеряла деньги.

Папа начал приезжать в день получки к школе и ждать маму в автомобиле. Мама садилась в автомобиль, и он отвозил ее в Виннемукку, где находился банк. В тот день папа, как ястреб, не спускал с мамы глаз. Папа желал идти в банк с мамой. Мама старалась брать с собой в банк нас, чтобы успеть дать нам немного денег до того, как отдать папе. В машине папа открывал мамину сумочку и забирал деньги.

Один раз во время посещения банка мама вошла в банк без папы, который не мог найти место для парковки. Когда она вышла из банка, на ней не было одного носка. «Жаннетт, я дам тебе носок. Пожалуйста, спрячь его, – сказала мне мама, подмигивая, как только села в автомобиль. Она вынула из бюстгальтера перевязанный посередине носок. – Спрячь его получше, а то ты сама знаешь, какая у нас с носками проблема. Когда они нужны, никогда не найдешь».

«Роз-Мари, черт подери, не надо держать меня за идиота», – вспылил папа.

«Что? – мама всплеснула руками. – Мне уже нельзя дочери носок дать?» Мама еще раз подмигнула мне.

В Бэттл Маунтин папа настоял на том, чтобы мы отметили зарплату в клубе Owl. Он заказал стейки, которые были такими вкусными, что все мы забыли о том, что тратим на них сколько денег, сколько нам хватило бы на неделю, если покупать продукты в магазине. Когда настало время платить по счету, папа, улыбаясь как крокодил, сказал мне: «Можно на минуточку занять твой носок?»

Я обвела взглядом сидящих за столом. Никто, кроме папы, не смотрел мне в глаза. Я передала папе носок. Мама печально вздохнула и продолжила собирать в сумочку объедки с нашего стола. Чтобы показать, кто в доме хозяин, папа щедро оставил официантке десять долларов на чай, но мама, выходя из-за стола, прикарманила банкноту.

Вскоре после этого деньги снова закончились. Папа отвозил нас с Брайаном в школу и обратил внимание на то, что у нас нет коробок с ланчем.

«А где ваш ланч?» – спросил он.

Мы переглянулись и молча пожали плечами.

«В доме нет никакой еды», – наконец ответил Брайан.

Папа устроил громкую сцену, словно эта информация оказалась для него неожиданной новостью.

«Черт подери, Роз-Мари снова тратит деньги на свои художественные принадлежности! – пробормотал он словно про себя. Потом громко сказал: – Мои дети не будут голодать! – и чуть позже, когда мы уже вышли из машины: – Ребята, ни о чем не волнуйтесь».

Во время обеда мы сидели с Брайаном в кафетерии. Я делала вид, что помогаю ему с домашней работой, чтобы никто не задавал вопросов, почему мы не едим. Неожиданно в дверях появился папа с пакетом продуктов и начал осматривать зал, ища нас взглядом. «Мои дети забыли утром взять с собой обед», – громко заявил он учительнице, которая в тот день была дежурной по кафетерию. Он поставил пакет на наш стол и вынул из него батон хлеба, упаковку колбасы в пластике, банку майонеза, пакет апельсинового сока, два яблока и два шоколадных батончика.

«Разве я вас когда-нибудь в жизни подводил?» – спросил он Брайана, повернулся и вышел.

«Подводил», – тихим голосом ответил вслед ему Брайан.

«Папе пора опомниться и начать что-то зарабатывать», – сказала Лори, глядя в пустой холодильник.

«Он зарабатывает на «халтурах», – оправдывала я папу.

«Он больше тратит на алкоголь», – заметил Брайан. (У него появился перочинный нож, а вместе с ним и новая привычка – теперь, когда он что-то обдумывал, то нервно строгал и обстругивал кусочки дерева.)

«Да не на алкоголь он тратит, а на исследования, как добыть золото из руды», – не унималась я.

«Ему не надо ничего исследовать, там и так все известно», – сказал Брайан. Они с Лори засмеялись. Я больше чем они понимала папину ситуацию, потому что со мной он ее обсуждал чаще, чем с другими членами семьи. Мы по-прежнему вдвоем с папой ходили в пустыню ловить Чертика, хотя мне уже исполнилось семь лет и я уже переставала верить в эту сказку. Папа рассказывал мне о своих планах, показывал свои расчеты и карты земной коры, где были отмечены слои залегания золота.

Папа говорил мне, что я – его любимый ребенок, и просил не рассказывать об этом секрете брату и сестрам. Папа повторял: «Дорогая, иногда мне кажется, что ты единственная, кто меня понимает и верит в меня. Пожалуйста, продолжай в меня верить, мне без этого очень плохо». Я обещала ему, что всегда буду в него верить. И дала себе в этом слово.

Через несколько месяцев после того, как мама стала работать учительницей, мы с Брайаном проходили мимо «Зеленого фонаря». Солнце садилось, и облака в небе окрасились в пурпурный цвет. Температура быстро падала, что всегда происходило в пустыне после захода солнца. На веранде «Зеленого фонаря» стояла женщина, на плечах которой была накинута шаль, и курила сигарету. Женщина помахала рукой Брайану, но он не ответил на ее приветствие.

«Брайан, привет! Это я, дорогой! Джинджер!» – выкрикнула она.

Брайан продолжал ее игнорировать.

«Кто это такая?» – спросила я.

«Да так, одна из папиных подружек. Глупая, как пробка», – ответил Брайан.

«Почему ты называешь ее глупой?»

«Да она знает не всех героев из комикса «Солдат-растяпа»,[24] – ответил Брайан.

Он рассказал мне, как однажды на день рождения папа привел его в аптеку и разрешил выбрать себе подарок. Брайан выбрал комикс «Солдат-растяпа». Потом они пошли в отель «Невада» рядом с клубом Owl. Там они пообедали с Джинджер, которая громко смеялась и постоянно трогала руками папу и Брайана. После этого они поднялись по лестнице в номер отеля. В этом номере было две комнаты – небольшая гостиная и спальня. Папа с Джинджер закрылись в спальне, а Брайан остался в гостиной и читал комикс. Потом папа с Джинджер вышли, и она уселась рядом с Брайаном, который не отрывал глаз от комикса, хотя успел его уже два раза прочитать. Джинджер заявила, что обожает «Солдата-растяпу», и папа заставил Брайана подарить Джинджер комикс, обосновав это тем, что так ведут себя настоящие джентльмены.

«Это был мой комикс! – возмущался Брайан. – Она просила меня прочитать слова, написанные большими буквами. Представляешь, она взрослая, а не умеет читать!»

Брайан был настолько плохо настроен по отношению к Джинджер, что я заподозрила, что дело далеко не только в комиксе. Я подумала о том, что Брайан разгадал секрет, чем занимаются женщины в «Зеленом фонаре». Может быть, Брайан понял, почему мама называла всех обитательниц «Зеленого фонаря» плохими. «Ты знаешь, чем занимаются в «Зеленом фонаре»?» – спросила его я.

Брайан только уставился прямо вперед, в далекие горы на горизонте на фоне быстро темневшего неба. Потом он покачал головой. «Она хорошо зарабатывает, – сказал он. – Так пусть сама себе комиксы покупает».

Некоторые любили шутить по поводу Бэттл Маунтин. Одна известная газета, которую издают на восточном побережье страны, однажды устроила конкурс с целью найти самый некрасивый и богом забытый город во всей стране, в результате которого назвала Бэттл Маунтин бесспорным победителем. Не буду утверждать, что и сами жители города очень сильно его любили. Они показывали на большой желто-красный указатель на бензозаправке Shell, где сгорела первая буква, и не без гордости говорили: «Вот где мы живем – в аду!»[25]

Лично я чувствовала себя в Бэттл Маунтин совершенно счастливой. Мы прожили в городе почти год, и я постепенно начинала считать его своим домом. Раньше мы часто переезжали, и я не успевала освоиться в городах, в которых мы жили. Папа был близок к окончанию работы над процессом извлечения золота из породы при помощи цианида, мы с Брайаном проводили время в пустыне, Лори с мамой рисовали и читали, а Морин с шелковистыми белыми волосами бегала без подгузников и играла со своими выдуманными друзьями. Мне казалось, что мы уже никуда не будем убегать темными ночами.

Сразу после того, как мне исполнилось восемь лет, в наш район перебрались Билли Дил со своим отцом. Билли был на три года меня старше. Он был высоким, худым, и его русые волосы были подстрижены бобриком. Нельзя сказать, что Билли был красавцем. Его голова с одной стороны была плоской. Берта Уайтфут, которая жила в сарае рядом с нами и держала у себя на огороженном забором участке пятьдесят собак, говорила, что это от того, что мама Билли не переворачивала его, когда он был младенцем. Билли лежал на одном боку, и одна сторона его головы стала плоской. Это можно было заметить, только когда смотришь на Билли анфас, но Билли был словно ртуть – он ни секунды не сидел на месте, – поэтому заметить этот дефект было непросто. Свои сигареты Marllboro он хранил в подвернутом рукаве майки, а зажигал их Zippo с картинкой, где красовалась согнувшаяся пополам голая женщина.

Билли с отцом жили в сарае из гофрированного железа и промасленного картона около железнодорожных путей. Билли никогда не говорил о своей матери и давал всем понять, что не собирается обсуждать эту тему, поэтому я не знала, умерла она или ушла из семьи. Отец Билли работал на баритовых разработках и все вечера проводил в клубе Owl, поэтому у мальчика было более чем достаточно свободного времени без присмотра взрослых.

Берта Уайтфут называла Билли «дьяволом с бобриком» и «грозой всего района». Она утверждала, что он поджег пару ее собак и содрал шкуру с нескольких местных кошек, после чего прикрепил их тушки на веревке для сушки белья, чтобы они высохли на солнце. Билли сказал, что Берта просто врет. Я не знала, кому верить. Билли был настоящим малолетним преступником и сидел в воспитательном центре в Рино за воровство в магазинах и за то, что поджигал автомобили. После появления в Бэттл Маунтин Билли начал ходить за мной по пятам и говорить всем, что я его пассия.

«И не мечтай!» – кричала я в таких случаях, хотя такое его отношение мне льстило.

Через несколько месяцев после появления в городе Билли сказал, что хочет показать мне что-то очень смешное.

«Если это освежеванная кошка, то не стоит», – сказала я.

«Нет, совсем не кошка, – ответил он. – Это действительно очень смешная вещь. Я обещаю, что ты будешь смеяться. Если, конечно, не испугаешься».

«Конечно, не испугаюсь», – заверила его я.

Веселуха, которую Билли хотел мне показать, находилась у него дома. Внутри дома все было темно и пахло мочой. Его квартира была еще более неряшливой, чем наша, но совсем в ином роде. В нашем доме было полно всяких самых разных вещей: книг, бумаги, художественных принадлежностей, картин, инструментов, деревяшек и разноцветных статуй Венеры Милосской. В доме Билли не было ничего. Не было даже мебели из кабельных катушек. В его квартире была всего одна комната, где два матраса лежали перед телевизором. На стенах ничего не висело. С потолка свисали лампочка без абажура и несколько липких лент для мух, так густо покрытых мертвыми насекомыми, что поверхности самой ленты не было видно. На полу валялись пустые бутылки из-под пива и виски. На одном из матрасов лежал и храпел отец Билли. Его рот был открыт, и мухи бегали у него по густой щетине на щеках. На уровне от паха до колен штаны и матрас были мокрыми. Ширинка была расстегнута, и из нее вываливался огромный пенис. Я посмотрела на все это и потом спросила: «А что здесь смешного?»

«Разве не видно? – Билли показал на своего отца. – Он описался!»

Я почувствовала, что краснею: «Нельзя смеяться над собственным отцом».

«Ой, перестань, – ответил Билли. – Даже не пытайся доказывать, что ты лучше меня. Твой папашка такой же алкоголик, как и мой».

В тот момент я люто ненавидела Билли. Я хотела рассказать ему про Хрустальный дворец и все то, что отличало моего папу от его отца, но поняла, что Билли этого не поймет. Я повернулась и хотела выйти из его квартиры, но потом остановилась:

«Мой папа совсем другой! Когда он отключается, он никогда не писается под себя!»

Тем вечером за ужином я рассказала о квартире Билли и его отце.

Мама отложила вилку в сторону: «Ты меня расстраиваешь. В тебе есть хоть капелька сострадания?»

«А что его жалеть? Он малолетний преступник!» – ответила я.

«Ребенок не может родиться малолетним преступником, – сказала мама. – Малолетними преступниками их делает жизнь, потому что таких детей никто не любит. Дети, которых не любят, вырастая, становятся убийцами и алкоголиками». Мама внимательно посмотрела на папу и потом сказала, что я должна быть мягче с Билли. «У него нет тех преимуществ, которыми пользуетесь вы».

Несколько дней спустя я сказала Билли, что буду дружить с ним, но только если он перестанет смеяться над своим и моим отцом. Билли обещал. Тем не менее он пытался сделать меня своей подружкой. Он говорил, что будет меня защищать и покупать мне дорогие подарки. И если я не стану его пассией, то сама потом об этом пожалею. Я ответила, что, если он не хочет дружить со мной, пусть не дружит, а я его в любом случае не боюсь.

Прошла неделя. Вместе с ребятами из нашего района мы жгли костер в большой железной бочке для мусора. Мы подбрасывали в бочку куски резиновых шин и смотрели, как черный дым поднимается к небесам.

Билли подошел ко мне и дернул за руку, показывая, что хочет, чтобы мы отошли от группы детей. Он залез в карман и вынул серебряное кольцо с бирюзой. «Это тебе», – сказал он.

Я рассмотрела кольцо. У мамы была большая коллекция индейских серебряных украшений с бирюзой, которые хранились у бабушки в Финиксе, чтобы папа их не заложил. Среди этих украшений были очень старые и ценные. Представители музея города Финикса даже хотели купить у мамы некоторые экземпляры. Во время посещения бабушки мама разрешала нам с Лори примерять тяжелые ожерелья и пояса с ракушками. Кольцо Билли было очень похоже на кольца из маминой коллекции. Я прикоснулась к серебру языком, как меня учила мама, и почувствовала слегка горьковатый привкус настоящего серебра.

«Ты где его взял?» – спросила я.

«Оно принадлежало моей матери», – ответил Билли.

Кольцо было действительно красивым. Темный камень бирюзы овальной формы был закреплен на тонком и изящном кольце. Мне уже давно никто не дарил подарков, если не считать планеты Венеры.

Я надела кольцо на палец. Оно было слишком большим, но я могла намотать на палец нитку, как это делали девочки из моей школы, чтобы носить кольца, которые им подарили их парни. Однако я опасалась, что если я возьму кольцо, то Билли будет считать меня своей подружкой, а если я начну это отрицать, он просто покажет на кольцо. Но с другой стороны, я подумала, что мама это одобрит: ведь я поддерживаю Билли, принимая его подарок. Я решила пойти на компромисс.

«Я его возьму, но носить не буду», – сказала я.

Билли расплылся в улыбке.

«Но не мечтай о том, что я стану твоей подружкой! – предупредила его я. – И это совершенно не значит, что мы можем целоваться».

Я никому не рассказала о кольце, даже Брайану. Днем я носила его в кармане, а ночью прятала в одежде на дне картонной коробки, в которой спала.

Но Билли начал всем рассказывать о том, что подарил мне кольцо. Он хвастался перед детьми: мол, как только мы вырастем, обязательно поженимся. Когда я об этом узнала, очень пожалела о том, что приняла его подарок. Я поняла, что должна вернуть ему кольцо. Но все откладывала. Каждое утро я обещала себе, что выполню это, но никак не могла отдать кольцо. Оно было таким красивым.

Через пару недель я играла в прятки с ребятами. Я нашла идеальное место, где можно спрятаться: небольшой сарай для инструментов в зарослях полыни. В том сарае еще никто не прятался. Тот, кто водит, заканчивал считать, как вдруг дверь сарая, где я спряталась, открылась, и в него влез Билли. Он вообще не участвовал в нашей игре.

«Эй, не надо здесь прятаться. Найди себе другое место», – сказала ему я.

«Слишком поздно, он уже почти закончил считать», – ответил Билли.

Он залез внутрь. Сарай был очень маленький, в нем едва помещался один человек. Я Билли об этом ничего не сказала, но немного испугалась того, что мы оказались так близко. «Здесь нет места! – прошептала я. – Тебе надо уходить».

«Да ладно, поместимся», – успокоил меня Билли. Его ноги прикасались к моим ногам. Он был так близко, что я чувствовала его дыхание.

«Здесь нет места! И не дыши мне в лицо», – сказала я.

Он сделал вид, что меня не слышит. «Ты в курсе, чем в «Зеленом фонаре» занимаются?» – спросил Билли.

Я слышала, как «водящий» бежал за каким-то ребенком. «Конечно, знаю», – ответила я Билли.

«И чем?»

«Женщины заботятся о мужчинах».

«А как именно они это делают? – не унимался Билли. – Вот видишь, ничего ты не знаешь».

«Знаю».

«Ну так скажи!»

«Иди отсюда и найди свое собственное место, где будешь прятаться».

«Сначала они их целуют, – сказал Билли. – А ты когда-нибудь кого-то целовала?»

Солнечные лучи проходили сквозь щели в стенах сарая, и я четко видела разводы грязи на его шее.

«Много раз».

«А кого?»

«Папу».

«Папа не считается. И никто из членов семьи не считается. И надо обязательно глаза закрывать. Если с открытыми глазами, то поцелуй не считается», – сказал Билли.

Я сказала ему, что все это полная чушь. Если глаза закрыть, то не видишь, кого целуешь.

Билли возразил мне, что я вообще ничего не понимаю в отношениях мужчин и женщин. Он сказал, что некоторые мужчины, когда целуют женщин, вонзают в них ножи. Особенно в тех женщин, которые не хотят целоваться. Он сказал, что такого он со мной никогда делать не будет, и придвинулся еще ближе.

«Закрой глаза», – сказал Билли.

«Ни за что».

Билли схватил меня за волосы и засунул язык мне в рот. Я почувствовала омерзение и отталкивала его, но он был сильнее. В конце концов, он оказался на мне и засунул руку мне в шорты. Свободной рукой он начал расстегивать свои штаны. Я дотронулась рукой до места у него между ног и, хотя я никогда там никого не трогала, я тут же поняла, что это такое.

Папа всегда советовал мне в подобных ситуациях ударить коленом мальчика в пах, но я не могла этого сделать. Поэтому я укусила Билли за ухо. Он закричал от боли и ударил меня по лицу так сильно, что у меня из носа хлынула кровь.

Дети услышали шум и сбежались к сараю. Дверь сарая открыли, и мы с Билли выползли наружу.

«Я ее поцеловал!» – орал Билли.

«Нет, не целовал! Он врет! Мы подрались!»

Он врун, думала я весь день. Я его не целовала. В любом случае мои глаза оставались открытыми, поэтому поцелуй не считается.

На следующий день я пришла с кольцом к дому Билли. Он был за домом в брошенном автомобиле. Этот автомобиль был когда-то красным, но краска выцвела от солнца и стала оранжевой. Шины уже давно исчезли, а виниловая обшивка крыши пошла пузырями. Билли сидел на месте водителя и издавал звуки урчащего мотора.

Я встала рядом и стала ждать, когда он меня заметит. Он делал вид, что меня не замечает, поэтому я первой начала разговор. «Я больше не хочу быть твоим другом, – сказала я. – И твое кольцо мне больше не нужно».

«А мне плевать, – ответил он. – Мне оно тоже ни к чему». Он смотрел прямо вперед сквозь потрескавшееся переднее стекло. Я вынула кольцо, бросила ему на колени, развернулась и пошла. Я услышала звук открываемой двери. Я продолжала идти не оборачиваясь. Потом я почувствовала удар в голову, словно в меня кинули камнем. Билли бросил в меня кольцо. Я не останавливалась.

«Эй, слышь! Я тебя изнасиловал!» – заорал Билли мне вслед.

Я повернулась. Билли показался мне уже не таким высоким, как раньше. Я судорожно соображала, как ему ответить, но так как не понимала значения слова «изнасиловать», мне было сложно подобрать достойный ответ.

«Ну и что?!» – ответила я.

Дома я открыла словарь и посмотрела определение незнакомого слова. Потом я посмотрела определения нескольких других непонятных слов, которые встретились при прочтении текста. Хотя я до конца поняла значение слова «изнасиловать», я знала, что оно имеет очень плохое значение. Обычно в таких случаях я обсуждала слово с папой, но в тот раз я решила этого не делать. У меня было чувство, что разговор с папой на эту тему может оказаться лишним.

На другой день Лори, Брайан и я играли дома в покер и присматривали за Морин, пока родители отдыхали в клубе Owl. Вдруг мы услышали, как с улицы Билли зовет меня. Лори вопросительно посмотрела на меня но я отрицательно покачала головой. Мы продолжали играть, но Билли под нашими окнами не унимался. Тогда Лори вышла на крыльцо, которое раньше было частью железнодорожной платформы, и сказала Билли, чтобы он уходил. Лори вернулась в комнату и сообщила: «У него ружье».

Вдруг одно из наших окон с грохотом разлетелось вдребезги. Лори схватила Морин, и в окне появилось лицо Билли. Он разбил окно прикладом, залез в комнату и направил дуло на нас.

«Это всего лишь духовое ружье», – успокоил нас Брайан.

«Я же тебя предупреждал, что ты об этом пожалеешь», – сказал мне Билли и нажал на курок. Мне показалось, что в бок меня укусила оса. Потом Билли начал стрелять в нас без разбора. Брайан перевернул катушку из-под кабеля, чтобы мы могли за ней укрыться.

Раздавались звуки выстрелов. Морин начала плакать. Я посмотрела на Лори, которая была среди нас старшей. Лори закусила губу и напряженно думала. Потом она передала мне Морин и выскочила из-за катушки. Билли пару раз в нее попал, пока она бежала по комнате, хотя Брайан пытался его отвлечь и перевести огонь на себя. Лори взбежала по лестнице на второй этаж и спустилась с папиным пистолетом в руках. Она направила пистолет на Билли.

«Это игрушечный пистолет», – сказал Билли дрогнувшим голосом.

«Ага! Самый настоящий!» – закричала я.

«Даже если он настоящий, у нее кишка тонка из него выстрелить».

«А вот посмотрим!» – сказала Лори.

«Ну, давай, стреляй», – сказал Билли.

Лори стреляла гораздо хуже меня. Она направила пистолет в сторону Билли и нажала на курок. Я закрыла глаза, грянул выстрел, и когда я снова открыла глаза, Билли в комнате уже не было.

Мы выбежали на улицу, ожидая увидеть окровавленный труп Билли. Когда он нас увидел, стал отбегать по улице подальше от дома. Он отбежал от нас метров на пятнадцать и снова начал стрелять. Я выхватила пистолет из рук Лори, прицелилась чуть ниже цели и спустила курок. Отдача пистолета чуть не вывихнула мне плечо, потому что в пылу битвы я держала оружие не совсем так, как учил меня папа. Пуля ударила в землю в метре от Билли, который высоко подпрыгнул в воздух и бросился бежать.

Мы рассмеялись, но потом резко замолчали. Я посмотрела на свои руки и увидела, что они трясутся.

Вскоре после этого к нашему дому подъехала полицейская машина, из которой вышли мама с папой с очень серьезными лицами. Вместе с ними из машины вышел полицейский и зашел в дом. Мы сидели на лавках. Полицейский внимательно нас осмотрел. Я держала руки на коленях, словно послушный ребенок.

Папа присел перед нами на одно колено и по-ковбойски обхватил другое колено рукой. «Что здесь произошло?» – спросил он.

«Самооборона», – пискнула я. Папа всегда говорил, что самооборона является законным оправданием того, что ты в кого-то стрелял.

«Понятно», – протянул папа.

Полицейский сказал, что соседи сообщили в полицию о перестрелке в нашем доме, и он должен узнать, что произошло. Мы сказали, что стрельбу начал Билли, что он нас провоцировал, мы защищались и в него не целились, но эти детали полицейского мало интересовали. Он заявил, что вся наша семья должна завтра утром прийти в городской суд, чтобы там разобрались, что на самом деле произошло. В суде все выслушают и решат.

«Что с нами сделают?» – поинтересовался Брайан.

«Это решит суд», – ответил полицейский.

В тот вечер папа с мамой на втором этаже долго обсуждали что-то тихими голосами. Мы лежали в коробках. Потом родители спустились вниз.

«Мы едем в Финикс[26]», – сообщил папа.

«Когда?» – спросила я.

«Прямо сейчас».

Папа разрешил каждому из нас взять только одну вещь. Я схватила бумажный пакет и выбежала собирать коллекцию своих «драгоценных» камней. Когда я вернулась с пакетом, дно которого чуть не отваливалось от веса камней, я застала следующую сцену: папа с Брайаном спорили о том, является ли коробка с солдатиками одной вещью или несколькими.

«Ты берешь с собой игрушки?» – спрашивал папа.

«Ты же сказал, что можно взять одну. Вот у меня одна вещь», – отвечал Брайан.

«А вот и моя одна вещь», – вставила я, приподнимая пакет. Лори, которая взяла с собой книжку «Волшебник Изумрудного города», стала спорить о том, что коллекция камней – это не один предмет, а несколько. То же самое, если бы она пришла со всей своей библиотекой. Я сказала, что, по сути, у Брайана коллекция. «А у меня, как видишь, не вся коллекция, а только лучшие экземпляры».

Папа, который обычно втягивался в обсуждения о том, является ли сумка с вещами одной вещью или несколькими, не был тогда в настроении и сказал, что камни слишком тяжелые. «Можешь взять один», – разрешил он.

«В Финиксе много камней», – добавила мама.

Я выбрала один жеод с белыми кристаллами внутри. Мы отъехали от дома, и я в последний раз посмотрела через заднее стекло на дом, в котором мы жили. Папа оставил включенным свет в комнате на втором этаже. Я подумала о всех семьях шахтеров и золотодобытчиков, которые приехали в Бэттл Маунтин в надежде на то, что обогатятся, и уехали, когда удача им не улыбнулась. Папа говорил, что не верит в удачу, а я верила. У нас был небольшой удачный период, когда мы жили в Бэттл Маунтин, но он подошел к концу, хотя мне так хотелось, чтобы он никогда не кончался.

Мы проехали «Зеленый фонарь» с его мигающими «рождественскими» гирляндами, проехали клуб Owl с яркой неоновой рекламой с изображением совы в поварском колпаке. Потом выехали на шоссе по пустыне, и огни города исчезли далеко за нами. Нас окружила черная ночь, подсвеченная только светом фар нашего автомобиля.

Бабушка Смит жила в большом, окруженном эвкалиптами доме с зелеными ставнями. Окна дома были огромными, а внутри него лежали персидские ковры, и стояло гигантское фортепьяно. Места было так много, что можно было танцевать, когда бабушка играла на пианино музыку кантри. Когда мы останавливались у бабушки Смит, она всегда звала меня в свою спальню и усаживала перед небольшим столиком, уставленным пастельного цвета бутылочками духов и баночками кремов. Я открывала баночки и бутылочки, нюхала их содержимое, а бабушка расчесывала металлическим гребешком мои волосы, ругаясь вполголоса на то, что они такие запутанные. «Твоя ленивая мать тебе разве волосы не расчесывает?» – спросила она однажды. Я объяснила бабушке, что мама говорит, что каждый ребенок должен сам следить за своим внешним видом. Потом бабушка сказала, что мои волосы слишком длинные, надела мне на голову горшок и состригла все волосы, которые из-под него были видны.

Бабушка родила двоих детей: мою маму и дядю Джима, а потом стала учительницей, потому что никому не хотела доверять образование своих детей. Она преподавала в школе из одной комнаты в городке под названием Ямпи. Маме не нравилась бабушкина профессия. Маме не нравилось и то, что бабушка и в школе, и дома ее постоянно поправляла. Бабушка говорила ей, как надо одеваться, разговаривать, организовывать свое время, готовить и убирать дом, как управлять своими деньгами. В общем, бабушка с мамой часто ссорились. Мама считала, что бабушка чересчур многого требует и создает слишком много правил, а также придумывает излишне много наказаний за нарушение этих правил. Именно поэтому мама решила, что ее собственные дети будут расти совершенно без правил.

Но я искренне любила бабушку Смит. Она была высокой, широкоплечей, с зелеными глазами и волевой челюстью. Я была ее любимой внучкой, о чем она мне неоднократно говорила. Бабушка считала, что я далеко пойду. Мне даже нравились бабушкины правила. Мне нравилось, что она вставала с рассветом, кричала: «Подъем!» и настаивала на том, чтобы мы привели себя в порядок, причесали волосы и помыли руки перед завтраком. Она варила очень вкусный какао, а потом смотрела, как мы убираем со стола и моем посуду. Затем мы шли в магазин, где она покупала нам, ее внукам и внучкам, одежду, а после этого шли в кино, например на «Мэри Поппинс».

В машине по пути в Финикс я спросила у папы с мамой, сидевших на переднем сиденье: «Мы будем жить у бабушки Смит?»

«Нет, – ответила мама. Она посмотрела в окно и потом добавила: – Бабушка умерла».

«Что?» – закричала я. Я расслышала маму, но не поверила своим ушам.

Не отрывая взгляда от окна, мама повторила свой ответ. Она обернулась и посмотрела на спящих Лори и Брайана. Папа курил сигарету и внимательно смотрел на дорогу. Я не могла поверить, что бабушка больше не будет поить нас вкуснейшим какао и, ругаясь, расчесывать мои волосы. Я начала больно бить маму по плечу и спрашивать ее о том, почему она нам об этом не сообщила. Папа поймал мой кулак свободной рукой, держа другой сигарету и управляя автомобилем, и сказал: «Хватит, Маленький Козленок».

Мне казалось, что мама удивлена тем, что я так расстроилась.

«Почему ты нам об этом раньше не сказала?» – спросила я.

«Мне казалось, что это лишняя информация», – ответила она.

«Что с ней произошло?» Бабушке недавно исполнилось шестьдесят лет, и практически все родственники со стороны матери были долгожителями: они умирали, когда им было под сто лет.

Доктора сказали, что у бабушки был рак, но мама считает, что она умерла от радиации. Мама сказала, что в окрестностях бабушкиного ранчо, в пустыне, неоднократно испытывали ядерное оружие. Мама вместе с братом Джимом гуляли по пустыне со счетчиком Гейгера и находили радиоактивные камни, которые потом хранили в подвале бабушкиного дома и некоторые из них использовали для изготовления ожерелья для бабушки.

«Не надо печалиться, – сказала мама. – Мы все там будем. Бабушка прожила дольше и интересней, чем многие». Она замолчала, а потом добавила: «И сейчас у нас есть место, где мы можем жить».

Она объяснила, что у бабушки Смит было два дома: тот, с зелеными ставнями в котором она жила, и другой, более старый и традиционный дом из глины, в центре Финикса. Мама была старшим ребенком бабушки, поэтому та спросила ее, какой из домов она хочет получить в наследство. Дом, в котором жила бабушка, стоил дороже, но мама выбрала дом в центре города. Он находился поблизости от делового района, и мама решила, что он идеально подходит в качестве студии художника. Бабушка оставила маме в наследство деньги, чтобы та могла уйти с преподавательской работы и купить необходимые художественные принадлежности.

С тех пор как бабушка умерла несколько месяцев назад, мама хотела переехать в Финикс, но папа отказывался уезжать из Бэттл Маунтин, потому что был близок к решению проблемы выделения золота из породы при помощи цианида.

«Честное слово, я был на грани открытия», – заметил папа.

Мама иронично усмехнулась. «В любом случае инцидент с Билли произошел как нельзя кстати. Я уверена, что в Финиксе сделаю успешную художественную карьеру». Она повернулась ко мне: «Ну что, Жаннетт, ты же любишь приключения? Все хорошо, а будет еще лучше!» Мамины глаза светились от радости.

Когда мы подъехали к дому на Третьей Норд-стрит, я не поверила, что мы будем в нем жить. Это был огромный особняк, который бабушка Смит сдавала в аренду двум семьям. Теперь он был целиком наш. Мама говорила, что его построили почти сто лет назад в качестве форта. Глиняные стены, окружавшие дом и участок, были в метр толщиной. «Такие стены стрелы точно не пробьют», – заметил Брайан.

Мы вбежали в дом и насчитали четырнадцать комнат, включая кухню и туалеты. Вместе с домом мама унаследовала много бабушкиных вещей: темный испанский обеденный стол с восьмью стульями, пианино, старинные серебряные обеденные приборы и несколько секретеров с бабушкиным фарфором. Мама показала нам, что это фарфор высшего качества: она подняла тарелку против света, и с обратной стороны тарелки мы увидели силуэт маминой руки.

Во дворе дома росла пальма, а позади него было несколько апельсиновых деревьев, отчего мне казалось, что я приехала в оазис. Кроме того, в саду росли кусты штокрозы и олеандра с розовыми и белыми цветами. На огороженной территории стоял большой сарай размером с тот дом, в котором мы жили в Бэттл Маунтин, а рядом с ним находилась парковка на два автомобиля. Похоже, мы начали подниматься вверх по социальной лестнице.

В районе вокруг Третьей Норд-стрит жили мексиканцы и индейцы, которые переехали сюда после того, как белые семьи покинули эти места и переселились в пригороды. В каждом доме жили по два десятка семей. На улице мужчины пили пиво из обернутых в коричневые бумажные пакеты бутылок, мамы нянчились с детьми, старые леди грелись на солнце, как кошки, а дети носились, как сумасшедшие.

Местные дети ходили в католическую школу при церкви Святой Марии, расположенной в пяти улицах отсюда. Мама заявила, что монахини только делают религию скучной, и решила отправить нас в государственную школу Эмерсон. Хотя эта школа находилась не в нашем учебном округе, мама уговорила ее директора нас принять.

Автобус, отвозивший детей в школу Эмерсон, не проходил мимо нашего дома, поэтому нам приходилось добираться до школы пешком. Район Эмерсон был зажиточным, на улицах росли эвкалипты, а здание школы выглядело как типичный испанский дом с красной терракотовой крышей. Вокруг школы росли пальмы и банановые деревья, и, когда бананы созревали, ученикам выдавали их к обеду. Перед школой был огромный травяной газон, который поливали при помощи спринклеров, а на игровой площадке было больше оборудования для игры, чем я когда-либо видела: качели, карусели, батут, канаты, мячи и даже дорожка для бега.

Классной руководительницей третьего класса была мисс Шо с волосами цвета стали, очками-кошками в металлической оправе и сурово сжатыми губами. Когда я сказала ей, что прочитала все книги Лоры Инглз Уайлдер, она скептически подняла бровь, но после того, как я бойко прочитала ей отрывок из книжки, она перевела меня в группу изучения литературы для одаренных детей.

Лори и Брайан тоже оказались в группах изучения литературы для одаренных детей. Брайан был от этого не в восторге, потому что он оказался в ней самым маленьким, а мы с Лори в глубине души были очень рады тому, что попали в такую продвинутую группу. Мы гордились, что нас признали особенными. Рассказывая родителям об этом, перед тем как произнести слово «одаренные», мы с Лори принялись усиленно театрально моргать ресницами, положив подбородок на сцепленные пальцы рук и приняв ангельский вид.

«Не валяйте дурака, – сказал папа. – Я же всегда вам говорил, что вы у меня особенные».

Брайан искоса посмотрел на папу. «Если мы такие особенные, почему же ты…» Он не закончил свою мысль.

«Что?» – спросил его папа.

«Нет, ничего», – ответил Брайан, покачав головой.

В школе Эмерсон работала медсестра, которая впервые за всю нашу жизнь проверила наше зрение и слух. У меня все было в порядке. Медсестра сказала, что у меня «зрение, как у орла, а слух, как у слона». Однако Лори было сложно разобрать буквы на таблице для проверки зрения. Медсестра заявила, что у Лори сильная близорукость, и написала маме записку о том, что ей необходимы очки.

«Очки? Ни за что!» – произнесла мама, прочитав записку. Мама не одобряла использование очков, потому что считала, что для того, чтобы зрение было нормальным, его надо тренировать. Мама говорила, что очки – это своего рода костыли, которые мешают людям со слабыми глазами научиться самостоятельно видеть мир[27]. Она говорила, что ее долго заставляли носить очки, но она отказывалась. Однако медсестра передала маме еще одну записку, где писала о том, что Лори не допустят к занятиям, если она не будет носить очки, а все расходы на изготовление очков школа берет на себя, после чего мама сдалась.

Когда очки были готовы, мы все вместе пошли их получать. Стекла очков были очень толстыми. Лори надела их, стала крутить в разные стороны головой, а потом выбежала на улицу. Я последовала за ней.

«В чем дело?» – спросила я ее. Она ничего не отвечала и продолжала крутить головой в разные стороны, с изумлением разглядывая дома и деревья.

«Ты видишь вон то дерево?» – спросила она, показывая на планеру водную (сикомору), стоявшую в тридцати метрах от нас. Я кивнула в ответ.

«Я вижу не только само дерево, но и каждый листик в отдельности. – Лори была в восторге. – А ты их видишь?»

Я снова кивнула.

«Правда? Не только ветки, но и каждый листочек в отдельности?»

Я опять кивнула. Лори посмотрела на меня и расплакалась.

По дороге домой Лори рассказывала, что впервые видит то, что все мы уже давно перестали замечать. Она читала вслух названия улиц и рекламу на щитах. Она говорила, что видит птиц, сидящих на телефонных проводах. Она вошла в здание банка и рассматривала узоры на сводчатом потолке.

Дома Лори попросила меня надеть ее очки. Она сказала, что тогда я пойму, как она видит без очков. Я надела ее очки, и мир потерял свои отчетливые очертания, потому что я стала видеть только размытые формы предметов. Я сделала несколько шагов и сильно ударилась ногой о край стола. Только тогда я поняла, почему Лори не ходила со мной и Брайаном в пустыню – потому что она ничего не видела.

Лори попросила маму надеть ее очки. Мама водрузила очки на нос, поморгала и осмотрелась вокруг. Она посмотрела на свои картины и потом, не говоря ни слова, вернула очки Лори.

«Ну, как? Ты в них лучше видишь?» – спросила я ее.

«Я бы не сказала, что лучше. По-другому», – ответила она.

«Может быть, и тебе стоит заказать очки?»

«Я хочу видеть мир таким, каким я к нему привыкла», – ответила она.

Лори очень понравился мир, который она видела через новые очки. Она начала рисовать все то, что раньше не замечала: изогнутые тени черепицы на крыше нашей школы и облака, которые заходящее солнце красит в розовый, а верхушки в пурпурный цвет.

С той поры как Лори начала носить очки, она решила, что, как и мама, станет художницей.

После нашего переезда в Финикс мама с головой окунулась в художественную деятельность. Перед нашим домом поставили белый щит со словами «Художественная студия Р.М. Уоллс», которые были аккуратно нарисованы черным цветом с золотой окантовкой. Две ближайшие к входной двери комнаты превратили в студию и галерею, а две спальни в задней части дома переоборудовали в хранилище маминых работ. Магазин художественных принадлежностей находился всего в трех улицах от нашего дома, и благодаря полученному наследству мама могла регулярно совершать в нем покупки. Мы приносили домой рулоны холста, и папа натягивал их на подрамники. Мама купила масляные и акриловые краски, акварель, грунтовку, тушь, кисти, уголь для рисования, пастель, красивую бумагу для рисования пастелью и даже деревянного манекена с подвижными суставами, которого назвала Эдвардом. Мама говорила, что Эдвард станет ей позировать, когда дети будут в школе.

Мама решила, что, прежде чем она займется серьезной живописью, ей необходимо собрать обширную художественно-справочную подборку материалов для зарисовок. Она купила массу линованной бумаги и большие папки для листов, пробитых тремя дырками. Каждая тема имела свою папку: собаки, кошки, лошади, домашние животные и деревенский скот, дикие животные, цветы, овощи и фрукты, сельские и городские пейзажи, мужские и женские портреты (а точнее, лица и тела, руки, ноги, попы и другие части тела крупным планом). В поисках интересных картинок мы часами просматривали старые журналы. Когда мы находили то, что нам казалось любопытным, показывали это маме, которая после секундного размышления одобряла или отвергала наши предложения. Одобренную мамой фотографию мы выреза́ли из журнала и приклеивали на лист линованной бумаги, пробивали на листе дыроколом три дырки и укрепляли эти дырки специальной пленкой, чтобы они не рвались. Затем мы находили нужную папку с зажимом на три дырки, вставляли в нее новый лист с фотографией и защелкивали папку. За труды мама давала нам уроки рисования.

Мама, кроме того, много писала. Она купила несколько механических и электрических печатных машинок, чтобы было на чем работать, если любимая печатная машинка сломается. Печатные машинки стояли в ее студии. Маме ни разу не удалось продать то, что она написала, лишь иногда она получала письмо из какой-нибудь редакции с вежливым отказом предложенного материала и пожеланием продолжить работу над словом. Эти отказы мама пришпиливала кнопками к стене, как почетные грамоты. Когда мы возвращались из школы, мама обычно работала в студии. Если в доме стояла тишина, значит, мама рисует или обдумывает сюжет своей следующей картины. Если мы слышали звуки пишущей машинки, значит, она трудится над одним из романов, повестей или рассказов. Была у нее и своя коллекция умных мыслей, иллюстрированных ею самой. Среди них был раздел под названием «Философия жизни согласно Р.М. Уоллс». Помню, что одна папка из этой серии была стильно оформлена и имела подзаголовок «Жизнь – это миска с черешней, в которую бросили немного орехов».

Папа стал членом местного профсоюза электриков. Город Финикс строился и развивался как на дрожжах, и папа без труда нашел работу. Каждое утро он уходил из дома в желтой строительной каске и высоких рабочих ботинках, подбитых железом, в которых, как мне казалось, он становился еще красивее, чем в обычной одежде. Благодаря профсоюзной защите папа зарабатывал хорошие деньги. Помню, как в день своей первой зарплаты он вернулся домой, позвал нас в гостиную и заявил, что мы забыли свои игрушки во дворе.

«Нет, ничего мы во дворе не оставили», – оправдывались мы.

«А мне кажется, что оставили, – настаивал папа. – Выйдите во двор и посмотрите».

Мы выбежали во двор: там в ряд стояли три новых велосипеда: один большой красный, два поменьше – синий для мальчиков и фиолетовый для девочек.

Увидев велосипеды, я решила, что их оставили во дворе другие дети. Когда Лори сказала, что их купил нам папа, я не поверила своим ушам. У нас никогда раньше не было велосипедов, и мы выучились кататься на чужих, принадлежавших другим детям. Я даже не могла себе представить, что у меня будет свой собственный велосипед. К тому же совершенно новый.

Я обернулась и увидела папу, стоявшего в проеме входной двери, сложив руки на груди и с хитрой улыбкой на лице. «Это не для нас велосипеды, верно?» – неуверенно спросила его я.

«Сама подумай, для меня с матерью они слишком маленькие», – ответил папа.

Лори с Брайаном уже сели на свои велосипеды и колесили по двору, а я не могла оторвать глаз от своего. Он был ярко-фиолетового цвета и с белым сиденьем, корзинкой из металлической проволоки на багажнике, никелированным рулем, развернутым, словно рога, с белыми пластиковыми ручками, с которых свешивалась бахрома фиолетового и серебряного цвета.

«Нравится?» – лаконично спросил меня папа.

Я утвердительно кивнула.

«Горный Козленок, знаешь, я по сей день не могу простить себе то, что не разрешил тебе взять с собой коллекцию камней из Бэттл Маунтин, – заметил папа. – Понимаешь, мы тогда никак не могли обременять себя лишним багажом».

«Понимаю, – ответила я. – К тому же это была не одна вещь, а несколько».

«Не уверен, – сказал папа. – Все в этой вселенной можно, черт возьми, разбить на отдельные частицы, на атомы, на протоны, так что чисто теоретически ты была права. Коллекцию вещей необходимо рассматривать как одну вещь. Но, увы, теория и практика различаются».

Мы начали кататься на велосипедах. Иногда мы прищепкой прикрепляли к вилке колеса пластинку, которая издавала звук при соприкосновении со спицами на повороте. Лори теперь хорошо видела и была нашим навигатором. Она взяла на бензозаправке карту города и прокладывала маршруты. Мы ездили к отелю Westward Ho, катались по Центральной авеню, вдоль которой индианки с квадратными лицами продавали мокасины и ожерелья из бисера, разложенные на ярких накидках прямо на тротуаре. Мы ездили в Wollworth’s, который был больше всех магазинов Бэттл Маунтин, вместе взятых, и играли в проходах в классики до тех пор, пока менеджер не приказывал нам уходить. Мы брали старые теннисные ракетки бабушки Смит и ездили на корты в городской университет, где играли в теннис старыми лысыми мячами, оставленными за ненадобностью игроками. Мы ездили в центральную городскую библиотеку, и здешние сотрудники начали нас узнавать, потому что мы бывали там очень часто. Библиотекари помогали нам выбирать книги и предлагали те, которые, по их мнению, нам должны понравиться. Положив книги в корзинки на багажнике, мы ехали домой посередине тротуара, словно владели всем городом.

У родителей появились деньги, и они подключили в доме телефон. У нас раньше никогда не было своего телефона, поэтому при каждом звонке мы наперегонки бежали, чтобы поднять трубку. Тот, кто успел подбежать к телефону первым, говорил в трубку с британским акцентом: «Резиденция семьи Уоллс, это дворецкий, чем могу вам помочь?» – при этих словах все мы помирали от хохота.

В доме был большой проигрыватель пластинок, который менял пластинки автоматически. Когда одна пластинка заканчивалась, на вертушку падала новая пластинка, и музыка звучала снова. Мама с папой обожали музыку, особенно ритмичную и динамичную – ту, под которую хочется танцевать или, по крайней мере, кивать в такт головой или отбивать ритм ногой. Мама постоянно покупала на барахолках и в магазинах уцененных товаров пластинки с польками, церковной музыкой, исполняемой хорами черных, немецкими маршами, итальянскими операми и ковбойскими песнями. Мама купила несколько пар ношеных туфель на высоких каблуках, которые она называла своей обувью для танцев. Она надевала туфли на высоких каблуках, включала проигрыватель и делала звук погромче. Если папа был дома, он танцевал вместе с ней, а если его не было, она танцевала одна под звуки вальса, джаза или техасского тустепа[28]. В доме гремел голос Марио Ланцы,[29] звуки туб или печальные ковбойские песни наподобие The streets of Laredo[30].

Родители купили стиральную машину и поставили ее на веранду. Это было устройство в виде небольшого эмалированного корыта на маленьких ножках, которое наполняли водой из шланга. После включения машины она начинала подпрыгивать и трястись на цементном полу. Это была простейшая стиральная машина без малейшей автоматики, поэтому приходилось ждать, пока вода станет грязной, после чего для удаления воды пропустить белье между двумя крутящимися от работы мотора валиками. Выжатая вода стекала на лужайку, отчего трава на ней росла еще гуще.

Несмотря на все эти технические новшества, наша жизнь в Финиксе не была сплошным праздником. В доме жили полчища больших, сильных тараканов с блестящими крыльями. Сперва тараканов было не так много, но поскольку мама не любила убираться, их развелась просто тьма. Через некоторое время после нашего переселения орды тараканов спокойно гуляли по стенам, по полу кухни и по мебели. В Бэттл Маунтин мух ели ящерицы, я ящериц – кошки. Мы так и не смогли найти животное, которое ест тараканов, поэтому я предложила приобрести спрей от насекомых, как у всех наших соседей, но мама была ярой противницей химической войны. Она сказала, что в конечном счете мы сами отравимся этим спреем.

Мама решила, что лучший способ борьбы с тараканами – это рукопашная. Ночами, когда тараканы выползали наружу, мы устраивали массовые бойни. Мы вооружались свернутыми в трубочку журналами или обувью (мне было всего девять лет, но я носила обувь 39-го размера, которую Брайан называл «тараканоубийцами») и собирались на кухне. Мама включала свет, и все мы начинали без разбора бить насекомых. Прелесть заключалась в том, что не надо было целиться, потому что тараканы покрывали все возможные поверхности, следовательно, любой удар убивал одного или нескольких насекомых.

Кроме тараканов у нас в доме жили и термиты. Присутствие этих насекомых обнаружилось через несколько месяцев после нашего заселения, когда Лори ногой проломила деревянный пол в гостиной. Папа внимательно осмотрел дом и пришел к выводу о том, что термитов так много, что ничего с ними поделать нельзя и нам придется с ними сосуществовать. Поэтому мы просто обходили дырку в полу гостиной, стараясь в нее не провалиться.

Действительно, термитов было много, и деревянный дом они поели серьезно. Мы продолжали наступать на подъеденные ими половицы, проваливаться и создавать таким образом новые дырки в полу. «Черт подери, кажется наш пол начинает напоминать кусок швейцарского сыра», – прокомментировал это папа. В один прекрасный день он попросил нас принести ему молоток, длинные гвозди и кусачки по металлу. Папа закончил пить пиво из банки, которую разрезал, отбил молотком, сделав плоской, после чего прибил гвоздями на одну из дырок. «Этого явно маловато», – сказал он, после чего отправился покупать еще упаковку из шести банок для того, чтобы заделать другие дырки. Каждый раз при появлении новой дырки он покупал пиво, брал инструменты и заделывал пробоину.

Многие наши соседи по Третьей Норд-стрит были откровенно странными. Чуть ниже по улице в огромном разваливающемся доме с верандой, обитой фанерой для увеличения площади внутренних помещений, жили цыгане. Они постоянно у нас что-то воровали. Однажды Брайан не смог найти одну из своих ходуль, после чего обнаружил, что старая цыганка использует ее в виде трости. Старуха не намеревалась отдавать Брайану его вещь, и мама начала ругаться с главой цыганского клана. На следующий день на нашей веранде мы нашли курицу с перерезанным горлом. Мы решили, что это цыганская магия. Мама сказала, что с магией нужно бороться только с помощью магии. Она вынула свиную кость из казана с бобами и подошла к цыганскому дому, размахивая костью в воздухе. Стоя на тротуаре перед их домом и держа кость перед собой как распятие во время экзорцизма, мама прокляла весь цыганский клан вместе с их домом-развалюхой, обещая, что строение развалится, земля разверзнется и поглотит нерадивый цыганский клан со всеми потрохами, если они хотя бы раз подумают о том, как нам напакостить. На следующее утро ходуля Брайана лежала у нас на веранде.

В нашем районе жили и извращенцы. Большей частью это были горбатые и неухоженные старики с писклявыми голосами, которые стояли на углах улиц, провожая девочек до школы. Они всячески пытались прикоснуться, например, помочь, когда кто-то из нас перелезал через забор, и сулили кучу конфет и много мелочи, если с ними кто-нибудь из нас «поиграет». Мы называли их «козлами» и кричали, чтобы они от нас отстали. Впрочем, я старалась не быть к ним слишком злой, потому что не знала, говорят они правду или нет. Кто знает, может быть, они действительно искренне хотели с нами подружиться.

По ночам родители оставляли входную дверь и все окна открытыми. Они говорили, что при отсутствии кондиционера это единственный способ проветрить помещение от застойного жаркого воздуха. Время от времени в открытую входную дверь забредал пьянчуга или бомж, который принимал наш дом за покинутый. Когда мы утром просыпались, то порой находили незваного гостя спящим в гостиной. После того как этих гостей пробуждали из объятий Морфея, они дико извинялись и поспешно убирались туда, откуда пришли. Мама всегда говорила, что они – всего лишь безвредные пьяницы.

Морин исполнилось четыре года, и она очень боялась привидений. Ей часто снилось, как люди в масках для Хэллоуина крадутся внутрь нашего дома. Однажды, когда мне было почти десять лет, я проснулась от того, что кто-то щупает руками меня между ног. Я не могла взять в толк, что происходит. Дело в том, что мы спали в одной кровати с Лори, и я подумала, что это она как-то неловко повернулась во сне. В полусне я оттолкнула чью-то руку.

«Я просто хочу с тобой немного поиграть», – услышала я мужской голос.

Я моментально узнала этот голос. Это был немытый человек со впалыми щеками, который недавно появился на нашей улице. Он уже несколько раз порывался довести нас до школы и успел всучить Брайану комикс под названием «Дети на ферме», где все мальчики и девочки были изображены только в трусах.

«Извращенец!» – громко закричала я и пнула его ногой. В нашу комнату вбежал Брайан с мачете, которое стояло у него около кровати, и визитер мгновенно ретировался через открытую входную дверь. Папы в ту ночь не было, а когда мама спала, то ее и пушкой было невозможно разбудить, поэтому мы с Брайаном бросились вслед за извращенцем. Мы выскочили на освещенный фонарями тротуар и увидели, как наш незваный гость исчез за углом. Мы некоторое время его искали, и Брайан с досады порубил своим мачете кусты, но тот скрылся без следа. По дороге домой мы били друг друга по плечу и хлопали ладонями в приветствии хай-файв, словно бейсболисты во время матча. Мы решили, что у нас была охота на извращенцев, которая сродни охоте за Чертенком с той лишь разницей, что извращенцы отнюдь не плод нашего воображения, а реальные живые люди.

Когда на следующее утро мы рассказали папе о том, что произошло, он заявил, что уроет этого сукиного сына. Втроем мы вышли на охоту за извращенцами, но не нашли вчерашнего гостя. После этого случая я попросила родителей закрывать на ночь входную дверь и окна, чтобы мы могли спать спокойно, но родители меня не послушались. Они говорили, что им необходим свежий воздух и мы не должны поддаваться страху.

Так что ночью окна продолжали быть открытыми. Морин продолжали сниться кошмары о людях в масках для Хэллоуина. А я с бейсбольной битой и Брайан, вооруженный мачете, время от времени выходили на охоту за извращенцами.

Мама с папой всегда учили нас тому, что никогда не надо бояться быть таким, какой ты есть, и никогда не надо слушать тех, кто, основываясь на собственных представлениях и предрассудках, говорит окружающим, как им надо жить. Папа учил нас, что мы должны просто игнорировать мракобесов и невежд. Однажды мама пошла с нами в главную библиотеку. Погода была очень жаркой, и она предложила нам окунуться в фонтане перед зданием. Уровень воды в водоеме фонтана был слишком низким для того, чтобы плавать, поэтому мы просто бултыхались или передвигались, перебирая по дну руками. Вскоре вокруг нас собралась небольшая толпа зевак, и некоторые делали маме замечание: мол, в фонтане купаться запрещено.

«Не суйтесь в чужие дела», – ответила мама. Я устыдилась своего поведения и стала вылезать из фонтана. «Не обращай на них внимания!» – приказала мне мама, которая всегда учила нас игнорировать мнение посторонних людей. После этого мама сама залезла к нам в воду, отчего волна воды перелилась через край фонтана.

Мама даже в церкви никогда не обращала внимания на осуждающие и косые взгляды окружающих. Она считала, что монахини убивают всю радость церковной духовности, и не следовала большинству религиозных правил и предписаний. Можно сказать, что мама воспринимала десять заповедей как десять рекомендаций. Впрочем, это нисколько не мешало ей считать себя набожной католичкой и ходить с нами в церковь практически каждое воскресенье. Мы посещали службу в соборе Св. Марии, который был самым большим и красивым храмом города. Это было песочного цвета здание с двумя огромными колокольнями, величественными витражами и двумя изогнутыми, засиженными голубями лестницами, которые вели к массивной входной двери. Все остальные матери надевали на службу свою лучшую одежду. Они появлялись в черных кружевных мантильях на голове и с зелеными, красными или желтыми дамскими сумочками, цвет которых обязательно сочетался с расцветкой обуви. Мама считала, что не имеет никакого значения, как ты выглядишь в церкви. Она говорила, что Богу все равно, во что ты одет, поэтому спокойно приходила на службу в порванной и испачканной красками одежде. Мама считала, что главное – не внешний вид, а твой дух и вера. Когда все начинали петь, она демонстрировала свой дух всем присутствующим, начиная петь так громко, что на нас оборачивались.

Когда к нам присоединялся папа, посещения церкви становились еще более конфликтными. Все в семье папы были баптистами, хотя сам он вырос атеистом. По его словам, он верил в науку и здравый смысл, а не в «суеверия и вуду». Однако мама в свое время отказалась рожать детей, если папа не согласится с тем, что они должны быть воспитаны как настоящие католики, а сам папа будет в праздники посещать церковь вместе с ними.

Во время проповеди папа внутренне негодовал и ерзал на церковной скамье. Он сдерживался, пока священник разглагольствовал о том, как Иисус воскресил Лазаря. Потом прихожане выстраивались в очередь, чтобы причаститься. Тут папа обычно не выдерживал. «Йо, падре!» – по-свойски кричал он, чтобы привлечь внимание священника. В голосе папы не было ни грамма враждебности, но священник всеми силами старался его игнорировать. Папа начинал говорить о том, что с научной точки зрения чудеса, о которых священник рассказывал, совершенно невозможны. Священник продолжал игнорировать папу, который уже начинал злиться. Поскольку священник продолжал игнорировать папу, тот окончательно терял терпение и начинал громко говорить о незаконнорожденных детях папы Александра VI, неслыханном гедонизме папы Льва X, симонии[31] во времена папы Николая III или об убийствах во имя церкви во времена испанской инквизиции. Что можно было ожидать, заканчивал папа свой монолог, от учреждения, где управляют мужчины в юбках, обязанные придерживаться целибата, по крайней мере, в теории?

«Не волнуйтесь, дети, – успокаивала нас мама. – Папа – это наш крест, который мы обязаны нести».

Папе не нравилась городская жизнь. «Я начинаю чувствовать себя, как белка в колесе», – жаловался он мне. Ему претило организованное городское существование: необходимость вовремя приходить на работу, банковские и телефонные счета, парковочные автоматы, будильник и профсоюзные собрания. Он не выносил людей, которые живут с постоянно закрытыми окнами с кондиционерами в домах и в машинах, ненавидел работу с девяти до пяти в кондиционированных офисных зданиях, которые, по его мнению, были самой настоящей тюрьмой. Даже вид людей, спешащих на работу, вызывал в нем зуд раздражения. Он начал жаловаться на то, что мы размякли, привыкли к комфорту и теряем связь с природой и истинными ценностями.

Папа скучал по дикой природе. Он хотел жить под открытым небом с далекой линией горизонта и бродить среди диких животных. Он считал, что для души человека полезно находиться среди койотов, ящериц и змей. Мы созданы жить в гармонии с дикой природой, как индейцы. Вместо этого человечество стремится срубить все деревья на планете и убить всех животных, которых не может приручить.

Однажды по радио мы услышали новость о том, что женщина в пригородах Финикса увидела за своим домом горного льва[32] и вызвала полицию, которая застрелила животное. Папа так расстроился, что ударом кулака проломил стену. «Этот горный лев имел точно такое же право на жизнь, как та дура! Нельзя убивать животных лишь потому, что они дикие».

Потягивая пиво, папа некоторое время пребывал в мрачных раздумьях, после чего приказал нам всем сесть в машину.

«Куда мы едем?» – поинтересовалась я. С тех пор как мы переехали в Финикс, мы ни разу не выбирались на дикую природу.

«Сейчас я вам покажу, – сказал папа, – что даже самое большое и дикое животное совершенно безопасно, если ты, конечно, знаешь, как с ним себя вести».

Мы уселись в автомобиль. Папа вел машину, потягивая пиво из банки и вполголоса матерясь по поводу убитой пумы и той дуры из пригородов. Мы остановились около городского зоопарка. Никто из нас раньше никогда не был в зоопарке, так что я даже не совсем понимала, что это такое. Лори считала, что все зоопарки надо запретить. Мама, держа в одной руке Морин, а в другой блокнот для рисования, заявила, что в зоопарке животные взамен свободы получают уверенность в завтрашнем дне. Она сказала, что когда она смотрит на животных в зоопарке, то пытается представить, что те не сидят в клетках.

На входе папа купил билеты, бормоча себе под нос то, что платить деньги за то, чтобы посмотреть на животных, – это верх идиотизма, после чего твердым шагом повел нас вперед. В большинстве вольеров за решетками трава была вытоптана и превратилась в грязь. В клетках сидели грустные гориллы, раздраженные макаки, боязливые газели и беспокойные медведи. Многие стоящие около клеток дети кидали в животных арахисовыми орехами и смеялись. При виде этих несчастных зверей у меня в горле появился комок.

«Было бы неплохо прийти сюда ночью и выпустить этих бедняг», – заметил папа.

«Я готова помочь!» – тут же вызвалась я.

Он взъерошил мне волосы. «Мы с тобой, Горный Козленок, поможем животным вырваться из плена».

Мы остановились на мосту. Под нами аллигаторы грелись на камнях вокруг пруда. «Идиотка, которая убила пуму, совершенно не понимала психологии животных. Если ты даешь животному понять, что ты его не боишься, оно тебя не тронет», – сказал папа.

Он показал пальцем на самого крупного аллигатора. «Вот мы сейчас узнаем, кто кого «переглядит», – сообщил папа и начал пристально смотреть на аллигатора. Сперва казалось, что рептилия спит, но потом она моргнула и посмотрела вверх на папу. Нахмурив брови, папа продолжал пристально глядеть на аллигатора. Через минуту животное отвернулось и быстро залезло в воду. «Вот видишь, так надо показывать, кто здесь главный», – сказал папа.

«Может он просто решил поплавать», – тихо произнес Брайан.

«Перестань! Ты разве не заметил, как он разволновался? Это все от папиного взгляда».

Мы подошли к клетке со спящими львами, но папа сказал, что их нам лучше оставить в покое. Муравьед засасывал муравьев, как пылесос, и папа сказал, что животное, которое ест, тоже не стоит беспокоить. Мы подошли к вольеру гепарда – он был размером с нашу гостиную и окружен решеткой. Одинокий гепард ходил из одного конца вольера в другой. Папа сложил руки на груди и внимательно осмотрел изящную кошку. «Великолепное животное, – сказал он. – Самое быстрое четвероногое существо на всей планете. Конечно, гепарду не нравится жить в клетке, но он уже привык. Интересно, он не проголодался?»

Мы подошли к палатке с едой. Папа заявил продавщице, что у него очень редкое заболевание, при котором нельзя есть жаренное мясо, поэтому он хочет купить сырой фарш гамбургера. «Понятно», – сказала продавщица и сообщила, что на территории зоопарка строго запрещено продавать сырой фарш потому, что глупые люди пытаются скормить его животным.

«Вот такую бы толстуху, как ты, было бы неплохо скормить животным», – пробурчал папа. Он купил мне пакет попкорна, и мы вернулись к клетке с гепардом. Папа присел на корточки у решетки вольера. Зверь подошел поближе и внимательно посмотрел на папу. Папа продолжал смотреть на гепарда, но не так сурово, как на аллигатора. Гепард смотрел на папу. Потом гепард сел. Папа перешагнул через веревку, которая отделяла посетителей от решетки вольера, и сел прямо напротив гепарда. Гепард не двигался с места.

Папа медленно поднял руку и обхватил его прут решетки. Гепард посмотрел на папину руку и не двинулся с места. Тогда папа спокойно просунул руку между железными прутьями и положил ее на шею животного. Гепард потерся мордой о папину руку, словно приглашая себя погладить. После этого папа сильно потрепал гепарда по шее, словно гладил большую собаку.

«Ситуация под контролем», – сказал папа и жестом поманил нас к себе.

Мы перелезли через оградительную веревку и присели рядом с папой, наблюдая, как он гладит и ласкает гепарда. За нами стали собираться люди. Кто-то громко сказал, что нам стоит вернуться назад за ограждение. Мы проигнорировали этот совет. Мое сердце часто билось, но я не испытывала страха. Я чувствовала дыхание гепарда, который смотрел прямо на меня. В его янтарных глазах была грусть оттого, что он уже никогда не увидит равнин Африки.

«Я могу его погладить?» – спросила я папу.

Папа взял мою руку и медленно положил на шею гепарда. Шесть животного была мягкой, но одновременно немного колючей. Гепард повернул голову и уткнулся носом в мою руку. После этого животное раскрыло рот и лизнуло мою руку. Папа раскрыл мою ладонь. Гепард лизнул мою ладонь, словно провел по коже наждачной бумагой. Мне стало щекотно.

«Кажется, я ему нравлюсь», – сказала я.

«Еще бы. Кроме прочего, ему нравится, что руки у тебя в попкорне и соли».

За нами собралась небольшая толпа. Какая-то женщина схватила меня за рубашку и принялась тянуть назад за ограждение. «Не волнуйтесь, – сказала ей я. – Мой папа знает, что делает».

«Твоего папу надо арестовать!» – кричала женщина.

«Дети, хватит. Видите буча поднимается? Нам пора идти», – сказал папа.

Мы перелезли через оградительную веревку. Я оглянулась и увидела, что гепард следует за нами по другую сторону вольера вдоль решетки. Мы не успели затеряться в толпе, как увидели, что к нам бежит тучный человек в синей форме. На ходу человек придерживал руками прикрепленные к его ремню фонарь и пистолет, отчего казалось, что он бежит, держа руки на поясе, словно вот-вот пустится вприсядку. Человек орал что-то о правилах и о том, что уже много идиотов забиралось в клетки с животными и ничего хорошего из этого не вышло. Со словами о том, что мы должны немедленно уйти, охранник схватил папу за плечо. Папа оттолкнул его и принял боевую стойку. Некоторые мужчины из толпы принялись хватать отца за руку, и мама сказала, что нам пора идти.

Папа утвердительно кивнул и поднял руки, показывая, что он не собирается драться. Мы двинулись к выходу. Папа покачал головой и заявил, что с этими дураками бессмысленно спорить и драться. Люди в толпе шептались о сумасшедшем и его грязных, похожих на беспризорников детей, но какое мне было дело до мнения окружающих? Никому из них гепард никогда не лизал руки.

Приблизительно в это время папа снова потерял работу. Однако он сказал, что нет смысла волноваться, потому что Финикс – город большой и он быстро найдет новую стройку, на которой про него никто не распространил плохих слухов. Потом его быстро уволили со второй и третьей работы, выгнали из профсоюза электриков, и он снова начал подрабатывать халтурами. Деньги, которые мама получила в наследство от бабушки Смит, закончились, и мы опять начали еле сводить концы с концами.

Правда, я не голодала. Горячий обед в школе стоил 25 центов, и чаще всего на него денег хватало. Когда денег не было, я говорила нашей классной руководительнице миссис Эллис, что забыла деньги дома. Учительница смотрела в свои записи и заявляла, что за мой обед уже заплатили. Все это казалось довольно странным, но я не задавала лишних вопросов о том, кто именно был моим неизвестным благодетелем. Я ела горячий обед. Иногда этот обед был единственным, что я ела за весь день.

Однажды днем мы с Брайаном постояли дома перед пустым холодильником и решили пойти собирать бутылки. В конце соседнего переулка был склад, а на площадке перед ним огромный контейнер для мусора. Мы открыли крышку мусорника и залезли внутрь в поисках пустых бутылок, но вместо них нашли совершенно неожиданное сокровище – картонные коробки, заполненные шоколадными конфетами. Некоторые конфеты от долгого хранения побелели, другие были покрыты зеленой плесенью, но большая часть оказались совершенно нормальными. Тогда мы объелись шоколада. Если в доме не было еды или маме было некогда готовить, мы возвращались к тому контейнеру и иногда находили в нем очень вкусные вещи.

К сожалению, на нашей улице не было детей возраста Морин, ведь она была еще маленькой, чтобы играть со мной и Брайаном. Морин каталась на красном велосипеде, который подарил ей папа, и часами играла со своими воображаемыми друзьями. У каждого из ее воображаемых друзей было имя, и Морин могла разговаривать с ними часами. Они могли долго что-то обсуждать, смеяться и даже спорить. Однажды Морин пришла домой в слезах. Я спросила ее, в чем дело, на что она ответила, что подралась с одной из своих воображаемых подружек Сюзи Кью.

Морин была на пять лет моложе Брайана, и мама сказала, что, поскольку у нее в семье нет ровесников, к ней должно быть особое отношение. Мама решила, что Морин надо записать в «нулевку» и ходить туда она будет не такой оборванкой в обносках, как остальные ее дети. Мама решила, что придется своровать одежду для Морин в магазине.

«Мам, а это не грех?» – поинтересовалась я.

«Не совсем. Бог не против того, чтобы мы немного изменяли правила в свою пользу. Это, понимаешь, как убийство ради самообороны. Это обоснованное воровство, которое можно оправдать».

План у мамы был простой: прийти с Морин в магазин, набрать кучу вещей, зайти в примерочную, потом выйти и сказать, что ничего не подошло. Потом я с Брайаном и Лори должны отвлечь внимание продавщицы каким-нибудь шумом. В это время мама прячет одно из платьев под перекинутый через руку дождевик.

Так мы достали для Морин три или четыре красивых платья. Однажды, когда мы с Брайаном делали вид, что деремся, а мама в тот момент прятала платье под дождевик, продавщица повернулась к ней и спросила: «Вы покупаете платье, которое держите в руках?» У мамы не было никакого выбора, и она сказала: «Да». «Четырнадцать долларов за детское платье! Да это разбой средь бела дня!» – жаловалась мама, выходя из магазина.

Папа придумал отличный способ подработать. Он узнал, что можно одновременно снять деньги с банковской карты и через кассу и через обменник (наподобие МакАвто, где обналичивают деньги с карты), и на то, чтобы эта операция «прошла» и зарегистрировалась, уходило несколько минут. Он начал делать следующее: открывал банковский счет, а через неделю снимал все деньги через менеджера в отделении банка, в это время мама снимала ровно такое же количество денег через обменник МакАвто. Лори сказала, что это уже чистое мошенничество и преступление, но папа заявил, что это всего лишь один из способов, которым простой человек может отомстить ростовщикам, которые берут у него деньги под мизерный процент.

«Всем выглядеть невинно!» – приказала мама, когда мы высаживали папу у банка.

«Если нас поймают, то нас отдадут в дом для малолетних преступников?» – поинтересовалась я.

Мама уверила меня в том, что все это вполне законно. «Люди постоянно вылезают за рамки кредита в овердрафт. Если нас поймают, мы просто заплатим небольшой штраф», – сказала она. Мама объяснила, что подобная операция – своего рода кредит без заполнения массы документов. Несмотря на это, когда она вводила пин-код в окошке обменника, она нервно хихикала. Мне кажется, что ей, как Робин Гуду, нравилось отнимать у богатых.

После того как женщина в окошке передала нам деньги, мы подъехали к главному входу в офис банка, из которого через минуту вышел папа. Он залез в автомобиль и с коварной усмешкой показал «котлету» банкнот и потряс ею в воздухе.

Папа постоянно говорил нам, что он не может найти постоянную работу по причине коррумпированности профсоюза электриков Финикса. Профсоюзом управляла мафия, которая контролировала все стройки в городе. Чтобы подружиться с мафией и получить нормальную работу, ему необходимо провести подпольную работу в барах, где собирались мафиози. Поэтому папа начал проводить все вечера в барах.

Каждый раз, когда папа заводил разговор о подпольной работе, мама закатывала глаза к небу. Обычно он приходил домой в таком агрессивном состоянии, так сильно бил посуду, что мама чаще всего пряталась и позволяла нам, детям, успокоить папу, который ломал мебель, бил посуду и всячески бушевал до тех пор, пока не замечал рядом нас. Папа прозревал и видел, что наделал, и тогда вешал буйну голову от стыда и усталости. Затем он становился на колени и падал лицом ниц.

Когда папа «отрубался», я делала попытки за ним убрать, но мама меня всегда останавливала. Она где-то прочитала, что алкоголики не помнят того, что натворили с пьяных глаз, поэтому, если за ними убираться, то они будут думать, что ничего не произошло. «Ваш папа должен увидеть, как он губит нашу жизнь», – сказала мама. Когда папа приходил в себя, то никак не комментировал состояние дома и вел себя так, словно погрома не произошло. Поэтому все члены нашей семьи привыкли постоянно переступать через валяющиеся на полу обломки мебели и осколки посуды.

Единственное, чему нас научила мама, – это тому, что, когда папа в отрубе, надо забрать все, что у него в карманах и в руках. Однажды я собрала у папы горсть мелочи и вынула бутылку из его стиснутых пальцев. Бутылка была на три четверти пуста. Мама никогда не пила, и я задумалась о том, что же папу так сильно привлекало в алкоголе. Я открыла бутылку и понюхала ее содержимое. Спиртовой запах ударил мне в ноздри, и, набравшись смелости, я сделала глоток. Вкус был ужасным, и жидкость обожгла рот. Я побежала в ванную и прополоскала рот.

«Я отпила глоток алкоголя, – сообщила я Брайану. – Ничего хуже в жизни не пробовала».

Брайан выхватил у меня бутылку и вылил ее содержимое в кухонную раковину. Потом он отвел меня к деревянному чемодану с надписью «Детские игрушки», где лежало много пустых бутылок. Каждый раз, когда папа приходил домой с початой бутылкой, Брайан ее забирал, выливал и складывал в чемодан. Он дожидался пока набиралось с десяток или более бутылок, и относил их на далекую свалку. Он знал, что папа рассердится, если увидит кучу пустых бутылок.

«У меня очень хорошее предчувствие по поводу Рождества», – сказала мама в начале декабря. Лори возразила, что последние несколько месяцев нельзя было назвать самыми сытыми в их жизни.

«Вот именно, – ответила мама. – Это сигнал Бога всем обездоленным вплотную заняться созданием собственного счастья. Бог помогает тем, кто сам себе помогает».

У нее было настолько хорошее предчувствие, что она решила в этом году отмечать Рождество точно по календарю, а не на неделю позже, как мы обычно делали.

Мама оказалась профи экономных покупок. Она высматривала ценники на донышках ваз и тарелок, изучала ценники на одежде. Она спокойно могла сказать продавщице, что 25-центовое платье стоит на самом деле десять центов, и чаще всего именно такую цену она и платила. За несколько недель до Рождества мама выдала каждому из нас по доллару на подарки и отвела в магазин уцененных товаров. Я купила маме красную вазу в виде розы, папе – пепельницу из оникса, склейку для Брайана, книгу об эльфах для Лори и для Морин мягкую игрушку – тигра с надорванным ухом, которое мама помогла пришить.

В день перед Рождеством мы пошли с мамой на заправку, где продавались елки. Мама выбрала темную, высокую, слегка засохшую елочку. «До конца дня ее вряд ли кто купит, а дереву нужны те, кто его будет любить», – сказала она продавцу и предложила ему три доллара. Тот посмотрел на маму и посмотрел на нас. У меня на платье не хватало нескольких пуговиц. На Морин была майка, которая начала протираться по швам. «Леди, это мы уценили до одного доллара», – сказал маме продавец.

Мы принесли елочку домой и украсили ее старыми бабушкиными игрушками: цветными шарами, гирляндой из длинных стеклянных колб, в которых булькала вода, и муляжами гигантских конфет. Мама не разрешила раньше времени открывать подарки и сказала, что мы их посмотрим после католической службы в полночь. Папа прекрасно знал, что в этот день все бары и большинство алкогольных магазинов будут закрыты, и подготовился заранее. Первый Budweiser он открыл уже утром за завтраком и к полуночи уже был не в состоянии стоять на ногах.

Я предложила, что, может быть, на сей раз папу стоит оставить дома, но мама заявила, что в такие минуты очень важно зайти в храм божий и засвидетельствовать свое почтение, поэтому папа поплелся вместе с нами. Во время проповеди священник говорил о непорочном зачатии и Деве Марии.

«Да, елки-палки, Мария была просто еврейской бабой, которая по неосторожности забеременела!» – заорал папа.

Все замерли и оглянулись на папу. Хор застыл с раскрытыми ртами. Даже священник потерял дар речи.

Папа радостно ухмыльнулся: «Иисус – это самый известный в мире внебрачный ребенок!»

Служки выпроводили нас на улицу без слов. По дороге домой папа обнял меня за плечи: «Девочка моя, если твой парень залезет тебе в трусы и ты окажешься беременной, вот тебе мой совет – начинай рассказывать всем, что это было непорочное зачатие, тогда по воскресеньям можешь рассчитывать на хорошие пожертвования».

Мне не нравилось, когда папа так говорил, и я попыталась от него отстраниться, но он крепко меня держал.

Дома мы постарались папу успокоить. Мама подарила ему один из подарков – зажигалку 20-х годов в форме шотландского терьера. Папа несколько раз ее зажег, а потом начал внимательно рассматривать.

«Чего-то мы не «зажигаем» на Рождество», – заметил папа и поднес горящую зажигалку к сухим иголкам елочки, которые мгновенно загорелись, и игрушки на дереве стали взрываться от высокой температуры. Дерево быстро занялось.

Несколько секунд мы стояли как вкопанные, потом мама велела нести воду и одеяла. Повалив елку на пол, мы потушили пожар, разбив при этом большинство елочных игрушек и испортив наши подарки. Папа сидел на диване и смеялся. Он заявил, что делает религиозности мамы большое одолжение, потому что дерево – исключительно языческий символ.

Мы стояли вокруг него мокрые и уставшие, а елка все еще дымилась на полу. Никто даже не сказал папе, что он испортил Рождество, которое мы планировали несколько недель и которое обещало быть лучшим Рождеством в истории нашей семьи. Когда у папы наступало помутнение рассудка, все мы закрывались и не обсуждали эту тему. Именно так мы в тот вечер и поступили.

Весной следующего года мне исполнилось десять лет. В нашей семье из празднования дня рождения не делали культа. Иногда мама вставляла в мороженое несколько свечек, и мы пели «С днем рождения тебя». Иногда родители могли купить подарок: комикс, пару трусов или обувь, но довольно часто они полностью забывали о дне рождения ребенка.

Поэтому я очень удивилась, когда в мой день рождения папа вывел меня на веранду и спросил, что я больше всего на свете хочу получить в подарок. «Понимаешь, у тебя юбилей. Ты размениваешь второй десяток, – сказал папа. – Ты очень быстро растешь, Горный Козленок, и пройдет совсем немного времени, как станешь самостоятельной. Если в мире есть что-то, что я могу для тебя сделать, пока я еще жив, скажи».

Я понимала, что папа не говорит о каком-нибудь экстравагантном подарке наподобие пони или игрушечного дома для кукол. Он спрашивал меня о том, что он может сделать для меня, чтобы мои уходящие детские годы были запоминающимися. Я знала, чего хочу больше всего на свете, но боялась его попросить. Я начинала нервничать даже при мысли о том, что могу произнести эти слова вслух.

Папа заметил мои колебания. Он присел на одно колено, чтобы не быть выше меня. «Ну что? Говори», – сказал он.

«Это очень серьезная вещь».

«Только попроси».

«Я боюсь».

«Ты знаешь, что, если это можно сделать, я это сделаю. А если это сделать невозможно, то я умру, пытаясь эту вещь для тебя достать».

Я посмотрела на облака в синем небе Аризоны. Не отрывая взгляда от далеких облаков, я глубоко вздохнула и спросила: «А ты можешь перестать пить?»

Папа молчал. Он опустил глаза на бетонный пол веранды, а потом посмотрел на меня как побитая собака. «Наверное, ты меня очень стыдишься?» – спросил он.

«Не очень. Но мама была бы очень счастлива, если бы это произошло. И денег у нас было бы больше».

«Не надо это объяснять», – сказал папа почти шепотом. Он встал, вышел в сад и сел под одним из апельсиновых деревьев. Я последовала за ним и села рядом. Я попробовала взять его за руку, но он сказал: «Дорогая, если не возражаешь, я хотел бы немного побыть один».

На следующее утро папа сказал, что собирается несколько дней провести в одиночестве в спальне. Он попросил нас его не беспокоить, в комнату не входить и играть на улице. В первый день все было спокойно, но когда я пришла из школы на второй день, то услышала, что из спальни раздавались страшные стоны.

«Папа?» – спросила я. Ответа не последовало. Я открыла дверь.

Папа был привязан к кровати ремнями и веревками. Не знаю, смог ли он это сам сделать или мама ему помогла. Он дергался и тянул опутывающие его оковы с криком: «Нет! Хватит! О, боже!» Его лицо было серым и потным. Я позвала его, но он меня словно не услышал. Я вышла на кухню и наполнила водой пустую бутылку из-под апельсинового сока на случай, если папа захочет пить, и села рядом с дверью спальни. Увидев меня, мама приказала мне идти гулять. Я сказала, что хочу помочь папе. Она ответила, что я ничем не могу ему помочь, но я все равно никуда не ушла.

Папа бредил несколько дней. Я приходила из школы, брала бутылку воды, садилась рядом с дверью спальни и сидела так до вечера. Брайан и Морин играли на улице, а Лори была в другой части дома. Мама рисовала в студии. Никто не обсуждал происходящее. Однажды, когда мы ужинали, из спальни раздался особенно громкий и страшенный крик. Я посмотрела на маму, которая спокойно разливала по тарелкам суп, словно ничего особенного не произошло.

«Сделай что-нибудь! – закричала я. – Помоги папе!»

«Твоему папе, кроме его самого, никто не может помочь. Он должен сам справиться со своими демонами», – ответила мама.

Примерно через неделю папа перестал бредить и попросил нас зайти в спальню. Я еще никогда не видела его таким худым и бледным. Он взял протянутую мной бутылку. Его руки так сильно тряслись, что, когда он пил, вода текла у него по подбородку.

Еще через пару дней папа начал ходить. Аппетита у него не было, и руки все еще тряслись. Я призналась маме, что, возможно, совершила ошибку, но мама заметила, что кризис помогает выйти из болезни. Еще через несколько дней папа почти пришел в норму. Он делал все медленно и стал молчаливым. Он часто нам улыбался и брал нас за плечи, иногда держась за что-то, чтобы не упасть.

«Интересно, как изменится наша жизнь?» – спросила я Лори.

«Никак не изменится. Он уже не впервые пытается бросить, но пока ни разу не получилось», – ответила сестра.

«На этот раз должен бросить».

«Почему ты так думаешь?»

«Потому что он обещал сделать это мне в подарок».

Целое лето папа приходил в себя. Дни напролет он сидел под апельсиновым деревом и читал. К началу осени его силы восстановились. Для того чтобы отметить свою новую жизнь, он решил, что семья должна поехать в долгое путешествие в Гранд-Каньон. Он планировал обойти лесничих и сотрудников парка, найти пещеру у реки и пожить в ней. Он предполагал купаться, ловить рыбу и готовить ее на костре. Мама с Лори будут рисовать, а мы с Брайаном исследовать геологические породы. Все будет как в добрые, старые времена, говорил папа. Нам, детям, в школу ходить не обязательно, потому что мама может дать нам образование лучше, чем все идиоты-учителя в школе, вместе взятые. «А ты, Маленький Козленок, соберешь прекрасную коллекцию минералов, даже лучше той, которая у тебя была».

Всем эта идея понравилась. Мы с Брайаном так развеселились, что запрыгали по комнате. Мы упаковали одеяла, еду, рыболовные снасти, Лорины карандаши и бумагу, любимое одеяло Морин цвета нежной лаванды, а также мамины холсты, кисти и краски. Все, что не поместилось в салоне, мы привязали на крышу автомобиля. Мы захватили мамин очень хороший и дорогой лук, инкрустированный вкладками из разных пород садовых деревьев, потому что, по словам папы, в каньонах могли столкнуться с самыми неожиданными животными. Он обещал нам с Брайаном, что к тому времени, как мы вернемся, будем стрелять не хуже настоящих индейцев. Если мы вообще вернемся. Может быть, мы решим жить в Гранд-Каньоне?

Мы выехали ранним утром и двинулись на север от Финикса. Мы проехали окраины города, машин стало мало, и папа начал ехать все быстрее и быстрее.

«Здорово, наконец, почувствовать себя в свободном полете!»

Мы мчались по пустыне, телефонные столбы у дороги так и мелькали. «Эй, Маленький Козленок, как считаешь, до какой скорости я могу разогнать этот автомобиль?» – вопил папа.

«Быстрее скорости света!» – кричала я. Я придвинулась ближе к переднему сиденью и чрез папино плечо взглянула на спидометр, который уже показывал 135 километров в час.

«Сейчас увидим, как стрелка спидометра уйдет до конца вправо!»

Я посмотрела на давящую на газ папину ступню. Мы опустили окна, и за нашими головами закружились карты, листы бумаги для рисования и сигаретный пепел. Стрелка спидометра достигла своего предела, остановилась на отметке сто миль в час (150 км в час) и потом выползла на пустое поле за цифрами. Машина начала заметно дрожать. Папа не снимал ногу с педали газа. Мама закрыла голову руками и попросила сбавить скорость, отчего папа стал давить на газ еще сильнее.

Неожиданно я услышала клацающий звук из-под низа машины. Я посмотрела в заднее окно и увидела, что за нами тянется густой шлейф серого выхлопного дыма. Потом из-под радиатора появились клубы пахнущего железом пара, который стал задувать в наши окна. Машина начала трястись еще сильнее, и с какофонией лязгающих звуков автомобиль начал терять скорость. Машина уже почти ползла, когда мотор окончательно заклинило, и он умер. Несколько метров мы по инерции проехали в полной тишине, и машина остановилась.

«Ты угробил машину», – сказала мама. Вместе с папой мы вылезли из машины и откатили ее к обочине дороги, а мама сидела за рулем. Папа поднял капот. Я посмотрела, как они с Брайаном внимательно изучают дымящийся и забрызганный маслом двигатель, а потом села в машину к маме, Морин и Лори.

Лори посмотрела на меня с укоризной, словно я была виновата в том, что машина сломалась. «Чего ты его все время поддерживаешь?» – спросила она.

«Не переживай, папа починит машину», – ответила ей я.

Мы просидели в машине довольно долго. Я рассматривала стаю американских грифов в небе и вспоминала Бастера. Может быть, я слишком хорошо к нему относилась. Он – всего лишь одна из птиц, которые поколениями питались придорожной падалью. Это могло сильно испортить его характер.

Папа закрыл капот.

«Ну что, получится починить?» – спросила я.

«Конечно, получится, – с оптимизмом в голосе ответил папа. – Если бы у меня были необходимые инструменты, я бы уже все починил».

В общем, экспедиция в Гранд-Каньон явно откладывалась. Теперь, как сообщил нам папа, надо вернуться в Финикс, чтобы взять необходимые для починки автомобиля инструменты.

«И как мы доберемся до Финикса?» – спросила Лори.

Можно попытаться поймать попутку. Правда, найти машину, в которую влезут двое взрослых и четверо детей, не так-то просто, размышлял вслух папа. Но мы ведь сильные и спортивные, поэтому без труда сможем вернуться домой пешком.

«Послушай, но ведь до дома почти сто двадцать километров», – возразила Лори.

«Совершенно верно, – ответил папа. – Но если мы будем проходить в час пять километров, то за день пройдем сорок, следовательно, будем дома через три дня». Идти надо налегке, поэтому все вещи, включая любимый мамин лук, мы должны оставить в машине. Мама очень любила свой лук, который ей в свое время подарил ее отец, поэтому папа с Брайаном спрятали его в сточной канаве поблизости от автомобиля.

Папа нес Морин на руках. Чтобы мы не унывали, он начал выкрикивать по-военному «Ать-два, ать-два!», но мама и Лори отказались идти в ногу. Мы шли в полной тишине. Через пару часов, которые показались вечностью, мы дошли до мотеля, мимо которого пронеслись всего за несколько минут до поломки машины. Автомобилей на дороге было мало. Папа «голосовал» каждой проезжающей машине, но никто не останавливался. Около полудня рядом с нами остановился огромный синий Buick с хромированным радиатором. За рулем сидела дама с высокой прической, словно она ехала из парикмахерской. Боковое стекло со стороны водителя опустилось.

«Бедняжки! У вас все в порядке?» – спросила сидящая за рулем дама.

Она спросила, куда мы идем, и когда мы ответили, что в Финикс, она предложила нас подвезти. Воздух в салоне машины от кондиционера был таким холодным, что у меня выступили мурашки. Дама за рулем предложила Лори раздать нам бутылки колы и сэндвичи из мини-холодильника в салоне. Папа заявил, что не проголодался.

Дама сообщила нам, что ее дочь проезжала по дороге и увидела нас. Когда она приехала к ней домой, то рассказала о несчастной семье, грустно бредущей вдоль дороги в пустыне. «Тогда я сказала дочери: «Мы не можем оставить этих бедных людей в пустыне. Наверняка бедные детишки умирают от жажды и голода».

«Мы не бедные», – вставила я. Дама слишком часто в разговоре о нас использовала это слово.

«Конечно, конечно, – быстро поправила себя дама, – я не в том смысле, что у вас мало денег».

Однако мне было совершенно понятно, что имела она в виду именно наше финансовое положение. Дама замолчала, и оставшаяся часть путешествия прошла в тишине. Она высадила нас около нашего дома, после чего папа мгновенно исчез. Я безрезультатно прождала его на веранде до позднего вечера и легла спать.

Через три дня после описанных событий мы с Лори сидели в гостиной и пробовали играть на бабушкином пианино, когда услышали нетвердые шаги в коридоре. Мы обернулись и увидели папу. Папа споткнулся о журнальный столик и растянулся во весь рост на полу. Мы попытались помочь ему встать, но он начал ругаться и полез на нас с кулаками. Он хотел знать, куда подевалась наша мать. Когда мы сказали ему, что не знаем, он настолько разволновался, что перевернул бабушкин секретер с коллекцией китайского фарфора. В комнату вбежал Брайан, он хотел удержать папу за ногу, но папа принялся пинаться и лягаться.

Папа выдвинул ящик комода, в котором хранились столовые приборы, и начал кидаться вилками и ножами. Потом он поднял кресло и кинул его в журнальный столик. «Роз-Мари, черт подери, где ты прячешься, сука ты поганая?!» – вопил папа.

Он нашел маму в ванной комнате, где она пряталась. Она пыталась проскользнуть мимо него, но папа схватил ее за платье, и она упала. Папа с мамой выкатились в гостиную. Мама схватила один из ножей, которые папа вывалил на пол из комода, и стала им размахивать перед его носом.

Папа ухмыльнулся: «Значит, поножовщина? Ладно, как хочешь». Он поднял с пола нож и стал зловеще перекидывать его из одной руки в другую. Потом он бросился на маму, выбил из ее рук нож и повалил ее на пол. Мы навалились на него сзади и умоляли остановиться, но папа нас не слушал. Он заломил руки мамы ей за голову.

«Роз-Мари, с тобой, черт возьми, непросто», – произнес папа. Мама назвала его алкашом. «Но ты же любишь своего старого алкаша?» – спросил папа. Мама ответила, что не любит, но папа продолжал задавать ей этот вопрос до тех пор, пока мама не ответила утвердительно. После этого драка родителей закончилась. Она испарилась, словно ее и не было. Папа начал смеяться и обнимать маму. Они казались такими счастливыми, словно не пытались всего минуту назад убить друг друга.

От родительского примирения я не испытала никакой радости. Папа так старался бросить пить, но у него ничего не получилось.

Папа снова запил, и мы опять сидели без денег. Мама начала поговаривать о том, чтобы переехать на восток в Западную Виргинию, где жили родители папы. Может быть, им удастся удержать его от пьянства. Даже если этого не произойдет, его родители будут нам помогать деньгами, как раньше делала бабушка Смит.

Нам очень понравится в Западной Виргинии, убеждала нас мама. Мы будем жить в огромном лесу с бурундуками и белками. Мы сможем, наконец, увидеть бабушку и дедушку, самых настоящих деревенских жителей.

Мама так убедительно расписывала прелести жизни в Западной Виргинии, что мы поддержали ее идею. Папе это предложение не понравилось, и он отказался ей помогать. Мы потеряли машину, а вместе с ней и все вещи, которые в ней были, поэтому в первую очередь мама должна была достать новый автомобиль.

Мама решила положиться на милость Господа, и через некоторое время пришло известие о том, что она унаследовала от бабушки немного земли в Техасе. Еще через некоторое время мама получила чек от нефтедобывающей компании, которая качала нефть на ее участке. Этих денег хватило для приобретения автомобиля.

По дороге в школу мы проезжали автосалон подержанных автомобилей, который раз в неделю рекламировали по радио. Каждую среду на площадке перед салоном выступали DJ’и, и продавцы кричали в микрофон о сногсшибательных скидках на подержанные авто. Автосалон объявил, что устраивает распродажу – так называемый Piggy Bank Special, то есть «Набери на машину из копилки». Согласно предложению салона, они хотели продать несколько автомобилей по цене ниже тысячи долларов. Возможность купить такой автомобиль предоставлялась первому позвонившему на радиостанцию во время трансляции. Мама нацелилась на Piggy Bank Special. Она не стала звонить по телефону, а приехала с деньгами в автосалон. Мы сидели в парке напротив салона и слушали трансляцию из салона по радио.

В ту среду в рамках акции Piggy Bank Special продавали Oldsmobile 1956 года выпуска, который мама купила за двести долларов. Мы услышали, как мама сказала в эфире о том, что не в состоянии пропустить такое отличное предложение.

Перед покупкой маме не разрешили попробовать ходовые качества машины. По дороге домой наш новый автомобиль несколько раз серьезно заносило. Сложно было сказать, в чем была причина: то ли мама плохо вела, то ли мы купили очередную развалюху.

Учитывая непроверенные ходовые качества автомобиля, нам мало улыбалась перспектива поездки через всю страну в Виргинию. У мамы не было водительских прав, и вообще она была ужасным водителем. Только когда папа напивался до безобразного состояния, она садилась за руль, но водила мама из рук вон плохо. Однажды мы ехали по центру Финикса, и мама не смогла справиться с тормозами. Нам пришлось открыть окна и во время переезда улицы на красный свет орать: «Мы без тормозов! У нас отказали тормоза!» Мама искала глазами что-то мягкое на улице, увидела мусорный бак, и машина врезалась в него. После этого мы вернулись домой пешком.

В один прекрасный день мама заявила, что мы можем отправиться в путешествие на следующее утро. Стоял октябрь, и мы уже больше месяца ходили в школу, но мама утверждала, что времени на то, чтобы известить учителей о нашем отъезде и получить справку из школы о нашей успеваемости, у нас нет. Мама сказала, что при поступлении в школу в Западной Виргинии она будет клясться, что наша успеваемость была отличной. Как только мы что-нибудь прочитаем учителю, они будут в восторге и сразу увидят, какие мы талантливые.

Папа отказывался с нами ехать. Он заявил, что после нашего отъезда он уйдет в пустыню и будет снова искать золото. Я спросила маму о том, что она думает делать с домом в Финиксе, будет ли она его сдавать или продавать. «Не буду ни продавать, ни сдавать, – ответила мама. – Это мой дом». Она заявила, что ей приятно чем-нибудь владеть, поэтому не планирует продавать дом. Она не хотела его сдавать, потому что ей не хотелось, чтобы в ее доме кто-то жил. Она решила завещать дом своим детям. А чтобы дом не выглядел покинутым, мы развесили во дворе белье для просушки и поставили в раковину на кухне грязную посуду. Таким образом, грабители должны понять, что хозяева дома только что вышли и скоро вернутся. Так рассуждала мама.

На следующее утро мы стали переносить вещи в машину. Папа сидел в гостиной и дулся. Мы привязали мамины художественные принадлежности к багажнику на крыше авто, а задний багажник забили посудой и постельным бельем. Мама купила всем нам по пальто в магазине уцененных товаров для того, чтобы нам было во что одеться в Западной Виргинии, где шел снег и было гораздо холоднее. Точно так же, как и папа во время побега из Бэттл Маунтин, мама разрешила каждому из нас взять только одну вещь. Я хотела взять свой велосипед, но мама сказала, что он чересчур большой, поэтому мне пришлось снова взять жеод.

Я вышла в сад, чтобы попрощаться с апельсиновыми деревьями, и потом села в машину. Мне досталось место между Лори и Брайаном: они оба желали сидеть у окна. Морин была на переднем сиденье рядом с мамой, которая уже завела мотор и пробовала переключать передачи. Папа сидел дома. Я громко позвала его. Папа вышел на веранду и сложил руки на груди.

«Папа, пожалуйста, ты нам нужен!» – закричала я.

Мама, Лори и Брайан меня громко поддержали: «Ты нам нужен! Ты же глава семьи! Ты же папа! Поехали с нами!»

Папа стоял в раздумье. Потом он выбросил в сад недокуренную сигарету, закрыл входную дверь, подошел к нам и сел в машину со словами, что маме надо подвинуться, потому что за рулем будет он.

III

Уэлч

Еще в Бэттл Маунтин мы перестали давать нашим машинам специальные прозвища, потому что папа сказал, что развалюхи не заслуживают имен. Мама говорила, что, когда росла на ранчо, они никогда не давали имена животным из стада, потому что знали, что рано или поздно их убьют. Когда мы не давали машине имени, нам было легче с ней расставаться.

Автомобиль, приобретенный по акции Piggy Bank Special, мы называли по марке производителя Oldsmobile. Мы никогда не произносили название этой машины с любовью, потому что с момента ее покупки она была ненадежной. Первый раз она сломалась, когда мы еще даже не доехали до границы штата Нью-Мексико. Папа засунул голову под капот, немного повозился с мотором, и машина снова завелась, но опять встала через пару часов. Папа снова наладил двигатель, но сказал, что машина не едет, а ковыляет. Действительно, скорость автомобиля не превышала тридцати километров в час. И даже на такой скорости капот постоянно открывался, и нам пришлось привязать его веревками.

Мы не ехали по скоростным платным дорогам, а выбирали бесплатные, длинные и проселочные. Обычно за нами скапливалось большое количество машин, которые сигналили нам, поскольку мы ехали очень медленно. В Оклахоме одно из окон злосчастного Oldsmobile опустилось и уже больше не поднималось, поэтому нам пришлось заклеить зияющую дыру пластиковым мешком для мусора. Мы ночевали в машине. Мы приехали в Мускоги поздно вечером и остановились на ночлег на одной из пустынных центральных улиц города. Когда мы проснулись утром, вокруг нашей машины собралась небольшая толпа. Маленькие дети прилипли носами к стеклу, а взрослые ухмылялись и неодобрительно покачивали головами.

Мама помахала толпе. «Когда над тобой смеется такая деревенщина, как эти оки[33], становится понятно, что в жизни ты немногого добился», – сказала она. Действительно с ее художественными принадлежностями, привязанными к багажнику на крыше машины, и с пластиковым мешком вместо стекла мы произвели на местных жителей неизгладимое впечатление. Мама рассмеялась.

От стыда я накрыла голову одеялом и отказывалась показывать свое лицо до тех пор, пока мы не выехали из города. «В жизненной драме есть много трагичного и комедийного, – сказала мама. – Тебе надо научиться получать больше удовольствия от комичной стороны существования».

В конечном счете мы ехали от одного побережья к другому целый месяц. С такой же скоростью можно было проделать это расстояние и на телегах, на которых передвигались первые белые поселенцы. Мама настаивала, чтобы во время путешествия мы внимательно смотрели по сторонам – расширяли свои познания. Когда мы приехали в Аламо[34], мама прокомментировала: «Этому Девиду Крокету[35] и Джеймсу Боуи[36] досталось на орехи за то, что они украли земли мексиканцев». В Бьюмонте мы проехали мимо нефтяных «качалок», похожих на гигантских птиц. В тропической Луизиане мама приказала нам забраться на крышу машины, чтобы руками набрать пучки испанского бородатого мха, который свисал с сучьев деревьев.

Мы пересекли Миссисипи, потом повернули на север в сторону Кентукки, а потом на восток. С равнин и пустыни мы попали в гористую местность с дорогой, идущей то вверх, то вниз. Наконец, мы доехали до Аппалачей. Здесь нам пришлось время от времени останавливаться на горных подъемах для того, чтобы дать машине отдохнуть и мотору остыть. Стоял ноябрь. Опадали коричневые листья, и горы были окутаны туманом. Вместо ирригационных каналов Западного побережья кругом текли настоящие реки и ручьи, и дышалось совершенно иначе. Не было ветра, и воздух казался тяжелее, а все цвета были темнее. Мы ехали молча.

Смеркалось. Мы подъехали к повороту, у которого к деревьям были прибиты написанные от руки рекламые указатели автосервиса и доставки угля. Мы проехали поворот и оказались в долине. Перед нами предстал небольшой городок с деревянными и кирпичными домами, стоявшими вдоль реки.

«Добро пожаловать в Уэлч!» – сказала мама.

Мы проехали по темной и узкой улице и остановились у дома, которому явно не помешал бы хоть косметический ремонт. Дом бы расположен на склоне холма, дорога шла немного выше, поэтому для того, чтобы подойти к нему, нам пришлось спускаться по лестнице. Мы постучали, и дверь открыла невероятных размеров женщина с серой кожей и тремя подбородками. В ее длинных седых волосах были заколки, а изо рта торчала сигарета.

«Милости просим домой, сынок, – сказала она и обняла папу. Повернувшись к маме, она произнесла без улыбки: – Ну, спасибо, что дала возможность увидеть внуков, прежде чем я помру».

Не вынимая сигареты изо рта, она быстро одного за другим обняла нас. Ее щека была потной.

«Рада тебя видеть, бабушка», – пискнула я.

«Не называй меня бабушкой. Меня зовут Эрма», – отрезала бабушка.

«Ей не нравится, когда ее зовут бабушкой, потому что это напоминает о ее возрасте», – сказал появившийся рядом с ней мужчина. У него были стоящие торчком седые волосы, и он казался очень хрупким. Говорил он довольно невнятно, словно каши в рот набрал. Я с трудом понимала его. Не знаю, в чем причина: то ли я не понимала местного выговора, то ли у него была плохая вставная челюсть. «Меня зовут Тед, но можете спокойно называть меня дедушкой. Я не возражаю», – сказал он.

За дедушкой появился персонаж с красным лицом и всклокоченными рыжими волосами, упрямо выбивавшимися из-под бейсболки с логотипом Maytag[37]. На мужчине было красно-черное пальто в клетку, надетое на голое тело. Он несколько раз повторил, что он наш дядя и зовут его Стэнли. Дядя так долго меня тискал и целовал, словно я его самый любимый человек на свете, по которому он очень скучал. От него исходил сильный запах перегара, а во рту не было зубов.

Я смотрела на дедушку и дядю Стэнли, тщетно пытаясь найти хотя бы минимальное сходство с моим папой. Я даже предположила, что эта встреча – всего лишь очередная папина шутка. Наверно, он попросил самых колоритных и странных людей в деревне сделать вид, что они наши родственники. Через несколько минут все мы громко рассмеемся и поедем туда, где живут его настоящие родители, нам откроет дверь улыбающееся женщина с хорошей прической и будет поить какао. Я посмотрела на папу. Он не улыбался, а только нервно теребил подбородок.

Вслед за Эрмой, Стэнли и дедушкой мы вошли в дом. Здесь было холодно, пахло табачным дымом и грязной одеждой. Мы встали у стоящей в центре комнаты железной «буржуйки» и погрели руки. Эрма достала бутылку виски, и впервые с тех пор, как мы выехали из Финикса, папа широко улыбнулся.

Эрма привела нас на кухню, где готовила обед. С потолка кухни свешивалась лампочка без абажура, освещавшая покрытые толстым слоем грязи и масла стены. Эрма открыла заслонку печи и кочергой поворошила горящие угли. Потом она помешала ложкой в казане, где варились зеленые бобы, и от души насыпала в свою стряпню горсть крупной соли. Затем Эрма выставила на кухонный стол пачку бисквитного печенья и налила каждому из нас по тарелке бобового варева.

Бобы были настолько переваренными, что распадались от прикосновения вилки, и такими солеными, что я едва могла их глотать. Как меня учила мама, когда ешь то, что немного испортилось, надо зажать пальцами нос, что я и сделала. Эрма заметила это и ударила меня по рукам. «Нищие едят то, что им дают», – сказала она.

На втором этаже было три спальни, но, по словам Эрмы, никто не поднимался на второй этаж вот уже девять или десять лет, потому что там прогнил пол. Дядя Стэнли предложил нам переночевать в своей комнате в подвале, а также на кушетке в прихожей. «Ну, мы всего несколько дней у вас пробудем, пока своего жилья не найдем», – заверил всех папа.

После еды мы с мамой отправились в подвал с серыми стенами и полом, покрытым линолеумом. Здесь тоже стояли дровяная печь, кровать, где могли улечься родители, и большой комод ярко-красного цвета. В комоде лежали сотни потрепанных и зачитанных до дыр комиксов, которые дядя Стэнли собрал за долгие годы. У стены стоял внушительный ряд бутылок самогона.

Мы залезли в кровать Стэнли. Чтобы все могли уместиться, мы легли валетом: мы с Лори головами в одну сторону, а Брайан и Морин – в другую. Ступни Брайана утыкались мне в нос, поэтому я в шутку укусила его за палец. Он засмеялся, начал лягаться и в свою очередь укусил меня за ногу. Мы начали веселиться, а потом услышали странный громкий звук сверху, словно в стену или в пол чем-то били.

«Что это?» – спросила Лори.

«Может быть, здесь тараканы больше, чем в Финиксе», – пошутил Брайан. Мы снова громко рассмеялись и снова услышали сверху те же звуки. Мама поднялась наверх – узнать, что произошло. Когда она спустилась, то объяснила нам, что это Эрма стучала об пол шваброй, чтобы мы не шумели. «Она попросила, чтобы все вы, дети, не смеялись, пока живете у нее дома. Она не любит шума», – сказала мама.

«Эрма нас явно невзлюбила», – сказала я.

«Она старая женщина, и у нее была тяжелая жизнь», – заметила мама.

«Они все очень странные», – сказала ей я.

«Ничего, мы привыкнем», – приободрила меня мама.

Или поедем дальше, подумала я.

Следующий день оказался воскресеньем. Когда я проснулась и вышла на кухню, дядя Стэнли, облокотившись на холодильник, внимательно слушал радио, откуда лились весьма странные звуки, представлявшие собой смесь шума радиоэфира, воплей и завываний. «Вот так люди говорят на языках![38] Один Бог разберет».

Через некоторое время вещавший в эфире проповедник перешел на английский. Впрочем, не могу сказать, что я стала лучше понимать, что он рассказывает. У него был сильнейший местный акцент, который я понимала с большим трудом. Проповедник попросил слушателей не скупиться на пожертвования. На кухне появился папа. «Вот это настоящее убийственное вуду, – сказал он. – Из-за таких проповедей я и стал атеистом».

В тот день мы проехались на машине по городу. Городишко был со всех сторон окружен высокими и труднодоступными горами. Казалось, что ты находишься на дне глубокой суповой тарелки. Папа сказал, что окружающие город горы настолько сложнопроходимые и крутые, что на их склонах нельзя ничего выращивать. Разводить скот тоже проблематично. Таким образом, каждая фермерская семья может обеспечить только свои личные потребности в пище, не больше. До конца прошлого века эти места практически не развивались. В начале XX века сюда провели железную дорогу и начали разрабатывать богатые месторождения угля.

Мы остановились под железнодорожным мостом и вышли из машины, чтобы полюбоваться рекой. Вода текла медленно, и ее поверхность была ровной, как стекло. Папа пояснил, что река называется Таг. «Может быть, летом порыбачим и искупаемся», – заметила я. Папа покачал головой. В городе не было канализации, поэтому все, что люди спускали в туалетах, оказывалось в реке. Иногда река выходила из берегов, и вода поднималась до верхушек деревьев на берегу. Папа показал, что на вершине одного из деревьев зацепился кусок туалетной бумаги. Река Таг была рекордсменом в смысле загрязнения фекальными бактериями во всей Северной Америке.

«А что такое фекальные?» – спросила я.

«Дерьмо это, вот что это такое», – ответил папа.

Он повел нас по главной улице города. Улица была узкой, а жавшиеся друг к другу кирпичные дома – старыми. Магазины, машины, дома, вывески были покрыты тонким слоем черной угольной пыли, отчего казалось, что мы смотрим на монохромную старинную фотографию. Хотя все в Уэлче выглядело очень запущенным, было видно, что в свое время город процветал. На холме стояло величественное здание суда и высокой башней с часами. Напротив здания суда был расположен банк с изящными большими окнами и кованой железной дверью.

Жители города пытались поддерживать видимость если не процветания, то, по крайней мерее, некоторого достоинства. Рядом с единственным в городе светофором красовалась большая надпись, гласящая, что в округе МакДауэлл было добыто больше угля, чем где-либо в мире. Рядом с этой надписью была другая, оповещавшая всех том, что в Уэлче находится самая большая муниципальная парковка во всей Северной Америке.

Вывески на зданиях (например, дайнер Tic Toc и кинотеатр Pocahontas) выцвели настолько, что их было сложно прочитать. Папа сказал, что кризис города начался еще в пятидесятые годы. Незадолго до того, как Джона Кеннеди избрали президентом, он приезжал в Уэлч и лично здесь, на улице МакДауэлл раздавал первые в стране продовольственные талоны[39]. В своей предвыборной кампании Кеннеди говорил о том, что в стране есть люди, живущие на грани голодной смерти, хотя многим простым американцам в это было сложно поверить.

Дорога из города шла по горам в другие умирающие города, где тоже раньше активно велась добыча угля. Мало кто стремился попасть в Уэлч в наши дни. Те, кто сюда приезжал, приносили плохие новости: о закрытии угольной шахты и увольнениях или о том, что банк забирает за долги чей-то дом. Понятно, почему местные жители не очень любили приезжих.

В то утро улицы были пусты. Иногда нам встречались женщины в бигуди или праздные мужчины в майках. Я стремилась заглянуть им в глаза, улыбнуться или дружески кивнуть, желая показать, что мы пришли с миром, но никто на нас не смотрел и никто с нами не заговаривал. Однако когда мы проходили, я чувствовала, как они буравят взглядом наши спины.

Пятнадцать лет назад сразу после свадьбы папа приезжал с мамой в Уэлч. «Уже тогда дела в городе шли плохо, а сейчас еще хуже», – заметила мама.

Папа посмотрел на маму и усмехнулся. Казалось, что он хотел сказать: «А что ты еще ожидала? Я же тебя предупреждал», но вместо этих слов он молча покачал головой.

Однако мама умела найти положительные стороны даже в самой плохой ситуации. «Я уверена, что в Уэлче нет художников. Так что это хорошее место для начала художественной карьеры».

На следующий день мама отвела нас с Брайаном в начальную школу на окраине города. Она уверенно вошла в кабинет директора и сообщила ему, что привела в школу двух одаренных многочисленными талантами учеников. Директор скептически посмотрел на нас поверх очков в черной оправе, но не сказал ни слова. Мама объяснила, что нам пришлось неожиданно уехать из Финикса, поэтому она не успела взять справку о нашей успеваемости и захватить наши свидетельства о рождении.

«Но вы можете поверить мне на слово, что это одни из самых талантливых детей во всей Северной Америке», – сказала она с улыбкой.

Директор еще раз с некоторым презрением осмотрел нашу изношенную и очень легкую для времени года одежду. Глядя прямо на меня, он поднял очки на лоб и спросил: «Всем на сем?»

«Простите?» – переспросила я.

«Всем на сем?» – повторил директор.

Я не поняла ни слова и посмотрела на маму.

«Она не понимает вашего выговора», – сказала мама директору, который мгновенно нахмурился. Повернувшись ко мне, мама перевела: «Он спрашивает тебя, сколько будет восемь на семь».

«А! – радостно закричала я. – Пятьдесят шесть!» После этого я начала наизусть зачитывать директору таблицу умножения.

Директор смотрел на меня с полным непониманием.

«Он не понимает, что ты ему говоришь, – объяснила мама. – Говори медленней».

Директор задал мне еще несколько вопросов, которые я снова не поняла. После маминого «перевода» я отвечала, но на сей раз меня не понимал директор. Потом он задал несколько вопросов Брайану, с которым произошла точно такая же история.

Директор решил, что мы с Брайаном не только отсталые, но и с дефектами речи, поэтому поместил нас в класс для детей, испытывающих сложности в учебе.

«Вы обязаны сразить всех своим интеллектом, – говорила мама нам с Брайаном на следующий день перед началом учебных занятий. – Не бойтесь быть умнее всех остальных».

Ночью прошел сильный дождь, поэтому, когда мы с Брайаном вышли из автобуса перед школой, то попали в огромные лужи и мгновенно промочили ноги. Я осмотрелась в поисках игровой площадки. В Эмерсон я научилась хорошо играть в тетербол[40], и поэтому рассчитывала своими умениями удивить здешних одноклассников. Однако я не увидела перед школой игровой площадки.

Погода стояла довольно холодная. Мама распаковала наши купленные в магазине уцененных товаров Финикса пальто. Я заметила, что на моем пальто спороты все пуговицы, на что мама сообщила, что это мелочи по сравнению с тем, что пальто сделано во Франции из 100 % шерсти. Стоя вместе с Брайаном перед школой в ожидании звонка, я сложила руки на груди, чтобы никто не заметил, что на моем пальто нет пуговиц. Дети посматривали на нас, шептались, но не подходили к нам близко, потому что пока не поняли, кто мы такие, стоит ли нас бояться или можно безнаказно обижать. Я думала, что в Западной Виргинии живут только белые, но среди школьников оказалось очень много черных детей. Я заметила одну черную девочку с волевым подбородком и глазами цвета миндаля. Девочка улыбнулась мне, я улыбнулась в ответ и только потом поняла, что в ее улыбке не было ничего доброжелательного. Я сильнее запахнула пальто и снова сложила руки на груди.

Я уже ходила в пятый класс, поэтому специальные предметы преподавали разные учителя. Первым был урок истории Западной Виргинии. Я очень любила историю и ждала, когда преподаватель задаст вопрос, на который я могу ответить. Однако весь урок учитель тыкал указкой в карту штата и просил учеников назвать все 55 округов, из которых он состоит. На втором уроке нам показывали фильм о футбольной игре школьной команды, прошедшей несколько дней назад. Учителя не представили нас с Брайаном классу. Казалось, что точно так же, как и их ученики, они не знали, что с нами делать.

Следующим уроком был английский для группы отстающих учеников, в которую нас с Брайаном определили. В самом начале занятия учительница мисс Капаросси объявила всем о том, что на свете существуют люди, которые считают, что они лучше, чем все остальные. «Эти люди настолько уверены в своей гениальности, что считают, что не обязаны следовать правилам, установленным для всех. Такие ученики даже не предоставляют школе справку о своей успеваемости». Она посмотрела мне прямо в глаза. «Те, кто считает, что так себя нельзя вести, поднимите руку», – сказала она.

Все, кроме меня, подняли руки.

«Так, я вижу, что одна ученица несогласна. Давай-ка объяснись», – попросила меня учительница.

Я сидела на втором ряду с конца. Все сидящие передо мной ученики повернулись в мою сторону и уставились на меня.

«Недостаточно информации для того, чтобы прийти к такому выводу», – ответила я.

«Ах, вот как? – сказала мисс Капаросси. – Вот так у вас говорят в больших городах наподобие Финикса?» В ее устах название города прозвучало, как «Фииииникс». С издевкой в голосе учительница продолжила: «Недостаточно информации для того, чтобы прийти к этому выводу».

Весь класс взорвался от хохота.

Я почувствовала резкую и острую боль между лопатками. Я обернулась и увидела, что на последнем ряду сидит та самая черная девочка, которую я заметила перед школой. В ее руках был остро отточенный карандаш, которым она меня только что уколола, а на лице презрительная улыбка.

Во время перерыва на обед я хотела найти Брайана, но четвероклашки занимались по другому расписанию, и он был еще в классе. В полном одиночестве я села за стол и начала есть сэндвич, который Эрма приготовила нам в то утро. Сэндвич оказался безвкусным и жирным. Я приподняла верхний кусочек белого ватного хлеба и обнаружила, что внутри сало. Ни мяса, ни сыра, ни овощей, ни майонеза, ни кусочка соленого огурца. Однако я продолжала медленно жевать, чтобы остаться в кафетерии, а не выходить на улицу. (Все вышли, и в кафетерии осталась только я.) Появившийся уборщик, который начал переворачивать стулья и ставить их на столы, сказал, что мне пора идти.

На улице в воздухе висел туман. Я поплотнее закуталась в пальто. Ко мне подошли три девочки во главе с той, которая уколола меня карандашом. За ними подошли другие, и я оказалась окруженной.

«Ты думаешь, что ты лучше нас?» – спросила черная девочка с миндальными глазами.

«Нет, – ответила я, – я думаю, что все одинаковые».

«Значит, ты думаешь, что ты такая же умная, как я?» – спросила девочка и ударила меня. Я не подняла руки, а только плотнее держала их сложенными на груди, и девочка заметила, что на моем пальто нет пуговиц. «Эй, у нее пальто без пуговиц!» – закричала она. Казалось, что этот факт давал ей индульгенцию делать со мной все, что угодно. Девочка ударила меня в грудь, и я упала. Я попыталась встать, но девочки принялись меня пинать. Я закатилась в лужу и пыталась отбиваться ногами и руками. Остальные ученики окружили нас плотным кольцом для того, чтобы учителя не видели, что происходит.

После нашего возвращения домой родители поинтересовались, как прошел первый день в новой школе.

«Все было в порядке», – лаконично сказала я. У меня не было желания выслушивать очередную мамину лекцию о силе позитивного мышления.

«Вот видите? – сказала мама. – Я же вам говорила, что одноклассники вас хорошо примут».

Брайан и Лори тоже не хотели отвечать на вопрос о том, как прошел их день. Разговор не клеился.

Террор продолжался каждый день. Высокая черная девочка, которую звали Динития Хевитт, с улыбкой ждала меня после школы. Я ела свой «сэндвич» как можно медленней, но приходил уборщик, поднимал стулья на столы и говорил, что я должна идти. Я выходила на улицу с высоко поднятой головой, где меня уже ждали Динития и ее команда.

Они называли меня бедной и грязной, и мне было сложно с ними спорить. У меня было всего три платья, купленных в магазинах уцененных товаров. Эти платья я носила так часто, что от стирок они полиняли и износились. И они все равно были грязными от гари и сажи. Эрма разрешала нам мыться только один раз в неделю. Она наливала немного воды в ушат, разогревала ее на плите, и в ней должны были мыться все дети нашей семьи.

Я хотела поговорить с папой о том, что меня бьют, но он не «просыхал» с тех пор, как мы приехали в город. Потом я решила, что, если папа услышит о том, что со мной происходит, он будет скандалить в школе, чем мне совершенно не поможет, поэтому поделилась частью своих проблем с мамой, но не рассказала ей о том, что меня бьют, потому что боялась, что ее вмешательство тоже не сделает мою жизнь лучше. Я сказала ей, что надо мной смеются, потому что мы такие бедные. Мама ответила мне, что быть бедным незазорно. Самый популярный президент страны Линкольн родился в очень бедной семье. Мама заявила, что Мартин Лютер Кинг Младший постыдился бы за поведение трех черных девочек. Хотя я подозревала, что этот аргумент не поможет, я все же попробовала. «Мартину Лютеру Кингу было бы за тебя стыдно!» – закричала я, после чего девчонки засмеялись и сбили меня с ног.

Ночью, лежа в кровати Стэнли вместе с Лори, Брайаном и Морин, я придумывала самые разные сценарии мести. Я представляла себе, как я словно папа во времена службы в ВВС в драке побеждаю моих притеснительниц. После школы я тренировала удары и ругательства на поленнице дров в конце улицы. Я не могла понять Динитию. Я заметила, что она может улыбаться тепло и искренне, и поэтому мне хотелось с ней подружиться.

Через месяц после начала школы я гуляла одна на вершине горы. Неожиданно я услышала громкий лай, он доносился со стороны памятника героям, павшим в Первой мировой войне. Я побежала в ту сторону и увидела здоровую дворнягу, которая нападала на чернокожего мальчика пяти или шести лет, припертого спиной к монументу. Мальчик пытался пинать бросающуюся на него собаку. Он посматривал на деревья на другом конце парка, и я поняла, что он хочет до них добежать, чтобы спрятаться от собаки.

«Не беги туда!» – закричала ему я.

Мальчик и собака услышали мой голос и повернулись в мою сторону. Увидев, что собака отвлеклась, мальчик стремительно бросился к деревьям. Собака кинулась за ним и начала кусать его за ноги.

Я знала, что собаки бывают чумные или дикие и встречаются собаки-убийцы, но они обычно хватают свою жертву за глотку мертвой хваткой. Собака, нападавшая на мальчика, не была ни той, ни другой. Я заметила, что пес хоть и рычит и лает, но не причиняет мальчику серьезного вреда. Он дерет его за штанины, но не за ноги. Я решила, что этого несчастного пса слишком часто шпыняли, и он нашел мальчишку, на котором можно отыграться за невзгоды и несправедливости своей собственной жизни.

Я подняла с земли палку и побежала за ними. «Эй, уходи!» – прокричала я псу. Увидев в моих руках палку, собака заскулила и убежала.

Я осмотрела мальчика. Обе штанины были порваны, но укусов на коже не было. Несмотря на это, мальчик дрожал как осиновый лист, и я предложила отвести его домой. В конце концов, он не смог идти, и мне пришлось нести его на спине. Мальчишка был легкий, как перышко. Он практически ничего не говорил, кроме фраз: «Туда» или «В ту сторону», и то так тихо, что я его едва слышала.

Мы попали в район, где все дома были старыми, но свежевыкрашенными. Некоторые из них были покрашены в яркие цвета, например, в салатовый или фиолетовый. «Туда», – сказал мальчик, показывая на дом с синими наличниками. Перед домом была аккуратно подстриженная лужайка, но она была такой маленькой, словно в доме жили гномы. Я ссадила мальчика на землю, и он стремглав бросился по крыльцу в дом. Я развернулась, чтобы уходить, и заметила, что на другой стороне улицы стоит Динития и с любопытством смотрит на меня.

На следующий день напротив школы подружки Динитии начали меня окружать, но она ко мне не подошла. Без поддержки своего лидера девочки не решились меня задирать. Неделю спустя Динития попросила меня помочь ей с домашним заданием по английскому. Она не упоминала, что совсем недавно меня терроризировала, но поблагодарила за то, что я помогла сыну ее соседей. Я осознавала, что она не собирается просить прощения за то, как раньше себя вела со мной. Эрма совершенно ясно дала нам всем понять, что она чувствует по отношению к чернокожим, и я понимала, что не могу пригласить Динитию в наш дом. Я предложила встретиться у нее дома в ближайшую субботу, и я помогу ей с английским.

В ту субботу я выходила из дома одновременно с дядей Стэнли. Дядя так и не получил права и не умел водить, но коллеги его подбирали и довозили до магазина хозтоваров, в котором он работал. Стэнли спросил, не хочу ли я, чтобы меня подбросили. Я сообщила ему адрес, по которому направляюсь, и он нахмурился: «Негритянская слободка? Зачем ты туда собралась?»

Стэнли не захотел просить своего приятеля подбросить меня в тот район, поэтому я пошла пешком. Когда я вернулась, в доме была только Эрма, которая вообще никогда не выходила на улицу. Она помешивала свое бобовое варево на плите и отхлебывала из бутылки самогон.

«Ну, как жизнь в Негритянской слободке?» – спросила она.

Эрма не любила чернокожих и чаще всего называла их нигерами. Ее дом был расположен на Корт-Стрит на самой границе с районом, где жили черные. Эрме очень не нравилось, что черные переселяются в ее район, и она говорила, что они являются причиной кризиса и упадка Уэлча. Она никогда не раздвигала шторы в гостиной, и зачастую было слышно, как черные, идущие по улице в центр города, разговаривают и смеются. «Чертовы черножопые, – бормотала Эрма. – Я вот уже пятнадцать лет из дома не выхожу, потому что не хочу на улице с нигерами встречаться». Мама с папой не разрешали нам использовать слово «нигер», и объясняли, что это слово хуже, чем самое плохое ругательное. Но Эрма была нашей бабушкой, поэтому, когда она его произносила, я никак это не комментировала.

Эрма помешала ложкой свое дьявольское варево. «Если ты будешь продолжать в том же духе, окружающие станут считать тебя негритянской подстилкой», – сказала мне она.

Она внимательно на меня посмотрела, словно делилась со мной жизненной мудростью, которую я должна воспринять с благоговением. Эрма откупорила бутылку и сделала большой глоток.

Я наблюдала за тем, как она пьет, и чувствовала, что во мне зреет решимость. «Не надо так о них говорить», – сказала я.

Лицо Эрмы вытянулось от изумления.

«Мама говорит, что черные – точно такие же люди, как и мы, только цвет кожи у них другой».

Глаза Эрмы стали злыми, и я подумала, что она меня ударит, но та произнесла: «Дерьмо ты неблагодарное. Иди в подвал и сиди там. Моей еды ты сегодня не получишь».

Когда я сказала Лори, что поругалась с Эрмой, старшая сестра меня обняла, но мама была расстроена моим поведением: «Мы можем не соглашаться с ее взглядами, но нам надо быть вежливыми, потому что мы у нее в гостях».

Я не поверила своим ушам. Обычно родители в таких случаях громко возмущались: по поводу руководства Standard Oil, Эдгара Хувера, и в особенности по поводу поведения снобов и расистов. Родители всегда учили нас отстаивать то, во что веришь, и громко говорить то, что считаешь нужным. Теперь совершенно неожиданно оказалось, что мы должны держать язык за зубами. Впрочем, я понимала, что Эрма может нас выгнать из своего дома. Подобные ситуации делают из людей лицемеров.

«Я ненавижу Эрму», – сказала я маме.

«Тебе надо испытывать к ней чуть больше сострадания», – посоветовала мама и объяснила, что родители Эрмы рано умерли. После их смерти Эрма жила то у одних родственников, то у других. Все, у кого она жила, относились к ней, как к служанке. Эрма стирала на стиральной доске до тех пор, пока руки не начинали кровоточить. Лучший подарок, который ей сделал дедушка после свадьбы, была стиральная машина. Правда, это было давно, и радость уже забылась.

«Эрма никак не может забыть своего несчастного детства», – говорила мама и добавила, что нельзя ненавидеть даже своих самых заклятых врагов. «В каждом человеке есть что-то хорошее, – убеждала мама. – Надо найти эти положительные качества и любить человека именно за них».

«Интересно, – возразила я, – а что хорошего было в Гитлере?»

«Гитлер был вегетарианцем и любил собак», – не колеблясь ни секунды, ответила мама.

В конце зимы родители решили съездить на нашем Oldsmobile в Финикс. Они говорили, что привезут наши велосипеды, возьмут в школе наши справки об успеваемости, найдут мамин лук, спрятанный в канаве, и привезут какое-нибудь другие нужные вещи. Мы должны оставаться в Уэлче. Лори как старшая была назначена главной. Ну, а самой главной оказалась, конечно, Эрма.

Мама с папой уехали во время оттепели. Мама явно с радостью предвкушала предстоящее путешествие, и ее щеки были румяными. Папа тоже был не против хотя бы на время убраться из Уэлча. Он так и не нашел работу, и мы во всем зависели от Эрмы. Лори предлагала папе устроиться шахтером, но папа заявил, что шахты и профсоюзы контролирует мафия, которая имеет на него зуб за то, что он расследовал коррупцию в профсоюзе электриков Финикса. Папа хотел вернуться в Финикс и возобновить свое расследование коррупции, потому что это помогло бы ему найти работу. Ведь получить работу на шахте он мог только после фундаментальных реформ Объединенного профсоюза шахтеров Северной Америки.

Я очень хотела вернуться в Финикс. Мне хотелось сидеть под апельсиновыми деревьями за нашим домом, ездить на велосипеде в библиотеку, есть бесплатные бананы, росшие около школы, где все учителя считали меня умной. Я скучала по солнцу пустыни, хотела дышать воздухом свободы, забираться на скалы и ходить с папой на долгие прогулки, которые он называл «геологоразведочными экспедициями».

Я попросила папу, чтобы он всех нас взял с собой, но папа ответил, что их путешествие будет деловым и быстрым – «одна нога здесь – другая там», и дети им будут только мешать. Кроме того, он не мог нас забрать из школы во время учебного года. Я заметила, что раньше его этот вопрос никогда не останавливал и мало волновал. Но папа ответил, что Уэлч очень отличается от всех других городов, где мы раньше жили. В Уэлче надо выполнять правила, потому что здесь не любят тех, кто живет не по правилам.

«Ты думаешь, они вернутся?» – спросил Брайан сразу после того, как мама с папой отъехали.

«Конечно», – сказала я, хотя внутри меня саму грыз червь сомнения. Мы подросли. Лори была уже подростком, и через пару лет нам с Брайаном будет столько же, сколько и ей. В таком возрасте родители не могли укладывать нас спать в картонные коробки вместо кроватей и перевозить в закрытом прицепе.

Мы с Брайаном бросились за машиной. Мама один раз обернулась и помахала нам рукой из окна. Мы добежали за машиной до Корт Стрит. Автомобиль увеличил скорость и исчез за поворотом. «Я должна верить в то, что они вернутся», – повторяла я про себя. Если я не буду верить, они могут и не вернуться. Они могут оставить нас навсегда.

После отъезда родителей отношения с Эрмой ухудшились еще больше. Если ей не нравились выражения на наших лицах, она спокойно могла ударить «виновника» половником по голове. Однажды Эрма вытащила на свет божий фотографию своего отца и сказала, что он был единственным человеком, который ее любил. Потом она очень долго распиналась о том, как с ней плохо обходились тети и дяди, у которых она жила в детстве. Эрма сказала, что по сравнению с ними она относится к нам просто как ангел.

Приблизительно через неделю после отъезда родителей мы сидели в гостиной и смотрели телевизор. Стэнли спал в прихожей. Эрма, которая в тот день начала пить еще до завтрака, сказала Брайану, что у него штаны порвались и их надо зашить. Брайан начал снимать штаты, но Эрма заявила, что не хочет, чтобы он по дому ходил в трусах или, упаси господи, завернувшись полотенцем, как юбкой. Ей будет проще зашить штаны прямо на нем. Она приказала ему идти в дедушкину комнату, где у нее хранились нитки и иголки.

Через пару минут после того, как они вышли, я услышала, что Брайан начал против чего-то возражать. Я зашла в дедушкину комнату и увидела, что Эрма стоит на коленях перед Брайаном и держит его за промежность. Эрма мяла руками Брайана между ног и просила его не шевелиться. Брайан был весь в слезах.

«Эрма, оставь его!» – закричала я.

Не поднимаясь с колен, Эрма обернулась и с ненавистью посмотрела на меня. «Ах ты маленькая сучка!» – сказала она.

На шум прибежала Лори. Я сказала, что Эрма трогала Брайана там, где не положено, а Эрма заявила, что зашивала шов и не обязана оправдываться, когда ее обвиняет мелкая врунья и потаскушка.

«Я все видела, – сказала я. – Извращенка!»

Эрма подняла руку, чтобы меня ударить, но Лори ее остановила, перехватив руку. «Давайте все успокоимся», – сказала Лори маминым голосом. Именно такие слова использовала мама, когда они с папой начинали ругаться.

Эрма вырвала руку и с размаху ударила Лори по лицу так, что с нее слетели очки. Лори уже исполнилось тринадцать лет, и она не задумываясь ударила Эрму в ответ. Эрма в свою очередь снова ударила Лори, после чего сестра сильно «впечатала» ей в подбородок. После этого они сцепились и, царапая и пиная друг друга, покатились по полу. Мы криками подбадривали Лори. Шум разбудил дядю Стэнли, который вошел в комнату и разнял дерущихся.

После этого случая Эрма отправила нас в «ссылку» в подвал. В подвале был свой выход на улицу, поэтому мы даже не входили в дом. Эрма запретила нам пользоваться туалетом, и нам приходилось ходить в туалет в школе или во дворе после наступления темноты. Иногда Стэнли приносил нам бобовую похлебку, но никогда не задерживался, чтобы поговорить, потому что боялся мести Эрмы. Стэнли не хотел, чтобы Эрма думала, будто он нас поддерживает.

На следующей неделе началось похолодание, и выпало тридцать сантиметров снега. Эрма не разрешила нам топить печку под предлогом того, что мы можем спалить дом. В подвале было очень холодно, и я была рада тому, что мы вчетвером спим в одной кровати. Сразу после возвращения из школы я, не раздеваясь, ложилась в кровать под одеяло и делала уроки.

Когда мама с папой вернулись, мы были в кровати. Мы не услышали звука машины, но когда родители вошли в дом, их голоса уже слышались очень отчетливо. Эрма начала заунывный рассказ о том, как мы плохо себя вели. После этого папа спустился по лестнице в подвал. Он был вне себя от злости оттого, что Лори ударила собственную бабушку, на меня – за то, что я предъявляла ей необоснованные обвинения, а на Брайана – за то, что он такой трус. Я была уверена, что папа окажется на нашей стороне, но этого не произошло. Я попыталась рассказать ему историю так, как она произошла на самом деле.

«Мне наплевать на то, что произошло!» – заорал папа.

«Мы защищались», – объяснила ему я.

«Брайан мужик, от него не убудет, – заявил папа. – Больше я про это не хочу слышать ни слова. Вы меня поняли?» Он тряс головой так, словно пытался вытрясти из нее наши слова. Он даже не смотрел нам в глаза.

Папа поднялся наверх и присосался к зелью Эрмы. Мы лежали в кровати. Брайан укусил меня за палец ноги, чтобы разрядить обстановку, но я лягнула его в ответ. Мы лежали в полной темноте.

«Папа вел себя очень странно», – сказала я потому, что кто-то должен был это сказать.

«Если у тебя такая мама, как Эрма, можно вырасти очень странным», – заметила Лори.

«Как ты думаешь, она в свое время делала с папой то, что пыталась сделать с Брайаном?» – спросила я.

Мне никто не ответил.

Было крайне неприятно думать на эту тему, но если бы оно так и было, все стало бы гораздо понятней. Папа в свое время убежал из дома. Почему он так много пил и почему с пьяных глаз становился агрессивным. Когда он был моложе, у него никогда не возникало желания посетить мать с отцом и увидеть родной город. Он до самой последней минуты отказывался ехать с нами в Уэлч. Возможно, поэтому он так тряс и крутил головой, когда мы пытались объяснить ему, что произошло. Казалось, папа хотел заткнуть уши, чтобы не слышать наших слов.

«Лучше не думай об этом, – посоветовала Лори. – Иначе можно с ума сойти».

И я перестала думать на эту тему.

Мама с папой рассказали нам, что уловка с сохнущим на веревке бельем никого не обманула и дом разграбили. Унесли практически все, включая наши велосипеды. Родители взяли в аренду прицеп для того, чтобы вывезти оставшиеся вещи. Мама говорила, что глупые воры не заметили принадлежавшие бабушке Смит штаны для выездки лошадей. Но в Нэшвилле мотор машины умер, им пришлось бросить автомобиль вместе с прицепом и вернуться в Уэлч на автобусе.

Я думала, что после возвращения родителей отношения с Эрмой наладятся. Однако Эрма не хотела нас прощать и не разрешила оставаться в ее доме. Она запретила нам быть даже в подвале и даже в случае, если мы будем молчат, как рыбы. Нас изгнали. Именно такое слово использовал папа, когда рассказал нам эти грустные новости. «Вы были не правы, и теперь нас всех изгнали».

«Пап, но ведь это совершенно очевидно, не райский сад», – заметила Лори.

Меня больше расстроила потеря велосипеда, чем то, что нас выгоняют. «А почему нам нельзя вернуться в Финикс?» – спросила я маму.

«Там мы уже были. К тому же ты не знаешь, какие возможности дает нам Уэлч», – ответила она.

Родители искали новое место для жилья. Самые дешевые квартиры в городе сдавали над рестораном на центральной улице, но мы не могли себе позволить платить семьдесят пять долларов в месяц. Мама с папой хотели, чтобы у нас была лужайка, следовательно, в этом случае надо было покупать дом. Так как кредит мы взять не могли, потому что у родителей не было стабильного дохода, наши варианты были очень ограниченны. Тем не менее, через пару дней поисков мама сообщила, что они нашли дом, который мы можем себе позволить. «Не скажу, что это огромный дворец, но в этом доме мы будем крепить единство нашей семьи. Мы всегда будем вместе, – сказала она. И добавила: – Домик слегка деревенский».

«Насколько деревенский?» – с опаской спросила Лори.

Мама задумалась в поисках ответа. «В доме нет канализации и воды», – сказала она наконец.

Папа подыскивал новый автомобиль по цене до ста долларов, поэтому нам пришлось идти пешком к дому, чтобы его увидеть. Мы прошли через центр города, вдоль склона горы мимо небольших и аккуратных кирпичных домиков, построенных после того, как на шахтах появились профсоюзы. Потом мы миновали небольшой впадавший в Таг ручей и вышли на практически грунтовую дорогу под названием Литтл Хобарт Стрит. Улица поднималась вверх по склону горы под таким крутым углом, что приходилось идти на носках (если ставить ступню, как при обычном шаге, сильно напрягались и начинали болеть икры ног).

Домишки на этой улице были не такими аккуратными, как внизу в долине. Они были построены из дерева, веранды покосились, крыши осели, и водостоки проржавели. У каждого дома сидела на цепи, привязанной к дереву, одна или пара дворняжек, которые ожесточенно и гулко лаяли. Как в большинстве других домов в Уэлче, топили здесь углем. Семьи с достатком имели специальный сарай для угля, а у тех, кто победнее, уголь лежал горой на неухоженной лужайке перед домом. Веранды были обставлены основательно. Там можно было увидеть старые проржавевшие холодильники, складные карточные столы, кушетки или автомобильные сиденья – у тех, кто серьезно относится к сидению на любимой веранде. Изредка на верандах попадался даже домик для кошки.

Мы прошествовали по улице почти до самого конца, когда папа, наконец, с гордостью показал на наш новый дом.

«Вот, дети, добро пожаловать на Литтл Хобарт Стрит, номер девяноста три! Вот он, любимый наш дом», – сказала мама.

Это было обшарпанный домишка, стоящий вдалеке от дороги – на крутом склоне горы. Гора была настолько крутой, что только задняя часть дома стояла на земле, а передняя вместе с покосившимся крыльцом опасно зависла, словно в воздухе, поддерживаемая высокими столбами. Очень давно дом был покрашен в белый цвет, что сейчас угадывалось с большим трудом.

«Хорошо, что вы у нас не неженки, – сказал папа, – потому что этот дом построен для людей, сильных духом».

Он подвел нас к нижним ступенькам лестницы, ведущей в дом. Нижние ступеньки лестницы были сделаны из больших, скрепленных между собой цементом валунов. Плохой фундамент, дожди, а также отвратительное и безответственное качество работы горе-строителей было видно уже по этим первым ступенькам, которые разошлись или осели под разными углами. После первых каменных ступенек на веранду дома вела хлипкая деревянная лестница, которая больше походила на веревочную или цирковую.

В доме было три комнаты размером три на три метра. Туалета не было, но под одним из поддерживающих дом столбов ютился сортир с цементным полом. В этом сортире не было канализации и спуска воды, а была дырка и яма глубиной три метра. Воды в доме тоже не было. Около сортира стояла колонка, из которой можно было набрать ведро воды, чтобы потом поднять по лестнице в дом. Дом был подключен к электросети, но, как сказал папа, у нас не было денег, чтобы пользоваться электричеством.

Впрочем, дом стоил всего тысячу долларов, и хозяин был готов отдать его в рассрочку без аванса. В месяц родители должны были платить пятьдесят долларов, так что через несколько лет дом мог стать нашей собственностью.

«Мне просто не верится, что в один прекрасный день все это будет принадлежать нам», – ехидно сказала Лори. Как уже подметила мама, с возрастом в Лори начало развиваться чувство иронии.

«В Эфиопии люди могут за такой дом убить», – сказала мама. Она привлекла наше внимание к тому, что у дома есть свои плюсы. В гостиной стояла большая «буржуйка», на которой можно было готовить еду. Эта была красивая пузатая печь из тяжелого железа с ножками в виде лап медведя с когтями. Мама была уверена, что антиквары такую вещь дорого оценят. Однако дымоход печи представлял собой железную трубу, выходившую через окно. Кто-то заменил стекло форточки фанерой, через которую и вывел обернутую фольгой трубу на улицу. Правда, дымоход не был герметичным, и на потолке комнаты лежал толстый слой сажи. Кто-то пытался отчистить сажу, но только размазал ее по всему потолку, отчего в нескольких местах потолок казался белее, чем в других. В результате потолок стал пятнистым, и более светлые его части лишь подчеркивали черноту других.

«Дом, конечно, не самый лучший, – признался папа, – но мы не будем жить в нем слишком долго». Он объяснил, что вместе с домом они приобрели участок земли, на котором можно возвести новое строение. Папа собирался приступить к строительству в самое ближайшее время. Он планировал построить Хрустальный дворец, но сперва должен был пересчитать количество необходимых солнечных батарей, потому что участок был расположен на северном склоне и был со всех сторон закрыт горами, что означало, что солнца здесь будет немного.

Мы переехали в тот же день. Слава богу, вещей у нас было мало. Папа одолжил машину в магазине хозтоваров, где работал дядя Стэнли, и перевез в дом софу, которую знакомые дедушки собирались выкидывать. Папа где-то нашел пару стульев и стол, а также очень изобретательно соорудил подобие гардеробной – из труб, горизонтально подвешенных к потолку на проволоке.

Родители взяли себе комнату с печкой, которая помимо их спальни стала служить гостиной и художественной мастерской. В эту комнату поставили софу, которую разложили, но уже не смогли сложить. Вдоль стен папа смастерил полки для маминых материалов и художественных принадлежностей. Мама поставила мольберт рядом с окном, через которое проходила труба от печи, объясняя свой выбор тем, что в этом месте хорошее естественное освещение. Печатные машинки мама поставила у другого окна рядом с полкой, на которой хранились ее незаконченные произведения. Она начала кнопками пришпиливать к стене листочки бумаги с идеями и синопсисами новых гениальных творений.

Все дети спали в средней комнате. В первое время мы продолжали спать в одной кровати, доставшейся нам от прежнего владельца, но вскоре папа решил, что мы уже слишком выросли, чтобы спать всем вместе. Спать в картонных коробках мы тоже уже не могли, и для них не было места, поэтому папа построил нам две двухъярусные кровати из реек и веревок. В качестве матрасов мы использовали картон. Кровати показались нам слишком неказистыми, и мы покрасили их красной краской из баллончика. Папа притащил домой выброшенный кем-то комод с четырьмя выдвижными ящиками, и у каждого из нас появился свой собственный ящик для хранения вещей. Эти ящики мы прибили к стене около кроватей, и в своем я хранила жеод.

Третьей комнатой в доме по адресу Литтл Хобарт Стрит, 93, была кухня. Здесь стояла электрическая плита, но проводка была сделана из рук вон плохо. «Видимо, проводку в доме делала Хелен Келлер»[41], – сказал папа и не стал с ней возиться.

Кухней мы пользовались крайне редко. Однако когда деньги в семье были и электричество включали, на кухне было очень легко получить разряд тока от прикосновения к металлическим или мокрым поверхностям. Когда меня в первый раз ударило током, у меня перехватило дыхание, и я упала на пол. Мы поняли, что перед тем, как прикасаться к чему-либо на кухне, надо обмотать руки сухими носками. Если кого-то из нас било током, мы предупреждали об этом остальных: «Сегодня на кухне надо быть аккуратнее, используйте больше тряпок».

Потолок в углу кухни протек. Во время дождя потолок в углу набухал, и с него начинало капать. Во время одного сильного дождя весной часть потолка обвалилась, и на кухне начало лить, как из ведра. Папа не хотел его чинить. Мы безуспешно пытались залатать дыру фольгой, пенопластом, деревом и клеем и, в конце концов, сдались, поэтому, когда дождь шел на улице, он шел и у нас на кухне.

Первое время мама воспринимала жизнь в доме 93 по Литтл Хобарт Стрит как приключение. Прежние обитатели дома оставили нам в наследство древнюю швейную машинку с ножным приводом. Мама решила, что мы можем шить свою одежду даже тогда, когда у нас нет электричества. Кроме того, мама придерживалась мнения, что для шитья одежды не нужны выкройки, потому что к этому вопросу можно подойти «креативно». Мама, Лори и я обмеряли друг друга и начали шить свои платья.

Казалось, что мы шили свои платья целую вечность. Когда работа была закончена, платья получились мешковатые и кривые. Рукава оказались разной длины и были расположены на спине. Я никак не могла надеть свое платье до тех пор, пока мама не разорвала шов на несколько сантиметров. «Потрясающе!» – воскликнула мама, глядя на меня. Я сказала ей, что мне кажется, что я одета в большую наволочку с раструбами по бокам. Лори вообще не хотела носить свое платье ни дома, ни на улице. В конечном счете маме пришлось признать, что шитье платьев – не лучший способ использовать наши таланты и деньги. Самая дешевая ткань стоила семьдесят пять центов за ярд, а на платье уходило минимум два ярда. Дешевле было купить одежду в секонд-хенде. К тому же рукава на покупной одежде всегда были пришиты там, где надо.

Мама прилагала все усилия, чтобы украсить дом. На стены гостиной она повесила свои масляные картины. В результате были завешаны все стены. Единственным свободным от картин местом оказалось пространство над мамиными пишущими машинками, которое она использовала для листочков бумаги с идеями и синопсисами новых литературных трудов. На наших стенах красовались картины с изображением закатов в пустыне, мчащихся лошадей, спящих кошек, покрытых снегами горных вершин, ваз с цветами и фруктами и портретов детей.

Картин у мамы было больше, чем места на стенах, поэтому папа изобрел гениальную вещь. Перед каждой картиной на стене он прибил к потолку скобы, на которых можно было вешать другие картины. Иногда в ряду было до четырех картин. Мама осталась очень довольной. Мне казалось, что она относится к своим картинам как к детям и хочет, чтобы каждая картина понимала, что ее любят и ценят.

Около окон мама соорудила полки, на которых расставила ряды бутылок из разноцветного стекла. «Смотрите, у нас как будто витражи!» – объявила она. Да, эффект витража присутствовал, но дом от этого не стал теплее и суше. Первые несколько недель жизни в доме я, лежа на матрасе из картона и слушая шум капающей на кухне воды, мечтала о большом доме в Финиксе с олеандрами и апельсиновыми деревьями. Я думала, что мы все еще владели этим домом. Это был наш настоящий дом.

«А когда мы вернемся домой?» – спросила я однажды папу.

«Домой?» – переспросил он.

«В Финикс».

«Теперь наш дом здесь».

Когда мы с Брайаном поняли, что остаемся в Уэлче надолго, мы решили помочь папе строить Хрустальный дворец. Папа показал нам место, отведенное под строительство и отмеченное им колышками с натянутой между ними веревкой. Папа редко бывал дома, потому что был занят налаживанием контактов и расследованием коррупции, поэтому так никогда и не начал работу над фундаментом дома. Мы с братом нашли в заброшенном доме кирку с лопатой и все свободное время посвящали выкапыванию фундамента. «Какой смысл строить хороший дом, если ты не заложил правильный фундамент?» – говорил папа.

Копать было сложно, но через месяц мы вырыли яму такой глубины, в которой нас не было видно. Границы ямы не были идеально ровными, но мы все равно очень гордились своей работой. После того как папа зальет фундамент, мы были готовы помогать ему со строительством.

У нас не было денег на оплату вывоза мусора, а мусора скапливалось все больше и больше. В один прекрасный день папа сказал, чтобы мы сбросили весь мусор в яму.

«Но ведь это же фундамент для Хрустального дворца», – возразили мы.

«Это только на время», – уверил нас папа. Он объяснил, что, когда появятся деньги, он наймет грузовик, который вывезет весь мусор сразу. Но этого не происходило, и мы с Брайаном наблюдали, как яма, вырытая с таким трудом, постепенно наполняется мусором.

Приблизительно в то же время в доме на Литтл Хобарт Стрит появилась большая мерзкая крыса. Первый раз я увидела ее в нашей сахарнице. Крыса была чересчур большой, чтобы поместиться в обычной сахарнице, но наша мама, будучи сладкоежкой, клала в чай восемь ложек сахара, поэтому сахарницей нам служила ваза, стоявшая на кухонном столе.

Крыса сахар не ела. Она в нем купалась: наслаждалась и била хвостом, свешивавшимся из «сахарницы», отчего сахар обильно сыпался на стол и на пол. При виде этого зрелища я замерла и потом вышла из кухни. Вместе с Брайаном мы снова вернулись посмотреть на крысу. К тому времени она уже вылезла из сахара и переместилась на печку, где стояла тарелка картошки. Мы отчетливо видели следы зубов крысы, погрызшей картошку, которую мы должны были есть на обед. Брайан кинул в грызуна небольшой железной кочергой и попал. Однако к нашему изумлению, крыса не ретировалась, а вскочила и зашипела на нас, словно в этой ситуации нарушителем спокойствия была не она, а мы. В ужасе мы выбежали из кухни, захлопнули дверь и подложили под нее тряпки, чтобы крыса не перебежала в другую комнату.

В ту ночь Морин, которой к тому времени уже исполнилось пять лет, не могла заснуть от страха. Она думала, что крыса на нее нападет, и ей мерещилось, что грызун подползает все ближе и ближе. Я сказала, что ей пора перестать быть такой трусихой.

«Но я действительно слышу, что крыса здесь», – ответила Морин.

Это был один из редких моментов, когда у нас было электричество, и я включила свет, чтобы успокоить сестру. На любимом ее одеяле, всего в паре десятков сантиметров от лица Морин, действительно сидела здоровая крыса. Морин завизжала, скинула одеяло, и крыса спрыгнула на пол. Я схватила метлу и стала ею бить крысу, которая ловко увертывалась от ударов. На помощь пришел Брайан с бейсбольной битой, и общими усилиями мы загнали шипящее и щелкающее зубами животное в угол.

У нас была собака Тинкл – помесь терьера с дворнягой. В свое время собака увязалась за Брайаном, да так и осталась у нас жить. Тинкл схватил крысу зубами и начал бить об пол до тех пор, пока крыса не сдохла. Когда на шум пришла мама, Тинкл ходил грудь колесом, гордый своим подвигом. Мама пожалела крысу и сказала: «И крысам надо есть, понимаете?» Хотя крыса была мертва, мама почему-то решила дать ей имя и назвала ее Руфусом. Брайан где-то читал, что индейцы использовали труп врага для того, чтобы испугать противника, и на следующее утро повесил Руфуса за хвост на дереве перед входом в дом. Чуть позже мы услышали звуки выстрелов. Наш сосед мистер Фриман увидел Руфуса и решил, что это опоссум, взял свое ружье и парой выстрелов уничтожил труп крысы, от которого остался только хвост, привязанный к ветке.

После случая с Руфусом я начала брать в кровать бейсбольную биту, а Брайан – мачете. Морин вообще потеряла сон. Она говорила, что ей снятся кошмары, что ее поедают крысы, и использовала это в качестве предлога, чтобы ночевать у подруг. Родители не придали инциденту с Руфусом большого значения. Они говорили, что мы уже вступали в битву со злом, и такая же борьба предстоит нам в будущем.

«Что будем делать с мусорной ямой? – спросила я. – Она уже почти полная».

«Яму надо расширить», – сказала мама.

«Но мы же не можем вечно сбрасывать в яму мусор. Что люди скажут?» – не сдавалась я.

«Жизнь слишком коротка для того, чтобы волноваться о том, что думают о тебе другие, – философски ответила мама. – Пусть принимают нас такими, какие мы есть».

Я была убеждена, что люди станут относиться к нам лучше, если мы приложим усилия и улучшим внешний вид дома № 93 и участка на Литтл Хобарт Стрит. И была уверена, что существует масса вещей, которые мы можем сделать и которые не будут практически ничего стоить. Некоторые жители Уэлча фигурно разрезали старые автомобильные покрышки, красили их в белый цвет и использовали для украшения сада или лужайки перед домом. У нас не было денег на строительство Хрустального дворца, но мы могли бы использовать этот способ для того, чтобы наш дом выглядел чуть посимпатичней. «Пожалуйста, – умоляла я маму, – давай это сделаем!»

«Хорошо», – согласилась она. Но когда мы оказались около облагороженных таким образом участков, мама полностью охладела к моей идее. «Лучше жить с помойкой на лужайке перед домом, так, по крайней мере, естественней», – сказала она.

Однако я не сдавалась и продолжала искать способы облагородить внешний вид дома и участка. Однажды папа принес с какой-то халтуры 15-литровую банку краски. Я открыла банку. Она была неполной, и внутри оказалась краска ярко-желтого цвета. У папы были кисточки. Меня осенило – слой ярко-желтой краски освежит внешний вид дома и сделает его, по крайней мере, с внешней стороны более презентабельным.

Взволнованная радужной перспективой счастливой жизни в ярко-желтом доме, я в ту ночь едва могла заснуть. Я встала рано утром и приготовилась красить. «Если мы все вместе возьмемся за работу, нам понадобится максимум два дня», – убеждала я членов семьи.

Однако папа без оптимизма воспринял мою идею. Он сказал, что наш дом на Литтл Хобарт Стрит – такая дыра, что не стоит тратить на него свое время и силы. Мама сочла, что дом ярко-желтого цвета будет выглядеть пошло. Брайан и Лори отказались под тем предлогом, что у нас нет лестниц и строительных лесов.

Папа не занимался Хрустальным дворцом, и я знала, что остатки краски в банке будут стоять без пользы. Я решила смастерить лестницу или занять ее у кого-нибудь и начать работать, надеясь, что результат всем понравится и мне помогут.

Я открыла банку и помешала краску палочкой. Отстоявшееся масло смешалось с краской, и краска стала кремово-желтого цвета. Я окунула в банку толстую кисть и провела по поверхности старого сайдинга. Результат оказался даже лучше, чем я ожидала. Я начала красить все, что видит глаз, и до чего я могла дотянуться с веранды дома. Через пару часов я израсходовала четверть банки. «Если мне будут помогать и закрасят те места, до которых я не достаю, дом преобразится до неузнаваемости», – думала я.

Однако результаты моей работы не произвели впечатления ни на родителей, ни на Лори с Брайаном. «Ну, что ж. Теперь часть передней стороны дома у нас желтого цвета. Это определенно начало новой жизни», – иронично заметила старшая сестра.

Получалось так, что всю работу мне надо было заканчивать без посторонней помощи. Я попыталась сколотить лестницу из реек, но она разваливалась под моим весом. Я занималась лестницей, как вдруг началось похолодание, и краска замерзла. Когда температура снова стала плюсовой, я открыла банку и увидела, что в краске появились большие сгустки и вид ее стал напоминать прокисшее молоко. Я долго и безуспешно размешивала краску. Я знала, что больше краски мне не видать и вместо ярко-желтого дома у нас будет пятнистый желтоватый дом, по которому сразу видно, что покраска была брошена на полпути. О чем это могло говорить всем незнакомцам, которые могли бы увидеть наш дом? Только о том, что его обитатели хотели привести его в порядок, но дело у них явно не задалось.

Литтл Хобарт Стрит заканчивалась таким глубоким и узким оврагом, что местные шутили – туда надо подводить свет. В нашем районе было много детей, и Морин, наконец, могла играть с настоящими сверстниками, а не с выдуманными друзьями. Обычно дети предпочитали играть у подножия горы, рядом со складом оружия Национальной гвардии. Мальчишки играли в американский футбол, а девочки сидели на кирпичной стене, расчесывали волосы, подводили блеском губы и делали вид, что очень возмущены, когда какой-нибудь резервист свистел им, давая понять, что они ему нравятся совсем не по-детски. На самом деле девочкам это льстило, но они не подавали виду. Одна из девочек по имени Синди Томсон очень упорно пыталась со мной подружиться, но потом выяснилось, что она всего лишь хотела завербовать меня в юношеское отделение Ку-клукс-клана. Меня не интересовали ни губная помада, ни белый колпак как аксессуар одежды, поэтому я предпочитала играть с мальчишками в футбол. Обычно они не брали девочек, но изменяли этому правилу, когда им не хватало игрока.

Люди побогаче не заходили в нашу слободку. Здесь жили несколько шахтерских семей, но большинство взрослых сидели без работы. У некоторых мам не было мужей, а у некоторых мужей от работы на шахте были больные легкие. У всех было достаточно собственных проблем, и основная часть обитателей района жила за счет государства.

Хотя наша семья была самой бедной на Литтл Хобарт Стрит, родители не подавали на пособие по безработице или какую-либо другую форму государственной помощи. Более того, мама с папой всегда отказывались от помощи благотворительных организаций. Когда учителя в школе давали нам мешки с собранной церковью одеждой, мама неизменно просила нас отнести их обратно. «Мы сами в состоянии решить свои проблемы, – говорила мама. – Мы не принимаем подачек».

Когда финансовая ситуация в семье становилась совсем плохой, мама напоминала нам, что на Литтл Хобарт Стрит живут дети, положение которых значительно хуже, чем наше. Она имела в виду двенадцать детей из семьи Грейди, которые росли без отца. По разным версиям получалось, что папа Грейди то ли умер от завала шахты, то ли сбежал с проституткой. Мама Грейди постоянно лежала в кровати, мучаясь от головной боли. Дети в этой семье росли словно сорняки в саду – без присмотра и ухода. Этих детей было сложно отличить одного от другого, потому что все они были одеты в одинаковые белые рваные майки и джинсы, а их головы были выбриты, чтобы они не нахватали блох. Однажды старший мальчик Грейди нашел дома, под маминой кроватью, старое папино ружье и решил пострелять. В качестве мишеней он выбрал нас с Брайаном. Помню, как мы убегали по лесу, а этот маленький идиот отчаянно палил в нас дробью.

Кроме них в нашем районе жила семья Холл, в которой было шесть умственно отсталых от рождения детей. Эти дети уже выросли, но из-за своей болезни продолжали жить с родителями. Я дружески относилась к одному из них – Кенни, ему было 42 года. Однажды сорванцы из нашего района сыграли с Кенни злую шутку – они убедили его, что я хочу пойти с ним на свидание. Они попросили его дать им доллар, раздеться до трусов, показать им свой член, после чего они организуют со мной свидание. Однажды в субботу Кенни появился у нас перед домом и начал плакать и кричать, что я не выполняю условия договора. Мне пришлось выйти к Кенни и объяснить, что над ним зло пошутили и, кроме этого, у меня есть правило – не ходить на свидания с мужчинами значительно старше моего собственного возраста.

Однако в самой тяжелой ситуации из всех обитателей Литтл Хобарт Стрит была семья Пастор. Мама Джинни Сю Пастор была проституткой. Ей было 33 года, и у нее было восемь дочерей и один сын. Имена всех детей в семье заканчивались на букву «Y». Глава семьи Кларенс Пастор подорвал здоровье работой на шахте. Он днями напролет сидел на покосившейся веранде своего дома, но никогда не улыбался и никому не махал рукой. Он сидел, словно прибитый к стулу. Все в городе говорили, что он импотент и ни один ребенок не является его собственным.

Его жена – Джинни Сю – в ожидании клиентов отнюдь не отдыхала на шезлонге в неглиже. Женщины из «Зеленого фонаря» в Бэттл Маунтин (к тому времени я уже поняла, чем они там занимались) целый день валялись на веранде, красили губы, курили сигареты и демонстрировали всему миру свои неотразимые прелести. Джинни Сю не выглядела как проститутка. У нее были крашеные светлые волосы, она рубила в саду дрова или возила на тачке уголь. Во время работы она надевала точно такой же фартук, какой надевали и все остальные домохозяйки. Джинни Сю выглядела как самая обычная мама.

Я удивлялась, как она успевает заниматься проституцией, когда ей надо ухаживать за такой оравой детей. Однажды ночью я увидела, что напротив их дома остановился автомобиль и несколько раз помигал фарами. Через минуту Джинн Сю сбежала с веранды и исчезла в автомобиле, который тут же уехал.

Старшую дочь в семье Пастор звали Кэти. Соседские ребятишки относились к ней, как к грязи, называли ее мать проституткой, а ее саму – вшивой. По правде говоря, у Кэти в волосах действительно было много вшей. Она очень хотела со мной подружиться. Помню, как однажды по пути из школы я упомянула, что мы раньше жили в Калифорнии. Кэти обрадовалась и сказала, что ее мама очень хочет переехать в Калифорнию, и попросила меня прийти к ним домой, чтобы рассказать ей о жизни на Восточном побережье.

Я согласилась. Я никогда не была внутри здания, в котором находился «Зеленый фонарь», и теперь мне предоставили возможность увидеть, как живет проститутка. Я хотела узнать многое. Например, просто ли зарабатывать проституцией? Хорошая это работа или не очень? Знали ли дети в семье и глава семьи о том, что их мама проститутка? И как они к этому факту относились? Я, конечно, не планировала задавать эти вопросы «в лоб», но думала, что во время беседы с Джинни Сю смогу получить на них ответы.

Вместе с Кэти мы прошли мимо сидящего на веранде Кларенса Пастора, который проигнорировал наше появление. Внутри дом был разделен на малюсенькие комнатушки. Жилище Пасторов было построено на склоне осыпающейся горы, в результате чего дом «поплыл» и потолки и полы в комнатах оказались под разным углом. На стенах их дома не было картин, но они были украшены аккуратно вырезанными из каталога магазина Sears картинками с изображениями респектабельно одетых женщин.

Вокруг меня собралась шумная толпа младших сестер Кэти. Они не были похожи друг на друга: одна была блондинкой, вторая рыжей, третья шатенкой. «Парень», как они называли младшего сына, ползал по полу гостиной, уплетая огромный соленый огурец. Джинни Сю сидела за столом. Рядом с ней стояло блюдо с огромной жареной курицей – деликатесом, который мы себе не могли позволить. Лицо ее было усталым, но улыбка искренней и открытой. «Приятно познакомиться, – сказала Джинни Сю. – В этом доме мы не часто видим гостей».

Она пригласила меня к столу. У нее была большая тяжелая грудь и белые волосы с черными корнями. «Помогите мне разделать птицу, а я сварганю вам роллы с куриным мясом, – сказала она Кэти, а потом повернулась ко мне: – Ты умеешь разделывать птицу?»

«Конечно», – ответила я и сглотнула слюну, потому что в тот день еще ничего не ела.

«Покажи», – сказала Джинни Сю.

Я взяла крыло, разорвала его вдоль длинных костей и вынула мясо. Потом я взяла ногу и бедро, сломала соединяющие кости хрящи и освободила кости от курятины. Джинни Сю и Кэти оторвались от своих кусков курицы, чтобы посмотреть, как я работаю. Я разломала гузку и освободила от костей жирное и вкусное мясо. Потом я взяла в руки грудную часть, ногтем выскоблила прилипшее желе и начала снимать мясо.

«Молодец, – похвалила меня Джинни Сю. – Ты чисто работаешь».

Я откусила треугольной формы хрящ на груди курицы.

Джинни Сю собрала мясо в глубокую и большую тарелку, добавила майонеза, мягкого сыра, горсть картофельных чипсов и все смешала. Она намазала все это на два куска белого ватного хлеба, свернула в трубочку и дала нам. «Птица в одеяле», – сказала Джинни Сю. Вкус был божественным.

«Мама, а Жаннетт жила в Калифорнии», – сказала Кэти.

«Вот как? Я мечтала о том, чтобы жить в Калифорнии и работать стюардессой, – сказала Джинни Сю. – Но дальше Блуфильда так никуда и не доехала».

Я начала рассказывать им о жизни в Калифорнии. Они сказали, что их не интересует жизнь в небольших горнодобывающих городках в пустыне, поэтому я завела рассказ о Сан-Франциско и Лас-Вегасе, хотя последний находится вовсе не в Калифорнии. Мы провели в этих городах всего несколько дней, но по моему рассказу могло показаться, что я провела там долгие годы. Я рассказывала о девушках из кордебалета, которых видела мельком, но могло показаться, что я их хорошо знала. Я описывала казино с неоновыми вывесками и делающих высокие ставки игроков, пальмы, отели с бассейнами и холодным кондиционированным воздухом, а также рестораны, где официанты в белых перчатках поджигают десерты.

«Ну и жизнь! Лучше не бывает!» – изумлялась Джинни Сю.

«Да, мэм, это уж точно», – соглашалась я.

«Парень» начал хныкать, Джинни Сю взяла его с пола на руки и дала облизать майонез со своих пальцев. «Ты хорошо расправилась с птицей, – сказала она мне. – Я думаю, что в один прекрасный день ты будешь есть сколько угодно жареной курицы и горящих десертов». И Джинни Сю мне подмигнула.

Только по пути домой я сообразила, что так и не задала вопросы, на которые хотела получить ответы. Я подумала о том, что совершенно не воспринимала Джинни Сю как проститутку. В тот день я поняла про проституцию только одно: с доходов от этой профессии можно покупать очень вкусную курицу.

В Уэлче мы часто дрались. Мы дрались не только с врагами, а просто для того, чтобы отвоевать себе место под солнцем. Жители Уэлча любили подраться. Они дрались потому, что делать в этом городе было нечего, и потому, что от трудной жизни люди черствеют. Может быть, постоянные драки были пережитком борьбы за создание профсоюзов шахтеров, потому что сама шахтерская профессия была трудной, опасной и грязной. Мужчины возвращались с работы и «спускали пар» на женах, те в свою очередь шпыняли детей, которые начинали собачиться между собой. Точно не могу сказать, в чем причина агрессии жителей города, но факт остается фактом: все его обитатели – мужчины, женщины, мальчики и девочки – любили драться.

Здесь происходили потасовки в барах, поножовщина на улицах, избиения на парковках, рукоприкладство в семьях и постоянные свары среди детей. Иногда неожиданная драка заканчивалась одним метким и сильным ударом, а иногда происходили затяжные схватки, во время которых зеваки и болельщики собирались, словно вокруг боксерского ринга, крича и поддерживая окровавленных и потных сцепившихся бойцов. Кроме бытовых драк в городе известны были случаи затяжной вендетты. Например, два брата могли избить кого-нибудь за то, что в мохнатых 50-х отец того человека избил их отца. Или, скажем, женщина могла выстрелить в свою лучшую подругу за то, что та переспала с ее мужем, после чего брат лучшего друга мужа брал бейсбольную биту и дубасил ею этого мужа. Прогулка по центральной улице города была похожа на посещение приемного отделения больницы. Повсюду встречались люди с подбитым глазом, разбитым носом или губой, разбитыми костяшками пальцев или покусанными ушами. Казалось, что в Уэлче шла необъявленная гражданская война. Мы и до этого жили в довольно «отчаянных» городах, но даже маме пришлось признать, что она никогда в жизни не видела такого боевого духа, как у жителей Уэлча.

Лори, Брайан, я и Морин дрались чаще, чем остальные дети. Потасовки с Динитой и ее подругами были только началом длинной череды междоусобиц, которые нам пришлось пережить. С нами хотели драться потому, что у нас были рыжие волосы, потому, что наш папа был алкоголиком, потому, что мы мылись не так часто, как следовало было бы, потому, что мы жили в доме-развалюхе с пятнами желтой краски, а на участке у нас была мусорная яма и по ночам было видно, что у нас нет света, поскольку мы не можем позволить себе подключить электричество.

Чаще всего мы выступали против наших противников единым фронтом. Одной из самых запоминающихся драк, закончившихся нашей победой, была битва с Эрни Гоадом и его друзьями. Мне тогда было десять, а Брайану девять лет. Эрни был мальчишкой с толстой шеей, носом картошкой и глазами, сидящими практически на висках, что делало его похожим на рыбу. Казалось, что Эрни дал клятву выдворить нашу семью из города. Все началось с потасовки, когда мы однажды играли на танке, стоящем около склада оружия Национальной гвардии. Эрни начал кидать в меня камнями и кричать, что наша семья должна убираться из города, потому что все мы воняем.

В ответ я кинула в него пару камней и сказала, чтобы он оставил меня в покое.

«А что ты мне сделаешь?» – спросил он.

«Ничего я тебе не сделаю. Я с мусором не связываюсь», – ответила я.

«Это Уоллсы – мусор, а не я. Это вы рядом с домом мусор в яму бросаете», – парировал Эрни.

Мне нечем было «крыть», потому что эта была чистая правда.

«Все вы – мусор! – орал Эрни. – И живете в мусоре!»

Я изо всей силы его толкнула и в надежде на поддержку посмотрела на ребят, с которыми играла. Однако все они отходили от меня или не поднимали глаз, словно им было стыдно за то, что они играют с девочкой, у которой мусорная яма находится прямо около дома.

В следующую субботу мы с Брайаном читали, сидя на диване, когда окно разбилось и в него влетел булыжник. Мы бросились к дверям и увидели, что Эрни с тремя друзьями разъезжают на велосипедах по Литтл Хобарт Стрит и орут: «Мусор! Мусор! Все вы – мусор!»

Брайан вышел на веранду. Один из приятелей Эрни метко кинул камень и попал брату в голову. Брайан бросился за мальчишками, которые с улюлюканьем уехали. Пошатываясь, Брайан вернулся в дом. Его щека и майка были в крови, а над бровью появилась огромная ссадина. Через несколько минут Эрни с друзьями вернулись и стали кричать, что знают, из какого свинарника мы выползли, и расскажут об этом всем ученикам школы.

На сей раз мы вдвоем с Брайаном бросились за ними, несмотря на то, что противники были в большинстве. Эрни и его приятелям явно нравилась игра, которую они затеяли. Они-то были на велосипедах, поэтому были быстрее нас. Через несколько минут они умчались.

«Они еще вернутся», – сказал брат.

«Что будем делать?» – спросила я.

Брайан начал думать и придумал. Под домом он нашел веревку и повел меня на полянку на горе над Литтл Хобарт Стрит. За несколько недель до этих событий мы с Брайаном вытащили на эту полянку старый матрас, потому что хотели устроить пикник. Брайан объяснил, что хочет сделать что-то наподобие катапульты, о которых он читал в книгах. Мы сложили на матрас камней и привязали матрас к веткам деревьев. Натянув веревки и отпустив их на счет «Три!», мы испробовали нашу катапульту. Результат оказался хорошим, и лавина камней скатилась вниз на улицу. Мы твердо решили убить Эрни и его команду, завладеть их велосипедами и оставить их окровавленные тела для того, чтобы все враги нас боялись.

Мы навалили камней на матрас и стали ждать. Наше ожидание не было долгим. Вскоре появился Эрни со своей командой. Каждый из них управлял велосипедом одной рукой, а в другой держал большой камень. Они ехали гуськом, впереди всех был Эрни. Мы поняли, что можем попасть в несколько человек сразу.

Эрни и его команда подъехали ближе. Брайан дал команду, и мы оттянули веревки. Матрас выстрелил грудой камней. Я услышала, как камни попадали в тела врагов и в их велосипеды. Эрни выругался и упал с велосипеда. Мальчишка, следовавший за ним, наехал на Эрни и тоже упал. Двое других развернулись и умчались. Мы с Брайаном начали бросать камни в Эрни и его приятеля. Враги были перед нами как на ладони, и у нас было несколько прямых попаданий.

Потом Брайан закричал «Ура!» и бросился вниз по спуску. Эрни и его прихвостень вскочили на велосипеды, начали с ожесточением крутить педали и исчезли за поворотом прежде, чем мы успели до них добежать. После этого мы с Брайаном исполнили победный танец, оглашая заваленную камнями улицу воинственным кличем.

Погода становилась теплее, и крутые склоны гор вокруг Литтл Хобарт Стрит зазеленели. Появились дикие ариземы и дицентры великолепные[42]. У дорог начали расцветать белые флорибунды, сиреневые флоксы и желтые краснодневы. Зимой глаз резали выброшенные ржавые холодильники, автомобили и заброшенные дома, но весной на них появились мох и другие растения – зелень скрыла весь хлам. Казалось, что окружающий нас мусор бесследно исчез.

Летом дни стали длиннее, а значит, читать можно было дольше. Маму в то время было не оторвать от книг. Каждую неделю она приезжала из городской библиотеки с двумя наволочками, набитыми романами и биографиями. Она забиралась в кровать и время от времени говорила, что надо бы заняться чем-нибудь более практичным, но она не может оторваться. Как и у папы, у мамы были свои зависимости.

Все мы тогда много читали, но чувства общего единения, которое мы испытывали, когда вместе сидели за книжками в Бэттл Маунтин, исчезло. В Уэлче каждый из нас читал в своем углу. Мы читали, лежа на своих нарах при свете фонарика или свечи.

Лори любила читать больше остальных. Ее привлекали стиль фэнтези и научная фантастика. Больше всего ей нравилась книга «Властелин колец», и когда она не читала, рисовала хоббитов и орков. Она всех нас убеждала прочитать эту книгу со словами: «Вы попадете в совершенно иной мир».

Я не стремилась перенестись в иной мир. Моими любимыми книгами были те, в которых описывалось, как люди борются со сложностями. Мне нравились «Гроздья гнева», «Повелитель мух» и в особенности «Дерево растет в Бруклине». Мне казалось, что мы с Френси Нолан[43] очень похожи, разве что она жила на полвека раньше меня в Бруклине и ее мама всегда поддерживала в доме чистоту и порядок. Ее отец очень напоминал моего папу. Френси видела в своем отце-алкоголике положительные черты, так что, может быть, и я не была полной идиоткой, веря в своего (или скорее пытаясь верить).

Однажды ночью в то лето мне не спалось. Все остальные спали. Я лежала в кровати и услышала, что входная дверь открылась и кто-то вошел в дом. Я зашла в гостиную и увидела, что это папа. В свете луны я заметила, что его лицо и волосы были перепачканы кровью. Я спросила его, что произошло.

«Я вступил в схватку с горой, но гора победила», – ответил папа.

Я посмотрела на маму, которая спала на софе, накрыв голову подушкой. Мама спала очень крепко, обычно ее и пушкой нельзя было разбудить. Я зажгла керосиновую лампу и увидела глубокую рану на папиной правой руке и такой глубокий порез на голове, что была видна черепная кость. Я взяла зубочистку и пинцет и вынула грязь из его ран, потом протерла их ваткой, смоченной в спирте. Папа даже и бровью не повел. Вокруг раны на голове было много волос, поэтому я сказала папе, чтобы он сбрил их вокруг пореза. «Дорогая, не могу позволить себе портить свой имидж, – ответил папа – человек моей профессии должен выглядеть презентабельно».

Потом папа внимательно осмотрел рану на руке и попросил меня принести коробку, в которой мама хранила свои швейные принадлежности. Он безуспешно поискал шелковую нитку и решил, что сойдет и хлопковая. Он вдел в иголку черную нитку, показал на рану и сказал: «Давай, зашивай».

«Папа, я не умею!»

«Перестань, дорогая, – сказал папа, – я бы сам зашил, но левой рукой мне неудобно». Он улыбнулся. «Не волнуйся, я настолько проспиртован, что ничего не почувствую». Он зажег сигарету и положил руку на стол: «Давай».

Я приложила кончик иголки к его коже и задрожала.

«Давай», – повторил он.

Я надавила на иголку и почувствовала упругое сопротивление кожи. Я хотела закрыть глаза, но не могла этого сделать, потому что должна была видеть, что делаю. Я стала проталкивать иголку с большим усилием в папину плоть. Казалось, что я сшиваю кусок мяса. И на самом деле сшивала мясо.

«Папа, извини, не могу», – сказала я.

«Давай сделаем это вместе», – ответил папа.

Пальцами левой руки папа помог мне протолкнуть иголку сквозь кожу на противоположную сторону раны, где выступило несколько капель крови. Я потянула нитку, чтобы соединить два края раны. Потом связала концы нитки так, как папа просил, и сделала еще один стежок. Рана была достаточно большой, и по уму надо было бы наложить еще пару швов, но я уже не могла заставить себя повторить эту операцию.

Мы посмотрели на два темных и слегка кривоватых стежка.

«Я тобой горжусь, Горный Козленок», – похвалил меня папа.

Когда утром я уходила из дома, папа еще спал, а когда вернулась днем, его уже не было.

Папа пропадал по нескольку дней кряду. Когда я спрашивала его, где он пропадает, он давал такие неправдоподобные или туманные объяснения, что я перестала задавать ему этот вопрос. Папа стал приходить домой с двумя большими пакетами продуктов. Мы ели сэндвичи с ветчиной и большими кусками лука, а он рассказывал нам об успехах, которые делает в исследовании коррупции в недрах Объединенного профсоюза горняков. По его словам, ему постоянно предлагали работу, но он не хотел трудиться на дядю. «Невозможно стать богатым, работая по найму», – объяснял папа. Он хотел стать богатым, как Крез. Он говорил, что в Западной Виргинии нет золота, но существует много других способов обогащения. Например, он разрабатывал технологию, позволяющую более эффективно сжигать уголь и, следовательно, использовать уголь низкого качества. Папа считал, что это ноу-хау сделает его несметно богатым.

Слушая его рассказы, я старалась его приободрить. Я хотела надеяться, что он говорит правду, хотя была практически уверена, что это не так. Деньги в семье появлялись только тогда, когда мама получала чек от нефтяной компании, которая качала нефть на ее земле в Техасе, или папа находил небольшую халтуру. Мама всегда очень туманно отвечала на вопрос о том, где именно расположен ее участок земли, каковы его размеры, и наотрез отказывалась его продавать. Было ясно только одно: приблизительно раз в два месяца появлялся чек, а вместе с ним – деньги на еду.

Когда нам подключали электричество, мы ели много бобов. Большой пакет фасоли пинто[44] стоил меньше доллара, и этой еды хватало на несколько дней. Если добавить в фасоль ложку майонеза, получалось вкусное блюдо. Кроме этого, мы ели много риса с сардинами, которые, по словам мамы, были очень полезны для мозгов. По вкусу сардины уступали тунцу, но были гораздо лучше кошачьих консервов, которыми нам время от времени приходилось питаться, когда денег совсем не было. Иногда на обед мама готовила много попкорна. Мама говорила, что в кукурузе есть клетчатка, а в соли – йод, который предотвращает болезни щитовидной железы. «Я же не хочу, чтобы мои дети выглядели, как пеликаны», – объясняла она.

Однажды после получения чека мама купила огромный копченый окорок, который мы ели несколько дней. Так как у нас не было холодильника, мы хранили окорок на кухне. Через неделю после покупки ветчины, отрезая себе кусок мяса для сэндвича, я заметила, что в мясе появились личинки.

Мама сидела на софе и ела сэндвич с ветчиной. «Мам, в мясе завелись червяки», – сказала ей я.

«Ой, перестань. Срежь верхний слой с червяками, внутри мясо отличное», – уверила меня она.

Мы с Брайаном начали исследовать окрестности в поисках «подножного корма». Летом и осенью мы запасались яблоками-дичкой, ежевикой и воровали кукурузу на поле фермера Уилсона. Кукуруза была кормовой и очень твердой, но ее можно было есть, если тщательно пережевывать. Однажды мы поймали подраненного черного дрозда и хотели сделать из него пирог, но у нас не поднялась рука убить птицу, которая была к тому же очень тощей.

Мы слышали, что лаконос можно есть как салат. В наших местах этого растения было много, поэтому мы с Брайаном решили его попробовать. Если салат окажется вкусным, у нас появится новый бесплатный продукт – так рассуждали мы. Сперва мы попробовали сырой лаканос, но он оказался ужасно горьким. Тогда мы начали варить траву, но и в вареном виде вкус был ужасным. После этого эксперимента языки у нас болели несколько дней.

Однажды мы обнаружили заброшенный дом и залезли в окно. Комнатки внутри были маленькими, а пол земляным. На кухне мы нашли массу консервов.

«Бинго!» – закричал Брайан.

«Вот мы наедимся!» – обрадовалась я.

Консервные банки были покрыты толстым слоем пыли, но мы решили, что их содержимое пригодно для пищи. Иначе какой смысл вообще консервировать продукты? Ведь смысл консервирования в том, чтобы сохранить продукт на долгие годы. Я передала банку томатов Брайану, который пробил в ней дырку перочинным ножом. Банка взорвалась, окатив Брайана фонтаном коричневого сока. Мы попробовали открыть еще пару банок – с тем же результатом, и вернулись домой голодные и перемазанные.

Я перешла в шестой класс. В ту пору все смеялись над нами, потому что мы с Брайаном были очень худыми. Меня называли тонконогой, девочкой-пауком, трубочистом, тощей попой, женщиной-палкой и жирафом. Язвили даже, что в дождь я останусь сухой, если встану под телефонными проводами. Во время обеда другие дети разворачивали свои бутерброды или покупали горячий обед, а мы с Брайаном доставали книги и читали. Брайан говорил всем, что ему надо сбросить вес, потому что в старших классах он планирует заниматься борьбой. Я утверждала, что забыла свой обед дома. Никто мне не верил, поэтому во время обеденного перерыва я стала прятаться в туалете. Я заходила в кабинку, запирала дверь и залезала на стульчак, чтобы никто не мог узнать меня по обуви.

Я часто вынимала из мусорного бачка в туалете остатки обедов, выброшенные школьницами. Я совершенно не могла взять в толк, зачем выбрасывать пригодную в пищу еду: яблоки, сваренные вкрутую яйца, упаковки печенья, небольшие пакеты молока, надкусанные бутерброды с сыром, который ребенку, может быть, не очень пришелся по вкусу. Забрав свою добычу, я снова возвращалась в туалетную кабинку и ее съедала.

Иногда в мусорном ведре в туалете оказывалось еды больше, чем я была в состоянии съесть. Однажды я взяла для Брайана сэндвич с копченой колбасой, но потом начала думать о том, что я скажу ему, если он спросит, откуда я его взяла. Я была уверена, что и он роется в мусорных бачках, но этот вопрос мы никогда не обсуждали.

Я сидела в классе и думала о том, как объясню Брайану появление бутерброда с колбасой. В это время бутерброд в моем портфеле начал пахнуть так сильно, что, казалось, запах должны учуять все одноклассники. Я начала паниковать, ведь все знали, что я не приношу с собой обеда, следовательно, могут догадаться о том, что я взяла бутерброд из мусорного ведра. Во время перемены я бросилась назад в туалет и выбросила бутерброд.

Морин, в отличие от меня, всегда хорошо питалась. Она завела себе много подружек и часто появлялась у них дома во время обеда. Я не представляла, что едят Лори с мамой. Любопытно, что мама начала набирать вес. Однажды, когда папы не было дома и у нас не было еды, мама, лежа на софе, периодически скрывалась под одеялом. Брайан оглянулся на маму и спросил:

«Что ты жуешь?»

«Ничего. У меня проблемы с деснами, поэтому просто жую в качестве упражнения для улучшения циркуляции крови», – ответила мама. Но она не смотрела нам в глаза. Брайан откинул одеяло, и под ним оказалась огромная плитка шоколада Hershey, которую мама уже наполовину съела.

«Ничего не могу с собой поделать, – всхлипывала мама. – Мне нужен сахар, я чувствую себя как наркоман».

Она просила нас простить ее так же, как мы прощали папу за то, что он пьет. Мы молчали. Брайан схватил шоколад и разделил его на четыре куска, и мы с Брайаном и Лори проглотили свои порции, как голодные волки.

В тот год зима началась рано и выдалась суровой. Сразу после Дня благодарения выпал первый снег. Мокрые снежинки были огромными, как бабочки. После гигантских снежинок пошел обычный мелкий снег, и метель продолжалась несколько дней. В первые дни после снегопада мне зима нравилась. Снежный покров накрыл город и скрыл сажу и грязь. Наш дом на Литтл Хобарт Стрит начал выглядеть так же, как и остальные дома.

Однако потом стало так холодно, что молодые и тонкие ветки начали с треском ломаться. У меня кроме моего шерстяного пальто без пуговиц не было теплых вещей. Дома тоже было холодно – у нас была печка, но не было угля. В городском телефонном справочнике значилось сорок два продавца угля. Тонна угля, которой хватало на целую зиму, стоила 50 долларов, включая доставку, а уголь более низкого качества – всего 30, но мама сказала, что денег в семейном бюджете нет и нам придется обойтись без угля.

Куски угля падали с грузовиков, которые доставляли его покупателям, поэтому мы с Брайаном решили выйти на улицу и их собирать. Взяв ведро, мы вышли на Литтл Хобарт Стрит. Мимо нас проехали наши соседи, у которых было две девочки: Карен и Кэрол. «Я собираю камни для коллекции!» – закричала я девочкам, которые сидели на заднем сиденье автомобиля.

На дороге валялись только мелкие кусочки угля, и через некоторое время мы наполнили ими лишь полведра. На один вечер нам было нужно, по крайней мере, одно полное ведро. Тогда мы начали собирать хворост, который можно сжечь. Наша семья не могла себе позволить покупать дрова. Папы не было дома, и рубить дрова было некому, поэтому мы сами не только собирали сучья в лесу, но и рубили и пилили их.

Найти хорошее, сухое дерево в лесу было непросто. Мы шли по лесу, осматривали ветки и следили за тем, чтобы они не были трухлявыми или гнилыми. Но по сравнению с углем ветки быстро горели и не давали много тепла. Укутавшись в одеяла, мы сидели около печки и грели руки у огня. Мама говорила, что все равно мы живем лучше, чем первые поселенцы, потому что у нас в доме есть стеклянные окна и печь.

Однажды мы развели в печке сильный огонь. Несмотря на то, что в печи пылало, у нас изо рта шел пар, а окна изнутри были покрыты изморозью. Мы с Брайаном пошли за дровами. По пути назад Брайан сделал интересное наблюдение: «Посмотри, на крыше нашего дома нет снега». Снег действительно отсутствовал. «А на крышах остальных домов снег есть», – продолжил Брайан.

Когда мы вернулись в дом, Брайан сообщил маме: «В нашем доме плохая теплоизоляция. Все тепло уходит через крышу».

«Может быть, у нас плохая теплоизоляция, но зато мы любим и поддерживаем друг друга», – ответила ему мама.

Было так холодно, что с потолка кухни свешивались сосульки, вода в раковине замерзла, а стоящая в ней грязная посуда примерзла, словно ее приклеили. Даже в кастрюле с водой, которую мы держали для умывания в гостиной, появлялась тонкая корка льда. По дому мы ходили в верхней одежде и завернувшись в одеяла. Мы и спали в пальто. В спальне не было печки, и даже под несколькими одеялами мне все равно было холодно. Ночью я просыпалась от холода и растирала руки и ноги, чтобы согреться.

Мы постоянно спорили о том, кто будет спать с собаками, потому что с ними спать гораздо теплее. У нас было два пса: терьер Тинкл и дворняга Пипин, который однажды пришел к нам из леса. Чаще всего собаки оказывались в маминой кровати, потому что тело мамы было больше, чем у детей, а собаки сами мерзли. Брайан купил себе игуану, потому что животное напоминало ему о пустыне, и назвал ее Игги. Обычно он спал, положив игуану себе на грудь, но в одну холодную ночь ящерица замерзла до смерти.

Воду в кране на кухне мы не закрывали, чтобы она не замерзла в трубах. В особенно холодные ночи вода все равно замерзала, и утром мы видели, что из крана свешивается сосулька. Мы пытались прогреть трубу горящей головешкой, но это чаще всего не помогало, и нам приходилось несколько дней ждать потепления, чтобы вода потекла снова. Когда у нас промерзали трубы и воды не было, мы кипятили снег и сосульки на печке, чтобы можно было пить чай и готовить еду.

Несколько раз на нашем участке было мало снега, и мама отправляла меня с ведром – набрать воды у соседей. Рядом с нами жил вышедший на пенсию шахтер по фамилии Фриман, у которого был сын Пинат и дочка Присси. Фриман никогда не отказывал в моей просьбе, но прежде, чем взять мое пустое ведро долго, в течение минуты на меня укоризненно смотрел. Потом он брал мое ведро и заходил к себе в дом. Я, конечно, уверяла его, что весной он может получить у нас сколько угодно воды.

«Ненавижу зиму», – призналась я однажды маме.

«В любом времени года есть свои прелести, – философски отвечала мама. – Холодная погода хорошо влияет на здоровье. И убивает микробы и паразитов».

Судя по всему, мама была права, потому что никто из нас не болел. Но даже если бы я проснулась с температурой, я бы ни за что в этом не призналась, потому что не хотела весь день провести в промерзшем доме, а не в теплой классной комнате.

У холодной погоды был еще плюс – не чувствовалось никаких дурных запахов. Начиная с ноябрьского снегопада до нового года мы всего лишь раз стирали. Летом мы стирали с помощью стоявшей на кухне простейшей стиральной машины, наподобие той, что была у нас в Финиксе, но стиральной машиной мы могли пользоваться тогда, когда у нас было электричество. Стираное белье сушили на улице. Когда мы таким образом постирали зимой, наше белье замерзло. Когда принесли белье с улицы, носки приняли форму вопросительных знаков, а штаны можно было прислонить к стене. Мы начали колотить бельем по теплой печке, чтобы оно оттаяло. «Смотри, как здорово, – сказала Лори, – нам на крахмал точно не надо тратиться».

К январю наша одежда стала такой вонючей, что мама решила потратиться на Laundromat – стирку-самообслуживание. Мы набили наволочки грязным бельем и потащили их вниз по улице на Стюарт Стрит.

Мама несла свой тюк на голове, как делают женщины в Африке, и настаивала на том, чтобы и мы несли свою ношу таким же манером. Мама говорила, что это хорошее упражнение для осанки, но мы стыдились, что нас увидят на улицах города с тюками грязного белья на голове. Мы несли свои наволочки через плечо и закатывали глаза при виде прохожих, давая им понять, что не поддерживаем идею переноски тяжестей на голове.

В прачечной было жарко, как в турецкой парной, и все окна запотели. Мама запихнула монеты в стиральные машины и потом села на одну из работающих сушилок. Мы сделали то же самое и почувствовали, как тепло распространяется по всему телу. После того как белье высохло, мы вынули его и вдыхали исходящее от ткани тепло. Мы клали белье на столы и аккуратно его складывали, а также разбирали носки по парам. Дома мы никогда так аккуратно не складывали чистое белье, но в прачечной был так тепло и хорошо, что нам не хотелось уходить.

В январе началась оттепель, во время которой вся древесина в лесу намокла. Стало невозможно развести огонь, потому что сырые дрова дымили и не загорались. Мы поливали дрова в печке керосином из лампы. Папа был категорически против этого метода разжигания огня. Он говорил, что настоящий первопроходец никогда не будет использовать керосин для разжигания костра. Во-первых, керосин был не дешевым, а во-вторых, велика опасность взрыва. Тем не менее, когда дрова были мокрыми, а мы замерзали, обрызгивали их керосином.

Однажды мы с Брайаном пошли в лес собирать сухие дрова, а Лори осталась дома – разводить огонь. Мы с братом рассматривали ветки и стряхивали с них снег и вдруг услышали звук взрыва со стороны нашего дома. Мы повернулись к дому и увидели, что внутри дома горит.

Мы бросили дрова и кинулись к дому. Лори, пошатываясь, ходила по комнате. Ее челка и брови исчезли, а в доме пахло палеными волосами. Она поливала керосином дрова, и случилось то, о чем нас предупреждал папа, – керосин взорвался. Слава богу, кроме Лориных волос и одежды в доме ничего не сгорело. Лори немного обожгла себе ноги, и Брайан сходил на улицу, чтобы принести снега и положить его на ее ожоги. На следующий день все ноги сестры были в волдырях.

«Не забывайте, – учила нас мама, – то, что нас не убивает, делает сильнее».

«Если это так, то я уже должна быть Геркулесом», – ответила ей Лори.

Через несколько дней Лорины волдыри лопнули, и из них потекла жидкость. На протяжении нескольких последующих недель Лори очень мучилась от ожогов, и ей было трудно спать. А если во сне она скидывала с себя одеяло, чтобы оно не давило на волдыри, она мерзла.

Однажды той зимой я пришла в дом одноклассницы Кэрри Блэнкшип, чтобы вместе сделать один школьный проект. Отец Кэрри работал администратором в городском госпитале, а его семья жила в красивом кирпичном доме на центральной улице города. Стены гостиной этого дома были желто-коричневыми, а цвет занавесок был подобран в тон мебели. На стене висела фотография старшей сестры Кэрри, сделанная на окончание школы. Весь дом был красивым и аккуратным.

Рядом с дверью на стене я заметила небольшую коробочку с рычажком и расположенным над ним рядом цифр. Отец семейства заметил, что я с интересом рассматриваю эту коробочку, и сказал: «Это термостат – для того, чтобы изменить температуру в доме, надо двигать рычаг».

Я решила, что он надо мной шутит, но он подвинул рычажок, и я услышала, что в подвале что-то взревело.

«Там внизу находится котел», – объяснил он.

Он подвел меня к батарее и попросил ее пощупать. Я ощутила, что батарея становится теплее. Я не хотела подавать вида, как сильно удивлена этим новым для меня устройством, и потом на протяжении нескольких ночей мне снился сон о том, что у нас на Литтл Хобарт Стрит появился такой же термостат. Мне снилось, что для того, чтобы в нашем доме стало теплее, надо всего лишь немного подвинуть рычажок.

Во время нашей второй зимы в Уэлче умерла Эрма. Она скончалась в пору последних зимних метелей. Папа сказал, что у нее отказала печень. Мама заявила, что Эрма допилась до смерти: «Алкоголизм – это верная смерть. Можно с таким же успехом засунуть голову в духовой шкаф и включить газ. Алкоголизм ведет к той же верной смерти, но чуть медленнее».

Эрма тщательно подготовилась к своей кончине. На протяжении многих лет она читала только объявления о смертях в местной газете. Она вырезала из газеты некрологи в черной рамке и сохраняла их. Тексты этих некрологов она использовала в качестве рабочего материала для написания собственного объявления о смерти, которое она постоянно перерабатывала и дополняла. Кроме того, она оставила несколько написанных от руки страниц с точными указаниями о том, как ее надо похоронить. Эрма выбрала гимны и молитвы, которые должны звучать во время заупокойной службы, нашла похоронное бюро, заказала по каталогу фиолетовое платье, в котором хотела лежать в гробу, и даже выбрала себе гроб нежно-фиолетового цвета с двумя блестящими хромированными ручками.

Смерть Эрмы обострила мамины религиозные чувства. В ожидании священника мама вынула четки и начала молиться за душу покойной, которая, по мнению мамы, была в опасности потому, что она фактически совершила самоубийство, убив себя алкоголем. Мама пыталась нас заставить целовать покойную бабушку. Мы наотрез отказались. Тогда мама вышла впереди всех скорбящих, встала на колени и поцеловала покойницу в щеку с таким оглушительным звуком засоса, что он был слышен даже в самых удаленных уголках церкви.

Я сидела рядом с папой. Он впервые за всю мою жизнь надел галстук, который называл «удавкой повешенного». Папа был явно подавлен. Я была этому немного удивлена, потому что мне казалось, что Эрма не оказала на него какого-либо положительного влияния. Мне казалось, что он должен радоваться, что освободился от связи с ней.

По дороге домой мама попросила нас сказать об Эрме что-нибудь хорошее. Лори произнесла: «Тили-бом, тили-бом, ведьма умерла».

Мы с Брайаном начали хихикать. Папа повернулся и так враждебно посмотрел на Лори, что я думала, он ее ударит. «Дети, это была моя мать! Мне за вас стыдно! Понимаете, стыдно!» – сказал папа.

Папа развернулся и пошел в сторону бара Junior’s. Все мы смотрели ему вслед.

«Тебе все еще за нас стыдно?» – крикнула Лори. Папа не остановился и не оглянулся.

Минуло четыре дня после этих событий, а папа так и не являлся домой, и мама отправила меня за ним. «Почему я всегда должна за ним бегать?» – спросила я.

«Потому что ты – его любимица, – ответила мама. – И если ты его попросишь, он вернется домой».

В первую очередь я пошла к Фриманам, от которых за десять центов можно было позвонить. Я позвонила дедушке и спросила его, знает ли он, где папа. Дедушка не имел понятия об этом.

Когда я повесила трубку, Фриман спросил: «А когда вы у себя поставите телефон?»

«Мама не любит телефоны, – ответила я и положила десять центов на журнальный столик. – Она считает, что это слишком безличное средство общения».

Потом я пошла в бар Junior’s. Это был самый лучший бар города: там делали гамбургеры и картошку фри.

«Привет! – крикнул мне один из завсегдатаев заведения. – Смотрите, это дочка Рекса. Как дела, дорогая?»

«Спасибо, – ответила я. – Не знаете, где папа?»

«Рекс? – Мужчина повернулся к сидящему рядом с ним человеку. – А где старина Рекс?»

«Сегодня утром я видел его в Howdy House».

«Послушай, ты что-то бледная. Садись и выпей Coca-Colа за счет заведения», – сказал бармен.

«Нет, спасибо. У меня дела».

Я пошла в Howdy House, который был чуть хуже бара Junior’s. Там было темнее и места было меньше, а единственным блюдом, которое там могли предложить, была яичница. Местный бармен сказал, что папа пошел в Pub, который был еще хуже этого заведения. Там было темно, как безлунной ночью, стойка бара была липкой, и еды там вообще не предлагали. В этом пабе я и нашла папу, который рассказывал всем желающим истории из своей жизни.

Увидев меня, папа прервал свой рассказ и отвел в сторону, как всегда делал при моем появлении в барах. Я не хотела искать его по барам, а он не хотел, чтобы его, как нашкодившего школьника, вызывали домой. Сперва он окинул меня холодным взглядом, а потом улыбнулся.

«Привет, Горный Козленок! Что ты делаешь в этой дыре?» – спросил он.

«Мама просит тебя вернуться домой», – отвечала я.

«Вот как?» – Папа заказал мне Coca-Colа, а себе очередное виски. Я сказала, что ему пора возвращаться, но он тянул и заказывал новые шоты, словно решил выпить как можно больше перед тем, как явится домой. Он проковылял в туалет, вернулся, заказал еще один шот «на дорожку», стукнул рюмкой о стол и двинулся к двери. Открывая дверь, он потерял равновесие и упал.

«Дорогая, ты его до дома не дотащишь, – сказал один из посетителей. – Давай я вас подвезу».

«Спасибо, сэр, – поблагодарила его я. – Если вам не очень сложно».

Несколько мужчин помогли загрузить папу в багажник пикапа. Стояла ранняя весна, вечерело, люди возвращались домой. Папа затянул одну из своих любимых песен.

Прилетела колесница,

Увезти меня домой

У папы был звучный баритон и неплохой слух, и хотя он был пьян в стельку, слова звучали прямо как в церкви:

Я посмотрел на другую сторону Иордана

И что же я увидел?

Прилетела колесница

Увезти меня домой,

И ангелы сопроводят меня.

Я влезла в кабину и села рядом с водителем. По пути домой папа продолжал громко петь, растягивая слова так, что казалось, он мычит. Водитель спросил, как у меня идут дела в школе. Я ответила, что вкладываю в учебу все силы, потому что хочу стать или ветеринаром, или геологом со специализацией на Миоценовом периоде, когда на западном побережье появились горы. Я рассказывала ему, как возникли жеоды, когда он меня прервал словами: «Для дочери алкоголика у тебя довольно амбициозные планы».

«Остановите машину, – сказала я. – Дальше мы доберемся сами».

«Извини. Не хотел тебя обидеть, – ответил водитель. – Ты сама знаешь, что не дотащишь его».

Тем не менее, он остановил машину и откинул вниз стенку багажного отделения. Я попыталась вынуть папу из машины, но ничего из этого не получилось. Я снова села рядом с водителем, сложила руки на груди и уставилась вперед. Когда мы добрались до Литтл Хобарт Стрит, 93, он помог мне вынуть папу из машины.

«Я понимаю, почему ты обиделась на мои слова. Но пойми, я хотел сказать тебе комплемент».

Наверное, тогда мне надо было его поблагодарить, но я этого не сделала. Я подождала, пока он отъедет, и позвала Брайана, чтобы он помог дотащить папу до дома.

Через пару месяцев после смерти Эрмы дядя Стэнли курил в кровати и умудрился спалить весь дом. Он и дедушка благополучно выбрались из горящего здания и переселились в двухкомнатную квартиру без окон в подвале дома неподалеку. До них в квартире жили наркоманы, которые исписали стены матерными словами и психоделическими узорами. Владелец квартиры не стал делать косметический ремонт и закрашивать наскальную живопись, а дядя Стэнли с дедушкой и подавно.

В их квартире была ванная, и время от времени мы ходили к ним мыться. Однажды вместе со Стэнли мы сидели на кровати и смотрели телевизор. Я ждала своей очереди идти мыться. Дедушка был в своем любимом баре, Лори мылась, а мама сидела в дедушкиной комнате и решала кроссворд. Я почувствовала, что рука Стэнли лежит на моем бедре. Я посмотрела на него, но он не отводил взгляда от экрана. Я подумала, что он сделал это случайно, и без слов спихнула его руку. Однако через несколько минут его рука снова появилась у меня на бедре. Я посмотрела на него и увидела, что ширинка его штанов расстегнута, он вынул член и теребит его. Я хотела его ударить, но побоялась, что буду иметь такие же проблемы, как в свое время Лори с Эрмой, поэтому вышла из комнаты и обратилась к маме: «Дядя Стэнли ведет себя неприлично».

«Ты, наверное, что-то придумываешь», – возразила мама.

«Нет, он правда меня лапал! И дрочил!»

Мама, как птичка, наклонила голову, и на ее лице появилось озабоченное выражение: «Бедный Стэнли! Он такой одинокий!»

Мама спросила, причинил ли он мне какой-либо ущерб. Я отрицательно покачала головой. «Ну, вот видишь, – сказала мама, которая всегда говорила, что преступления на сексуальной почве являются преступлениями восприятия. – Если ты считаешь, что не пострадала, значит, ты не пострадала. Многие женщины слишком раздувают эту проблему. Ты гораздо сильнее многих». И она снова вернулась к разгадыванию кроссворда.

После этого случая я отказывалась ходить мыться к дедушке. Быть сильным – хорошо, но я не желала, чтобы Стэнли вообразил, что я возвращаюсь потому, что мне от него чего-то надо. Я начал мыться в доме на Литтл Хобарт Стрит. На кухне у нас был большой алюминиевый таз, который можно было наполнить водой из колонки под домом, когда погода была хорошей, а вода теплой. Помыв тело, я наклонялась и мыла голову. Но таскать вверх по лестнице ведра с водой было непросто, поэтому я всегда до последнего откладывала такое мытье, которое накачивало мускулатуру рук.

Весной полили дожди. Вода сбегала по горным склонам, смывая камни и небольшие деревца, размывала асфальтовые дороги. Ручьи вышли из берегов, и бурая вода в них бурлила и пенилась, словно превратилась в шоколадный шейк. Все ручьи вливались в реку Таг, которая тоже вышла из берегов и залила близлежащие дома и магазины на центральной улице города. Глубина грязи доходила до метра, и вода снесла несколько автомобилей. В Баффало Крик Холлоу смыло дамбу, пошла 10-метровая волна, и 126 человек погибли. Мама говорила, что это месть природы за то, что ее грабят и насилуют, выводят из строя ее дренажную систему, вырубая леса и роя шахты.

Наша улица была расположена высоко, и нас не затопило, но ниже дожди смыли часть асфальтовой дороги. Правда, вода подмыла столбы, на которых стоял наш дом. Дырка в потолке на кухне стала огромной и вскоре начал течь потолок еще в нашей детской спальне – с той стороны, где стояли нары Брайана и Морин. Спавший на верхней койке Брайан начал накрываться брезентом, чтобы не промокнуть.

Все в доме стало влажным. Книги, бумаги и картины покрылись зеленой плесенью. В углах комнат появились маленькие грибы. Влага разъедала деревянную лестницу в дом, и ходить по ней стало опасно. Однажды под мамой сломалась прогнившая ступенька, она упала и покатилась по склону. После этого у нее несколько недель не заживали ссадины на руках и ногах. «Мой муж меня не бьет, – объясняла мама тем, кто пялился на ее раны, – он просто не хочет починить лестницу».

Веранда тоже начала гнить. Перила и пол стали скользкими от плесени. Ночами стало опасно ходить в туалет, потому что каждый из нас минимум по разу ночью поскальзывался и падал. От веранды до земли было около трех метров.

«Нам надо что-то сделать с верандой, – говорила я маме. – Ночью очень опасно ходить по ней в туалет». Кроме того, туалетом под лестницей уже нельзя было пользоваться, потому что яма окончательно наполнилась.

«Ты права, – сказала мама, – надо что-то предпринять».

Она купила ведро из желтой пластмассы и поставила его на кухне. Теперь все, кто хотел ночью сходить в туалет, ходили в ведро. Когда ведро наполнялось, самый смелый из нас выносил его на улицу, рыл яму и выливал туда его содержимое.

В один прекрасный день мы с Брайаном собирали трухлявые ветки для огня и среди личинок и вьюнков нашли кольцо с бриллиантом. Камень на кольце был крупным. Сначала мы подумали, что это бижутерия, но почистив кольцо и попробовав поцарапать его стеклом, как нас учил папа, поняли, что оно, скорее всего, настоящее. Мы решили, что кольцо принадлежало старушке, которая жила и умерла в доме до нас. Все говорили, что эта старушка была немного чокнутой.

«Как ты думаешь, сколько это кольцо может стоить?» – спросила я Брайана.

«Наверняка больше, чем дом», – ответил он.

Мы решили продать кольцо для того, чтобы купить еды и рассчитаться за дом (родители не платили месячные взносы и шли разговоры о том, что нас рано или поздно выселят). После этого у нас могли бы остаться деньги, на которые можно было бы приобрести что-нибудь для нас, например, пару кроссовок.

Мы показали кольцо маме. Она посмотрела на него. Мы сказали, что надо кольцо оценить. На следующий день мама поехала на автобусе в Блуфильд, в ювелирный магазин. Когда она вернулась, сообщила нам, что кольцо оказалось действительно настоящим с бриллиантом в два карата.

«А сколько оно стоит?» – спросили мы.

«Не имеет никакого значения», – ответила мама.

«Почему?»

«Потому что мы его не продаем».

Она решила оставить кольцо себе в качестве компенсации за обручальное кольцо, которое ей подарил папа, но вскоре после свадьбы заложил.

«Но, мам, за кольцо можно купить много еды», – возразила я.

«Это верно, – ответила мама, – но это кольцо может придать мне чувство собственного достоинства. В наши времена чувство собственного достоинства гораздо важнее еды».

Мамино чувство собственного достоинства и самооценка действительно находились в минусе. Время от времени она ложилась в постель на несколько дней, плакала и кидалась в нас вещами. Она кричала, что могла бы стать известной художницей, если бы у нее не было детей, особенно тех, которые совершенно не ценят многочисленных жертв с ее стороны. Но когда депрессия проходила, мама вставала с кровати и начинала рисовать и насвистывать как ни в чем не бывало.

Однажды в субботу утром вскоре после того, как мама начала носить кольцо, у нее было хорошее настроение, и она решила, что нам надо заняться уборкой дома. Мне ее предложение понравилось. Я сказала, что нам надо вынуть все вещи из каждой комнаты, тщательно все помыть и поставить назад только самое необходимое. Такой способ казался мне наиболее разумным. Но мама решила, что можно обойтись косметической уборкой, поэтому мы лишь выровняли стопки бумаги и спрятали грязное белье. Мама настояла на том, чтобы мы громко читали молитву во время уборки. «Таким образом мы очистим не только дом, но и наши души, – сказала она. – Двух зайцев одним ударом».

Мама объявила, что в последнее время она пребывала в депрессии потому, что не делала гимнастику. «Я начну заниматься аэробикой, – сказала она. – Главное – это хорошая циркуляция крови в организме. Это изменит мое отношение к жизни». Она наклонилась и дотронулась до пальцев на ногах.

Разогнувшись, мама заявила, что уже начинает чувствовать себя лучше, и снова наклонилась для того, чтобы прикоснуться к пальцам ног. Сидя за письменным столом и сложив руки на груди, я внимательно за ней наблюдала. Я знала, что проблема не в плохой циркуляции крови. Нас не спасет аэробика, нам надо было принимать серьезные меры. Мне уже исполнилось двенадцать лет, и я провела тщательное исследование в городской библиотеке о том, как живут другие семьи на нашей улице. Я придумала план и ждала удобного случая, чтобы поведать его маме. Казалось, что момент созрел.

«Мам, мы больше не можем жить так, как сейчас живем», – сказала я.

«Наша жизнь не такая уж и плохая», – ответила мама. Она сгибалась, доставала кончики пальцев ног, разгибалась и поднимала руки вверх.

«Неплохая? Мы три дня подряд едим один попкорн, – сказала я. – Давай чуть реалистичней взглянем на сложившуюся ситуацию».

«В тебе очень много негатива, – ответила мама. – Ты напоминаешь мне мою собственную мать, которая постоянно критиковала».

«Это не негатив, это реализм».

«В сложившейся ситуации я делаю все, что могу, – сказала мама. – Почему ты не хочешь увидеть вину отца? Он, между прочим, далеко не ангел».

«Я знаю, – ответила я и потрогала пальцами край стола. Папа клал сюда зажженные сигареты, и весь край стола был словно фигурно обожжен. – Мама, тебе надо расстаться с папой».

Она перестала делать свои упражнения. «Я не верю своим ушам, – сказала она. – Я не представляю, как ты можешь идти против папы. Ты самый лояльно настроенный по отношению к нему человек». Действительно, я всегда до последнего защищала папу, верила в его сказки и объяснения и считала выполнимыми его планы на будущее. «Он же тебя так любит, – говорила мама. – Как ты можешь про него так говорить?»

«Я его ни в чем не виню, – сказала я. И я действительно его ни в чем не винила. Однако папа упорно пытался себя убить, и я начала опасаться, что он может свести в могилу и нас. – Нам надо с ним расставаться».

«Как я могу бросить твоего отца?» – вскричала мама.

Я сказала маме, что если она уйдет от отца, то сможет получать государственное пособие, получение которого в нынешней ситуации невозможно, потому что она замужем за здоровым и работоспособным мужчиной. Многие семьи детей, с которыми я ходила в школу, и половина жителей на нашей Литтл Хобарт Стрит жили на пособие, и их жизнь была не такой ужасной. Я знала, что мама принципиально против получения пособия, но, если вдуматься, нет ничего зазорного в том, что государство выдает деньги на жизнь, дает средства на одежду, покупает в дом уголь и платит за школьные обеды.

Мама сказала, что не хочет меня слушать. Жизнь на пособие, говорила она, нанесет детям неизгладимую психологическую травму. «Можно иногда и поголодать, – говорила она. – Потом поел, и все в порядке». Можно немного померзнуть, но рано или поздно согреешься. Но как только начинаешь жить на пособие, твоя жизнь кардинально меняется. Даже если потом соскочить с пособия, стигмата остается на всю жизнь. Человек меняется на всю оставшуюся жизнь.

«Хорошо, – ответила я, – если не хочешь жить на пособие, найди работу». В местном школьном округе был недостаток учителей, как и в Бэттл Маунтин. Мама может легко получить такую работу, после чего все мы можем снять нормальную квартиру.

«Ох, как мне не нравится это», – сказала мама.

«Думаешь, будет хуже, чем сейчас?» Мама задумалась. Потом посмотрела мне в глаза и улыбнулась: «Я не могу бросить твоего отца. Это противоречит католической вере». Она вздохнула и продолжила: «И потом ты сама меня прекрасно знаешь. Я слишком люблю приключения».

Мама так и не рассказала папе о нашем с ней разговоре. В то лето он по-прежнему думал, что я остаюсь его самым верным союзником. Учитывая, что никто больше не претендовал на такое отношение, наверное, можно было утверждать, что это было правдой.

Однажды июньским днем мы, свесив ноги, сидели с папой на веранде и смотрели на дома внизу. Лето выдалось таким жарким, что я едва могла дышать. Казалось, что в Западной Виргинии жарче, чем в Финиксе и в Бэттл Маунтин, где температура поднималась выше тридцати градусов. Папа сказал, что термометр показывает двадцать семь градусов, и я заметила, что термометр наверняка сломался. Папа сказал, что с термометром все в порядке. Просто мы привыкли к сухой жаре, а здесь жара сочетается с влажностью.

Папа показал мне на аккуратные дома на Стюарт Стрит и объяснил, что там, в долине, где они расположены, температура должна быть еще больше. Мы же находились гораздо выше – в самом прохладном месте во всем городе. И он добавил, что весенний паводок показал, что наш дом очень удачно расположен. «Понимаешь, перед тем, как выбрать дом, я очень хорошо подумал, – сказал папа. – При покупке недвижимости надо учитывать всего три правила: расположение, расположение и еще раз расположение».

Папа рассмеялся. Он смеялся беззвучно, и плечи его тряслись. Чем больше он смеялся, тем смешнее ему казалась собственная шутка. Я тоже начала смеяться, и вскоре мы валялись на полу веранды и помирали от хохота. Мы смеялись до тех пор, пока на глазах не выступили слезы и бока не стали болеть.

В то время самым притягательным местом для всех детей был городской бассейн, расположенный около железнодорожных путей поблизости от бензозаправки Esso. Мы с Брайаном были там всего лишь раз. В бассейне мы повстречали Эрни Гоада с приятелями, они тут же начали орать, что мы живем в мусоре и обязательно заразим воду бассейна какой-нибудь страшной болезнью. Эрни не терпелось взять реванш за поражение, которое мы ему нанесли. Один из его приятелей произнес слово «эпидемия», и они поперлись жаловаться на нас родителям и охранникам бассейна, говоря им о том, что нас необходимо немедленно выгнать. Тогда мы с Брайаном решили уйти. Эрни встал у забора из металлической сетки и прокричал нам вслед: «Убирайтесь на свою помойку!» В его голосе слышалась радость победы: «Убирайтесь и не возвращайтесь!»

Прошла неделя, а жара не спадала. В центре города я столкнулась с Динитией, которая возвращалась из бассейна. Мокрые волосы Динитии были повязаны косынкой. «Ой, сестричка, вода в бассейне такая хороооошая! – сказала она, произнося слово «хорошая» так, словно в нем было двадцать букв «о». – А ты сама ходишь в бассейн?»

«Нас в него не пускают», – ответила я.

Несмотря на то, что я не объяснила причину, Динития кивнула в ответ и сказала: «Послушай, пойдем со мной в бассейн завтра утром».

Я прекрасно знала, что по утрам в бассейн ходят черные. Формально никакой официальной сегрегации не существовало, и все желающие могли посещать бассейн в любое время, но в реальности черные плавали в бассейне по утрам, когда за посещение не взимали плату, а белые – днем, когда посещение стоило пятьдесят центов. Это негласное правило не было нигде зафиксировано. Просто так было принято, и все тут.

Мне очень хотелось поплавать, но я опасалась того, что если приму предложение Динитии, то нарушу какое-нибудь социальное табу.

«А вдруг это кому-нибудь может не понравиться?» – спросила я.

«Потому что ты белая? – уточнила Динития. – Кому-нибудь из белых это действительно может показаться странным, но белых же там утром не будет».

На следующее утро мы встретились с Динитией около входа в бассейн. В руках у меня был купальник из секонд-хэнда, завернутый в застиранное серое полотенце. Белая сотрудница, сидящая в будочке на входе, покосилась на меня, но ничего не сказала. В женской раздевалке пахло синтетическим запахом хвои от моющего средства, а цементный пол и стены из шлакобетона были мокрыми. Из колонок звучал соул, и все женщины в раздевалке громко подпевали.

В раздевалках все белые женщины перед тем, как переодеть трусы, обматывали вокруг талии полотенце, а вот черные не стеснялись и ходили в чем мать родила. Некоторые из женщин были очень худыми с выступавшими ключицами и костлявыми бедрами, а у других были огромные попы, на которые можно было поставить стакан пива, и гигантские бюсты, которые вполне могли бы удержать лежащую на них пачку сигарет. Многие женщины пританцовывали, толкались бедрами или попами.

При моем появлении все замолчали и перестали танцевать. Одна из женщин подошла ко мне так близко, что мне казалось, она вот-вот дотронется до меня сосками. Динития громко объяснила, что я пришла с ней и я хорошая девушка. Женщины переглянулись, пожали плечами и оставили меня в покое.

Мне уже шел тринадцатый год. Я немного стеснялась своей наготы, поэтому сперва решила, что надену купальник, обмотавшись полотенцем, но потом набралась храбрости и сняла одежду, не прибегая к прикрытию полотенцем. Динития моментально заметила огромный шрам, оставшийся у меня на боку. Я объяснила, что после того, как обгорела в возрасте трех лет, мне делали трансплантацию кожи, и теперь я не могу носить бикини, а только цельный купальник. Динития потрогала шрам и сказала: «На самом деле выглядит не так уж ужасно».

«Эй, Динития! – закричала одна из женщин. – У твоей белой подружки пробивается рыжая мохнатка!»

«А чего ты хотела при ее цвете волос?» – спросила Динития.

«Да, – сказала я, – Воротник всегда должен быть в тон с манжетами».

Эту фразу я давно слышала от самой Динитии. Она улыбнулась, а женщины в раздевалке расхохотались. Одна из женщин в танце толкнула меня бедром в бедро. Я почувствовала себя достаточно уверенной для того, чтобы в ритм музыки также толкнуть ее бедром в бедро.

Все утро мы с Динитией провели в бассейне. Мы плескались, а также тренировали плавание на спине и баттерфляем. Динития плавала не намного лучше меня. Мы становились на руки на мелкоте и поднимали ноги над поверхностью воды, соревновались, кто дальше проплывет по водой, плавали и брызгались с другими детьми. Потом мы начали прыгать в воду «бомбочкой» и смотреть, у кого фонтан брызг поднимется выше. Синяя вода пенилась и плескалась. Ко времени окончания бесплатного сеанса мои пальцы на руках и ногах были в морщинках от воды, а глаза красными от хлорки. Хлорки в воде было очень много. Прежде никогда в жизни я не чувствовала себя такой стерильной.

В тот день после бассейна я была дома одна. Я наслаждалась ощущением вымытой кожи и приятной мышечной усталостью, которую всегда ощущаешь после активной тренировки. Неожиданно раздался стук в дверь, от которого я вздрогнула. К нам на Литтл Хобарт Стрит, 93, редко заходили в гости. Я немного приоткрыла входную дверь и выглянула. Передо мной на веранде стоял лысеющий мужчина с папкой в руках. Внешний вид незваного гостя напомнил мне государственных служащих, о которых рассказывал папа и которых надо было избегать.

«Глава семейства дома?» – спросил мужчина.

«А кто спрашивает?» – поинтересовалась я.

Мужчина улыбнулся, но его улыбка не предвещала ничего хорошего. «Я из социальной службы по детским вопросам. Мне нужен Рекс или Роз-Мари Уоллс», – ответил он.

«Родителей нет дома», – сказала я.

«Тебе сколько лет?» – спросил мужчина.

«Двенадцать».

«Можно войти?»

Я заметила, что мужчина пытается заглянуть внутрь дома. Я резко закрыла перед его носом дверь, оставив только небольшую щелку. «Мама с папой не разрешают впускать посторонних, когда их нет дома. И говорят с ними только после того, как посоветуются с адвокатом, – добавила я, чтобы произвести на него впечатление. – Скажите, по какому вы вопросу, и я им передам».

Мужчина сказал, что кто-то, чье имя он не имеет права мне сообщить, позвонил в социальную службу по детским вопросам и попросил ее сотрудников провести расследование состояния условий жизни семьи, проживающей по нашему адресу. И у него есть основания подозревать, что дети этой семьи не получают достаточно внимания и живут в запущенных условиях.

«Мы не обделены вниманием», – возразила я.

«Ты в этом уверена?»

«Абсолютно, мистер».

«Папа работает?»

«Конечно, – ответила я, – Он делает разные проекты. Потом он предприниматель и работает над созданием технологии по использованию низкокачественного угля».

«А мама?»

«Она художница, – ответила я, – писатель и учительница».

«Интересно, – сказал мужчина, делая пометку в папке. – А где она преподает?»

«Мои родители не хотят, чтобы я вела любые разговоры на личные и семейные темы без их присутствия, – сказала я. – Приходите, когда они будут дома, и они ответят на все ваши вопросы».

«Хорошо, – ответил мужчина. – Я обязательно вернусь, так им и передай».

Он протянул мне свою визитку. Я смотрела, как он начал спускаться по лестнице. «Осторожнее на лестнице, – предупредила я. – Мы здесь в процессе ремонта».

После того как мужчина ушел, я вышла на улицу и стала кидать камни в мусорную яму. Большие камни, такие, какие я могла поднять только двумя руками. За исключением Эрмы, не было человека, которого я ненавидела так сильно, как этого мужчину из социальной службы по детским вопросам. Даже Эрни Гоада я ненавидела меньше. По крайней мере, с Эрни и его командой мы могли бороться, но, если этот бюрократ решит, что мы плохая и неблагополучная семья, с этим бороться будет сложнее. Он начнет свое расследование, и в результате нас с Брайаном, Лори и Морин разъединят и отправят жить в разные семьи, несмотря на то, что все мы хорошо учимся и знаем азбуку Морзе. Этого я не могла позволить. Я не желала расставаться с Лори, Брайаном и Морин.

Я хотела уехать из Уэлча. И Брайан с Лори тоже были уверены в том, что рано или поздно мы из этого города уедем. Я периодически спрашивала папу, когда мы переедем в другое место, и тот отвечал, что мы уедем в Австралию или на Аляску. И по-прежнему ничего не происходило. А когда я спрашивала маму об этом, она отвечала, что у нее пропало желание куда-либо переезжать. Может быть, Уэлч убил и в папе желание путешествовать и переезжать. Мы застряли.

После возвращения мамы домой я передала ей визитку мужчины и рассказала о его посещении. Во мне бурлила злость. Я заявила маме, что из-за того, что папа не желает работать, а она его бросать, госслужбы сделают свое дело и разъединят нашу семью.

Я думала, что мама ответит мне репликой из своего стандартного репертуара, но она молчала. Потом она сказала, что ей надо подумать, и села перед мольбертом. У нее закончились холсты, и теперь она рисовала на листах фанеры. Она взяла новый лист фанеры, выдавила краску на палитру и выбрала кисть.

«Что ты делаешь?» – спросила я.

«Думаю», – ответила она.

Мама работала быстро, почти на автомате и рисовала то, как себя чувствует. Постепенно в центре появился торс женщины. Ее руки были подняты вверх. От талии сиянием расходились концентрические круги воды. Мама нарисовала тонущую в озере женщину. Она закончила работу и задумалась, глядя на картину.

«Так что будем делать?» – спросила я.

«Меня пугает твое упорство».

«Ты не ответила на вопрос», – настаивала я.

«Я пойду на работу, Жаннетт», – ответила мама. Она бросила кисть в банку и продолжала смотреть на утопающую женщину.

В Уэлче, как я говорила, не хватало квалифицированных учителей. Двое из преподавателей моей средней школы даже не заканчивали колледж. К концу недели маму приняли на работу. В ожидании возвращения социального служащего по детским вопросам мы постоянно убирались и пытались привести дом в порядок. Учитывая дыру в потолке на кухне, под которой стояло пластмассовое ведро, а также огромное количество маминых «творений» и других вещей, это наведение порядка, откровенного говоря, было сизифовым трудом. Как ни странно, тот чиновник больше не вернулся.

Маму приняли на работу в среднюю школу города Дейви – небольшого шахтерского городка, расположенного в 18 километрах к северу от Уэлча. Машины у нас не было, и директор школы договорился, чтобы мама приезжала на работу с другой учительницей по имени Люси Роуз, которая только что закончила колледж в Блуфильде, жила в Уэлче и ездила на коричневом Dodge Dart. Эта Люси Роуз была такой толстой, что едва помещалась на водительском сиденье своего автомобиля. Директор школы практически приказал ей привозить с собой маму, и Люси Роуз с самого начала ее невзлюбила. Она не разговаривала с мамой, а только слушала кассеты с песнями Барбары Мандрелл[45] и курила дешевые ментоловые сигареты Kool. Как только мама выходила из машины, Люси Роуз демонстративно опрыскивала ее сиденье дезинфицирующим средством Lysol. В свою очередь мама считала Люси Роуз крайне ограниченной особой. Однажды она упомянула при ней имя Джексона Поллока, на что Люси Роуз заявила, что в ней есть польская кровь и она бы попросила ее не выражаться по поводу поляков.

У мамы возникли проблемы, с которыми она уже сталкивалась во время работы в Бэттл Маунтин: ей было сложно организовать свою работу и установить дисциплину в классе. По крайней мере, раз в неделю мама начинала капризничать и заявляла, что не пойдет на работу. Мы с Брайаном и Лори собирали ее вещи, выводили на улицу и доводили до места, где ее ждала Люси Роуз с недовольной миной на широком лице, сигаретой в зубах и в клубах синего дыма, которые изрыгала проржавевшая выхлопная труба ее автомобиля.

Теперь у нас, по крайней мере, появились деньги. Я подрабатывала, сидя с чужими детьми, Брайан косил и полол лужайки, а Лори разносила газеты. Мама получала зарплату в 700 долларов в месяц. Когда я в первый раз увидела серо-зеленый чек на эту сумму, я подумала, что все наши финансовые проблемы остались позади. В день зарплаты мы шли вместе с мамой в большой банк напротив здания суда, где она обналичивала чек. Затем мама отходила в угол и запихивала банкноты в носок, который клала в бюстгальтер. А потом мы шли оплачивать счета: за дом, электричество и воду. Мама расплачивалась двадцатками и десятками. Принимающие деньги менеджеры отводили глаза, когда, стоя перед ними, мама залезала в бюстгальтер за носком, громко объясняя это тем, что хранит там деньги, потому что боится карманников.

Мама купила в кредит несколько электрических обогревателей и холодильник, поэтому мы заходили в эти магазины, чтобы внести месячный платеж, и рассчитывали закрыть кредит к началу зимы. Мама купила (тоже в кредит) несколько совершенно бесполезных вещей: абажур с бахромой и хрустальную вазу, объясняя это тем, что самый простой способ почувствовать себя богатым – это приобрести недешевые безделушки. Потом мы шли в магазин у подножия горы и покупали самые незамысловатые продукты: рис, фасоль, сухое молоко и консервы. Мама всегда выбирала консервные банки с вмятинами, даже если они продавались по полной цене, потому что говорила, что этих калек тоже надо любить.

Придя домой, мы вытряхивали содержимое маминой сумочки на кровать и считали деньги. Оставалось несколько сотен долларов, которых вполне должно было хватить на все наши расходы до конца месяца. Тем не менее, каждый раз к концу месяца деньги магическим образом исчезали, и я снова рылась в мусорном бачке в поисках чего-нибудь съестного.

Однажды осенью в конце месяца мама заявила, что на обед у нас остался один доллар. Этих денег было достаточно для того, чтобы купить один галлон мороженого, которое, по мнению мамы, не только вкусное, но и содержит кальций, полезный для растущих детских костей. Мы принесли галлон мороженого, и Брайан аккуратно разделил его на пять равных частей. Мама напомнила нам, чтобы мы ели медленно, потому что обеда на следующий день тоже не предвидится.

«Мама, а где же деньги?» – спросила я.

«Исчезли, исчезли, исчезли!» – с трагизмом в голосе отвечала мама.

«Но куда?» – уточнила Лори.

«У меня полный дом детей и муж, который пьет, как грузчик, – отвечала мама. – Поверьте, не так просто дотянуть до конца месяца».

«Как это, не так просто?» – подумала я. Другие матери прекрасно справлялись с этой задачей. Я начала допытываться у мамы, куда именно делись деньги. Может быть, она потратила их на себя? Или она дает деньги папе? Может, папа их ворует? Мама не ответила ничего вразумительного. «Дай деньги нам, – сказала я. – На следующий месяц мы разработаем бюджет и будем строго его придерживаться».

«Это легко сказать», – отвечала мама.

Мы с Лори действительно расписали бюджет, где даже предусмотрели немалую сумму, позволяющую маме купить ее любимые шоколадки Hershey и пару хрустальных ваз. Если мы впишемся в рамки бюджета, то могли бы приобрести теплую одежду и обувь и купить тонну угля, который до начала холодного сезона стоит дешевле. Мы смогли бы утеплить дом и, кто знает, может быть, даже поставить нагреватель для воды. Но мама так и не выдала нам деньги. И хотя у нее была постоянная работа, мы продолжали жить почти как раньше.

Той осенью я пошла в седьмой класс, то есть перешла из средней в Высшую школу Уэлча, которая располагалась на вершине горы с видом на весь город. К школе вела дорога с крутым подъемом. Сюда возили автобусом детей из Уэлча, а также из городков Дейви и Хемпхилл – слишком маленьких для того, чтобы иметь свою собственную старшую школу. Среди учеников было много детей из бедных семей с доморощенными прическами и одетых в дырявую обувь. Среди них я чувствовала себя комфортно.

Динития тоже перешла в эту школу. Утро, проведенное с ней в бассейне, было, пожалуй, самым счастливым за все время моей жизни в Уэлче. Но Динития больше не приглашала меня плавать. И хотя это был публичный бассейн, я не чувствовала себя вправе появиться там утром без приглашения. Мне кажется, мы обе понимали, что не стоит бросать вызов общественному мнению и афишировать межрасовую дружбу. Во время обеденного перерыва Динития общалась со своими чернокожими друзьями и подругами, но поскольку мы учились в одной классной комнате, то часто обменивались записками во время уроков.

Динития сильно изменилась. Она начала пить пиво в школе. В банку от безалкогольного напитка она наливала пиво Mad Dog 20/20 и приносила ее в класс. Я поинтересовалась, что с ней произошло, и она сказала, что у ее матери появился новый бойфренд и ситуация дома не самая лучшая.

За день до Рождества Динития передала мне записку с вопросом о том, какие женские имена на букву «Д» я знаю. Я перечислила все имена на «Д», которые смогла вспомнить: Диана, Донна, Дора, Дреама и Диандра, а потом написала вопрос: «Зачем?» Динития передала мне записку со словами: «Кажется, я беременна».

После рождественских каникул Динития в школе не появилась. Прошел месяц, и я решила узнать, что с ней произошло, и пришла к ней домой. Я постучала. Дверь открыл мужчина с цветом кожи кирзового сапога и желтыми от никотина глазами. Он не отворил второй застекленной двери, и мне пришлось разговаривать с ним через нее.

«Динития дома?» – спросила я.

«А чего это тебя интересует?»

«Я бы хотела ее увидеть».

«А она тебя не хочет видеть», – сказал мужчина и закрыл дверь.

После этого я пару раз мельком видела Динитию в городе. Мы помахали друг другу руками, но не обмолвились ни одним словом. Потом я узнала, что ее арестовали за то, что она зарезала бойфренда своей матери.

Девочки в школе постоянно судачили, кто девственница, а кто нет. И обсуждали, что они сами позволят своим парням с собой делать, а что нет. Мир разделился на девочек с бойфрендами и тех, у кого их не было. Вопрос бойфрендов стал ключевым. Я знала, что парни – опасные существа. Они могут говорить, что любят тебя, но хотят они от тебя только одного.

Хотя я не доверяла парням, в глубине души я хотела, чтобы один из них проявил ко мне интерес. «Ухажер» Кенни Холл был не в счет. Я думала о том, что если у меня появится бойфренд, смогу ли я его остановить, когда он захочет зайти слишком далеко. Но эти проблемы меня пока не касались. Проблема заключалась в том, что, как Эрни Гоад неоднократно мне высказывал (что случалось при каждой с ним встрече), я так страшна, что даже последняя собака ко мне близко не подойдет. Эрни всегда объяснял, что именно он имеет в виду – он говорил, что я такая страшная, что, если захочу, чтобы со мной поиграла собака, мне придется привязать себе на шею кусок сырого бифштекса.

Мама говорила, что у меня «хара́ктерное» лицо. Я понимала, что она выражается уклончиво, чтобы меня не обидеть. Мой рост был почти 182 сантиметра, я была бледна, как живот лягушки, мои колени были огромными, а локти постоянно задевали вс¸ и вся. Однако самой непривлекательной и заметной особенностью моего облика были зубы. Они отнюдь не были гнилыми или кривыми, боже упаси. Напротив, мои зубы были абсолютно здоровыми. Просто они были большими, и бурно росли, так что вылезали из моего рта. Они выпирали изо рта с таким энтузиазмом, что мне было сложно сомкнуть губы и приходилось вытягивать верхнюю губу, чтобы их прикрыть. Если я смеялась, то всегда скромно прикрывала рот рукой.

Лори старалась убедить меня, что у меня совершенно нормальные зубы. «Они просто чуточку крупноваты, – дипломатично говорила сестра. – В тебе есть свое очарование, как у Пеппи Длинныйчулок». Мама говорила, что именно челюсть делает мой внешний вид таким «хара́ктерным». Брайан заявлял, что в моем прикусе есть определенные удобства – я могу съесть яблоко через металлический забор из крупной сетки.

Мне нужны были пластинки для исправления зубов. Каждый раз, глядя на свое отражение в зеркале, я мечтала о том, что дети именовали «ртом Фредди Крюгера». У родителей не было денег на брекеты. Более того, за всю нашу жизнь никто из нас никогда не был у зубного врача. Но я сидела с детьми и делала одноклассникам за деньги домашнюю работу, поэтому немного зарабатывала. В общем, я решила сама накопить на брекеты. Я понятия не имела о том, сколько они могут стоить, и чтобы выяснить этот вопрос, обратилась к единственной девочке из моего класса, которая их носила. Сперва я одобрительно оценила находящееся у нее во рту чудо зубоврачебного мастерства, а потом как бы невзначай спросила, сколько оно стоит. Девочка ответила: «Тысяча двести долларов», и я чуть не упала. За час сидения с детьми я получала один доллар. Обычно я работала пять-шесть часов в неделю, следовательно, получалось, что, даже не тратя ни цента, я могу накопить нужную сумму через четыре года.

Тогда я решила сама изготовить себе пластинки для исправления зубов.

Я пришла в библиотеку и попросила книгу по ортодонтии. Библиотекарша внимательно на меня посмотрела и ответила, что такой книги у них нет. Я поняла, что мне самой придется разобраться с этим непростым вопросом без помощи научной литературы – идти к намеченной цели методом проб и ошибок. Я решила использовать простую эластичную резиновую ленту. Перед сном я натягивала резинку на передние зубы, закрепляя ее на дальних зубах в глубине рта. Резинка была небольшой, но толстой, поэтому хорошо держалась и сильно давила. Правда, она давила не только на зубы, но и на язык. Иногда резинка ночью соскакивала, и я просыпалась оттого, что начинаю задыхаться. Впрочем, большей частью резинка оставалась на зубах всю ночь, и утром я просыпалась с болью в деснах от силы ее натяжения.

Я считала, что эта боль – хороший знак, свидетельствующий о действенности моей методики. Потом я начала волноваться о том, что резинка может не только вдавливать мои передние зубы внутрь, но и вытягивать задние зубы вперед. Тогда я начала использовать резинки побольше и потолще. Я закрепляла их на затылке так, чтобы они давили только на передние зубы. Резинки сидели очень плотно, и я просыпалась с красными следами на щеках.

Я должна была усовершенствовать эту технологию. Я взяла вешалку для одежды из металлической проволоки, согнула ее в форме подковы и закрепила на затылке. Вешалка не давала резинке впиваться в щеки, но сильно давила на затылок. И чтобы уменьшить боль, я проложила между затылком и вешалкой несколько бумажных салфеток.

Это было очень эффективное приспособление, единственным недостатком которого было то, что всю ночь я должна была спать на спине. А это было непросто, потому что холодными ночами я любила закутаться одеялом с головой. Кроме того, мое приспособление было сложно надевать, и я надевала его в темноте, чтобы меня никто не видел.

Однажды ночью я лежала в кровати со своей «пластинкой» из металлической вешалки. Дверь спальни открылась, и на пороге кто-то появился. «Кто там?» – спросила я, но из-за того, что рот был скован самодельной «пластинкой» у меня получилось: «Фто фам?»

«Это твой папа, – услышала я в ответ. – Что ты так странно говоришь?» – спросил папа и поднес к моему лицу зажженную зажигалку Zippo. «Бог ты мой, что у тебя на голове?»

«Фластинка», – ответила я.

«Зачем?»

Я сняла пластинку и объяснила папе, что мне нужно исправить передние зубы и, так как у нас не было 12 сотен долларов, мне пришлось самой найти выход из положения.

«Надень ее», – сказал папа. Он внимательно осмотрел устройство и похвалил: «Это творение инженерного гения. Ты пошла в меня». Он взял меня за подбородок и открыл рот: «Послушай, я уже вижу, что эта штука дает положительный результат».

В тот год я начала писать для школьной газеты The Maroon Wave. Я хотела стать частью группы или коллектива, члены которого не пересаживались бы от меня, как только я присела рядом. Я хорошо бегала и считала, что смогу войти в школьную команду по легкой атлетике, но для этого надо было покупать спортивную форму, а мама сказала, что мы не можем себе этого позволить. А чтобы сотрудничать с газетой, не надо было покупать формы, дорогого музыкального инструмента или платить взносы.

Газету курировала одна из учителей английского языка – мисс Жанетт Бивенс. Она была тихой и аккуратной женщиной, которая даже успела сыграть определенную роль в жизни папы, потому что в свое время была его преподавателем. По словам папы, мисс Бивенс была первым человеком, который поверил в него. Она считала, что у папы есть литературный дар, и некогда настояла на том, чтобы он отправил свое стихотворение из двадцати четырех строк под названием «Летняя гроза» на литературный конкурс среди учеников всего штата. На этом конкурсе папино стихотворение получило главный приз, после чего многие папины учителя начали во всеуслышание сомневаться в том, что сын алкоголиков Теда и Эрмы мог быть автором произведения. Папа был настолько возмущен, что решил бросить школу. Мисс Бивенс убедила его закончить школу и получить диплом. Папа назвал меня в ее честь. Мама настояла на том, чтобы добавить в мое имя дополнительную букву «n», дабы оно больше походило на французское[46].

Мисс Бивенс сказала, что на ее памяти я была единственной ученицей седьмого класса, которая писала для школьной газеты. Свое сотрудничество с газетой я начала с корректуры. Одним прекрасным зимним вечером вместо того, чтобы заниматься домашними делами, я пришла в редакцию местного издания The Welch Daily News, где верстали и печатали нашу школьную газету The Maroon Wave. Я сразу полюбила деловую атмосферу редакции. Телетайпы «выплевывали» ленту с новостями из самых разных уголков мира, а висящие низко над столами яркие флюоресцентные лампы освещали наклонные столы, за которыми мужчины с козырьками из зеленого прозрачного пластика обсуждали тексты статей и стопки фотографий.

Я села за один из столов, по-деловому засунула карандаш за ухо, выпрямила спину и начала вычитывать тексты на предмет ошибок. Несколько лет я помогала маме проверять домашнюю работу ее учеников и наработала хорошие корректорские навыки. Я вносила исправления синим фломастером, который не воспринимала фотокамера, делавшая снимки страниц для печати. Машинистки перепечатывали правленные мной предложения. Я прогоняла эти правленные предложения через специальную машину, которая наносила клей на обратную сторону бумаги, вырезала их и приклеивала на место старых предложений.

Я старалась не выделяться и быть незаметной, но одна из наборщиц – постоянно курящая женщина с сеткой на волосах – меня невзлюбила. Она считала, что я очень грязная. Когда я проходила рядом, она поворачивала голову в мою сторону и громко спрашивала окружающих: «Вы не чувствуете какой-то странный запах?» История с мамой и Люси Роуз повторялась – эта женщина стала распылять в моем направлении освежители и дезинфицирующие средства, а потом пожаловалась на меня главному редактору мистеру Макенфуссу. Главный редактор поговорил с мисс Бивенс, и та сказала мне, что, если я буду чаще мыться, она всегда меня сможет поддерживать. Тогда я снова начала регулярно мыться в дедушкиной квартире, избегая при этом дядю Стэнли.

В Daily News я внимательно наблюдала за работой редакторов и репортеров. В редакции было радио, настроенное на полицейскую волну, и как только проходило сообщение о пожаре или несчастном случае, редактор отправлял на место происшествия репортера. Репортер возвращался и писал статью, которая появлялась на следующее утро в газете. До этого я считала, что все пишущие люди должны быть похожими на маму, которая в полном одиночестве и отрыве от жизни строчит свои романы и пьесы лишь только для того, чтобы время от времени получать вежливое письмо из издания с отказом использовать ее произведение. В отличие от мамы газетные репортеры активно влияли на то, что люди читали и о чем говорили. Репортеры по-настоящему знали, что происходит в этом мире. Я решила, что хочу работать в газете.

После окончания работы я читала новости с телетайпа. Мы никогда не были подписаны на газеты и журналы, поэтому я не имела никакого представления о том, что происходит в мире. Рассказы родителей о том, что все политики – воры, а полицейские – тираны, а все преступники неизбежно попадают за решетку, были очень однобокими и не отражали сложных реальностей жизни. Впервые за все эти годы я начала понимать, что происходит в мире. Окружающая меня действительность начала складываться в единый паззл.

Порой мне казалось, что я не выполняю своего обещания защищать Морин, которое дала себе, когда мама вручила мне ее на руки по пути из роддома. Я не могла обеспечить то, что моей младшей сестре было необходимо, – теплую постель, завтрак и чистое белье. Морин должно было исполниться семь лет, и за несколько месяцев до наступления этого дня мы с Брайаном и Лори начали собирать деньги, чтобы купить ей подарок. Мы знали, что родители ей ничего не подарят. В магазине «Все за один доллар» мы купили ей игрушечную кухню. Все предметы в этом наборе выглядели очень реалистично: внутри холодильника стояли железные полки, и даже барабан стиральной машины крутился. Мы решили, пусть хоть в ее игрушечном доме будет чисто, уютно и тепло.

«Расскажите мне о Калифорнии», – попросила нас Морин после того, как раскрыла наш подарок. Она родилась в Калифорнии, но была слишком маленькой для того, чтобы ее помнить. Ей нравились рассказы о земле, где всегда светит солнце, где зимой можно ходить босиком, есть с грядки латук, собирать виноград и спать под звездами, завернувшись в легкое одеяло. Мы говорили ей, что она блондинка, потому что в Калифорнии много золота, а глаза у нее голубые из-за синего океана. «Когда я вырасту, обязательно поеду в Калифорнию», – говорила Морин.

Несмотря на свои мечты о прекрасной Калифорнии, казалось, что Морин лучше всех нас приспособилась к жизни в Уэлче. Она была красива, как сказочная принцесса с длинными белокурыми волосами и огромными голубыми глазами. Морин так много времени проводила в доме своих подружек, что росла будто не в нашей семье. Многие из приглашавших ее к себе домой родителей подружек были пятидесятниками[47] и считали, что мама с папой не выполняют по отношению к ребенку родительских обязанностей и не думают о ее душе. Они часто брали ее на свои религиозные службы, которые проводились в Йоло.

Под их влиянием Морин росла очень религиозной. Ее несколько раз крестили, и она неоднократно говорила нам, что заново родилась. Однажды она сказала, что дьявол принял форму свернувшейся в обруч змеи (во время служб пятидесятников использовались змеи) и стал за ней катиться, шипеть и требовать ее душу. Брайан сказал маме, что Морин надо держать подальше от сумасшедших пятидесятников, но та заявила, что нам надо уважать все религиозные конфессии: каждая из них ставит целью помочь человеку попасть в рай.

Мама бывала философски мудрой, но ее перепады настроения мне начали надоедать. Она могла в течение нескольких дней быть совершенно счастливой и утверждать, что, если мыслить исключительно позитивно, с тобой будут происходить только позитивные события. Однако потом ее позитивный настрой сменялся негативным. Негатив налетал на маму, как огромная стая черных ворон, которые иногда появлялись в округе, плотными рядами сидя на телефонных проводах, деревьях и лужайках. Эти вороны смотрели на людей в угнетающей тишине. В такие темные периоды мама отказывалась вставать с постели и не реагировала на призывные сигналы Люси Роуз, ждавшей ее в автомобиле.

В один прекрасный день в конце учебного года у мамы произошел полный срыв. Она должна была выставлять годовые оценки и писать характеристики учащихся, но все свободное время рисовала. Курс для отстающих по чтению находился под угрозой срыва и мог потерять финансирование, и директор был на маму очень зол. Мама не могла найти в себе силы, чтобы показаться на глаза руководству. Люси Роуз в своем Dart’е некоторое время ждала маму, но потом уехала без нее. Мама лежала в постели, спрятав голову под одеяло, и плакала.

Ни папы, ни Морин не было дома. Брайан стал комично изображать, как мама плачет и страдает, но на сей раз нам не было весело. Брат собрал свои книги и вышел из дома. Лори сидела рядом с мамой, пытаясь ее успокоить. Я стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди.

Мне было сложно поверить в то, что эта 38-летняя женщина, прячущая голову под одеялом и рыдающая как пятилетний ребенок, является моей матерью. Тридцать восемь лет – это не так много, но и не мало, и вполне достаточно для того, чтобы быть ответственной за собственную жизнь. Через двадцать пять лет, подумала я, мне будет столько же, сколько и ей. Я не представляла, как сложится моя жизнь. Я собрала свои учебники, вышла из дома и поклялась в том, что никогда не стану такой, как моя мать, которая рыдает навзрыд в неотапливаемом доме в богом забытой дыре.

Я спускалась вниз по Литтл Хобарт Стрит. Незадолго до этого прошли сильные дожди, и вода с журчанием стекала по спускающимся с горы водостокам. Мутная вода струилась и по асфальтовой дороге, отчего я промочила ботинки и носки. Подошва моего правого ботинка отваливалась и хлюпала при каждом шаге.

Меня догнала Лори, и некоторое время мы шли в полном молчании. «Бедная мама, – сказала, наконец, Лори, – ее жизнь – не сахар».

«Ее жизнь не лучше и не хуже, чем наша», – ответила я.

«Нет, хуже. Потому что она вышла замуж за папу».

«Это был ее собственный выбор, – ответила я. – Ей надо быть с папой тверже, а не истерить без толку. Папе нужна сильная женщина».

«Даже кариатида оказалась бы для папы слишком слабой», – сказала сестра.

«Это кто еще такая?»

«Столб в виде женской фигуры, – ответила Лори. – Они головами поддерживали древнегреческие храмы. Недавно я рассматривала изображение кариатиды на картинке и подумала о том, что у этих женщин была самая тяжелая задача в мире».

Я не разделяла мнения Лори. Я считала, что сильная женщина могла бы привести папу в порядок. Ему был нужен твердый и целеустремленный человек, который ставит определенные рамки и не отступает от своего слова. Мне казалось, что я была достаточно сильной для того, чтобы поставить папу на место.

Возможность узнать, правильно ли я оценила свои силы, представилась в то лето после окончания школы. Мама уехала на восемь недель в Чарльстон на повышение квалификации для продления своего разрешения на занятие преподавательской деятельностью. Или она выдумала эти курсы в виде предлога? Может быть, она хотела от всех нас отдохнуть? Лори благодаря своим выдающимся оценкам и умению рисовать получила путевку в летний лагерь для одаренных детей. И вот в возрасте тринадцати лет мне хоть и временно, но пришлось стать хозяйкой дома.

Перед отъездом мама оставила двести долларов. По ее словам, этих денег вполне должно было хватить для того, чтобы прокормить Брайана, Морин и меня в течение двух месяцев и оплатить электричество и воду. Получалось, что в неделю мы можем тратить двадцать пять долларов или чуть больше, чем три пятьдесят в день. Я посчитала и поняла, что денег действительно должно хватить. Если я смогу еще и подработать, приглядывая за чужими детьми, то отсутствие мамы должно пройти нормально.

Первая неделя прошла гладко. Я покупала еду и готовила на нас троих. С тех пор как нас до смерти перепугал человек из социальной службы и мы тогда немного прибрались в доме, минул почти год. Сейчас кругом снова был полный бардак. Однако маму хватила бы кондрашка, если бы я выкинула весь бесполезный хлам, поэтому я часами пыталась придать бардаку видимость организованности и порядка.

Папа обычно возвращался домой после того, как мы засыпали, а утром, когда мы уходили, он еще спал. Однажды днем через неделю после маминого отъезда в Чарльстон, папа застал меня дома одну.

«Дорогая, мне нужны деньги», – сказал он.

«На что?»

«На пиво и сигареты».

«У меня ограниченный бюджет, папа».

«Мне нужно немного, всего пять долларов».

Пять долларов – это два дня еды. Полгаллона молока, батон хлеба, дюжина яиц, две банки скумбрии, немного яблок и попкорн. Папа даже не удосужился сделать вид, что деньги ему нужны на что-то полезное. Он не спорил, не уговаривал и не шантажировал меня, чтобы я ему эти деньги дала. Он просто ждал, пока я достану «пятерку», и был уверен в том, что я не смогу ему отказать. И я действительно не нашла в себе силы ему отказать. Я достала пластиковый кошелек и медленно протянула ему мятую пятидолларовую банкноту.

«Ты – чудо», – сказал папа и поцеловал меня в щеку.

Я отдернула голову. И ужасно разозлилась на себя за то, что дала ему деньги. Я злилась на себя, но еще больше злилась на него. Он знал, что я отношусь к нему лучше, чем остальные члены нашей семьи, и он этим откровенно пользовался. И я чувствовала, что мной пользуются. Я поняла, что девочки из школы имеют в виду, называя того или иного парня человеком, который манипулирует людьми. Теперь я точно поняла, что это значит.

Когда папа через несколько дней снова попросил у меня пять долларов, я снова их ему дала. Я с ужасом думала об огромной дыре, возникающей в моем семейном бюджете. Еще через несколько дней он попросил у меня двадцать долларов.

«Двадцать долларов? – переспросила я, не поверив своим ушам и папиной наглости. – Зачем?»

«Черт побери, с каких это пор я должен объясняться перед собственными детьми?» – сказал папа. Потом на одном дыхании он объяснил, что занимал у приятеля автомобиль и ему нужно его заправить, чтобы потом поехать на деловую встречу с Гари. «Мне деньги нужны для того, чтобы заработать денег. Я их тебе обязательно верну», – папа прямо смотрел мне в глаза, всем своим видом давая понять, что ему не стоит противоречить.

«Мне счета надо платить, – пискнула я. Мой голос сорвался, и я ничего не могла с ним поделать. – И еще всех кормить надо».

«Не переживай по поводу счетов и еды, – заверил меня папа. – Я об этом позабочусь. Договорились?»

Я засунула руку в карман. Я даже не знала, хочу ли я достать деньги или защитить их от папы.

«Разве я тебя когда-нибудь подводил?» – спросил он.

Я уже триста раз слышала этот вопрос и всегда отвечала на него так, как ему было удобно. Все эти годы я думала, что своей верой в папу я ему помогаю. Сейчас впервые в жизни я очень хотела ему ответить, что он подводил меня и всех нас много раз. Слова были уже на языке, но я их не произнесла. Папа добавил, что он не просит у меня денег, он приказывает мне их ему дать. Ему были нужны деньги и точка. Может быть, я считаю его лжецом, человеком, который ее обманет?

Я дала ему двадцать долларов.

Папа обещал, что в эту субботу вернет мне деньги. Но сначала их нужно было заработать, и он хотел, чтобы я поехала с ним на бизнес-встречу. Он предупредил, что я должна красиво одеться. Я внимательно осмотрела свои платья, висящие на трубе в спальне, и выбрала одно – с синими цветами и пуговицами на груди. Папа занял у кого-то древний Plymouth зелено-бутылочного цвета с разбитым стеклом на переднем сиденье со стороны пассажира, и мы поехали через горы в придорожный бар.

Внутри этого бара было накурено и дымно, словно там что-то горело или шла военная баталия. На стенах светились неоновые надписи, анонсирующие Pabst Blue Ribbon и Old Milwaukee[48]. У стойки сидели долговязые морщинистые мужчины и сильно накрашенные женщины. Пара мужчин в рабочих ботинках со стальными вставками на носах лениво играли в бильярд.

Папа уверенно плюхнулся за стойку и заказал два Budweiser пропустив мимо ушей мою просьбу о Sprite. Через некоторое время он встал и пошел играть в бильярд. Как только папа оторвался от своего стула, на его место взгромоздился какой-то мужчина с подкрученными верх усами и антрацитной крошкой под ногтями. Он щедро сыпанул соли в свой бокал с пивом. Папа говорил, что это делают те, кто любит, чтобы на пиве было побольше пены.

«Меня, кстати, Робби зовут, – объявил мужчина. – Это твой парень?» – спросил он, показывая пальцем на папу.

«Это мой отец», – ответила я.

Он лизнул шапку пены на своем бокале, придвинулся ко мне поближе и поинтересовался: «Девочка, а тебе сколько лет?»

«А ты сам как думаешь?» – ответила я.

«Семнадцать».

Я улыбнулась, прикрыв рот рукой.

«Танцевать умеешь?» – спросил Робби.

Я отрицательно покачала головой.

«Да, ладно, еще как умеешь», – произнес Робби и стянул меня со стула. Я посмотрела на папу, который только ухмыльнулся и помахал мне рукой.

Играла песня Китти Уэллс о женатых мужчинах и похотливых ангелах. Робби крепко схватил меня, положив одну руку мне на спину очень близко к попе. Мы танцевали под Китти Уэллс и потом еще одну песню, после чего снова сели около стойки и Робби приобнял меня за талию. Я слегка напряглась, но одновременно испытала некоторое чувство удовлетворения: если считать Билли и Кенни Холла, то получалось, что Робби – мой третий активный ухажер.

Я прекрасно понимала, чего Робби от меня нужно. Я уже хотела сказать ему, что он не на ту напал, но потом поняла, что не стоит бежать впереди паровоза. Пока он, собственно говоря, лишь танцевал со мной пару «медляков» и положил руку близко к моей попе. Я посмотрела на папу. Я думала, что он бросится с кием наперевес, чтобы защищать честь своей дочери, но папа только крикнул Робби: «Эй, ты руки-то свои направь на что-нибудь полезное! Иди сюда, давай сыграем!»

Они заказали виски и стали натирать мелками свои кии. Сперва папа немного проиграл Робби, но потом поднял ставки и начал выигрывать. После каждой игры Робби порывался со мной потанцевать, но папа его останавливал. Через пару часов Робби упился в стельку, сильно проиграл папе и, вернувшись к стойке, начал меня приглашать танцевать и лапать. Глядя на его поведение, папа сказал мне следующее: «Ноги держи вместе, дорогая, не забывай – ноги вместе».

Папа выиграл у Робби уже под восемьдесят долларов, и тот начал злобно ворчать. Он сломал мелок, и в свете лампы появилось облако белой пыли, после чего промазал. Робби в сердцах бросил кий на стол, заявил, что наигрался, и присел со мной рядом. Глаза его были красными и мутными. Он так часто повторял, что его «поставили» на восемьдесят «бачей», что было непонятно, расстроился он или удивляется мастерству папы.

Робби сообщил мне, что живет прямо над баром и у него есть пластинка Роя Акуффа[49], которой нет в музыкальной коллекции бара, и он хотел бы мне ее поставить. Он сказал, что мы немного потанцуем, и может, если я не против, чуть-чуть поцелуемся. Но у меня складывалось гнетущее чувство, что он хочет что-то еще получить за свои проигранные деньги.

«Ну, не знаю», – сказала я.

«Да ладно! – заорал Робби и крикнул папе: – Я с твоей девушкой пойду наверх».

«Конечно, – ответил ему папа, – только держи себя в рамках». Папа направил кий на меня: «Если что – кричи» и подмигнул, словно я сама в состоянии справиться с ситуацией и это часть моей работы.

С папиного благословения я пошла наверх. Внутри квартиры мы прошли сквозь занавеску, сделанную из скрепленных между собой открывашек на банках пива. В квартире двое мужчин смотрели реслинг по ТВ. Увидев меня с Робби, они ухмыльнулись. Робби поставил пластинку Роя Акуффа, даже не уменьшая звук телевизора. Он схватил меня, и мы снова начали танцевать, но я поняла, что события развиваются не туда, куда бы мне хотелось, поэтому стала сопротивляться. Он начал меня лапать. Схватив меня за попу, Робби повалил меня на кровать и начал целовать. «Давай, чувак! – одобрительно сказал один из мужчин, – поехали!»

«Не на ту напал», – сказала я, но Робби меня не слушал. Когда я попыталась от него откатиться, он схватил меня за руки и прижал к кровати. Папа говорил, что я должна его позвать в минуту опасности, но я не хотела кричать. Я настолько разозлилась на папу, что мне не хотелось, чтобы он меня спасал. Робби бормотал что-то о том, что я для секса слишком тощая.

«Да я не только тощая, – сказала я, – я вообще мужчинам не нравлюсь, потому что у меня шрамы».

«Да?» – сказал Робби и в сомнении остановился.

Я перекатилась по кровати, быстро расстегнула платье в районе талии и показала ему шрам на боку. Робби мог подумать, что вся я спереди покрыта шрамами. Он вопросительно посмотрел на своих приятелей. Я поняла, что настало время ретироваться.

«Кажется, отец снизу зовет», – сказала я и быстро вышла.

В машине папа отсчитал от выигранных денег сорок долларов и дал их мне.

«Мы с тобой хорошо сработались», – заметил он.

Я хотела швырнуть ему деньги в лицо, но они были нужны на еду Брайану, Морин и мне, поэтому я положила их в сумочку. Мы не обманули Робби, но через меня его подставили. И я могла попасть в очень плохую ситуацию.

«Ты чем-то расстроена, Горный Козленок?»

Сперва я не хотела ему ничего рассказывать. Я боялась, что начнется кровопролитие, потому что папа всегда говорил, что убьет того, кто хотя бы пальцем коснется его любимой дочки. Потом я захотела, чтобы Робби отомстили, и сказала: «Когда я была наверху, он на меня напал».

«Уверен, что он тебя просто немного потискал, – сказал папа, выезжая с парковки. – С этим ты сама могла разобраться».

Дорога до Уэлча была темной и пустой. Ветер свистел в разбитое окно. Папа закурил. «Помнишь, как однажды я кинул тебя в теплый источник для того, чтобы научить плавать? – спросил он. – Ты тогда могла подумать, что утонешь, но я-то знал, что с тобой будет все в порядке».

В следующий вечер папа исчез. Через несколько дней он вернулся и хотел, чтобы я поехала с ним в другой бар, но я наотрез отказалась. Папа разозлился и заявил, что, если я не хочу быть его напарником, то могу, по крайней мере, дать денег на бильярд. Я дала ему двадцать долларов, а еще через пару дней еще двадцать.

Мама говорила о том, что чек от нефтяной компании должен прийти в начале июля. Она предупреждала меня, что папа будет стремиться получить эти деньги. Папа ждал почтальона у подножия горы и взял у него чек. Как только почтальон рассказал мне об этом, я бросилась вниз по Литтл Хобарт Стрит и догнала папу прежде, чем он дошел до центра. Я сказала, что мама просила спрятать чек до ее возвращения. «Давай вместе спрячем», – сказал папа и предложил положить его в энциклопедию 1933 года выпуска, которую мама получила в подарок в библиотеке. Мы спрятали чек на странице со словом currency, то есть «валюта».

Когда я на следующий день открыла книгу, чтобы перепрятать чек, его там уже не было. Папа божился, что понятия не имеет, куда делся чек. Я знала, что он врет, но если я буду его обвинять, мы только покричим друг на друга, и я от этого ничего не выиграю. Впервые в жизни я четко поняла, с чем маме приходилось бороться. Быть сильной женщиной оказалось сложнее, чем я думала. Мама должна была вернуться из Чарльстона через месяц, деньги на еду уже заканчивались, а мои доходы от бебиситерства не могли изменить сложившейся ситуации.

На центральной улице города, в ювелирном магазине Becker’s Jewel Box, я заметила объявление о найме. Я накрасилась, надела свое лучшее платье фиолетового цвета в мелкий белый горошек, с поясом и бантом сзади, мамины туфли на высоких каблуках (у нас с ней был одинаковый размер обуви) и спустилась с горы, чтобы устраиваться на работу.

Я толкнула входную дверь магазина, и на ней звякнул звоночек. В Becker’s Jewel Box я раньше никогда не была. Это оказался престижный ювелирный магазин с шумным кондиционером и большими флюоресцентными лампами. Под стеклом на закрытых на ключ прилавках лежали ожерелья, кольца и броши, а на обитых деревом стенах – для того, чтобы разнообразить интерьер – висело несколько гитар и банджо. Мистер Бейкер облокачивался на прилавок, сцепив пальцы на животе. У него был такой толстый живот, что тонюсенький ремешок штанов напоминал мне линию экватора на глобусе.

Я опасалась, что мистер Бейкер не даст мне работу, если я скажу, что мне всего тринадцать лет, поэтому я соврала, что мне уже исполнилось семнадцать. Он предложил мне работу за сорок долларов в неделю наличными. Я была вне себя от счастья. Это была моя первая серьезная работа. Собирание бутылок, присмотр за чужими детьми, стрижка газонов и выполнение домашних заданий за деньги – не в счет. Сорок долларов в неделю – это немалые деньги.

Мне нравилось работать. Покупатели ювелирных изделий всегда счастливы, и, несмотря на то, что Уэлч был бедным городом, желающих приобрести украшения хватало: старые шахтеры, покупавшие женам заколку или брошь с камнем за каждого ребенка, молодые пары, подыскивающие обручальные кольца. В таких парах девушка обычно радостно хихикает и смеется, а парень старается держать себя по-мужски и с достоинством.

Когда покупателей было мало, мы с мистером Бейкером смотрели трансляцию Уотергейтских слушаний. Мистеру Бейкеру очень нравилась жена Джона Дина[50] – Морин, сидевшая позади мужа во время дачи показаний. Морин была очень элегантно одетой, и ее светлые волосы были собраны в пучок. «Вот это классная женщина!» – восклицал мистер Бейкер. Однажды он так возбудился, глядя на Морин, что во время трансляции подошел ко мне сзади и начал об меня тереться. Я отвела его руки и не сказала ему ни слова, после чего он снова вернулся к просмотру слушаний.

Когда мистер Бейкер выходил на обед в расположенный напротив магазина дайнер, он всегда брал с собой ключи от прилавка с бриллиантовыми кольцами. Если во время его отсутствия приходили покупатели, которые хотели взглянуть на кольца, мне приходилось бежать в дайнер, чтобы его позвать. Однажды мистер Бейкер забыл взять с собой ключ и после своего возвращения демонстративно пересчитал передо мной кольца. Я поняла, что таким образом он дал мне знать, что совершенно мне не доверяет. Однажды он вернулся с обеда и стал с такой обстоятельностью проверять, все ли на месте, что я начала подумывать о том, что в его чертовом магазине стоит что-нибудь украсть. Брошки, ожерелья и банджо меня не интересовали. Наконец я увидела то, что мне нравится.

Я всегда хотела иметь часы. В отличие от бриллиантов, часы – это практичная вещь. Часы предназначены для людей, которые не хотят опоздать на встречу и стремятся повсюду успеть. Именно таким человеком я мечтала стать. На стенде за кассой тикали десятки часов. Мне особенно понравились одни из них. У этих часов было четыре сменных ремешка: черный, коричневый, синий и белый, которые можно было менять в зависимости от цвета костюма. Эти часы стоили 29,95$ – практически на десять долларов меньше, чем моя недельная зарплата. Но при желании эти часы могли бы быть моими совершенно бесплатно. Чем больше я думала о часах, тем сильнее начинала их хотеть.

Однажды в магазин зашла женщина, работавшая в магазине мистера Бейкера в городке Уор, которую тот попросил поделиться со мной секретами красоты. Волосы платинового цвета женщины были выложены в высокую прическу, а на ресницах была, наверное, тонна туши. Женщина сказала, что я, наверное, зарабатываю хорошие комиссионные. Я попросила ее уточнить, что она имеет в виду, и она объяснила, что в дополнение к своей зарплате в сорок долларов в неделю она получала 10 % комиссионных за каждый проданный товар. По словам женщины, ее комиссионные были вдвое больше зарплаты. «Черт побери, да по социальному пособию люди получают больше, чем сорок долларов в неделю, – сказала она, – если он не платит тебе комиссионные, он просто тебя обворовывает».

Когда я попросила мистера Бейкера платить мне комиссионные за продажи, он сказал, что комиссионные полагаются только продавцам, а я являюсь помощником продавца. На следующий день, когда мистер Бейкер ушел на обед, я открыла стенд и вынула часы с четырьмя ремешками, положила их в свою сумочку и аккуратно переставила часы, чтобы закрыть образовавшуюся дырку в экспозиции. Я лично сделала много продаж. Если хозяин отказывался платить мне комиссионные, я просто брала то, что он мне был должен.

Вернувшись с обеда, мистер Бейкер как обычно внимательно рассмотрел витрину с бриллиантами, но в сторону стенда с часами даже и не взглянул. Возвращаясь в тот вечер домой с часами в сумочке, я не шла, а порхала. После ужина я залезла в кровать и оценила, как смотрятся часы с каждым из ремешков, и делала жесты запястьем, как, по моему мнению, должны делать обладатели дорогих часов.

Носить часы на работу я, конечно, не могла. Потом я сообразила, что я могу столкнуться с мистером Бейкером в свободное время на улице, поэтому решила носить часы до начала учебного года только дома. Потом у меня возник логичный вопрос: что я отвечу Лори и Брайану, когда они спросят, откуда у меня часы? Я начала опасаться, что мое выражение лица и поведение могут меня выдать и мистер Бейкер начнет подозревать меня в воровстве. Рано или поздно он заметит пропажу часов и спросит меня, и я не была уверена в том, что смогу убедительно соврать. А если я буду плохо врать, то окажусь в школе для малолетних преступников с Билли, а мистер Бейкер будет говорить: мол, он так и знал, что мне нельзя доверять.

На следующее утро я вынула часы из коробки, в которой хранила свой жеод, положила в сумочку и отнесла в магазин. Все утро я с нетерпением ждала, когда мистер Бейкер отправится обедать. Когда он ушел, я открыла витрину и поставила в нее часы. Всего неделю назад я спокойно украла часы, но сейчас очень боялась, что кто-нибудь заметит, как я их возвращаю.

В конце августа я стирала белье в тазу в гостиной. И вдруг услышала, что кто-то поднимается по лестнице и поет. Дверь открылась, и вошла Лори с рюкзаком на плече. Она смеялась, валяла дурака и распевала песни, которые дети обычно поют в лагере вечером у костра. Я никогда не видела сестру в таком веселом и расслабленном настроении. В лагере их хорошо кормили, там был горячий душ, и она перезнакомилась с кучей людей. За это время у нее даже появился бойфренд, с которым она целовалась. «Ты представляешь, все относились ко мне как к нормальному человеку», – рассказывала она. Она поняла, что если уедет из Уэлча и от родителей, то сможет стать счастливой. С того самого дня Лори начала мечтать о том, что, когда вырастет, покинет родительскую семью и заживет самостоятельной жизнью.

Через несколько дней вернулась домой мама. Она тоже изменилась. Она жила в общежитии университетского городка, без четырех детей, и ей это очень понравилось. Она ходила на лекции и рисовала. Она прочитала кучу литературы о самоулучшении и поняла, что все эти годы напрасно отдавала свою жизнь другим. Она твердо решила бросить преподавательскую деятельность и посвятить себя искусству. «Пора начать жить для самой себя, пора заняться своей жизнью», – говорила она.

«Мама, но ты же все лето посвятила тому, чтобы получить новую лицензию на преподавание!»

«Если бы я этого не сделала, то никогда бы не смогла осознать то, что осознала».

«Ты не можешь уйти с работы, – спорила с ней я. – Нам нужны деньги».

«А почему только я должна зарабатывать деньги? – спросила мама. – У тебя есть работа, ты можешь зарабатывать. Лори тоже может начать зарабатывать. У меня есть вещи поважнее».

Я решила, что со временем мама передумает. Я надеялась, что с началом учебного года она сядет в машину с Люси и отправится работать. Но в первый день занятий мама не встала с кровати. Мы стянули с нее одеяло и пытались вытащить из постели, но, увы, безрезультатно.

Я напоминала ей об ее ответственности. Я говорила о том, что, если она бросит работу, в любой момент могут появиться люди из социальной службы. Она сложила руки на груди и твердо заявила: «Я не иду в школу».

«Почему?» – спросила я.

«Я больна».

«Чем?»

«Потому что у меня мокрота желтого цвета», – ответила мама.

«Если все те, у кого мокрота желтого цвета, не пойдут в школу, там никого не будет», – сказала я.

«Ты не имеешь права со мной так говорить, – отрезала она, – я – твоя мать».

«Если ты хочешь, чтобы к тебе относились как матери, веди себя как ответственная мать», – сказала я.

Мама редко сердилась. Обычно она или пела, или рыдала, но на этот раз ее лицо перекосилось в злобе. Мы обе понимали, что я позволила себе сильное заявление, но мне уже было совершенно наплевать. Я изменилась за то лето.

«Да как ты смеешь? – закричала мама – Это тебе так просто не пройдет! Я все расскажу отцу, когда он вернется».

Я не боялась маминых угроз. Я считала, что отец – мой должник. Я следила за детьми все лето, я покупала ему пиво и сигареты, и я помогла ему раскрутить Робби. Я была уверена, что с папой мы сможем договориться.

Когда я вернулась из школы, мама все еще валялась в кровати, рядом лежала стопка дешевых романов. Папа сидел у маминого изголовья и скручивал сигарету. Жестом руки он приказал мне выйти на кухню.

Папа закрыл за собой кухонную дверь и сказал серьезным тоном: «Твоя мать говорит, что ты о ней плохо отзываешься».

«Да, – ответила я, – это точно».

«Да, сэр», – поправил меня папа, но я оставила его замечание без комментариев.

«Ты меня расстраиваешь, – продолжал папа. – Ты сама прекрасно знаешь, что должна уважать родителей».

«Мама не больна. Она симулирует, – сказала я. – Ей стоит более серьезно относиться к своим обязанностям. Ей надо немного подрасти».

«Да кто ты такая?! – сказал папа. – Она твоя мать».

«Так пусть и ведет себя соответствующим образом, – я смотрела на папу и долго не отводила взгляда. И потом быстро добавила: – И тебе тоже стоит вести себя, как полагается отцу».

Лицо папы покраснело. Он схватил меня за руку и сказал: «Быстро извинись за эти слова».

«Или что?» – спросила я.

Папа толкнул меня к стене и сказал: «Иначе я покажу тебе, кто в доме хозяин!»

Его лицо было всего в нескольких сантиметрах от моего. «И как ты меня накажешь? – спросила я. – Перестанешь со мной таскаться по барам?»

Папа занес руку, чтобы меня ударить: «Следи за тем, что говоришь, девушка. Не забывай, что я могу тебе по попе надавать».

«Ты шутишь», – сказала я.

Папа опустил руку, вытянул ремень из штанов и несколько раз обернул его вокруг костяшек пальцев.

«Извинись передо мной и своей матерью», – заявил он.

«Нет».

Папа поднял руку с ремнем: «Извинись».

«Нет».

«Тогда поворачивайся».

Папа стоял между мной и дверью. Он закрывал мне выход из комнаты, но я даже не думала о том, чтобы убегать или драться. Я была уверена, что он находится гораздо в худшем положении, чем я. Если он примет сторону мамы и выпорет меня, то потеряет меня навсегда.

Мы долго смотрели друг на друга. Казалось, что папа ждал того, что я опущу глаза и извинюсь, скажу, что была не права, но я не отводила взгляда. Наконец, чтобы показать, что папа блефует, я повернулась, слегка присела и положила руки на колени.

Я ожидала, что он развернется и уйдет, но он шесть раз больно ударил меня ремнем, со свистом рассекавшим воздух. Еще до того, как я распрямилась, я почувствовала, что начинают разбухать места, принявшие на себя удар.

Я ушла с кухни, не удостоив папу взглядом. Мама стояла под дверью и все слышала. На нее я тоже не взглянула, хотя заметила на ее лице радость. Я лишь прикусила губу, чтобы не заплакать.

Я вышла из дома и, отталкивая от лица ветки и лианы, бросилась в лес. Думала, что начну плакать, но вместо этого меня вырвало. Чтобы избавиться от привкуса желчи, я съела несколько листочков дикой мяты. Потом я долго, казалось много часов, гуляла по лесу. Воздух был чистым и прохладным, а под ногами шуршали листья тополя и конского каштана. Я посидела на поваленном стволе дерева на кончике попы, потому что ляжки все еще болели от ударов.

Я ощущала боль, которая помогала мне думать, и приняла два решения. Первое: это было последнее рукоприкладство, которое я перенесла от отца. Больше никто меня пальцем не тронет. И второе: точно так же, как и Лори, я обязательно уеду из этого города. Чем раньше, тем лучше. До окончания средней школы я никуда не могла уехать. Я не представляла, куда именно я поеду, но точно решила, что ноги моей в Уэлче не будет. Это город, где люди застревают, словно в болоте. Я долго рассчитывала на то, что родители нас отсюда увезут, но теперь стало понятно, что эту проблему придется решить мне самой. Для переезда потребуются деньги, и все надо будет тщательно распланировать. Я решила, что на следующий день пойду в магазин G.C. Murphy и куплю копилку, куда положу 75 долларов, которые заработала в Becker’s Jewel Box. Это положит финансовое начало моему отъезду.

Той осенью в Уэлче появились двое мужчин, очень непохожих на обычных обитателей сего города. Это были два кинематографиста из Нью-Йорка, Кен Флинк и Боб Гросс, они приехали в Уэлч в рамках правительственной программы, имевшей целью культурное развитие отсталых районов, расположенных в Аппалачах.

Услышав их имена, я подумала, что они шутят. Кен Финк и Боб Гросс?[51] С таким же успехом могли бы назваться Кеном Глупым и Бобом Страшным. Но Кен и Боб совсем не шутили. Их не веселили собственные имена и они даже не улыбнулись, когда я спросила их о том, шутят ли они со мной.

Кен и Боб говорили быстро, словно из пулемета. В разговорах они часто упоминали неизвестные мне имена, такие как Вуди Аллен и Стэнли Кубрик, поэтому зачастую мне было сложно понять, о чем они говорят. Несмотря на то, что к своим фамилиям они относились с полной серьезностью, они любили шутить. Их юмор отличался от юмора жителей Уэлча, среди которых были популярны шутки о поляках, и смех вызывала имитация пуканья. Кен и Боб острили по-умному. Один произносил что-то остроумное, другой добавлял свою остроту, после чего первый отшучивался на реплику собеседника. И так до бесконечности.

Однажды в выходные Кен и Боб показывали в школьном актовом зале шведский фильм. Это была черно-белая картина с субтитрами. Несмотря на то, что просмотр был совершенно бесплатным, на него пришло человек десять. После сеанса Лори показала им свои иллюстрации. Они сказали, что у Лори есть талант и, если она хочет стать художником, ей надо ехать в Нью-Йорк. Этот город – центр художественной, творческой и интеллектуальной деятельности. В нем живут настолько самобытные люди, что в других местах им жить трудно.

В ту ночь мы с Лори лежали на своих кроватях-нарах и обсуждали Нью-Йорк. Мне представлялось, что это огромный, шумный и загрязненный мегаполис с тысячами снующих по улицам одетых в костюмы людей. А Лори казалось, что Нью-Йорк – это тот самый Изумрудный город в конце длинного пути, где она станет тем, кем хочет быть.

В рассказах Кена и Боба Лори отметила одну важную деталь: Нью-Йорк – это город, в который стекаются те, кто не может найти и реализовать себя в другом месте. Лори очень выделялась среди обитателей Уэлча, где большинство молодых людей носили кеды Converse, майки и джинсы. Лори ходила в армейских ботинках, белом платье в красный горошек и джинсовой куртке, на спине которой был написан меланхоличный стих ее собственного сочинения. Ее сверстники кидались в нее кусками мыла, толкали друг друга ей под ноги, чтобы она упала, и писали о ней нехорошие слова на стенах туалетов. В отместку Лори ругалась на них на латыни.

Дома она читала или рисовала при свете керосиновой лампы или свечи, если у нас отключали электричество. Ее привлекали готические сюжеты: туман, поднимающийся над тихим озером, одинокая ворона на суку дерева, мужской силуэт на вершине горы. Мне нравились ее рисунки, и я была уверена, что она станет успешным художником, если, конечно, доберется до Нью-Йорка.

Я тоже решила поехать в Нью-Йорк, и той зимой у нас, наконец, созрел план. Лори уедет в Нью-Йорк в июне, сразу после окончания школы. Она найдет нам квартиру, и я присоединюсь к ней, когда смогу.

Я рассказала Лори о том, что накопила семьдесят пять долларов, и сказала, что эти деньги можно считать нашим общим фондом. Я предложила ей брать как можно больше работы и откладывать деньги в копилку. Эти деньги пригодятся ей, когда она попадет в Нью-Йорк, и к тому времени, когда подъеду я, она сможет найти квартиру.

Лори всегда рисовала красивые плакаты, анонсирующие футбольные матчи, выступления драматического кружка или рекламирующие учеников-кандидатов в школьный совет. Лори начала брать заказы: за один плакат – $1,5. Сама Лори стеснялась искать заказы, поэтому поиском клиентов занималась я. Многие ученики были готовы платить за уникальный плакат с именем своего парня или подружки, знаком зодиака, изображением машины или названием любимой рок-группы, который можно было повесить в своей комнате. Лори очень хорошо отрисовывала шрифты из трехмерных, наезжающих друг на друга букв, которые раскрашивала флюоресцентными красками и обводила тушью. Вокруг букв она рисовала звезды и узоры, которые создавали иллюзию того, что буквы движутся. Плакаты у нее были замечательными, и ее репутация художника росла. Вскоре у нее было столько заказов, что приходилось работать до часа или двух ночи.

Я за деньги присматривала за детьми и делала домашнюю работу. За задание, которое будет гарантированно оценено на «отлично», я брала доллар. Если моя работа не получала «пятерку», я возвращала деньги клиенту. После школы я шла присматривать за детьми, за что получала еще доллар в час. И одновременно с этим я могла делать кому-нибудь домашнюю работу. Кроме того, я подрабатывала репетитором и брала с учеников по два доллара в час.

Мы рассказали Брайану о нашем финансовом предприятии. И хотя никто его не приглашал в Нью-Йорк, потому что он был еще в седьмом классе, Брайан сказал, что будет давать заработанные деньги нам. Он стриг людям газоны, рубил дрова или серпом срезал сорняки на горных склонах. Брайан работал каждый день после школы и каждый день в выходные, возвращаясь весь порезанный дикими растениями. Он не ожидал от нас никакой благодарности, а просто передавал заработанные средства в копилку, которую мы назвали «Волшебник Изумрудного города».

Мы прятали копилку в старой швейной машине, которая стояла в нашей спальне. Снизу копилка нигде не открывалась, а щель сверху была слишком узкой для того, чтобы вынуть деньги даже при помощи ножа. Таким образом, все, что попадало в копилку, в ней оставалось. Мы не могли посчитать деньги, но поскольку копилка была полупрозрачной, глядя на нее против света, мы видели, что денег постепенно становится больше.

Однажды той зимой я пришла из школы и увидела, что перед нашим домом стоит Cadillac Coupe DeVille золотого цвета. Я сразу подумала о том, что социальная служба по работе с малолетними из неблагополучных семей подыскала нам приемную семью миллионеров, но в доме гордо расхаживал папа, крутя на пальце ключи от автомобиля. Папа объявил, что Cadillac является теперь официальным средством передвижения семьи Уоллс. Мама гундосила в ответ, что жизнь в трехкомнатном сарае без электричества предполагает некое достоинство бедняков, но если к жизни в трехкомнатном сарае добавляется золотой Cadillac, это превращает человека в классического представителя «белого отребья»[52].

«Где ты его нашел?» – спросила я.

«Удача в картах и блеф», – гордо ответил папа.

С тех пор, как мы переехали в Уэлч, у нас было несколько автомобилей. То были жалкие развалюхи с умирающими моторами и потрескавшимися лобовыми стеклами, с дверями настолько прогнившими, что через них можно было видеть асфальт. Эти машины не выдерживали дольше пары месяцев и точно так же, как и Oldsmobile, в котором мы приехали из Финикса, не заслуживали даже собственного прозвища, не говоря уже о карточке ежегодного ТО и официальной регистрации. На Coupe DeVille красовалась наклейка, свидетельствующая о том, что ТО пройден и действует в течение года. Машина была неописуемо красивой, и папа предложил возобновить традицию присвоения имен нашим авто. «Эта машина напоминает мне Элвиса», – сказал он.

Я, конечно, подумала о том, что папе следовало бы продать Элвиса, чтобы поставить в доме нормальный туалет и купить нам новую одежду. Мои черные кожаные туфли, которые я купила за доллар, разваливались и держались на английских булавках, которые я покрасила черным фломастером, чтобы они меньше бросались в глаза. Фломастеры я использовала для того, чтобы скрыть дырки на моих штанах, рисуя пятна на своих ногах. Я решила, что цветные пятна на ногах будут менее заметны, чем заплатки на штанах. У меня тогда было две пары штанов: синие и зеленые. В результате, когда я снимала брюки, у меня на ногах оставались синие и зеленые пятна.

Но папа любил Элвиса слишком сильно, чтобы его продать. Если честно, то и я любила эту машину. Это был длинный и элегантный автомобиль, словно яхта. В нем были кондиционер, кожаная обивка, стекла опускались при нажатии кнопки, и даже работали поворотники, поэтому папе не приходилось показывать направление поворота рукой. Когда мы ехали в машине по городу, я милостиво улыбалась людям на улице, словно я была наследницей нефтяного шейха. «Горный Козленок, ты умеешь вести себя, как принцесса», – говорил в таких случаях папа.

Маме Элвис тоже очень нравился. Она перестала преподавать и посвятила свое время рисованию. В выходные мы иногда выезжали на ярмарки, которые проводились в разных местах штата. На этих ярмарках было много бородатых мужчин в комбинезонах, игравших на дульцимерах, и женщин в деревенской одежде XIX века, которые продавали всякие «чесалки» для спины и фигурки медведей и шахтеров из угля. Мы набивали багажник Элвиса мамиными картинами и пытались их продать. Мама рисовала портреты людей по восемнадцать долларов за штуку, и иногда у нее даже были заказчики.

Во время путешествий мы спали в Элвисе, потому что денег у нас хватало только на бензин, да и то далеко не всегда. Тем не менее, путешествовать было приятно. Каждое путешествие напоминало нам о том, как легко встать и поехать, куда тебе хочется.

Приближалась весна и время окончания школы для Лори. Каждый вечер я лежала в кровати и думала о том, как сложится ее жизнь в Нью-Йорке. «Ровно через три месяца ты будешь в Нью-Йорке», – говорила ей я. Через неделю я говорила ей: «Ровно через два месяца и три недели ты будешь в Нью-Йорке».

«Пожалуйста, давай не будем на эту тему», – сказала однажды Лори.

«Ты нервничаешь?» – спросила ее я.

«А как ты сама думаешь?»

Лори очень переживала. Она не очень хорошо представляла себе, что будет делать в Нью-Йорке. Эта часть нашего плана оставалась очень слабо проработанной. Осенью я считала, что Лори будет учиться в одном из университетов и получит стипендию на обучение. Она была финалистом национального конкурса среди учеников средних школ. Правда, она не сдала последний тест, потому что он проходил в Блуфильде, куда ей пришлось ехать на попутках. Ее взял в кабину дальнобойщик, который начал к ней приставать. В результате Лори опоздала на тест и его не прошла.

Мама поддерживала план Лори переехать в Нью-Йорк и говорила, что сама бы с большим удовольствием переехала в большой город. Она предложила, чтобы Лори подала документы в университет Cooper Union[53]. Лори собрала портфолио рисунков и непосредственно перед тем, как отправить их в университет разлила на них кофе, после чего мама сделала предположение, что Лори боится успеха.

Лори узнала о том, что литературное общество оплатит обучение студенту, который создаст лучшую работу на тему «Гении английской литературы», и решила, что сделает из глины бюст Шекспира. Лори трудилась неделю не покладая рук. Для работы она использовала заостренную палочку от мороженого. В результате бюст получился, словно копия Шекспира с его глазами немного навыкате, бородкой и серьгой в ухе.

Однажды вечером мы сидели и смотрели, как Лори заканчивает свою работу. Вдруг появился пьяный папа и заявил: «Это совсем не похоже на Шекспира. И вообще, как я вам уже говорил, Шекспир – это чистый миф».

Каждый раз, когда мама вынимала книжку с пьесами Шекспира, папа говорил, что они написаны не великим английским бардом, а большим коллективом людей, в который входил и граф Оксфорда, потому что в те времена в Англии не было ни одного человека, который обладал бы словарным запасом в тридцать тысяч слов. В общем, папа утверждал, что Шекспира, как гения английской литературы, не существовало.

«Этим бюстом ты только увековечиваешь обман, который продолжается уже несколько веков», – критиковал папа.

«Папа, это всего лишь бюст», – оправдывалась Лори.

«В этом-то и вся проблема», – отвечал папа.

Он критически осмотрел бюст, после чего быстро протянул руку и размазал мокрую глину на губах поэта большим пальцем.

«Что ты наделал?» – в ужасе закричала Лори.

«Теперь это не просто бюст, а бюст с глубоким символическим значением, – сказал папа. – Работа называется «Немой бард».

«Я столько времени на него потратила! Я лепила его так долго! – кричала Лори, – а ты взял и испортил!»

«Я его облагородил», – возразил папа.

Он заявил, что поможет Лори написать сочинение, доказывающее, что Шекспир – это собирательное имя творческого коллектива, точно так же, как Ренуар – это всего лишь один из авторов картин, которые ему приписываются. «Да ладно, ты произведешь фурор в литературном мире!» – убеждал ее папа.

«Да не нужно мне никакого фурора! Я просто хочу получить стипендию и пойти учиться!» – отвечала Лори.

«Черт подери, ты участвуешь в забеге лошадей, а мыслишь, как коза. Козы не выигрывают забеги и гонки», – сказал папа.

Лори не собралась с духом, чтобы восстановить испорченный бюст. Она смяла глину и оставила ее на рабочем столе. Я сказала Лори, что, даже если ее не примут в художественную школу или университет, она все равно поедет в Нью-Йорк. Она может жить на накопленные нами деньги, найдет работу и только после этого подаст документы. Это был наш новый план.

Мы очень разозлились на папу. Папа расстроился и заявил, что ему даже не хочется домой возвращаться, потому что никто его не ценит. Он утверждал, что не хочет отговаривать Лори от поездки в Нью-Йорк, но, если у нее в голове есть хоть капля здравого смысла, она останется дома. «Нью-Йорк – это клоака, где живут педики и насильники», – неоднократно повторял он. У Лори украдут деньги, она будет жить на улице, станет проституткой и наркоманкой, как большинство сбежавших из дома детей. «Я говорю это, потому что я тебя люблю, – настаивал он. – Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое».

Однажды вечером, когда мы уже девять месяцев собирали деньги на поездку Лори, я пришла домой и хотела положить в копилку несколько заработанных долларов. Свиньи-копилки не оказалось в старой швейной машинке. Я стала искать ее в спальне и нашла на полу.

Кто-то разрезал копилку ножом и украл наши деньги. Я сразу поняла, что это сделал папа. Но не могла себе представить, что он падет так низко. Лори еще ничего не знала. Она была в гостиной и рисовала плакат. Я хотела спрятать копилку и попытаться набрать денег, пока Лори ничего не знает о пропаже. Но потом я поняла, что не смогу возместить деньги, которые мы втроем собирали девять месяцев. За месяц до отъезда Лори это было бы нереально.

Я вошла в гостиную и встала около нее, пытаясь найти слова трагичного сообщения. Лори рисовала плакат с надписью «Томми». Через некоторое время Лори подняла голову и спросила:

«В чем дело?»

По выражению моего лица она тут же поняла, что что-то не так. Лори встала со стула так резко, что опрокинула флакон туши, которая залила рисунок, и побежала в спальню. Я ожидала, что она громко закричит, но вместо этого последовала долгая тишина, после которой я услышала, что она плачет.

В тот вечер Лори решила не ложиться спать, а дождаться папу. Она сказала, что, если надо, она не пойдет на следующий день в школу, но папа не появлялся три дня. Наконец, мы услышали его шаги на нашей шаткой лестнице.

«Ты – ублюдок! – закричала Лори. – Ты украл наши деньги!»

«Черт возьми, о чем ты? – спросил папа. – И выбирай выражения». Он прислонился к косяку и зажег сигарету.

Лори взяла разрезанную копилку и со всей силы швырнула ее в отца, но копилка была пустой и легкой. Она слегка коснулась его плеча и упала на пол. Папа аккуратно наклонился, словно в любой момент пол мог уйти у него из-под ног, и поднял копилку. Повертев ее в руках, он сказал: «Кто-то распорол копилку, – и добавил, повернувшись ко мне: – Жаннетт, ты не знаешь, кто это мог сделать?»

Вопрошая, он улыбался мне. После того, как он меня высек, папа прикладывал все силы, чтобы меня очаровать. И хотя я тоже планировала уехать из этого дома, он еще был в состоянии заставить меня улыбнуться, и он по-прежнему считал меня своей союзницей. «Ты взял деньги, – ответила я, – вот и все».

«Ну, это уже ни в какие ворота не лезет», – сказал папа и начал длинную тираду о том, как человек приходит домой после подвигов, после убийств драконов, он делает все возможное, чтобы его семья была в безопасности, и за все свои труды просит лишь о том, чтобы его немного любили и уважали. Он заявил, что не брал наших денег, но если Лори так уж хочет ехать в Нью-Йорк, он сам будет финансировать ее путешествие.

Он залез в карман и вынул несколько смятых долларовых банкнот. Мы молчали, папа разжал руку, и деньги упали на пол. «Ну, как хотите», – сказал он.

«За что ты так с нами обходишься, – спросила его я. – За что?»

Его лицо побагровело от злости, он упал на кровать и отключился.

«Я отсюда теперь никогда не выберусь, – сказала Лори. – Никогда».

«Ты отсюда выберешься», – ответила ей я. Я верила в нее. Я знала, что если Лори не удастся уехать из Уэлча, то мне и подавно.

Я пошла в магазин, где прежде купила копилку. Стоя перед полкой с копилками, я внимательно их рассмотрела. Все они были изготовлены из пластмассы или стекла, то есть их можно легко сломать. Я изучила ассортимент небольших металлических сейфов и коробочек. Их тоже можно было вскрыть. Поэтому я купила обычный пластиковый кошелек для мелочи. Этот кошелек я носила на поясе и никогда не снимала. Когда денег в нем становилось слишком много, я перекладывала их в носок, который прятала в дырке в полу под своей кроватью.

Мы снова начали копить. Лори никак не могла оправиться от удара, рисовала меньше, поэтому денег у нас было немного. За неделю до окончания школы мы накопили всего тридцать семь долларов двадцать центов. Я сидела с детьми учительницы по имени миссис Сандерс, которая сказала, что возвращается с семьей в родную Айову, и предложила мне провести лето с ними и ее детьми. Если я соглашусь, она заплатит мне двести долларов и в конце лета купит билет на автобус до Уэлча.

Я немного подумала и сказала: «Возьмите вместо меня Лори. И в конце лета купите ей билет до Нью-Йорка».

Миссис Сандерс согласилась.

В день отъезда Лори небо над Уэлчем и вершины гор были затянуты свинцовыми тучами. Я посмотрела на тучи и подумала о том, что Уэлч – это несчастное, грустное и забытое богом место, закрытое темными облаками. Обычно по утрам всегда было облачно, но к полудню, когда солнце поднималось высоко, тучи чаще всего исчезали. Однако в день отъезда Лори этого не произошло. В воздухе появился туман, и наши лица и волосы были мокрыми.

Лори уже ждала семью Сандерс, когда те подъехали к нашему дому на автомобиле. Она упаковала все свои вещи в одну картонную коробку. Лори взяла с собой несколько любимых книг, одежду и все необходимое для рисования. Она обняла всех, за исключением отца, с которым не обмолвилась ни словом с тех пор, как он вскрыл нашу копилку, пообещала писать и села в автомобиль.

Мы смотрели, как машина отъехала и исчезла из вида. Лори ни разу не обернулась, и я сочла это хорошим знаком. Поднимаясь по лестнице в дом, я столкнулась с папой, который курил на веранде.

«Семья распадается», – сказал мне он.

«Это точно», – ответила я.

Осенью я начала ходить в десятый класс. Мисс Бивенс сделала меня редактором новостей школьной газеты The Maroon Wave. В седьмом классе я работала в газете корректором, в восьмом начала верстать ее, а в девятом – писать статьи и фотографировать. Мама купила камеру Minolta, чтобы фотографировать свои картины и отсылать Лори в надежде на то, что та будет показывать их в нью-йоркских галереях. Когда мама не пользовалась фотоаппаратом, я всегда брала его с собой. Никогда заранее не знаешь, что встретится на твоем пути и окажется достойным запечатления. Я называла себя репортером, и мне эта профессия нравилась тем, что давала мне повод быть там, где мне хочется. У меня не было друзей в Уэлче, я не ходила на футбольные игры или танцы. Мне было неуютно сидеть в углу одной, в то время когда все кругом меня были в компании с друзьями. Когда я начала работать на школьную газету, у меня появился предлог и стимул находиться там, где собираются люди. Я была на задании, на шее у меня болтался фотоаппарат, а в руках был блокнот. Я была репортером.

Я начала посещать все внеклассные мероприятия, и ученики, которые раньше меня сторонились, приняли меня и, позируя, даже изображали серьезные физиономии в надежде, что снятая мной фотография окажется в газете. Я была в состоянии сделать их известными, и мое социальное положение укрепилось.

Работала я каждый день, хотя газета выходила раз в месяц. Теперь я не пряталась в туалете во время обеденного перерыва, а сидела в классе мисс Бивенс, читая тексты статей, редактируя истории, написанные другими учениками и считая знаки в заголовках для того, чтобы они поместились в макете. Наконец-то у меня появилась уважительная причина не ходить на обед: «У меня сроки поджимают». Я начала проявлять фотографии в школьной лаборатории, и это дало мне дополнительные бонусы. Я спокойно приходила в кафетерий после его закрытия и находила в мусорных урнах огромные банки салата cole slaw[54] и пудинг из тапиоки. Я была сыта.

Мисс Бивенс сделала меня главным редактором газеты, несмотря на мой юный возраст. Писать для школьного издания изъявляли желание всего несколько человек, поэтому я часто писала статьи сама. И потом было довольно странно наблюдать собственную фамилию четыре раза на первой странице газеты.

Газета стоила 15 центов, и я сама ее продавала. Ходила из одного класса в другой и стояла в коридоре во время перемены с кипой газет. В нашей школе было 1200 учеников, но мы продавали всего несколько сотен газет. Я старалась найти способы увеличения покупаемой части тиража и организовывала поэтические вечера, добавила колонку о моде и стиле и писала довольно вызывающие передовицы, где ставила под сомнение полезность стандартных школьных тестов, что вызвало раздражение министерства образования штата.

Как-то один из учеников сказал мне, что не хочет покупать газету, потому что в ней он видит одни и те же имена: лучших спортсменов, самых красивых девушек и тех, кто занимает места на олимпиадах. Тогда я решила ввести колонку «Дни рождения», где будут перечисляться имена тех, кто станет старше в этом месяце. Большинство из упомянутых в этой колонке людей никогда не покупали газету, но когда видели в ней свое имя, стали ее приобретать, что увеличило продаваемую часть тиража вдвое. Мисс Бивенс усомнилась в том, что подобную уловку можно считать честным журналистским ходом, но мне было все равно, потому что газета начала активно продаваться.

В тот год нашу школу посетил Чак Йегер.[55] Я много раз слышала об этом человеке от папы. Я знала, что он родился в Западной Виргинии в городе Мире, стал пилотом во время Второй мировой войны, сбил одиннадцать немецких самолетов и признан лучшим летчиком-испытателем на базе ВВС Эдвардс, что в пустыне Мохаве в Калифорнии. И он в 1947 г. первым преодолел скорость звука на самолете Х-1, несмотря на то, что ночью до полета пил и его сбросила лошадь, отчего он сломал несколько ребер.

Папа говорил: для него нет героев и людей, которым он хотел бы подражать, но он уважал смелого, пьющего и расчетливого Чака Йегера. Узнав, что бывший пилот будет выступать в нашей школе и даст мне интервью, папа не мог сдержать своей радости. Когда я пришла на следующий день из школы, он ждал меня на веранде с ручкой и бумагой и помог составить список вопросов, которые я могла, не осрамившись, задать Чаку – одному из самых известных сынов Западной Виргинии.

О чем вы думали, когда скорость самолета превысила скорость звука?

О чем вы подумали, когда Скотт Кроссфилд в два раза превысил число Маха?

Какой ваш самый любимый самолет?

Считаете ли вы возможным полет со скоростью света?

Папа написал 25–30 вопросов и потом настоял на том, чтобы мы отрепетировали интервью. Он изображал Чака Йегера и обстоятельно отвечал на вопросы, которые сам и написал. Когда он описывал переход звукового барьера, его глаза были мечтательными. Потом папа решил, что мне надо разъяснить некоторые базовые моменты истории авиации, и он полночи не спал и при свете керосиновой лампы рассказывал мне об аэродинамике, австрийском физике Эрнсте Махе и летчиках-испытателях.

На следующий день директор школы мистер Джек представил Чака Йегера собравшимся в актовом зале ученикам. Чак был больше похож на ковбоя, нежели на уроженца Западной Виргинии: у него была кавалеристская походка и худое загорелое лицо, но как только он раскрыл рот, стало понятно, откуда он родом. Ученики притихли, слушая рассказ бывалого летчика. Он сказал нам, что гордится своими корнями и мы тоже должны гордиться ими и что независимо от того, где мы родились, мы должны стремиться реализовать свою мечту. Когда он закончил выступать, зал взорвался аплодисментами, от которых чуть не лопнули стекла.

Прежде чем все ученики успели выйти, я взошла на сцену и сказала: «Мистер Йегер, я Жаннетт Уоллс из газеты The Maroon Wave». Чак пожал мне руку и ухмыльнулся: «Пожалуйста, правильно напишите мое имя в газете, чтобы люди поняли, о ком идет речь».

Мы уселись и разговаривали почти час. Мистер Йегер очень серьезно отнесся к моим вопросам и вел себя так, словно это интервью для школьной газеты – очень важная и серьезная вещь. Когда я упомянула названия самолетов, на которых он летал, он ухмыльнулся и сказал: «Елки-палки, кажется, вы хорошо разбираетесь в авиации».

После интервью в коридоре ко мне подошли несколько учеников, чтобы сказать, как мне повезло поговорить с Йегером один на один. «Что он говорил? Как он себя вел?» – наперебой спрашивали они. Все относились ко мне с уважением, словно я стала одним из первых спортсменов школы. Даже один из лучших игроков школьной футбольной команды, проходя мимо меня по коридору, дружелюбно мне кивнул. Еще бы, ведь я была девушкой, которая лично общалась с Чаком Йегером.

Папа так хотел услышать мой рассказ о том, как прошло интервью, что не только был дома, но и был трезв. Он настоял, что хочет помочь написать мне статью. У меня уже было заготовлено вступление. Я села за мамину пишущую машинку и напечатала:

«История ожила, когда Чак Йегер – человек, впервые в мире преодолевший звуковой барьер, – выступил перед учащимися школы».

«Прекрасно, – сказал папа, заглядывая мне через плечо, – ну, а теперь побольше интересных деталей».

Лори писала нам из Нью-Йорка регулярно. Ей понравился этот город. Она жила в отеле для женщин в Гринвич-виллидж, работала официанткой в немецком ресторане, посещала курсы рисования и даже брала уроки фехтования. Она познакомилась с массой людей, каждый из которых был в своем роде гением. Жители Нью-Йорка настолько любили искусство и музыку, что, по словам Лори, художники продавали картины прямо на тротуаре рядом с квартетом музыкантов, исполнявших Моцарта. Даже Центральный парк оказался не таким опасным, как его представляли в Западной Виргинии. По выходным там было много людей, которые катались на роликовых коньках, играли во фрисби и смотрели на жонглеров и мимов с забеленными лицами. Я была уверена, что Нью-Йорк и мне понравится, как только я в нем окажусь.

Я начала ходить в одиннадцатый класс и уже считала месяцы, остававшиеся до того, как я присоединюсь к Лори. Пока оставалось 22 месяца. Я решила, что по окончании школы я перееду в Нью-Йорк, подам документы в колледж и найду работу в Associated Press или UPI[56] – информационных агентствах, у которых газеты брали новости и материалы, или, может быть, начну сотрудничать с какой-нибудь нью-йоркской газетой. Сотрудники нашей газеты шутили по поводу известных авторов, работавших в крупных нью-йоркских газетах, и я твердо решила стать одним из них.

В середине учебного года я пошла к мисс Катоне, которая занималась вопросами распределения учеников после окончания школы, и попросила ее дать мне несколько названий нью-йоркских колледжей. Мисс Катона надела очки, которые висели у нее на шее, и внимательно на меня посмотрела. Она сообщила, что Государственный колледж в Блуфильде расположен всего в 50 километрах от Уэлча и, учитывая мои оценки, я могу рассчитывать на то, что меня примут на бесплатное отделение.

«Я хочу учиться в колледже в Нью-Йорке», – сказала я.

Мисс Катона посмотрела на меня с удивлением: «Зачем?»

«Потому что я хочу там жить».

Мисс Катона заявила, что, по ее мнению, это – не самая лучшая идея. Гораздо проще поступить в колледж в том штате, где ты закончила школу. В этом случае и обучение обойдется гораздо дешевле.

Я задумалась и сказала: «Может быть, мне переехать в Нью-Йорк прямо сейчас и окончить школу там? Тогда будет считаться, что я закончила школу в штате Нью-Йорк».

Мисс Катона нахмурилась: «Но ты же здесь живешь! Здесь твой дом».

Она была очень худой и всегда носила закрывающие шею свитера и туфли на высоких каблуках. Мисс Катона окончила школу, в которой я сейчас училась, и, судя по всему, у нее даже мысли не возникало о том, что можно жить где-либо, кроме Уэлча. Она считала, что отъезд из Уэлча – это как измена своей собственной семье.

«То, что я сейчас здесь живу, совершенно не значит, что я не могу переехать в другое место», – сказала я.

«Это было бы большой ошибкой. Ты здесь живешь. Подумай о том, что ты потеряешь. Семью и друзей. И предпоследний год учебы – это один из лучших годов твоей жизни. Ты не пойдешь на выпускной вечер для учеников предпоследнего класса».

В тот день я возвращалась домой не спеша, обдумывая то, что мне сказала мисс Катона. Она была права: многие жители Уэлча утверждали, что два последних класса школы были лучшими годами их жизни. Школа придумала так называемый выпускной вечер для учеников предпоследнего класса специально для того, чтобы они не переходили в другие школы. А ученикам последнего класса позволялось ходить в школу в чем им угодно и спокойно пропускать уроки. Однако с моей точки зрения это была далеко не достаточная причина, чтобы остаться в Уэлче еще на целый год. А уж если говорить о настоящем выпускном бале, то мои шансы найти себе партнера по танцам были равны папиным шансам победы над коррупцией в профсоюзах.

Я размышляла о переезде в Нью-Йорк на год раньше чисто гипотетически, но оказалось, что я могу перебраться в Нью-Йорк прямо сейчас. Ну, может быть, не буквально в этот момент, потому что это была середина учебного года. Мне стоило дождаться окончания одиннадцатого класса. К тому времени мне исполнится 17 лет. У меня было почти 200 долларов, и я могла бы уехать из Уэлча через пять месяцев.

Меня настолько возбудила и взбудоражила эта идея, что я перешла на бег. Я бежала все быстрее и быстрее. По Олд Роуд с ее многочисленными деревьями с низкими ветками, потом по Гранд Вью и по Литтл Хобарт Стрит – мимо лающих привязанных собак, мимо заметенных снегом куч угля, мимо домов семейств Ноа, Паришей, Холлов, Ренко и, наконец, задыхаясь, остановилась напротив нашего дома. Впервые за много лет я обратила внимание на то, что дом наполовину покрашен желтой краской. Я столько лет провела в этом городе, стараясь сделать жизнь лучше, но у меня ничего не получилось.

Дом неумолимо разваливался. Один из поддерживающих его столбов покосился. Дырка в потолке над спальным местом Брайана стала такой большой, что во время дождя ему приходилось накрываться надувным плотом, который мама получила в розыгрыше, организованном Benson & Hedges для покупателей своих сигарет (пачки которых мы выискивали по помойкам, чтобы сорвать штрих-коды, которые надо было послать для участия в акции). Брайану достанется моя кровать после того, как я уеду. Я решилась – поеду в Нью-Йорк сразу после окончания школьного года.

Ступеньки лестницы окончательно сгнили, и поэтому я поднялась по склону горы и вошла в дом через заднее окно, которое мы теперь использовали вместо двери. Папа сидел за столом, а мама перебирала стопки своих картин. Я сообщила им о своем новом плане, после чего папа потушил сигарету, встал и, не говоря ни слова, вылез через окно на улицу. Мама только кивнула и, не поднимая глаз, продолжала перебирать картины, что-то бормоча себе под нос.

«Ну что ты скажешь?» – спросила я ее.

«Отлично. Поезжай».

«Что-то не так?»

«Нет, все в порядке. Поезжай. Хороший план», – казалось, что она вот-вот расплачется.

«Не грусти. Я буду писать».

«Мне грустно не потому, что ты уезжаешь, – сказала мама. – Мне грустно оттого, что ты едешь в Нью-Йорк, а я остаюсь здесь. Это нечестно».

Когда я позвонила Лори и рассказала о своем новом плане, она его одобрила. Она сказала, что я могу жить с ней, если найду работу и буду помогать платить за квартиру. Брайан тоже одобрил мою идею, особенно после того, как я сказала ему, что он может перебраться на мою кровать. Брайан начал шутить с нью-йоркским акцентом о том, что я скоро начну ходить в соболях и задирать нос, как истинная обитательница Нью-Йорка. Точно так же, как некогда я в отношении Лори, Брайан начал отсчитывать недели до моего отъезда. «Через шестнадцать недель ты будешь в Нью-Йорке», – говорил он. И на следующей наделе: «Через три месяца и три недели ты будешь в Нью-Йорке».

С тех пор как я объявила о своем решении, папа со мной практически не разговаривал. Однажды весной, когда я делала уроки в спальне, он подошел ко мне. Под мышкой у него были какие-то свернутые бумаги.

«Есть минута? Я хочу тебе кое-что показать», – сказал он.

«Конечно».

Я прошла за ним в гостиную, где папа разложил на столе свои бумаги. Это были старые, замызганные и потрепанные планы Хрустального дворца. Я даже не могла вспомнить, когда видела их в последний раз. Мы перестали вспоминать Хрустальный дворец с той поры, как засыпали мусором котлован для фундамента.

«Кажется, я решил проблему с недостатком света из-за склона горы», – сказал папа. Он предполагал поставить специальные изогнутые зеркала с солнечными батареями. Он еще хотел поговорить со мной о моей комнате. «Лори уехала, – сказал папа, – и твою комнату можно сделать больше».

Его руки слегка тряслись. Он нарисовал фронтальный и боковой вид Хрустального дворца, а также вид сверху. Он подготовил планы внутренних комнат и просчитал их размеры до сантиметра.

Я посмотрела на его чертежи. «Папа, ты никогда не построишь Хрустальный дворец», – сказала я.

«Ты хочешь сказать, что ты в меня не веришь?»

«Даже если бы и верила, меня здесь не будет. Чуть меньше, чем через три месяца, я уезжаю в Нью-Йорк».

«Я подумал, что, может быть, тебе не стоит так торопиться», – сказал папа. Он предложил мне окончить школу и подать документы в государственный колледж в Блуфильде, как предлагала мисс Катона, а потом найти работу в местной газете. Он поможет мне писать статьи. «А я построю Хрустальный дворец, клянусь тебе. Мы будем вместе в нем жить. Там будет гораздо лучше, чем в любой съемной квартире в Нью-Йорке. Обещаю тебе».

«Папа, – ответила я, – как только отзвенит последний звонок, я сяду на автобус, чтобы отсюда уехать. Если автобусы не будут ходить, я стану голосовать и уеду отсюда на попутках. А если потребуется, пойду пешком. Строй свой Хрустальный дворец, но не делай этого для меня».

Он свернул свои чертежи и вышел из комнаты.

Зима не была суровой, и лето в том году наступило рано. К концу мая расцвели дикие дицентры и рододендроны, а запах жимолости лился с гор в открытое окно. Первые жаркие дни наступили до окончания школы.

В последние недели жизни в Уэлче мое настроение было очень переменчивым. За считаные минуты оно изменялось от нервного возбуждения и чувства страха до радостного возбуждения. В последний школьный день я очистила свой ящик для хранения вещей и пошла попрощаться с мисс Бивенс.

«У меня хорошее предчувствие по поводу твоих планов, – сказала мисс Бивенс. – Мне кажется, что у тебя все получится. Но у меня возникает проблема: кто в следующем году будет делать школьную газету?»

«Я уверена, что вы кого-нибудь найдете».

«Я думала соблазнить этим проектом твоего брата».

«Люди начнут говорить, что семья Уоллс создает династию».

Мисс Бивенс улыбнулась: «Может быть, так оно и есть».

В тот вечер дома мама вынула из чемодана свою коллекцию обуви для танцев и сложила в него подшивку школьной газеты и мои вещи. Я ничего не хотела брать из своего прошлого и отдала жеод Морин. Камень был пыльным, но я сказала, что, если его почистить, он будет сиять, как алмаз. Я разбирала вещи в коробке рядом с кроватью, и Брайан сказал: «Представляешь, через день ты будешь в Нью-Йорке». Потом он начал изображать Фрэнка Синатру и фальшиво распевать песню «Нью-Йорк, Нью-Йорк», изображая при этом подобие танца.

«Замолчи!» – сказала я и с силой ударила его в плечо.

«Это ты замолчи!» – ответил Брайан и ударил меня в ответ. Мы еще немного повозились и потом затихли.

Автобус отходил в семь часов десять минут утра. Мне надо было быть на станции чуть раньше семи. Мама объявила, что она встает поздно, поэтому не стоит ждать, что она станет утром со мной прощаться. «Я знаю, как ты выглядишь, я знаю, как выглядит автобусная станция. К тому же прощания слишком сентиментальны».

В ту ночь я почти не спала. Брайан тоже не мог уснуть. Мы оповещали друг друга о том, что до моего отъезда оставалось семь, потом шесть часов и так далее. Мы смеялись. Когда под утро я заснула, меня разбудил Брайан, который точно так же, как и мама, не любил вставать рано. Он потянул меня за руку. «Все, шутки в сторону, – сказал он, – у тебя автобус через два часа».

Папа той ночью домой не возвращался, но когда я вылезла с чемоданом через окно, то увидела, что он сидит на каменных ступеньках и курит. Он настоял на том, что донесет мой чемодан, и мы отправились вниз по Литтл Хобарт Стрит и по Олд Роуд.

Пустынные улицы были мокрыми. Время от времени папа оборачивался ко мне и делал языком щелкающие звуки, как будто понукал лошадь. Мне казалось, что он таким образом пытается выполнить свой отцовский долг и поддержать свою дочь, которая отправляется в большое жизненное путешествие.

Когда мы дошли до станции, папа повернулся ко мне и сказал: «Дорогая, жизнь в Нью-Йорке может оказаться не такой легкой, как ты думаешь».

«Я справлюсь», – ответила я.

Папа засунул руку в карман и вынул свой любимый складной нож из синей немецкой стали с костяной рукояткой. «Я буду спокойней себя чувствовать, если ты его возьмешь», – с этими словами он дал мне нож.

В конце улицы появился автобус и остановился на станции компании Trailways. Раздалось шипение сжатого под давлением воздуха, и двери открылись. Водитель положил мой чемодан в багажное отделение. Я обняла папу. Когда мы коснулись щеками и я почувствовала запах табака, виски и одеколона, я поняла, что папа специально для меня побрился.

«Если что-то будет не получаться, ты всегда можешь вернуться домой, – сказал он. – Я тебя буду ждать, понимаешь?»

«Понимаю», – ответила я. Я знала, что он будет ждать, но была уверена, что уже не вернусь в Уэлч.

В автобусе было всего несколько пассажиров, поэтому я выбрала место у окна. Водитель закрыл двери, и автобус тронулся. Я решила, что не буду оглядываться: хотела смотреть только вперед, а не на то, что я оставляю позади. Правда, потом все-таки обернулась.

Папа закуривал. Я помахала, и он помахал мне в ответ. Затем он засунул руки в карманы и продолжал стоять, немного согнувшись. Вид у него был совершенно отвлеченный. Может быть, он вспоминал о том, как он сам в возрасте семнадцати лет уезжал из Уэлча и был точно так же, как и я сейчас, убежден в том, что больше никогда не вернется сюда. Не знаю, что он думал: надеялся на то, что его любимица вернется, или, в отличие от него, найдет собственную дорогу в этом мире.

Я засунула руку в карман, потрогала костяную рукоятку ножа и помахала ему еще раз. Фигура папы становилась все меньше, а потом автобус повернул, и она совсем исчезла.

IV

Нью-Йорк

Нью-Йорк я увидела в сумерки. Вдалеке, за горами поднимались небоскребы. Дорога пошла вверх, и на другой стороне реки виднелся остров, застроенный небоскребами, окна которых горели в лучах заходящего солнца.

Сердце начало часто биться, а ладони стали влажными. Я встала, прошла в малюсенький туалет в конце салона автобуса и умылась над небольшой железной раковиной. Я внимательно посмотрела на свое отражение в зеркале и подумала о том, какое впечатление произведу на жителей Нью-Йорка. Увидят ли они во мне долговязую, провинциальную девушку из Аппалачей с острыми локтями, большими коленями и огромными зубами? Много лет папа повторял мне, что я наделена внутренней красотой. Большинство людей не замечают этой внутренней красоты. Мне самой было сложно ее увидеть, но папа говорил, что именно она создает облик. Я надеялась, что жители Нью-Йорка увидят во мне то, что видел папа.

Автобус прибыл, я взяла свой чемодан и вошла в здание станции. Вокруг меня сновали толпы людей, и я чувствовала себя словно камень, который омывают быстрые воды реки. Неожиданно я услышала, что кто-то зовет меня по имени. Это был бледный парень в очках с такими толстыми линзами, что его глаза казались маленькими точками. Его звали Эван, и он сказал мне, что он Лорин приятель. Сестра была на работе и попросила его меня встретить. Эван предложил донести мой чемодан и вывел меня на шумную улицу. На переходе стояла толпа народа, проезжая часть была забита машинами, и в воздухе летали обрывки бумаги. Я шла следом за Эваном.

Мы прошли до следующего пересечения улиц, и Эван поставил мой чемодан на землю. «Тяжелый, – пожаловался он. – Кто у тебя там?»

«Моя коллекция угля».

Он смерил меня непонимающим взглядом.

«Шучу», – сказала я и ударила его в плечо. Эван не понял моей шутки, и это было хорошим знаком. Значит, не все жители Нью-Йорка были такими остроумными и интеллектуальными, как многие могли предположить.

Я подняла чемодан. Эван больше не настаивал на том, чтобы помочь мне его нести. Более того, мне показалось, он обрадовался, что избавился от него. Мы прошли до следующего перекрестка.

«В Западной Виргинии живут девушки крепкие, как гвозди», – заметил он.

«Это точно», – ответила я.

Эван довел меня до немецкого ресторана под названием Zum-Zum. Лори выносила в каждой руке по четыре больших пивных бокала из-за стойки бара. Ее волосы были собраны в два больших пучка, и говорила она с немецким акцентом, потому что, как объяснила мне позже, за это давали хорошие чаевые. «О, дас ист майнер сестер-швестер! – воскликнула Лори. Она подняла вверх бокалы с пивом: – Velkomen в Нью-Йоркен!»

Я ни слова не знала по-немецки, поэтому воскликнула: «Граци!»

Посетители ресторана рассмеялись. Лори была занята на работе, а я пошла гулять. Несколько раз я терялась, и мне приходилось спрашивать людей, как мне пройти к определенному месту. Меня неоднократно предупреждали о том, что жители Нью-Йорка очень грубые. В тот день я поняла, что отчасти это соответствует действительности. Когда я пыталась остановить людей на улице, многие из них не останавливаясь, продолжая идти по своим делам. Они даже не смотрели на меня. Правда, когда они понимали, что мне не нужны их деньги, их отношение менялось. Они смотрели прямо в глаза и давали точные указания о том, как попасть к Эмпайр-стейт-билдинг. Некоторые из них даже рисовали мне схему, как пройти. Я сделала вывод, что жители Нью-Йорка просто делают вид, будто они недружелюбные.

После окончания Лориной смены мы поехали на метро в Гринвич-Виллидж и пришли в женский отель под названием Evangeline, где она жила. В мою первую ночь в Нью-Йорке я проснулась в три часа и увидела, что небо над городом ярко-оранжевого цвета. Я думала, что где-то пожар, но Лори объяснила – это смог над городом отражает свет фонарей, домов и машин. Она сказала, что ночью здесь небо всегда такого цвета. В Нью-Йорке не видно звезд. «Но ведь Венера не звезда, – подумала я. – Возможно, я смогу ее увидеть».

На следующий день я нашла работу в забегаловке на 14-й улице, в которой продавали гамбургеры. После вычета налогов и социальных отчислений зарплата составляла 80 долларов в неделю. Я много думала о том, как сложится моя жизнь в Нью-Йорке, но даже не подозревала, что в городе так много возможностей. Мне нравилась работа, хотя не очень радовала смешная красно-желтая униформа. Мне даже нравился ажиотаж, который происходил во время наплыва покупателей в обеденный перерыв. Кассиры выкрикивали заказы в микрофон, сотрудники на конвейере переворачивали жарящиеся гамбургеры, все метались между автоматами с напитками и тем местом, где разогревали картошку фри, и менеджер всегда помогал тем, кто не справлялся от обилия заказов. Сотрудники заведения ели с 20 %-ной скидкой, и первые недели работы я неизменно брала на обед чизбургер и шоколадный шейк.

В середине лета Лори нашла квартиру в южном Бронксе, которую мы могли себе позволить. Это было здание желтого цвета в стиле ар-деко. В свое время оно было респектабельным местом, но сейчас стены здания «украшало» граффити, а разбитое зеркало на первом этаже было склеено скотчем. Тем не менее, как выразилась бы мама, у здания были хорошие кости.

Наша квартира была больше и намного красивее дома на Литтл Хобарт Стрит. Блестящий паркет был сделан из дуба. Здесь были прихожая и гостиная, где я спала, и еще спальня Лори. В квартире имелась кухня с работающим холодильником и газовой плитой, огонь которой не надо было поджигать спичкой. В центре плиты всегда горел огонек, и конфорка сама зажигалась, как только включали газ. Моим любимым местом в квартире была ванная комната с черно-белой плиткой на полу, унитазом, который громко спускался, огромной ванной, в которую можно было лечь во весь рост, и горячей водой, которая никогда не кончалась.

Меня совершенно не волновало то, что наш дом был расположен не в самом лучшем районе. Мы всегда жили в таких районах. Здесь было много пуэрториканцев. Пуэрториканские ребята тусовались на улице и около входа в метро, слушали музыку, танцевали, сидели в брошенных автомобилях, а также у мест, где продавали сигареты поштучно. Все советовали, чтобы я немедленно отдавала деньги при любой попытке меня ограбить. Они говорили, что не стоит рисковать жизнью. Но мне совершенно не улыбалась перспектива отдать честные и с трудом заработанные деньги, и к тому же я не хотела, чтобы обо мне сложилась репутация человека, которого легко ограбить, поэтому я всегда сопротивлялась. Однажды, когда я садилась в вагон метро, кто-то схватил мою сумочку, но я с силой ее дернула, и ремешок, на которой она держалась, порвался. Грабитель упал на перрон, так ничего и не получив, и через окно отъезжающего поезда я победно помахала ему рукой.

Той осенью Лори нашла для меня государственную школу, где обязательное посещение занятий было заменено на стажировку, которую ученики проходили в выбранных ими компаниях. Одним из мест моей стажировки была еженедельная газета Phoenix. Ее редакция находилась в центре Бруклина, в подвале на Атлантик-авеню, рядом со старой фабрикой по производству средства от запора Ex-Lax. Владельцем, издателем и главным редактором был человек по имени Майк Армстронг. Он так любил свою газету, что ради нее умудрился пять раз заложить собственный дом. В редакции использовали только старинные пишущие машинки Underwood с пожелтевшими от времени клавишами и изношенными донельзя лентами. На моей машинке не было клавиши с буквой E, и вместо нее я использовала клавишу @. У нас не было писчей бумаги, и мы писали на оборотной стороне пресс-релизов, которые выуживали из мусорных корзин. Раз в месяц зарплатный чек кого-нибудь из сотрудников банк не пропускал по причине овердрафта зарплатного счета. Репортеры периодически увольнялись.

Однажды для прохождения интервью для приема на работу к нам пришла выпускница факультета журналистики. Во время интервью по ее ноге пробежала мышь, отчего девушка завизжала и мгновенно ретировалась из здания. В тот день проходило собрание правления метрополитена, и в газете не было репортера, которого можно было бы отправить на это задание. После того как нервная соискательница отбыла, мистер Армстронг посмотрел на меня и сказал: «Если ты перестанешь называть меня мистером Армстронгом и будешь говорить «Майк», я предложу тебе работу репортера».

Мне только что исполнилось восемнадцать лет. На следующий день я уволилась из забегаловки по продаже гамбургеров и стала репортером в газете Phoenix.

Это были счастливые годы. Я работала 90 часов в неделю, мой телефон звонил без умолку, я всегда бежала на интервью, поглядывая на часы Rolex, которые купила за десять долларов, чтобы не опаздывать, а после интервью бежала в редакцию – писать материал. Когда наборщик уволился, я сидела в редакции до четырех утра, набирая тексты статей. Я зарабатывала 125 долларов в неделю. Если, конечно, банк пропускал чек.

Я писала Брайану длинные письма о том, как хорошо жить в Нью-Йорке. Он отвечал рассказами о том, что жизнь в Уэлче становится только хуже и хуже. Папа был постоянно пьян, за исключением тех дней, которые проводил в тюрьме, мама ушла с головой в свой собственный мир, Морин практически жила у соседей. Потолок в спальне окончательно провалился, и Брайан перебрался на веранду. Он сколотил себе из фанеры бокс и спал там, хотя крыша веранды тоже протекала, и ему все равно приходилось накрываться надувным плотом.

Я сказала Лори, что Брайану надо перебираться в Нью-Йорк, и она со мной согласилась. Но, если честно, я немного боялась, что Брайан предпочтет остаться в Уэлче. Он был скорее деревенским, а не городским парнем. Он любил гулять по лесу, ковыряться с двухтактовым мотором, вырезать фигурки из дерева и рубить дрова. Он никогда не жаловался на сам Уэлч, и, в отличие от меня и Лори, у него было много друзей. Тем не менее, я была уверена в том, что в долгосрочной перспективе он от переезда в город только выиграет. Я составила список причин, почему ему стоит перебраться в Нью-Йорк.

Я позвонила ему на телефонный номер в квартире дедушки и перечислила все причины. Я сказала, что ему придется найти работу для того, чтобы оплачивать часть квартплаты и продуктов. Он может жить в моей комнате, места в ней было достаточно. В нашей квартире потолок не тек, и туалет со спуском воды.

Я закончила свою тираду. Брайан молчал. Потом он спросил: «Так когда можно приезжать?»

Точно так же, как и я, Брайан сел на автобус на следующее утро после окончания одиннадцатого класса. На другой день после своего приезда в Нью-Йорк он нашел работу в кафе поблизости от редакции Phoenix, в Бруклине. Он сказал, что Бруклин ему нравится больше, чем Манхэттен или Бронкс, и ждал меня после работы в редакции иногда до ранних петухов для того, чтобы вместе вернуться на метро домой. Он никогда не объяснял, почему так поступает, но, скорее всего, это была детская привычка, которая подсказывала ему, что вдвоем нам легче справиться со сложностями, которые могут нас ждать.

Я расхотела идти учиться в колледж. Образование казалось мне дорогостоящим мероприятием, а диплом журналиста давал бы мне возможность той работы, которую я уже имела. Я решила, что всему необходимому могу научиться на рабочем месте. Надо быть внимательной, тогда можно подхватить что-то «на лету». Если я что-то не понимала, например, слова «кошерный», haute couture[57] или Таммани-холл[58], я открывала словарь или кого-нибудь спрашивала. Однажды во время интервью мне сказали, что определенная государственная программа отбрасывает нас назад, во времена Эры прогрессивизма[59]. Вернувшись в редакцию, я открыла словарь. Майк Армстронг поинтересовался, что я там ищу. Я объяснила, и он спросил, собираюсь ли я пойти учиться в колледж.

«Зачем мне бросать работу для того, чтобы учиться? – спросила его я. – У тебя выпускники колледжа работают на одинаковых со мной должностях».

«Имей в виду, что в мире есть работы более престижные и интересные, чем эта, – ответил Майк. – Может быть, придет время, и тебе такую предложат. Но без диплома из колледжа ты не сможешь ее получить». Майк обещал, что, если я закончу колледж, могу вернуться в его газету. Я сказала, что подумаю над тем, что он мне сказал.

Лорины друзья считали Колумбийский университет лучшим университетом города. В то время в него принимали только мужчин, поэтому я подала документы и была принята в аффилированый с ним Барнард-колледж. Образование оказалось довольно дорогим, но я получила стипендии и ссуды, а также частично оплачивала из того, что успела накопить за время работы в газете. Чтобы окончательно заплатить за образование, мне пришлось целый год отвечать на телефонные звонки в компании на Уолл-стрит.

После начала занятий я уже не могла платить свою долю квартплаты. По счастью, женщина-психолог, живущая в районе Верхний Вест-Сайд, предложила мне комнату в своей квартире за то, что я буду приглядывать за ее двумя маленькими сыновьями. В выходные я работала в художественной галерее, сгруппировала все свои классы и занятия в два рабочих дня и стала работать редактором новостей в Barnard Bulletin. Через некоторое время я бросила эту работу, потому что мне предложили позицию ассистента в одном из крупнейших журналов города. Здесь работали писатели, у которых выходили книги, репортеры, освещавшие войны и бравшие интервью у президентов. Я проверяла их представительские счета, высчитывала количество знаков в их статьях и переправляла им почту. Мне казалось, что я многого добилась в этой жизни.

Родители время от времени звонили нам с телефона из дедушкиной квартиры и рассказывали о том, что происходит в Уэлче. Я начала бояться этих звонков, потому что каждый раз у них случалось что-нибудь нехорошее: оползень снес остатки лестницы, соседи Фриманы грозились запретить пользоваться их домом, Морин упала с лестницы и сильно рассекла себе голову.

Когда Лори услышала о падении Морин, то заявила, что ей тоже надо перебираться в Нью-Йорк. Нашей младшей сестре было 12 лет, и мне казалось, что она еще слишком мала, чтобы покидать родительский дом. Когда мы переехали в Западную Виргинию, ей было всего четыре, поэтому она не знала и не помнила ничего, кроме Уэлча.

«А кто ею будет заниматься?» – спросила я Лори.

«Я, – отвечала она, – и жить она будет у меня».

Лори позвонила Морин, которая с радостью отнеслась к ее предложению и только после этого поговорила с родителями. Мама сказала, что ей нравится Лорин план, а папа заявил, что Лори украла у него всех детей, за что он лишает ее наследства. Морин приехала в начале зимы. К тому времени Брайан переехал в квартиру поблизости к порту, и мы использовали его адрес для того, чтобы записать Морин в школу. По выходным мы встречались в квартире Лори, готовили свиные отбивные и варили горы спагетти с тефтелями. Мы вспоминали о сумасшествии, которое пережили в Уэлче и смеялись до слез.

В одно прекрасное утро, спустя три года после переезда в Нью-Йорк, я собиралась в колледж и слушала радио. Диктор сообщил, что на платной автостраде из Нью-Джерси стоит большая пробка: там сломался микроавтобус, и из него вывалилась мебель и одежда. Полиция пытается расчистить дорогу, но из микроавтобуса на них напал пес, которого теперь полицейские пытаются поймать. По поводу этой истории на радио долго шутили, потому что автобус и пес задерживали тысячи жителей, которые спешили на работу.

В тот вечер женщина-психолог сказала, что мне звонят, и я подошла к телефону.

«Привет, Жаннетт! – защебетала мама в трубке, – Ты представляешь, мы с папой переехали в Нью-Йорк!»

Первое, что мне вспомнилось при этой новости, был сломанный микроавтобус утром на автостраде. Когда я спросила маму, она подтвердила: действительно, у них были небольшие технические проблемы на большой и широкой дороге, Тинкл устал сидеть в кузове и вырвался на свободу. Появилась полиция, папа с ними повздорил, а те грозились его арестовать. В общем, было небольшое приключение. «А откуда ты об этом знаешь?» – спросила она.

«По радио передавали».

«Вот как? – мама не поверила своим ушам. – В мире сейчас столько интересного происходит, а им больше не о чем говорить, как о микроавтобусе, у которого слетел ремень генератора?» Мама была явно польщена. «Не успели приехать, а уже стали известными!»

Переговорив с мамой, я осмотрела свою комнату. Я жила в бывшей комнате прислуги рядом с кухней, в которой были одно узкое окно и ванная, она же одновременно кладовка. У меня была своя маленькая комнатка и своя жизнь, в которой явно не было места для мамы с папой.

На следующий день я пошла к Лори повидаться с родителями. Все были уже там. Мама с папой меня обняли. Папа вынул из бумажного пакета бутылек виски, мама рассказывала приключения, пережитые ими по пути в Нью-Йорк. Они уже успели осмотреть окрестности и даже прокатились на метро, которое папа окрестил «проклятой дырой». Мама объявила, что настенная роспись на Центре Рокфеллера крайне посредственная, по качеству гораздо хуже многих ее собственных работ. Младшее поколение семьи молчало и не поддерживало разговор.

«Ну, и что вы надумали? – спросил Брайан, когда ему удалось вставить слово. – Вы сюда переезжаете?»

«Мы уже переехали», – ответила мама.

«Навсегда?» – спросила я.

«Точно», – ответил папа.

«Зачем?» – спросила я. Вопрос прозвучал резко.

Папа принял удивленный вид, словно ответ был очевиден. «Чтобы мы опять стали семьей, – ответил он и поднял стакан. – За семью!»

Родители нашли дешевую комнату в пансионе в нескольких кварталах от квартиры Лори. Седовласая владелица пансиона помогла им внести вещи, а через пару месяцев, когда мама с папой задолжали ей за квартплату, выставила их вещи на улицу и повесила на дверь комнаты, где они жили, навесной замок. Мама с папой переселились в шестиэтажный «клоповник» в районе похуже, но там папа заснул в кровати с зажженной сигаретой, отчего чуть не спалил все заведение, и их снова выгнали. Брайан отказывался их брать, говоря, что родители должны научиться не зависеть от детей, иначе будут до конца дней сидеть у нас на шее. Однако Лори съехала из своей квартиры в южном Бронксе и сняла новую в том же доме, что и Брайан, после чего разрешила родителям пожить у нее с Морин. Мама с папой горячо уверяли ее, что через пару недель подыщут себе жилье, но прошел месяц, два, три, а потом и четыре, и ничего не происходило. Я навещала их, и каждый раз квартира все больше и больше заполнялась хламом. Мама развесила в гостиной свои картины, разложила свои уличные «находки» и заставила подоконники бутылками из разноцветного стекла для создания эффекта витражей. Кучи хлама громоздились до потолка и, когда гостиная окончательно заполнилась, выплеснулись на кухню.

Однако больше всего Лори не нравилось поведение папы. Он не нашел работу, но умудрялся добывать деньги на выпивку, возвращался ночью пьяным, как сапожник, и громко спорил и ругался. Брайан прекрасно видел, что Лори не выдерживает, и пригласил папу у него пожить. Брайан повесил замок на шкаф со спиртным, но через неделю папа отверткой открутил дверцы шкафа и выпил все, что было внутри.

Однако Брайан не сорвался. Он сказал папе, что совершил ошибку, оставив в доме спиртное. Он сказал, что разрешит папе жить у себя, но тот должен бросить пить. «Ты, конечно, хозяин в своем доме, и это правильно, – ответил папа, – но скорее ад замерзнет, чем я буду делать так, как велит мой собственный сын». У родителей оставался белый микроавтобус, на котором они приехали из западной Виргинии, и они переселились в него.

Лори назначила маме время на то, чтобы та очистила квартиру от своих вещей, но срок давно прошел, а ничего не происходило. К маме зачастил папа, и они начинали так громко спорить, что соседи стучали в стены. Папа лез драться с соседями Лори.

«Я больше не могу», – призналась однажды мне Лори.

«Тебе надо выгнать маму», – сказала я.

«Но она же моя мать!»

«Не имеет значения. Иначе ты с ума сойдешь».

Наконец Лори согласилась. Она сказала маме, что ей надо забирать вещи и съезжать, но добавила, что готова всячески ей помогать. Мама сказала, что все будет в порядке.

«Лори права, – говорила она мне. – Надо пережить кризис, зарядиться адреналином и понять, на что ты способен».

Мама с Тинклом перебрались в микроавтобус к папе. Они прожили в нем несколько месяцев, но однажды поставили его туда, где нельзя парковаться, и машину утащили на штрафную стоянку. Микроавтобус не был зарегистрирован, поэтому получить его они не могли. В ту ночь они спали в парке. Они стали бездомными.

Родители регулярно звонили нам из телефонных автоматов, и раза два в месяц мы встречались у Лори.

«Жизнь на самом деле не такая уж и плохая», – призналась мама после того, как они пару месяцев уже были бездомными.

«Пожалуйста, за нас не волнуйтесь, – уверял папа, – мы в состоянии сами о себе позаботиться».

Мама объяснила, что они осваивали правила выживания бездомных. Родители посещали разные бесплатные столовые, пробовали разную кухню и уже выработали свои предпочтения. Они были в курсе, в каких церквях раздают сэндвичи для бездомных и когда именно. Они знали, в каких библиотеках самые удобные туалеты, позволяющие нормально помыться, побриться и почистить зубы. «Важно ведь не только помыть голову, но и подмыться», – так выразилась мама. Они вынимали газеты из мусорных урн и находили, где проходят бесплатные общественные мероприятия. Они посещали концерты, театральные постановки, слушали оперу в парках, поэтические чтения и струнные квартеты в лобби офисных зданий и отелей, смотрели кинопоказы и ходили в музеи. Они стали бездомными в начале лета, потому спали на скамейках в парках или в кустах. Иногда их будил полицейский и просил уйти, тогда они спокойно переходили в другое место. На день они прятали свои спальные принадлежности в кустах.

«Нет, так жить невозможно», – сказала я.

«А почему бы и нет? – ответила мама. – Это – сплошное приключение».

С началом холодного сезона мама с папой стали больше времени проводить в теплых и уютных библиотеках, многие из которых работали допоздна. Мама читала Бальзака. Папа заинтересовался теорией хаоса, и его излюбленными изданиями были научный журнал Los Alamos Science и журнал по физике Journal of Statistical Physics. Он даже заявил, что изучение теории хаоса помогло ему улучшить его игру в бильярд.

«А что вы будете делать, когда настанет зима?» – спросила я маму.

Она улыбнулась: «Зима – это одно из моих любимых времен года».

Я не знала, что предпринять. Я разрывалась: с одной стороны, хотела им помочь, а с другой – забыть о них, как о страшном сне.

В тот год зима пришла рано. Выходя из квартиры психолога, я сталкивалась на улице с бездомными людьми, заглядывала им в лица и с ужасом думала, что могу встретить среди них маму с папой. Я всегда давала бездомным мелочь, хотя понимала, что таким образом стараюсь заглушить голос совести, потому что мама с папой сейчас находятся где-то на улице, в то время как у меня есть работа и квартира.

Однажды я шла по Бродвею с однокурсницей по имени Кэрол и дала мелочь какому-то молодому бездомному. «Не стоит это делать», – заметила Кэрол.

«Почему?»

«Потому что это убивает у них стимул заниматься чем-либо другим. Все они обманщики».

«Ты уверена, что знаешь, о чем говоришь?» – хотела я ее спросить. Я хотела сказать Кэрол, что мои родители тоже бездомные и она не понимает, что такое не иметь дома, еды и денег. Однако это означало, что я должна была рассказать ей и о себе самой, а к этому я была не готова. Поэтому я просто рассталась с ней на углу, не сказав ни слова.

Мне надо было как-то помочь родителям. В нашей семье мы всегда помогали и поддерживали друг друга, но тогда у нас не было выбора. Если честно, мне еще в ту пору надоело слушать насмешки над нашей семьей и тем, как мы живем. И теперь я не чувствовала в себе сил снова бороться за родителей.

Именно поэтому я предала свое прошлое в споре с профессором Фухс. Она была одной из моих любимых преподавательниц. Эта невысокого роста страстная женщина с темными кругами под глазами преподавала политические науки. Однажды профессор спросила нас: не является ли феномен бездомных результатом политики активного ознакомления населения с проблемами наркотической и алкогольной зависимости, как утверждают консерваторы? Или, как полагают либералы, эти проблемы возникли из-за уменьшения финансирования социальных программ и неспособности правительства предоставить экономические возможности бедным слоям населения? Профессор Фухс попросила меня ответить на этот вопрос.

«Мне кажется, что в некоторых случаях проблему бездомных нельзя объяснить ни тем, ни другим».

«А поподробнее?»

«Иногда люди живут той жизнью, которая им нравится».

«Ты хочешь сказать, что бездомным нравится жить на улице? – спросила профессор. – Неужто им не хочется спать в теплой постели и иметь крышу над головой?»

«Я не совсем это хотела сказать, – я не могла подыскать правильные слова. – Они хотят все это иметь. Но если некоторые из них захотели бы работать и идти на компромисс, они перестали бы жить так, как им хочется, а просто сводили бы концы с концами».

Профессор вышла из-за кафедры. «Что ты знаешь о жизни бедняков и люмпенов? – спросила она. – Что ты знаешь о сложностях и проблемах их жизни?»

Глаза всех студентов были направлены на меня.

«Я согласна с вами, профессор», – сказала я.

Январь в тот год выдался таким холодным, что по Хадсон Ривер плыли огромные глыбы льда. В середине зимы приюты для бездомных были переполнены. Мама с папой ненавидели приюты для бездомных. Папа называл их проклятыми, вшивыми выгребными ямами и отстойниками. Родители предпочитали спать на скамьях церквей, которые открывали свои двери для бездомных, но в ту зиму практически все места в церквях тоже были заняты. В самые суровые ночи папа спал в приюте, а мама с Тинклом приходила к Лори. В такие моменты мама теряла свой обычный и часто наигранный оптимизм, начинала плакать и признавалась, что жизнь на улице – очень, очень тяжелая штука.

В то время я подумывала бросить обучение. Мне казалось очень эгоистичным – более того, неправильным – ходить в частный колледж и изучать искусство, в то время когда твои родители живут на улице. Однако Лори убедила меня в том, что бросить колледж – отнюдь не самый правильный выход. Толку от этого не будет, да и папа будет расстроен. Он был очень горд тем, что его дочь училась не просто в колледже, а в одном из самых престижных университетов страны. При встрече с любым незнакомцем он умудрялся вставить эту информацию в первые минуты общения.

Брайан считал, что у мамы с папой было несколько выходов из ситуации. Они могли вернуться в Западную Виргинию или в Финикс. Мама могла начать работать. У нее были определенные средства. У нее была коллекция старых индейских серебряных украшений, которые она держала в банковской ячейке. У нее было кольцо с бриллиантом в два карата, которое мы с ним нашли в лесу в Уэлче. Любопытно, что это кольцо она носила даже тогда, когда спала на улице. У нее была собственность в Финиксе. У нее была земля в Техасе, которая приносила ей доход.

Брайан был совершенно прав. У мамы были варианты. Я встретилась с ней в кафе, чтобы их обсудить. Я предложила ей найти комнату в хорошей квартире и присматривать за детьми ее владельцев. То, чем я сама занималась.

«Я всю свою жизнь только и занималась тем, что заботилась о других, – сказала мама. – Пусть теперь мной займутся другие».

«Но ты сама о себе не заботишься».

«Зачем мы вообще об этом говорим? – спросила мама. – Давай поговорим о кино. Я посмотрела несколько хороших фильмов».

Я предложила маме продать ее индейское серебро. Она отказалась. Ей нравилось это серебро. Кроме этого, она получила его в наследство, и эти вещи имели для нее определенную сентиментальную ценность.

Я упомянула землю в Техасе.

«Наша семья владела этой землей несколько поколений, – возразила мама. – И эта земля остается в семье. Такую землю не продают».

Я спросила ее о собственности в Финиксе.

«Я берегу ее на всякий пожарный случай».

«Кажется, такой случай уже настал – пожар разгорелся».

«Нет, лишь слегка дымимся. Это еще не пожар. Не волнуйся – все уладится». Она сделала глоток чая.

«А если не уладится?»

«Тогда, значит, еще не конец».

Она посмотрела на меня и улыбнулась так, как улыбаются те, у кого готовы ответы на все ваши вопросы. После этого мы говорили о кино.

Мама с папой пережили зиму. Правда, каждый раз, когда я их видела, они выглядели все хуже: свалявшиеся волосы, грязная одежда, больше ссадин и царапин.

«Не волнуйтесь, – говорил папа, – вы же знаете, что ваш отец выберется из любой передряги».

Я убеждала себя, что он прав, что они умеют и способны позаботиться друг о друге, но весной мама позвонила и сообщила, что у папы обнаружили туберкулез.

Папа практически никогда не болел. Что бы с ним ни происходило, он всегда быстро поправлялся, словно был неуязвимым. В детстве я слышала истории о его неуязвимости, и, наверное, подсознательно продолжала в них верить. Папа просил, чтобы его не навещали в больнице, но, по словам мамы, он был бы очень доволен, если бы это произошло.

Я ждала около поста медсестры, пока та сходила и сообщила папе, что к нему пришли. Я боялась, что папа подключен к какому-нибудь кислородному аппарату и лежит, харкая кровью, но через минуту он появился в коридоре. Он был еще бледнее и еще более худой, чем обычно, но, несмотря на долгие годы бурной жизни, он не очень постарел. Все папины волосы были на месте, на его голове не поседело ни волосинки, а его темные глаза над надетой на лицо марлевой маской горели.

Он не разрешил его обнять. «Лучше отойди подальше, – сказал он. – Ты прекрасно выглядишь, и я не хочу, чтобы ты подхватила этот чертов вирус».

Папа отвел меня в ТВ-комнату и представил своим знакомым. «Представьте себе, что старина Рекс Уоллс все-таки произвел то, чем стоит гордиться. Вот она, прошу любить и жаловать».

«Папа, у тебя все будет в порядке?» – спросила я.

«Дорогая, никто из нас не выберется живым из этой истории», – ответил папа. Он часто произносил эту фразу, и сейчас она казалась как нельзя к месту.

Потом папа показал свою койку. Рядом с кроватью стояла аккуратная стопка книг. Папа сказал, что болезнь заставила его задуматься о смерти и природе космоса. Со времени поступления в больницу он не выпил ни капли, много читал по теории хаоса, в особенности работы физика Митчелла Фейгенбаума[60] из Лос-Аламоса, который исследовал переход от состояния порядка к состоянию турбулентности. Папа заявил, что Фейгенбаум очень убедительно доказывал свою позицию: турбулентность не является чем-то совершенно случайным и хаотичным, а развивается закономерно – следует определенным законам. Если все происходящее во вселенной не случайно, а имеет некую рациональную структуру, это свидетельствует о существовании божественного начала и заставляет его переосмыслить свои атеистические убеждения. «Я не буду утверждать, что бородатый дядька по имени Яхве сидит в облаках и решает, какая команда выиграет Супер-боул, – говорил он. – Но если даже квантовая физика не исключает существования Бога, я готов рассмотреть этот вопрос».

Папа показал мне некоторые расчеты, которые он сделал. Он обратил внимание на то, что я смотрю на его трясущиеся пальцы: «Недостаток алкоголя и страх перед Богом, даже не знаю, в чем причина. Может, все вместе».

«Обещай, что ты останешься в больнице до тех пор, пока тебе не станет лучше», – попросила я.

Папа громко рассмеялся, но смех перешел в кашель.

Папа пробыл в больнице шесть недель. За это время у него не только прошел туберкулез, но и он не пил дольше, чем тогда в Финиксе, когда пытался бросить. Он понимал, что если опять попадет на улицу, то снова начнет пить. Один из сотрудников больницы предложил ему взять работу завхоза в пансионате на севере штата, где ему предоставят жилье и питание. Этот человек пробовал уговорить маму, чтобы она поехала вместе с папой, но та наотрез отказалась: «Не хочу в провинцию».

Папа поехал один. Время от времени он мне звонил, и мне казалось, что он, наконец, разобрался с пороками своей жизни. У него была однокомнатная квартира над гаражом, ему нравилось чинить разные вещи и следить за тем, чтобы все работало. Кроме этого, он был рад снова быть на лоне природы и воздерживаться от алкоголя. Папа проработал в пансионате все лето и осень. После наступления первых холодов мама ему позвонила и сказала, что вдвоем на улице гораздо проще выжить и что Тинкл по нему очень скучает. В ноябре, после первых морозов мне позвонил Брайан и сообщил, что маме удалось убедить папу уйти с работы и вернуться в город.

«Как ты думаешь, он не начнет снова пить?» – спросила я.

«Уже начал», – ответил Брайан.

Через пару недель я встретилась с ним в квартире Лори. Папа сидел на диване, одной рукой обняв маму, а в другой сжимая бутылку виски, и смеялся: «Вот это женщина! Жить с ней невозможно, но и без нее жизни никакой! Уверен, что она скажет про меня то же самое».

К тому времени у каждого из младшего поколения Уоллсов была своя жизнь. Я училась в колледже, Лори стала иллюстратором в издательстве комиксов, Морин жила у Лори и ходила в школу, а Брайан, который мечтал стать полицейским с тех самых пор, когда ему пришлось вызвать полицию во время громкой ссоры родителей в Финиксе, работал на складе, ходил на подготовительные курсы для приема в полицейскую академию и ждал, когда ему исполнится достаточное количество лет для того, чтобы сдать вступительный экзамен.

Мама предложила всем вместе встретить Рождество в квартире у Лори. Маме я купила в подарок старинный серебряный крест, но подыскать подарок папе оказалось сложнее, потому что тот всегда говорил, что ему ничего не нужно. Стояла зима, папа ходил в легкой куртке, поэтому я решила купить ему теплую одежду. В армейском магазине я купила ему нижнее термобелье, рубашки из фланели, шерстяные носки, синие рабочие штаны и рабочие ботинки с железными вставками на носках. Лори украсила квартиру еловыми ветками и бумажными фигурками ангелов, Брайан сделал эгг-ног, а папа не пил до тех пор, пока мы сами ему не предложили. Мама раздала свои подарки, завернутые в газетную бумагу и перевязанные бечевкой. Лори получила разбитую лампу, которая могла бы быть и Тиффани, Морин досталась старинная кукла, потерявшая все волосы, Брайану – книга стихов, изданная в прошлом веке. Я получила яркий, слегка замызганный свитер из настоящей шотландской шерсти, как подчеркивала мама.

Я передала папе свои подарки в коробках, но тот начал громко возражать и говорить, что у него все есть и ничего ему не надо. «Да ты хоть посмотри, что внутри», – сказала я.

Папа начал аккуратно снимать подарочную обертку. Он поднял крышку и увидел аккуратно сложенную одежду. На его лице появилось обиженное выражение: «Наверное, ты стыдишься своего отца», – сказал он.

«Почему ты так говоришь?»

«Ты думаешь, что я нищий, который только и ждет подачек», – ответил он.

Папа встал и надел куртку. Он не смотрел нам в глаза.

«Ты куда?» – спросила я.

Он поднял воротник и вышел из квартиры.

«Что такого я сделала?» – спросила я.

«Взгляни на ситуацию его глазами, – объяснила мама. – Ты покупаешь ему хорошие и красивые вещи, а он тебе дарит мусор, который мы нашли на улице. Он – твой отец. По идее это он должен о тебе заботиться».

Мы сидели в молчании. «Наверное, и тебе не нужны наши подарки», – спросила я у матери.

«Нет, что ты! – ответила мама. – Я очень люблю подарки».

К следующему лету исполнилось три года, как родители жили на улице. Они постигли премудрости бездомной жизни, и я постепенно привыкла к мысли, что независимо от того, нравится мне такая ситуация или нет, они живут на улице, и все тут. «Здесь есть определенная вина городской жизни, – говорила мама, – в городе очень легко выжить бездомным. Если бы это было невыносимо, поверь, мы бы что-нибудь придумали».

В августе ко мне зашел папа для того, чтобы обсудить мой выбор курсов на следующий семестр. Он также хотел обсудить некоторые обязательные для прочтения студентами книги. С тех пор как родители переехали в Нью-Йорк, папа брал книги, которые мне надо было прочесть по программе колледжа. Более того, он читал все эти книги и был готов ответить на любые вопросы, которые у меня по ним возникали. Мама говорила, что для него это способ получить высшее образование вместе со мной.

Когда он спросил меня, какие курсы я выбрала, я ответила: «Я думаю бросить учебу».

«А вот нетушки», – ответил папа.

Я объяснила ему, что хотя львиная доля расходов на мое образование оплачена грантами и стипендиями, мне все равно приходится платить две тысячи долларов в год. За лето я смогла собрать только тысячу и не знаю, где взять недостающие деньги.

«Что ж ты раньше об этом не сказала?» – воскликнул папа.

Через неделю папа позвонил и попросил встретиться у Лори. Он пришел на встречу с мамой, в руках у него был большой черный пакет для мусора и другой, поменьше, – из коричневой бумаги. Я подумала, что в бумажном у него алкоголь, но когда он вытряс пакет, из него посыпались скомканные мелкие бумажные деньги.

«Здесь 950 долларов», – сказал он. Потом папа раскрыл пластиковый пакет и вынул из него меховую шубу. «Вот это норка. Думаю, ты можешь ее заложить и получить еще, по крайней мере, 50».

Я смотрела на деньги. «Где ты все это добыл?» – спросила я наконец.

«В Нью-Йорке масса людей, которые хотят играть в покер, но совершенно не умеют, потому что у них вместо головы задница».

«Пап, вам эти деньги нужнее, чем мне», – сказала я.

«Это твои деньги, – сказал папа. – С каких это пор отец не имеет права помочь своей маленькой девочке?»

«Я не могу их взять», – сказала я и посмотрела на маму.

Она погладила меня по ноге: «Я всегда считала, что очень важно получить хорошее образование».

Когда я пришла записываться на курс и платить за второй год обучения, расплачивалась скомканными банкнотами, которые дал мне папа.

Через месяц раздался звонок от мамы. Она была так возбуждена, что заговаривалась и путалась в словах. Оказывается, родители нашли себе жилье. У них теперь есть новый дом, по словам мамы, заброшенное здание в Нижнем Ист-Сайде. «Здание, конечно, немного запущено, – призналась она, – но самое главное, что все это совершенно бесплатно».

Мама сказала, что люди, которые вселяются в заброшенные здания, называются сквотерами, а сами здания – сквотами. «Мы с папой, словно первопроходцы, словно первые переселенцы, как мой прадедушка, который покорял Дикий Запад».

Еще через пару недель мама позвонила и сообщила, что за исключением некоторых мелких деталей, например, отсутствия входной двери, все в сквоте в порядке, и они с папой начинают приглашать гостей. В один прекрасный день ранней весной я доехала на метро до Astor Place, поднялась наверх и направилась на восток. Родители поселились в шестиэтажном доме без лифта. Окна первого этажа были закрыты фанерой. Я протянула руку, чтобы открыть входную дверь и увидела большую дырку вместо дверной ручки и замка. Коридор освещала одинокая тусклая лампочка без абажура. Штукатурка со стен обсыпалась, и под ней были видны кирпичи и деревянная дранка. Я постучалась в дверь квартиры мамы с папой на третьем этаже, и услышала приглушенный голос отца. Дверь не распахнулась, как обычно происходит, а с двух сторон двери появились пальцы рук, которые подняли и отодвинули ее в сторону. Передо мной стоял папа с улыбкой до ушей и сказал, что они пока еще не повесили дверь на петли. Собственно говоря, он только что нашел эту дверь в подвале соседнего заброшенного дома.

Из-за его спины появилась мама. Она улыбалась так широко, что были видны ее зубы мудрости. Она обняла меня. Папа сбил со стула кошек (они уже успели подцепить где-то уличных кошек и котов) и галантно предложил мне сесть. Комната была забита старой мебелью, тюками одежды, стопками книг и маминых художественных принадлежностей. Пять или шесть электрообогревателей работало на полную мощность. Мама объяснила, что папа подсоединил дом к электрическому кабелю: «Представляешь, благодаря папе у нас бесплатное электричество! Никто в этом доме без него не смог бы выжить».

Папа скромно улыбнулся. Он сказал, что это было непросто, потому что электропроводка в доме очень старая: «Я ничего подобного еще никогда не видел. Сделано еще, наверное, при древних египтянах».

Я огляделась кругом и подумала о том, что, если заменить электрообогреватели на железную печь, то этот нью-йоркский сквот будет очень похож на наш дом на Литтл Хобарт Стрит. Я уже один раз убежала из Уэлча и вот снова вдыхала запахи собачьей шерсти, грязной одежды, пива, сигаретных бычков и еды, которую не хранят в холодильнике и которая постепенно портится. У меня возникло непреодолимое желание убежать отсюда. Но мама с папой были горды своим жилищем и наперебой рассказывали мне о людях, с которыми они здесь познакомились, дружно ведя борьбу с городскими властями. Мне стало понятно, что они «вышли» на целое сообщество схожих с ними людей, которые любят противостоять властям. После долгих лет скитаний они, наконец, обрели свой дом.

В ту весну я окончила Барнард-колледж. На церемонию окончания пришел Брайан, а Лори с Морин в тот день работали. Мама сказала, что на церемонии будет сказано много нужных спичей о длинном и успешном жизненном пути. Я хотела, чтобы пришел папа, но боялась, что он появится пьяным и начнет выяснять отношения с мотивационным спикером.

«Нет, папа, я не могу рисковать», – сказала я ему.

«Ну и ладно! – воскликнул папа. – Я не обязан смотреть, как ты получаешь диплом, чтобы знать, что ты получила высшее образование».

Журнал, в котором я работала два дня в неделю, предложил мне полную ставку. Оставалось найти квартиру. Вот уже несколько лет я встречалась с человеком по имени Эрик, с которым познакомилась через Лори. Он вырос в богатой семье, управлял небольшой компанией и жил в собственных апартаментах на Парк-авеню. Он был достаточно закрытый, до фанатизма организованный человек, который мог бесконечно обсуждать бейсбольную статистику. При этом он был честным и ответственным, никогда не играл в азартные игры и вовремя платил по счетам. Когда Эрик услышал, что я ищу квартиру, то предложил, чтобы я переехала к нему. Я сказала, что не могу позволить себе его высокую квартплату и не стану жить в его квартире, если не буду в состоянии платить половину. Эрик предложил, чтобы я платила, сколько могу, и постепенно, по мере увеличения зарплаты, увеличивала свой взнос. Это звучало как здравое деловое предложение, и, тщательно все обдумав, я согласилась.

Когда я рассказала папе о своих планах, он спросил, хорошо ли относится ко мне Эрик и счастлива ли я с ним. «Если он плохо с тобой обходится, – заявил он, – я ему так по заднице накостыляю, что у него анус будет между лопатками».

«Он хорошо ко мне относится», – уверила я папу. Я хотела добавить, что Эрик никогда не будет воровать мои деньги или выбрасывать в окно, но промолчала. Я всегда боялась, что влюблюсь в пьющего, скандального, но харизматичного пройдоху наподобие папы, но мой избранник оказался совершенно другим человеком.

Я собрала все свои вещи в два ящика из-под молочных бутылок и в большой мусорный мешок, вышла на улицу, поймала такси и доехала до дома Эрика в центре города. Швейцар в ливрее с галунами вежливо открыл мне дверь и настоял на том, чтобы взять у меня ящики.

В квартире Эрика были камин в стиле ар-деко и высокий потолок. «Неужели я теперь живу на Парк авеню?» – думала я, развешивая свои вещи в шкафу, который освободил для меня Эрик. Потом я подумала о родителях, которые нашли свое пристанище в пятнадцати минутах езды на метро, но при этом в другой галактике, и решила, что я выбрала собственное место в жизни.

Я пригласила родителей в свой новый дом. Папа сказал, что будет чувствовать себя неловко, но маму не пришлось звать дважды, и она приехала практически сразу. Она переворачивала тарелки и рассматривала клеймо производителя, подняла угол персидского ковра и посчитала количество узелков на дюйм. Она рассматривала фарфор на свет и ощупывала старинную мебель. Потом она подошла к окну и посмотрела на кирпичное жилое здание напротив дома. «Мне не очень нравится Парк авеню, – призналась она, – вид здесь слишком монотонный. Я предпочитаю западную часть Центрального парка».

Я сказала маме, что она самый разборчивый сквотер на свете, и она рассмеялась. Мы сели в гостиной. Я хотела с ней кое-что обсудить. Я сказала, что сейчас у меня хорошая работа и я могла бы им помочь. Например, купить им что-нибудь, что сделает их жизнь лучше. Может быть, им нужен небольшой автомобиль? Может быть, немного денег на оплату в течение нескольких месяцев квартплаты? Может быть, внести залог за дом, в котором они хотели бы жить?

«Нам ничего не нужно, – ответила мама. – У нас все в порядке». Она поставила на стол чашку с чаем. «Я вот беспокоюсь о тебе».

«Ты волнуешься обо мне?»

«Да, беспокоюсь».

«Мама, у меня все хорошо. Не стоит беспокоиться по мою душу. Я очень, очень удобно устроилась».

«Вот именно поэтому я и беспокоюсь, – сказала мама. – Посмотри, как ты живешь! Ты продалась с потрохами. Гляди, еще и республиканцем станешь. Где ценности, которые мы в тебе воспитывали?»

Мама стала еще больше переживать за мои жизненные ценности, когда редактор предложил мне писать еженедельную колонку о закулисной жизни важных персон города. Мама считала, что мне надо «выводить на чистую воду» жадных домовладельцев, кричать о социальной несправедливости и классовой борьбе на нижнем Ист-Сайде.

Я очень обрадовалась новой работе и тому, что окажусь в кругу людей, знающих, что происходит на самом деле. Большинству жителей Уэлча было известно, что в семье Уоллс есть проблемы, но дело в том, что и у них самих были проблемы, просто они умели их лучше скрывать. Я стремилась сказать людям, что идеальной жизни не бывает и у каждого из нас есть свои секреты.

Папе понравилась колонка «О худых дамах и толстых котах», как он выразился. Он стал одним из самых преданных читателей моей колонки и даже ходил в библиотеку для того, чтобы выяснить некоторые детали о жизни людей, после чего звонил мне и давал советы: «У этой девушки Астор, оказывается, весьма захватывающее прошлое. Может быть, в этом направлении стоит поискать». В конце концов и мама признала, что моя колонка интересная. «Никто не ожидал, что у тебя в жизни все сложится, – сказала она. – Лори была умной, Морин – красивой, Брайан – смелым. Ты ничем не выделялась, но упорно трудилась».

Мне моя новая работа нравилась даже еще больше, чем новый адрес. Меня начали каждый день приглашать на мероприятия: открытия выставок в галереях, благотворительные балы, кинопремьеры, выходы книг и на обеды в залах с мраморными полами. Я встречалась с владельцами строительных компаний, адвокатами, наследницами, агентами по продаже недвижимости, дизайнерами одежды, профессиональными баскетбольными игроками, фотографами, кинопродюсерами и телекорреспондентами. Я встречала людей, которые владели целыми коллекциями домов и тратили на ужин в ресторане больше, чем стоил дом 93 на Литтл Хобарт Стрит.

Основательно или безосновательно я считала, что, если эти люди узнают, кто мои родители, мне будет невозможно сохранить свою работу, поэтому я избегала обсуждения этой темы, а когда это было невозможно, я откровенно врала.

Через год после того, как начала писать колонку, я сидела в набитом людьми ресторане за столом напротив элегантной и стареющей женщины в шелковом тюрбане, которая составляла Международный список самых хорошо одетых людей.

«Из каких ты краев, Жаннетт?» – спросила она.

«Из Западной Виргинии».

«А откуда именно?»

«Из Уэлча».

«Как интересно. А чем славится Уэлч?»

«Угледобычей».

Она спрашивала меня и рассматривала, как была одета, оценивала ткань и все, что на мне было, а также мой вкус.

«Твоя семья владеет шахтами?»

«Нет».

«А что делают твои родители?»

«Мама – художник».

«А твой отец?»

«Предприниматель».

«А чем он занимается?»

Я глубоко вдохнула. «Он развивает технологию более эффективного использования низкокачественного угля с содержанием битума».

«И родители живут в Западной Виргинии?»

Я решилась – врать, так врать. «Им там очень нравится, – ответила я. – У них прекрасный старый дом на горе с прекрасным видом на реку. Они занимаются домом».

Моя жизнь с Эриком была спокойной и предсказуемой. Мне это очень нравилось, и через четыре года после моего въезда в его квартиру мы поженились. Сразу после свадьбы в Аризоне умер мамин брат и мой дядя Джим. Мама пришла ко мне, чтобы сообщить эту новость и попросить одолжения. «Нам надо купить землю Джима», – просила она.

Мама с дядей пополам унаследовали от своего отца землю в Западном Техасе. Когда мы росли, мама очень туманно отзывалась о том, какого размера та земля и сколько она стоит и у меня сложилось ощущение, что это несколько сотен акров где-то в глухой пустыне вдалеке от дорог.

«Нам надо сохранить для семьи эту землю, – говорила мама. – Из сентиментальных соображений».

«Давай узнаем, можно ли ее купить, – ответила я. – А сколько она стоит?»

«Ты можешь у мужа занять деньги».

«У меня самой есть немного денег, – отвечала я. – Так сколько она стоит?» Я где-то читала, что труднодоступные территории в Техасе шли по несколько сотен долларов за акр.

«Ты же можешь занять у Эрика?»

«Сколько стоит?»

«Миллион долларов».

«Что?»

«Миллион долларов».

«Но у дяди Джима было ровно столько же земли, сколько и у тебя, – я начала говорить медленно, чтобы точно понимать последствия того, что мне мама только что сказала. – Ты же получила по завещанию половину дедушкиной земли?»

«Более или менее», – ответила мама.

«Если земля дяди Джима стоит миллион долларов, значит, и твоя земля стоит миллион долларов».

«Не знаю».

«Как это не знаешь? Размер-то одинаковый».

«Я не знаю, сколько она стоит, потому что я ее ни разу не оценивала. Я ее ни в коем случае не хотела продавать. Мой отец научил меня никогда не продавать землю. И именно поэтому мы должны купить землю дяди Джима. Нам ее надо оставить в семье».

«Так значит, твоя земля стоит миллион долларов?» Меня словно громом сразило. Мы столько лет провели в Уэлче без угля, еды, канализации и воды, а мама все это время сидела на миллионе долларов?!! Все это, а также то, что они с папой долго жили на улице, даже не говоря об их настоящей жизни в сквоте, все это было лишь маминым капризом? Она же могла решить все наши финансовые проблемы, продав землю, которую никогда в глаза не видела. Но мама избегала отвечать на мои вопросы, после чего стало ясно, что для мамы эта земля не инвестиция денег, а неоспоримый предмет веры наподобие веры в Бога. Как я ни старалась, она так и не сказала, сколько стоит ее земля.

«Я же тебе говорю, что не знаю», – отвечала она.

«Тогда скажи, сколько у тебя акров и где именно они находятся, и я сама узнаю, сколько стоит эта земля». Меня не интересовали ее деньги, я хотела узнать ответ на вопрос: Сколько стоила эта чертова земля? Может быть, она действительно не знала. Может быть, боялась узнать. Может быть, она боялась того, что мы о ней подумаем. Вместо того чтобы отвечать на мои вопросы, мама лишь твердила, как важно купить землю дяди Джима, принадлежавшую ее отцу и прадеду.

«Мам, я не могу попросить у Эрика миллион».

«Я тебя в этой жизни редко просила об одолжении, но вот сейчас прошу. Я бы не просила, если бы это не было так важно. А это очень важно».

Я сказала маме, что не думаю, что Эрик даст мне миллион долларов на то, чтобы купить какую-то непонятную землю в Техасе, и даже если он мне эти деньги даст, я их у него не возьму.

«Это слишком много денег, – объяснила я. – Что мне с этой землей делать?»

«Она должна остаться в семье».

«Я не понимаю, почему ты меня об этом просишь. Я даже в глаза этой земли не видела».

Мама поняла, что не сможет меня убедить, и сказала: «Жаннетт, ты очень меня расстроила».

Лори работала свободным художником, специализирующимся на фэнтези, иллюстрациях к календарям, книжным обложкам и полям настольных игр. Брайан, как только ему исполнилось двадцать, стал полицейским. Папа говорил, что не понимает, как ему удалось вырастить ребенка, которой пошел работать в гестапо. Но я была рада за Брайана и горда им, когда он, расправив плечи, в новой синей форме с блестящими пуговицами принимал присягу вместе с другими молодыми полицейскими.

Морин закончила школу, и начала учиться в одном из колледжей в городе, но она не хотела прикладывать много усилий и, в конце концов, поселилась вместе с мамой и папой. Время от времени она работала барменом или официанткой, но долго на работе не задерживалась. Еще с детских лет она всегда «приставала» к тем, кто о ней заботился. В Уэлче эту почетную обязанность брали на себя соседи-пятидесятники, и теперь в Нью-Йорке блондинке с синими глазами были готовы помочь самые разные мужчины.

Ее связи были такими же недолговечными, как и ее работы. Она не раз говорила о том, что закончит колледж и пойдет учиться на адвоката, но что-то постоянно мешало. И чем дольше Морин жила у папы с мамой, тем более потерянной она становилась. С некоторых пор она практически все время проводила в их квартире, курила сигареты, читала романы и иногда рисовала собственные автопортреты без одежды. Двухкомнатная квартира была забита вещами. Периодически Морин начинала громко ругаться с папой. Морин называла его бесполезным алкашом, а папа ее – больным и самым слабым щенком из всего помета, которого следовало утопить сразу после рождения.

Потом Морин вообще перестала читать, весь день спала и выходила только за сигаретами. Я убедила ее прийти ко мне и обсудить ее будущее. Когда она пришла ко мне домой, я едва ее узнала. Она перекрасила волосы и брови в белый цвет, и на ее лице было столько косметики, как на лице актера театра Кабуки. Когда я начала говорить с ней о возможностях ее карьеры, она заявила, что хочет заниматься в жизни только одним – бороться с мормонами, которые похитили тысячи людей.

«С какими еще мормонами?» – переспросила я.

«Не делай вид, что ты этого не знаешь. Если ты делаешь вид, что тебе это неизвестно, значит, ты с ними заодно», – ответила она.

После встречи с Морин я позвонила Брайану. «Морин принимает наркотики?» – спросила я его.

«Нет, но лучше бы принимала, – ответил брат. – Она совсем сошла с ума».

Я сказала маме, что Морин надо показать специалистам, но мама упорно утверждала, что девочке нужны только свежий воздух и солнце. Я переговорила с докторами, которые ответили, что, если Морин отказывается идти к психиатру, принудительно лечить ее можно только по решению суда и только если ее поведение является опасным для окружающих и для нее самой.

Через полгода Морин ударила маму ножом. Это произошло после того, как мама решила, что ее дочь должна быть независимой и найти себе собственное место для жилья. Бог помогает только тем, кто сам о себе не забывает, сказала мама Морин, поэтому она должна съехать из их квартиры и найти свое место в жизни. Морин не выдержала мысли о том, что ее выгоняет собственная мать, и пырнула ее ножом. Мама утверждала, что Морин не пыталась ее убить – она просто была очень расстроена, но на нанесенные маме раны надо было накладывать швы, и полиция арестовала Морин.

Дело Морин слушалось в суде через несколько дней после этих событий. Брайан, Лори, мама, папа и я пришли в суд. Брайан был вне себя от негодования. Лори находилась словно в трауре. Папа был пьян и задирал охранников в зале суда. Мама вела себя, как обычно: она не обращала внимания на существующие проблемы. Она сидела на скамье в зале суда, что-то про себя напевала и делала зарисовки портретов тех, кто присутствовал в зале.

Морин ввели в здание. Она была одета в оранжевый арестантский комбинезон, и на ее руках были наручники. Наш адвокат попросил выпустить ее под залог. Я заняла у Эрика несколько тысяч долларов, которые лежали у меня в сумочке. Однако когда судья выслушал историю событий в изложении обвинения, он покачал головой и сказал: «Отказать в освобождении под залог».

В коридоре суда Лори и папа начали громко спорить, кто виноват, что Морин дошла до такой жизни. Лори обвиняла папу в том, что он создал нездоровую атмосферу в семье, а папа заявлял, что у Морин были проблемы с самого рождения. Мама вставила свое слово и сказала, что химические добавки в еде привели к возникновению дисбаланса в организме Морин, а Брайан стал орать, чтобы все немедленно заткнулись, а то он их арестует. Я смотрела на искаженные злобой лица членов нашей семьи, которые спорили между собой и обвиняли друг друга в том, что остальные позволили самому слабому звену нашей семьи сломаться.

Судья направил Морин в больницу на севере штата. Морин выписали через год, после чего она немедленно купила билет на автобус до Калифорнии в одну сторону. Я сказала Брайану, что нам надо ее остановить: она никого в Калифорнии не знает. Как она собирается там выжить? Однако Брайан считал, что переезд в Калифорнию – это самое мудрое, что Морин может в данной ситуации предпринять. Он говорил, что ей надо как можно дальше уехать от родителей и, возможно, от всех остальных членов семьи тоже.

Я подумала и согласилась с доводами Брайана. Я надеялась, что Морин выбрала Калифорнию потому, что считала ее своим настоящим домом, где всегда тепло, где можно танцевать под дождем, собирать виноград с лозы и спать под звездами.

Морин не желала, чтобы мы пришли ее проводить. В день ее отъезда я встала рано утром. Мне хотелось мысленно с ней попрощаться и пожелать доброго пути, когда ее автобус будет отходить от станции. Я подошла к окну, посмотрела на холодное и мокрое небо и подумала о том, будет ли Морин скучать и вспоминать нас. Я в свое время с опаской отнеслась к идее ее переезда в Нью-Йорк. После ее приезда я занималась собой, и у меня не было на нее времени. «Прости, Морин, – сказала я в тот момент, когда ее автобус должен был тронуться, – прости меня за все».

После этого я практически перестала встречаться с родителями. Брайан тоже жил своей жизнью и их почти не видел. Он женился и купил старый викторианский дом на Лонг-Айленде и занялся его ремонтом, у него были жена и маленькая дочь. В общем, у него была своя семья. Лори все еще жила в квартире рядом с портом и чаще нас общалась с родителями, но и у нее была своя собственная жизнь. С тех пор как Морин попала в больницу, мы не собирались вместе всей семьей. В тот день в суде что-то сломалось, и у нас больше не возникало желание собраться вместе.

Приблизительно через год после отъезда Морин в Калифорнию мне на работу позвонил папа. Он сказал, что хочет встретиться со мной по одному важному вопросу.

«А по телефону мы его не сможем решить?»

«Дорогая, я хотел бы тебя видеть».

Папа попросил меня прийти в тот вечер в их квартиру. «И если тебе не сложно, – добавил он, – можешь по пути купить бутылку водки?»

«А, ну с этого и надо было начинать».

«Нет, дорогая. Мне надо с тобой поговорить. Если ты принесешь водки, я буду рад. Ничего исключительного, купи самое дешевое пойло, которое есть в магазине. Чекушка сойдет, а пол-литра будет просто отлично».

Меня возмутила его просьба купить водки, которую он высказал в конце разговора, словно попутно. Я подумала, что он меня зовет только ради того, чтобы я привезла ему алкоголь. В тот день я позвонила маме, которая не пила ничего крепче чая, и спросила, стоит ли мне привозить ему водку.

«Твой отец такой, какой он есть, и его не изменишь, – ответила мама. – Ублажи его, сделай так, как он хочет».

В тот вечер я зашла в ликеро-водочный магазин, купила полгаллона самого дешевого пойла и на такси приехала к ним домой. Я поднялась по неосвещенной лестнице и открыла незапертую дверь их квартиры. Мама с папой лежали в кровати под несколькими тонкими одеялами. У меня сложилось впечатление, что они еще не вставали. Увидев меня, мама заверещала от радости, а папа стал извиняться за беспорядок, утверждая, что, если бы мама разрешила ему выбросить ее барахло, то в квартире появилось бы место для того, чтобы, «кошкой в воздухе помахать», как он выразился. За это высказывание мама тут же стала называть папу бомжом.

«Рад тебя видеть, – сказал папа, когда я наклонилась, чтобы его поцеловать, – давненько не встречались».

Я заметила, что папа жадным взглядом косит на бумажный пакет в моей руке, и передала его ему.

«О, магнум», – с восхищением произнес он и вынул бутылку из пакета. Он отвинтил крышечку и сделал большой глоток. «Признателен, дорогая, ты знаешь, как сделать старику приятное».

Мама была в тяжелом свитере крупной вязки. Кожа на ее руках потрескалась, волосы были спутаны и нечесаны, но глаза ясные и живые. Рядом с ней папа выглядел скелетом. Его зачесанные назад волосы все еще были черными с небольшой проседью на запавших висках. Он отрастил небольшую тонкую бородку. Странно, он всегда брился, даже когда они жили на улице.

«Ты решил бороду отрастить?» – спросила я его.

«Без бороды, как без трусов», – ответил папа.

«С чего это вдруг?»

«Сейчас или никогда, – ответил папа. – Понимаешь, я умираю».

Он нервно рассмеялся и посмотрел на маму, которая молча начала делать зарисовку в своем блокноте.

Папа внимательно на меня посмотрел. Потом он передал мне бутылку водки. Несмотря на то, что я практически не пила, я сделала глоток. Спиртное обожгло горло.

«К этому вкусу надо привыкнуть», – заметила я.

«Не стоит», – ответил папа.

Он рассказал, что после кровавой драки с наркоторговцами из Нигерии он заболел редким тропическим заболеванием. Доктора сказали, что жить ему осталось от нескольких недель до нескольких месяцев.

Эта история ни в какие ворота не лезла. Папе было всего 59, и он курил по четыре пачки в день с тех пор, как ему исполнилось тринадцать лет. Пить, и в больших количествах, он начал приблизительно в то же время. С тех пор он практически не просыхал.

Несмотря на все проблемы, сложности и хаос, которые он привнес в нашу жизнь, мне было сложно представить свое существование без папы. Как бы странно это ни звучало, но я всегда знала, что он любил меня так, как не любил никто другой. Я посмотрела в окно.

«Никаких плачей и панихид после моей смерти, мне этого не надо», – сказал папа.

Я кивнула.

«Но ведь ты всегда меня любила?» – спросил он.

«Конечно. И ты любил меня».

«Это точно, – папа тихо рассмеялся. – Мы много чего пережили».

«Это верно».

«Так и не построили Хрустальный дворец».

«Нет. Зато нам было нескучно, когда строили его планы».

«Черт возьми, вот это были планы!»

Мама молчала, чиркая карандашом в своем блокноте.

«Пап, прости, – сказала я. – Мне надо было позвать тебя на день окончания колледжа».

«Проехали, – он снова засмеялся. – Для меня церемонии – это пшик». Он еще раз хлебнул из магнума. «Я много о чем могу сожалеть в этой жизни, но я горжусь тобой, Горный Козленок. Я рад, что твоя жизнь сложилась. И когда я думаю о тебе, мне кажется, что хоть что-то в своей жизни я сделал правильно».

«Конечно, пап».

«Ну и ладушки».

Мы немного поговорили о прошлом, и я стала собираться. Я их поцеловала, подошла к двери и оглянулась на папу. «Эй, – сказал он, показывая на меня пальцем. – Разве я тебя когда-нибудь подводил?»

Он рассмеялся, потому что знал, как я могу ответить на этот вопрос. Я улыбнулась и закрыла за собой дверь.

Спустя две недели у папы случился инфаркт. Когда я приехала в больницу, он был в реанимации и его глаза были закрыты. Рядом с ним стояли мама и Лори. «Сейчас его жизнь поддерживают только эти машины», – заметила мама.

Я знала, что папе бы не хотелось умирать в больнице, подключенным к массе аппаратов и машин. Он бы хотел умереть на просторах дикой природы. Он неоднократно просил, чтобы, когда он умрет, его останки оставили на вершине горы – пусть его тело разорвут койоты и стервятники. У меня возникла сумасшедшая мысль – схватить его, выбежать из палаты и в самый последний раз «выписаться» по-нашему – по-бразильски.

Вместо этого я взяла его за руку. Рука была тяжелой и горячей. Через час доктора отключили от него все аппараты.

В последующие месяцы я почему-то тяготилась находиться там, где в данный момент находилась. Если я была на работе, мне хотелось домой. Если я была дома, то не могла дождаться момента, когда куда-нибудь выйду. Если такси останавливалось в пробке дольше, чем на одну минуту, я выходила и шла пешком. Лучше всего я себя чувствовала, когда иду, куда угодно, – я не могла находиться на одном месте. Я начала кататься на коньках. Вставала рано утром, шла по пустынным улицам, приходила на каток и зашнуровывала свои коньки так туго, что болели ноги. Я была рада холоду и даже сильным ударам об лед, когда падала. Я раз за разом повторяла одни и те же движения, и монотонность меня успокаивала. Иногда я возвращалась на каток поздно вечером, чтобы прийти домой совершенно выжатой. Через некоторое время я поняла, в чем дело – мне нужно было не просто движение, мне нужно было переосмыслить свою жизнь.

Через год после смерти папы я ушла от Эрика. Он был хорошим человеком, но не тем, который мне был нужен. И Парк-авеню оказалась не тем местом, где я чувствовала себя, как дома.

Я сняла небольшую квартиру в западной части города. В моем новом доме не было швейцара и камина, но были большие окна и, следовательно, много света, паркетные полы и прихожая, похожая на ту, что была в первой нашей с Лори квартире в Бронксе. Все встало на свои места.

Теперь я реже ходила кататься на коньках, а когда их украли, я не стала покупать новые. Желание быть постоянно в движении постепенно ушло. Правда, я начала подолгу гулять ночами. В городе не было видно звезд, но иногда я замечала над темной водой на горизонте Венеру.

V

День благодарения

Я стояла на перроне рядом с моим вторым мужем – Джоном. Прозвучал свисток, замигали красные огни, зазвенели звоночки, опустились порожки для прохода пассажиров. Свисток раздался снова, и из-за поворота появился приближающийся к станции поезд. Стоял ноябрь.

Поезд остановился. Моторы вибрировали, и двери поезда открылись. Из вагона выходили пассажиры с газетами под мышкой, с матерчатыми сумками и в ярких пальто. Я увидела, что Лори с мамой выходят из последнего вагона, и помахала им рукой.

Со дня смерти папы прошло пять лет. С тех пор я очень спорадически виделась с матерью. Мама еще не встречалась с Джоном и не видела нашего большого сельского дома, который мы купили год назад. Джон высказал идею пригласить к нам мою маму, Брайана и Лори на День благодарения. Это была первая встреча членов семьи Уоллс со времени кончины отца.

Мама широко заулыбалась и засеменила к нам. Вместо пальто на ней были одеты четыре или пять свитеров, шаль, вельветовые штаны и старые кеды. В обеих руках у нее было по большому пакету. Лори в черной шляпе и черной элегантной накидке шла за мамой. Вместе они смотрелись довольно странно.

Мама обняла меня. Ее волосы были седыми, щеки розовыми и глаза ясными. Потом мы обнялись с Лори, и я представила им Джона.

«Простите меня за мой внешний вид, – сказала мама, – я потом переоденусь к обеду». Она засунула руку в один из пакетов и достала пару черных, заношенных копеечных туфель.

Дорога к нашему дому шла мимо каменных мостов, через леса и деревни, заболоченные озера, где плавали лебеди, любуясь собственным отражением в тихой воде. Листва уже почти опала, и сквозь голые деревья видны были дома, обычно скрытые от взгляда зеленью.

По дороге в машине Джон рассказывал маме про округу, утиные фермы, цветоводческие хозяйства, а также объяснил индейское название деревни, где мы купили дом. Я сидела рядом, смотрела на его профиль и улыбалась. Джон, как и я, писал статьи и книги. И так же, как я, он в детстве много переезжал с родителями, но его мать выросла в деревне в Аппалачах, в штате Теннесси – приблизительно в 150 километрах к юго-западу от Уэлча. Получалось, что у нас схожие корни, оба мы провинциалы. Я никого так не любила, как Джона. Я люблю его за то, что он готовит без рецептов, пишет своим племянницам смешные стихи на дни рождения и за его большую и добрую семью, которая приняла меня, словно я в ней выросла. Когда я в первый раз показала ему свой шрам, он сказал: «Интересно» и для описания шрама использовал слово «текстурный». Он заявил, что ровная поверхность ужасно скучна и утомительна, а вот текстура – совсем другое дело, это необычно. Он говорил, что шрам является свидетельством того, что я оказалась сильнее тех сил, которые хотели сделать мне больно.

Мы подъехали к дому. Оттуда вышли 15-летняя дочь Джона от первого брака Джессика, Брайан со своей восьмилетней дочкой Вероникой и их мастиф по кличке Чарли. Со времени похорон папы Брайан тоже практически не видел маму. Он обнял ее и тут же стал шутить по поводу подарков из помойки, которые она принесла нам в своих пакетах: старые книги и журналы, потускневшее столовое «серебро» и лишь слегка потрескавшиеся фарфоровые чашки двадцатых годов.

Брайан стал неоднократно награжденным сержантом и детективом, возглавлявшим отдел по борьбе с организованной преступностью. Он расстался со своей женой приблизительно в то время, когда я ушла от Эрика. Брайан решил утешить себя после развода и купил большой дом в Бруклине и сам поменял проводку, починил канализацию, укрепил фундамент и построил новую веранду. Второй раз в своей жизни он купил дом-развалюху и сделал из него конфетку. Сейчас его обхаживали, по крайней мере, две женщины. Все у него в жизни было хорошо.

Мы показали маме наш подготовленный к зиме сад, где работали мы с Джоном. Мы сгребали граблями листья и сжигали их, обрезали мертвые стебли многолетних цветов, мульчировали грядки, перелопачивали недозревший компост и взрыхляли приствольные круги плодовых деревьев, вырыли клубни георгинов, положили их в ведро с песком и поставили в погреб. Джон спилил мертвый клен, забрался на крышу и заменил прогнившую кедровую кровельную дранку.

Мама одобрительно кивала. Ей нравилось, когда люди ведут натуральное хозяйство и являются в некоторой степени независимыми. Ей понравились обвившая сарай глициния, дикий виноград и небольшая бамбуковая рощица на задах участка. А когда она увидела закрытый на зиму тентом мягкий бассейн, то не удержалась и прыгнула на тент, чтобы проверить, выдержит ли он ее вес. Тент не выдержал, мама засмеялась, Чарли залаял. Джон и Брайан помогли маме выбраться из бассейна. Дочка Брайана Вероника не видела бабушку со времен, когда ей было два-три года, и смотрела на нее с изумлением.

«Да, бабушка Уоллс совсем не похожа на других бабушек», – сказала ей я.

«Ох, не похожа», – согласилась Вероника.

Дочь Джона Джессика, повернувшись ко мне, сказала: «Но смеется она точно так же, как ты».

Я показала Лори с мамой дом. Я приезжала в город по делам только раз в неделю, а большую часть времени мы с Джоном работали дома. Это был первый дом, которым я владела. Маме и Лори понравился пол из паркетной доски, стропила на потолке и камин. Мама обратила внимание на египетскую кушетку с выгнутыми ножками и спинкой, инкрустированной перламутром, которую я купила на блошином рынке. Она одобрительно кивнула: «В каждом доме должен быть предмет мебели в очень дурном вкусе».

На кухне пахло запеченной в духовке индейкой, которую Джон готовил с начинкой из яблок, грибов, грецких орехов и хлебных крошек со специями. В дополнение ко всему этому Джон приготовил дикий рис, клюквенный соус и запеченный кабачок. Я испекла три пирога из яблок из соседнего сада.

«Бинго!» – закричал Брайан.

«Вот мы наедимся!» – ответила я.

Он смотрел на расставленную на столе снедь. Я знала, что он каждый раз думает при виде богатого и щедрого стола. «Знаете, если подойти к вопросу серьезно, то не так уж сложно обеспечить, чтобы на столе всегда было много вкусной и полезной еды», – произнес Брайан.

«Брайан, – сказала Лори, – сам знаешь, что бывает с тем, кто старое помянет».

После того как мы сели за стол, мама сообщила нам хорошие новости. Она уже жила в сквоте пятнадцать лет, и, наконец-то, власти города решили продать сквотерам оккупированные ими квартиры за один доллар с семьи. Она объяснила, что не может остаться с нами надолго, потому что ей надо возвращаться на собрание домоуправления сквотеров. Кроме того, мама сообщила, что связалась с Морин, которая по-прежнему живет в Калифорнии, и что наша младшая сестра вроде бы планирует навестить всех нас в Нью-Йорке.

Мы начали вспоминать самые смелые и дерзкие папины выходки. Как он позволил мне погладить гепарда, ловил со мной Чертенка и дарил нам всем звезды на Рождество.

«Нам надо за него выпить», – предложил Джон.

Мама задумчиво посмотрела на потолок. «Вот, наконец, поняла, – сказала она и подняла свой бокал: – Жизнь с вашим отцом никогда не была скучной».

Мы подняли бокалы. Мне показалось, что я слышу папин тихий смех, вызванный маминым тостом. Он всегда тихо посмеивался, когда ему что-то очень нравилось. На улице темнело. Неожиданно поднялся сильный ветер, застучали ставни окон, и пламя свечей на столе трепетно задрожало, освещая зыбкую границу между турбулентностью и порядком.

Благодарности

Благодарю моего брата Брайана за поддержку, которую он оказывал мне в детстве и во время написания этой книги. Очень признательна моей матери за ее веру в искусство и поддержку идеи создания этой книги. Спасибо моей замечательной и талантливой старшей сестре Лори и младшей сестре Морин, которых я всегда буду любить. И моему отцу Рексу Уоллсу за то, что он мечтал по-крупному.

Отдельная благодарность моему агенту Дженнифер Уолш за сочувствие, выдержку, энергичную поддержку и остроумие, моему редактору Нан Грэхам за ее понимание того, когда надо остановиться, и за то, что ей было не все равно, а также Алексис Гаргаглиано за ее вдумчивую работу.

Большое спасибо за поддержку Джей и Бетси Тейлоров, Лори Пек, Синтии и Дэвида Янгов, Эмми и Джима Скалли, Эшли Пирсон, Даны Мэтьюз, Сюзан Уотсон, Джессики Тейлор и Алекса Гуерриоса.

Я бесконечно благодарна моему мужу Джону Тейлору: именно он сначала убедил меня в том, что настало время рассказать эту историю, а потом вытянул ее из меня.

Об авторе

Джанетт Уоллс живет в Нью-Йорке и состоит в браке с писателем Джоном Тейлором. Она пишет для сайта MSNBS.com

Примечания

1

Lucille Ball (1911–1989) – американская комедийная актриса и звезда телесериала «Я люблю Люси», получившая в США прозвище «Королева комедии».

2

Goomba – сленговое обращение наподобие испанского compadre и итальянского compare, а также сицилийского cumpari, т. е. «кумпан». Используется главным образом среди жителей Нью-Йорка итальянского происхождения. – Прим. перев.

3

Tinker Bell или Tink – маленькая фея из сказки Дж. Барри «Питер Пэн». Динь-Динь является, пожалуй, самой известной из всех сказочных фей англосаксонского фольклора. – Прим. перев.

4

«Не сажай меня за ограду» – популярная американская песня, написанная в 1934 г. композитором Коулом Портером на слова Роберта Флетчера и Коулом Портера.

5

«Это твоя страна» – одна из самых популярных фолк-песен в США, написана Вуди Гатри в 1940 г. По посылу похожа на песню «Широка страна моя родная», только с большим упором на индивидуальные права граждан на пользование государственной землей, чем в советской песне. – Прим. перев.

6

Религиозный гимн 1909 г. – Прим. перев.

7

United Service Organizations Inc. – гражданская организация, занимающаяся образованием и развлечением военнослужащих США. – Прим. перев.

8

Fisherman’s Wharf – район Сан-Франциско.

9

Tenderloin District.

10

Коктейль Ширли Темпл изготовляется из гренадина, сахарного сиропа и имбирного эля. Назван по имени американской актрисы Shirley Temple (1928–2014). – Прим. перев.

11

Другое название – креозотовый куст (creosote bushes).

12

Звезда в созвездии Ориона.

13

Тоже находится в созвездии Ориона (яркий красный сверхгигант, полуправильная переменная звезда).

14

Поэтому ее и называют «утренней звездой».

15

Созвездие Ориона в средней полосе России можно наблюдать зимой. Оно очень крупное и примечательное на ночном небе. Его нетрудно найти по характерным трем звездам, изображающим пояс Ориона, выстроившимся в чуть наклонную линию (указывающую влево вниз на Сириус). Бетельгейзе – это самая верхняя слева яркая звезда (правая рука Ориона, поднятая вверх). А Ригель находится в диаметрально противоположном углу созвездия – справа внизу (нога Ориона). – Прим. ред.

16

Линдон Джонсон (Lyndon Johnson, 1908–1973) – 36-й президент США от Демократической партии с 22 ноября 1963 года по 20 января 1969 года. – Прим. перев.

17

Крупнейшая американская компания по аренде для населения грузовых автомобилей. – Прим. перев.

18

Их английское название – Tuscarora Mountains.

19

Англ. сова.

20

James Albert Michener (1907–1997) – американский писатель, автор более 40 произведений, в основном исторических саг, описывающих жизнь нескольких поколений в каком-нибудь определенном регионе.

21

Zane Grey (1872–1939) – американский писатель, автор приключенческих романов-вестернов, считающийся одним из основателей этого литературного жанра и написавший более 90 произведений.

22

Laura Ingalls Wilder (1867–1957) – американская писательница, автор серии книг для детей «Маленький домик в прериях».

23

Чтобы ноги не уснули / Носи громкие носки. – Прим. перев.

24

Sad Sack – американский комикс о солдате недотепе, созданный во время Второй мировой войны сержантом Джорджем Бейкером. – Прим. перев.

25

англ. hell – ад.

26

По-английски городок называется Phoenix.

27

Интересно, что современные самые передовые врачи придерживаются именно такой точки зрения, когда речь идет не об очень сильном нарушении зрения. – Прим. ред.

28

Two-step – парный бальный танец; был популярен в 1920-е гг. – Прим. перев.

29

Mario Lanza, настоящее имя Альфредо Кокоцца (1921–1959), известный итальяно-американский певец-тенор и актер.

30

Известная ковбойская баллада, также называемая Cowboy’s Lament, или Плач ковбоя, в которой умирающий ковбой жалуется на свою жизнь другому. – Прим. перев.

31

Продажа и покупка церковных должностей или духовного сана в Средние века. – Прим. перев.

32

Пума.

33

Презрительное название жителей сельской Оклахомы. – Прим. перев.

34

Этот город связан с Battle of Alamo – наиболее известной битвой Техасской революции (1836), во время которой мексиканская армия взяла форт Аламо и уничтожила его гарнизон. – Прим. перев.

35

Davy Crockett – один из немногих членов гарнизона, который выжил. – Прим. перев.

36

James Bowie – полковник, командир гарнизона в Аламо, погиб. – Прим. перев.

37

Производитель холодильников. – Прим. перев.

38

Дар говорить на языках, с точки зрения христиан-пятидесятников и некоторых близких им конфессий, – один из даров Духа Святого. И человек, наделенный этим даром от Бога, может сколько угодно молиться на незнакомых ему языках. – Прим. перев.

39

Food stamps – талоны, дающие право на приобретение в магазинах продовольственных товаров, выдаются безработным вместо денег. – Прим. перев.

40

Tetherball – старинная игра, в которой игроки бьют битами по шарику, подвешенному на веревке, стараясь как можно быстрее закрутить ее вокруг столба, к вершине которого она прикреплена. – Прим. перев.

41

Helen Keller (1880–1968) – американская писательница, лектор и политическая активистка. В возрасте 19 месяцев она полностью лишилась слуха и зрения, предположительно от скарлатины.

42

Это видовое название цветов.

43

Героиня романа Бетти Смит «Дерево растет в Бруклине». – Прим. перев.

44

Светло-коричневая фасоль с пятнышками более темного цвета; популярна в Северной и Южной Америке. – Прим. перев.

45

Barbara Mandrell (род. в 1948 г.) – американская кантри-певица, одна из наиболее популярных исполнительниц этого жанра в 1970—80-е гг.

46

В английской транскрипции учительницу звали Jeanette Bivens.

47

Религиозное движение пятидесятников в протестантизме. – Прим. перев.

48

Марки американского пива. – Прим. перев.

49

Roy Acuff (1903–1992) – кантри-певец, «король музыки кантри».

50

John Dean – сотрудник администрации президента Никсона. – Прим. перев.

51

Fink – стукач, gross – мрачный, страшный. – Прим. перев.

52

White trash – деклассированные элементы, люмпены белого населения США. – Прим. перев.

53

Купер Юнион – частный университет прикладных наук и искусства, расположенный на Манхэттене. – Прим. перев.

54

Традиционный американский салат из сырой капусты, моркови и лука. – Прим. перев.

55

Charles Elwood «Chuck» Yeager (род. в 1923 г.) – генерал ВВС США в отставке. Считается, что он был первым пилотом, который в 1947 г. преодолел на самолете звуковой барьер, хотя на самом деле сверхзвуковые самолеты появились и были испробованы в бою в конце войны в нацистской Германии. – Прим. перев.

56

Universal Pictures International – одна из ведущих компаний в области средств массовой информации и индустрии развлечений, занимающаяся разработкой, производством и распространением развлекательных, новостных и информационных программ по всему миру. – Прим. перев.

57

Франц. «от кутюр» – высокая мода.

58

Tammany Hall – политическое общество Демократической партии США в Нью-Йорке, действовавшее с 1790-х по 1960-е годы и контролировавшее выдвижение кандидатов и патронаж в Манхэттене. – Прим. перев.

59

Период в истории США, 1890—920 гг., для которого характерна высокая политическая активность среднего класса и социальных низов, приведшая к масштабным социальным и политическим реформам. – Прим. перев.

60

Mitchell Feigenbaum (род. в 1944 г.) – американский специалист в области физико-математических наук, один из пионеров теории хаоса.

Content

Джаннетт Уоллс
Замок из стекла

I Женщина на улице

II Пустыня

III Уэлч

IV Нью-Йорк

V День благодарения

Благодарности

Об авторе

Примечания