Евгений Таранцев

ПРОМЫСЕЛ ГОСПОДЕНЬ: ЛЕТОПИСИ КРОВИ

Моим родителям за постоянный приток адреналина.

Анне за любовь и поддержку, без которых эта книга не появилась бы на свет.

Ирине и Леониду Тучинским за бесценный опыт общения.

Ивану Афонину за рассказанную на ночь страшную историю.

Татьяне, которая так хотела узнать, чем все это закончится.

Леониду Алехину за то, что написал мой роман.

Все персонажи книги вымышленные, равно как и происходящие с ними события. Сходство героев с реальными людьми считается случайным.

— Зачем нужен черт? — Государственный канцлер удостоился изумленных взглядов. — Господь решил, что в жизни должны быть происшествия, а без черта не будет никаких происшествий. Время — это и есть черт. Без времени здесь наступит тот свет. Тот свет для всех — без победителей и побежденных. Конечно, Всевышний вскоре исправит наш произвол, но вся земля получит краткое отдохновение. Итак, одно из трех.

Тут над столом поднялся император. Он, как и остальные, не избежал дыхания смерти — на губах его виднелись следы зубов, а мозг был стянут обжигающим ледяным обручем, — но взгляд государя оставался горделивым и сияющим.

— Я выслушал вас, господа, — медленно произнес Некитаев. — Вы преданы отечеству и отважны, вы ясно высказались, и тем не менее вы заблуждаетесь. Победа никогда не ускользнет из наших рук. — Иван Чума вытянул из-под воротничка гимнастерки шнурок с крестиком и раскаленной золотой подвеской. — Мы не отведем войска со своих позиций и не уступим ни пяди взятой земли. И мы еще не заслужили покоя. Властью, данной мне Богом, завтра в полночь я впущу Псов Гекаты в мир.

Павел Крусанов. «Укус ангела»

Глава 1

1

Две летучие мыши висели под сводом пещеры. Вокруг было сыро и темно. Вода сочилась сквозь камень и с мерзким шлепаньем разбивалась об пол.

— Почему у тебя такие странные мысли? — поинтересовалась первая мышь.

— У кого? У меня? — переспросила вторая.

— Именно.

— Наверное, потому что я неправильная мышь. Я чем-то отличаюсь от других.

— И чем же?

— Я умею летать.

Первая мышь — она была старой и опытной, видавшей многое в своей жизни, сорвалась с потолка, расправила кожистые крылья и сделала полный круг по пещере.

— Все летучие мыши умеют летать, — менторским тоном изрекла она, вернувшись на место.

— Нет, — ответила молодая, — мыши не летают. А я — да. Наверное, я белая мышь.

Альберт был психоаналитиком. Дипломированным, с опытом практической работы и множеством монографий и статей. На последней фразе пациента он щелкнул пальцами и произнес:

— Когда я досчитаю до трех, ты проснешься. Раз, два, три.

Переход через границу бытия напоминал яркую вспышку. Александра почувствовала себя частицей в бесконечном потоке электронов. Она стала одним из них, носителем отрицательного заряда.

Выйдя из гипнотического транса, она некоторое время молча сидела, прислушиваясь к своим ощущениям. Потом встала и подошла к барной стойке.

— Налить чего-нибудь? — вкрадчиво произнесла она.

От этой хрипловатой интонации у Альберта всегда пересыхало горло.

— Да, пожалуй, — произнес он после некоторой паузы.

— Я буду мартини. А ты?

— На твой вкус.

Александра нашла высокий фужер со спиральной ножкой и кинула в него кубик с винным концентратом. Потом бокал был поставлен под иглу лазерного катализатора. Когда расплавился концентрат, став янтарным вином, она отнесла бокал Альберту.

— Что-то не так? — спросил он.

— Нет, все в порядке. Слегка устала.

— Ты пьешь лекарства, которые я тебе прописал?

— Меня от них тошнит. Я вообще терпеть не могу все эти таблетки. Они сделают меня бесплодной.

— У меня другое мнение на этот счет.

Александра криво ухмыльнулась. Не уловить нотки похоти в голосе психоаналитика было просто невозможно.

— Я хочу уехать. — Голос женщины слегка дрожал. — Куда угодно. В другой город. В другую страну. На орбиту, в конце концов. А здесь столько пыли и пахнет плесенью!

— Ты опять за свое? Дорогая, если ты будешь относиться к своему лечению с таким безразличием, то проведешь остаток своих дней в изоляции. Твои показатели только вошли в норму.

— Засунь эти показатели себе в жопу.

— Грубо, миледи, очень грубо.

— А без хуя меня оставить не грубо. Когда мы трахались в последний раз?

— Мне нравится такая постановка вопроса. «Когда мы трахались…» Велик и могуч человеческий язык. Ты знаешь изначальное значение глагола «трахать»?

— С меня хватит твоих ублюдочных инсинуаций! Я задала тебе прямой вопрос.

— Я слышал. Итак… — Альберт сделал вид, будто бы что-то усиленно вспоминает, — последние наше соитие состоялось ровно двенадцать дней назад.

— Ты знаешь, я — нимфоманка. Такой родилась и нисколько этого не стыжусь. Ты — мой лечащий доктор и одновременно постоянный любовник. Если я хочу, ты лечишь меня от всей этой неврологической дури, если хочу — вставляешь в меня свой хрен и мы ловим кайф.

— Дорогая, избавь меня от подобной лексики. Я человек тонкой душевной организации.

За стеклопластиковым окном розовым маревом расползался закат. Его прочерчивали яркими полосами инверсии атмосферные планеры — излюбленный транспорт в черте города. Многие апартаменты сейчас имели персональные аэродромы для одноместных соларных геликоптеров и авиеток. Небо подернулось зелеными испарениями промышленных комплексов, возвышавшихся вдали. Луксор был громаден, по крайней мере по устоявшимся в метрополии Земли меркам. Это был третий по величине город на Марсе.

Процесс колонизации Красной планеты занял у человека не одну сотню лет. Когда была впервые смонтирована стабильно действующая установка по терраформингу, потенциально способная изменить облик целой планеты, календарь показывал середину 235_ года. Первыми были возведены стовратные Фивы, окружившие Олимп, высочайшую марсианскую гору. Потом дело пошло по накатанной.

Некогда свободная планета, Марс сейчас был закован в прочные сети климат-куполов, окружавшие многокилометровые мегаполисы. Каменистая ярко-красная земля планеты-воина была изуродована шрамами монорельсовых дорог и проплешинами внеатмосферных космопортов. Рудники впились в марсианские недра с жаждой вампиров, надолго лишенных свежей крови. А сам человек вновь погряз в разгуле и пороке (то есть в своих любимых времяпрепровождениях). С упорством мазохиста человек стремился к ограничениям плоти, отдавая дань пиршеству разума. Пытаясь подавить свои страхи и комплексы, он работал над созданием искусственного интеллекта, способного не только сравниться с человеческим, но и превзойти его. И с равным успехом он кастрировал своего кремниевого двойника, удаляя из программного кода необходимые для превосходства нолики и единицы.

Луксор за толстым окном готовился к бурной ночной жизни. Помигивали первыми тест-включениями голографические рекламные щиты и вывески. Выходили на привычные места промысла жрицы платной любви, торговцы синтетическими и электронными удовольствиями. Люди серыми тенями скользили по улицам, освещенные холодными огнями неона и лазеров. Они тонули в мягком шорохе вездесущих сплит-систем, источающих полный озонового конденсата воздух, и одновременно с этим вдыхали тяжелые испарения собственных тел. Для большинства это было нормой жизни, когда ни одна высокая технология, ни одна игрушка инженеров и ученых, стоящая миллиарды, не могла перечеркнуть вовсе или перекроить под себя законы выживания, законы хищного леса. Ученые, скрывающиеся за плексобетонными стенами огромных небоскребов центрального Луксора, давно уже определили языком сухих цифр и графиков, от чего зависит эффективность любого института, насаженного государством. И поняли, что все, происходящее за рафинированно стерильными стенами «веретена» и других подобных ему мест осталось неизменным со времен первых компьютеров, когда на вершине экономической пирамиды стояли ресурсы природы, а не человеческий разум. Планетарные колонии давно стали средоточием реакции и интеллектуального декаданса. Живущие за счет своей затянувшейся необходимости для орбит (в силу обладания ресурсами), они закостенели, чему способствовал сидячий образ мысли. Когда-то преодоленные, в сознании людей вновь главенствующую роль приобрели феодальные тенденции, теперь основанные на достижениях генетиков, программистов, конструкторов.

Александра подошла к окну. Сквозь тонированное стекло закат казался еще более зловещим.

— Завтра отец устраивает раут, он хочет сделать какое-то заявление, касающееся будущего нашей семьи. Я хотела бы быть там с тобой.

— Ты уверена?

— А что здесь такого? Кому какое дело, как и от чего ты меня лечишь. Если я хочу видеть тебя рядом, значит, так и будет.

— Какая самоуверенность.

— В конце концов, за это ты получаешь деньги. Уверена, что твой счет лопается от папашиных кредитов.

— А если он поймет, что мы любовники? Знаешь, устав запрещает мне вступать в интимную связь с пациентом.

— Еще расскажи мне сказку, что я у тебя первая дурочка, которой ты залез не только в мозги.

— Нет, отчего же.

— У тебя есть еще пациенты-женщины?

— Да.

— Ты спишь с ними?

— Приходится.

— Тебе не кажется, что ты еще большая шлюха, чем я?

— Хватит об этом.

— Что? Уязвленное самолюбие? Или боишься, что настучу?

— Хватит!

— Ой, у нашего доктора шары вспотели. Милый, как ты побледнел.

— Мне тоже есть что рассказать, — вырвалось у белого от злости Альберта.

Александра склонила голову к плечу.

— И что же?

— Сама знаешь!

— Ты не посмеешь! Придурок! Как у тебя язык повернулся! Я сотру тебя в порошок.

— Кое-кто многое отдаст, чтобы узнать, что кроется в голове маленькой Саши. — Альберт еще сохранял способность к сарказму, хотя разгорающаяся ссора перерастала в катастрофу.

— Ублюдок! Что ты вообще знаешь?!

— У тебя жалкий вид.

— Имела я твою жалость!

— Хватит орать! Я тебе не холуй! И попробуй только угрожать мне, как тут же твоя тайна, — это слово было сказано с особенным ехидством, — перестанет быть таковой.

Таинственный звонок от очень большого человека. Черный автомобиль с бронированным кузовом и спрятанным под днищем ракетометом. Тихо рычит атомный движок, ксеноновые фары ослепляют. Телохранители в темных очках и с клонированными лицами (профессиональный взгляд медика тут же отметил следы хирургического вмешательства: армированные имплантаты, прикрывающие жизненно важные органы, широкодиапазонные сканеры в хрусталиках глаз, мышечные усилители et cetera). И тихий, убаюкивающий голос хозяина:

— Она больна, доктор, очень больна. Ей нужна ваша помощь.

— Но я не специалист в этой области.

— У меня очень хорошие рекомендации и, я думаю, не в ваших интересах меня разочаровывать.

— Да, конечно.

— Поймите меня правильно, я — отец. Саша — единственное, что заставляет меня держаться за жизнь. А ведь я не молод, гораздо старше, чем вы думаете. Помогите ей.

— Я… конечно… все, что в моих силах.

— Неправильно, доктор. Вы сделаете намного больше. Иначе мне придется сожалеть, что вы не родились мертвым. Ясно?

— Да, но…

— Никаких «но». Надеюсь, вы еще не забыли, что такое деньги?

Альберт лишь кивнул.

— Знаешь, взрослые девушки так себя не ведут.

Саша вспылила:

— Не разговаривай со мной таким тоном, ничтожество! Я тебе не сучка-подросток, бесящаяся от гормонального дисбаланса.

— Отчего же. Я помню, какой ты мне досталась. В твоем ПОЛОЖЕНИИ есть что-то от сексуального созревания. И потом, вся эта хирургическая хрень — пересадка костного мозга, полная фильтрация крови, нейронное кодирование. Мне продолжать?

— Не надо!

Александра сникла. Только что на ней была маска аристократки. Миг, и она преобразилась. Хамелеон поменял кожу. Стала простым уставшим человеком. Но потом искра ее реальной сущности вновь обожгла мозг.

— Как?! — Саша задыхалась от душившей ее ненависти. — Как ты узнал?

— Боишься, что я проник в тайный архив твоей семьи? Я не настолько глуп. Просто я дал сравнить твои анализы одному знакомому хирургу. Он прогнал их через тестер, и программа выявила ряд расхождений, которые трактуются однозначно — искусственное вмешательство в структуру организма.

За стеклопластиковым окном розовым маревом растекался закат.

В порыве ярости Альберту хотелось встать и размазать Александру по стенке, выпотрошить ее, осушить. Вместе с этим разбушевалось его либидо, готовое вырваться наружу, прорвав ткань брюк. От внимания Александры последнее не могло ускользнуть. Она улыбнулась, обнажая ровный ряд зубов, и расстегнула змейку блузки.

Причины, которые свели их в постели, так и остались для Альберта загадкой. Таинственный, непонятный, одновременно привлекающий и пугающий магнетизм, исходящий от Саши? Наверное. Особый блеск глаз, тембр голоса, фигура? Быть может. Однако все это слова, как всегда бесполезные, когда речь заходит о труднообъяснимом, нелогичном, иррациональном.

Саша села на край кровати, абсолютно не стесняясь своей наготы. В свете торшера ее тело отливало потусторонним фиолетом, в глазах горел огонек прошедшей страсти. Она оттерла руки от мужского семени и потянулась к полу, где неопрятной кучей была свалена одежда. Она протянула руку и вытянула из всего этого вороха свои бриджи. Долго рылась в карманах, пока на свет не были извлечены пластиковая карта «Луксор Кредит» и полиэтиленовый пакетик с белым порошком.

Не одеваясь, она прошла в ванную, где долго стояла на холодном кафеле, ожидая, пока горячая вода не заполнила объем треугольного бассейна, вмонтированного в пол. Затем она погрузилась в обжигающую ванну и расслабилась. Любовь всегда утомляла ее, невзирая на сладостные мгновения, текущие стальным расплавом под руками любовника. Стоны и судороги экстаза выливались в итоге во всепоглощающую тоску и апатию. Но тяжелее всего было ощущение того, что происходило в самом финале.

Как и много раз в прошлом, сейчас Саша искала отдохновение в эфемерном наслаждении наркотика. На уголке ванны она рассыпала порошок из пакета, банковской кредиткой аккуратно разделила героин на дорожки, втянула его по очереди каждой ноздрей и на закуску пальцем втерла несколько гранул себе в десны. Приход не заставил себя долго ждать.

Падение было долгим, затянувшимся настолько, что падающий начинал уставать, и рождались в его сознании устойчивая скука и безразличие к происходящему вокруг. Любой, увлекаемый силой, зависящей от неких постоянных, имя которых сродни имени ангелов, зависел как от их неумолимой воли, так и от того, на какой высоте нашла его судьба, решившая руками вещих старух-парок надрезать золотую нить, или руками старух-норн надломить ветвь ясеня, или… а впрочем, падающему такого рода информация может быть только в тягость. Ведь далеко не секрет, что ощущение себя игрушкой в чьих-то руках есть удовольствие небольшое. И суть в целом не в том, что падение проистекает из прихоти. Найдется ли ум, способный рассудить здраво обо всех таинствах законов предрешений, свободный от ошибок провидцев и астрологов? Достаточно успокоить себя вычитанной из учебника формулой, в которой сплетаются воедино расстояния, соединенные сами с собой в порыве запретной страсти, ищущие, во сколько раз они меньше, ничтожнее и ниже тех плодов любви, что даны миру от плотностей и объемов, увеличенных на собственные сущности.

Падение само по себе должно стать праздником для падающего, поскольку повторяет он путь тех немногих, именуемых в разных книгах по-разному. Но, освободив их истинные имена от налета жалких чернил, скажем лишь, что свет, исходящий от прежних, прошедших путь, затмевает собой блеск всех звезд на земле. И пусть мы даже примем то, что звезды суть души познавших веру, блеск их рядом с блеском ангелов — не более, чем коптящая лучина перед чумным пожаром.

Падать дано было в узком колодце, стены которого расходились едва ли на то расстояние, которое позволило бы падающему хоть на полногтя оторвать руки, плотно прижатые к телу, от самого тела же. Серые камни источали сырой смрад, протягивали к падающему липкие ручонки водорослей, проросших на стыках. В обоих концах колодца отплясывала срамные танцы темнота цвета пережаренных зерен. Падение могло длиться вечность, но вряд ли пространство, принявшее в себя подверженное старению тело падающего (не путать с падшим, как указывающим на завершение процесса), могло равняться на такую длительность во времени. Ограничение такое неизбежно вытекало из того, что пространство, понятное сознанию падающего, есть единение трех устремляющихся от общего центра осей, сводящих всю совокупность микрохаосов каждой отдельной молекулы в макроединство координатной системы отсчета, началом которой принят ноль, символизирующий круг, где конец одновременно является началом, пусть и запоздавшим на некоторое количество лет.

Что это? Сон? Наваждение? Выкинуть все мысли прочь, как выгоняет сытый хозяин корчмы заплутавшего в лесу бедняка, которому и бояться-то нечего, кроме как за собственную шкуру, и в лучшие времена ни гроша не стоящую. Кружится в воздухе запах крови, подземелья и горящих свечей. Чу, заваливается на бок маховик огромного механизма, вот-вот готовый раздавить червячка под своим зубом.

Каждое последующее падение на сотни, а где и тысячи мелочей разнится от каждого предыдущего. При этом взгляд не осторожный и не искушенный в тонкостях, коим тоже счет потерян, и искать его занятие столь же бесполезное, сколько очки для слепого, даже миллионной части различий постичь не в состоянии. И только остается ему качаться в колыбели неведения, думая, что все падения одинаковы, будто бы они ровно капли воды в целом океане. Природа же каждого падения уникальна, и уникальность эта, будучи взята как свойство отдельного акта движения из точки верхней в точку нижнюю, составляет вместе с такими же, как она, уникальностями одну общую неповторимость, присущую только пространству или же настолько упорядоченному, что ни одна альтернатива не использует более одной вероятности родиться, плавно заполняя собой кривую нормального распределения, либо же событие повторения той или иной альтернативы само по себе событие практически невозможное. То или другое однозначно свидетельствует в пользу того, что в принципе падение возможно лишь в мире, где порядок ни шатко ни валко, а превалирует над непорядком, или же беспорядком, или же хаосом. Ибо, углубившись в анализ упомянутого выше хаоса, можно прийти к выводу, что хаос на то и назван хаосом, что сутью своей берет бесконтрольные рождения, ровно и смерть, любой вещи без подчинения принципам, законам или честному слову и доброй старой интуиции. А впрочем, хватит об этом. Ибо падение пусть будет просто падением, не отягощенным броней теории, закаленной в огне практики. И не будут те, кто вовлечен был в падение, путать его с Падением, когда-то уже происшедшим и имевшим в начале свои причины, и приведшим в конце к своим результатам.

После актов любви Альберт всегда засыпал. Это не зависело от его воли, желания или чего-то иного. Это было особенностью его организма, не более того. Но любовь с Александрой была исключением. После нее у психоаналитика отпадало любое желание спать, отчего он каждый раз мучился бессонницей.

Сейчас он лежал в темноте, прислушиваясь к тому, какие звуки издает Александра в ванной. И это его пугало.

По прошествии какого-то времени девушка вышла из душевой, по-прежнему обнаженная. Влажная кожа блестела в тусклом свете ночной лампы. В руках женщина сжимала дамский игольник. Треугольное дуло смотрело в лицо Альберту.

— Что, страшно? — прошептала женщина.

— Зачем эта комедия, дорогая? — Альберт еще не осознавал всей страшной правды.

— Это не комедия, это — погребальная песня.

Игольник стреляет бесшумно. Разогнанная до скорости 1000 метров в секунду полипропиленовая игла с теплочувствительным сердечником мчится к цели, пророча той вечный покой. С силой проникновения в 200 килограммов на сантиметр игла пробивает мягкие ткани тела и на всю длину погружается в горячую плоть. Александра целила в глаз психоаналитика, и тот взорвался денатурированным белком через мгновение после выстрела.

Саша присела на край кровати.

— Думал, что я простая богатенькая шизофреничка? Так тебе отец сказал, а ты и поверил. Реальность, дорогой доктор, гораздо сложнее.

Александра нагнулась к обезображенному лицу психиатра и начала слизывать кровь из раны. Она делала это первый раз за свою долгую жизнь.

2

Ночь.

Поле.

Дует холодный ветер.

Даже под плащом с пьезоутеплителем чувствуешь себя неуютно. Машина стоит на обочине, удрученная отсутствием человека. А тот сидит в поле, на расстоянии нескольких часов ходьбы от трассы и слушает старого пастуха, пугающего выводок подпасков историями-ужастиками. А те искренне боятся и жмутся ближе к огню портативного твердотопливного камина. Человек с дороги сидит рядом и прячет грустную ухмылку под капюшоном усиленного кевларом плаща.

— Было это, дети, в те годы, когда я был таким же, как вы. Босоногим, веселым, с пулей в голове. Выдалось мне с сестрой отправиться в путешествие.

Дорога уходила под гору. Ее услужливо впускали в себя городские окраины. То был шахтерский городок. Добывали уран, тут же его перерабатывали и полуфабрикат отправляли по монорельсу сперва на дорожный концентратор, оттуда на авиагрузовозе в порт, а оттуда уже на орбиту или распространяли по планете. Поначалу времени шахтеры процветали. Там можно было достать абсолютно все — легальное и нелегальное, синтетическую одежду, гидропонные продукты орбитального качества, наркотики, детскую порнографию, оружие. Все по сносной цене. Мужики из близлежащих поселков ехали туда за заработком или за смертью. Но потом жила истощилась или, быть может, кто-то наверху понизил квоту добывания, в общем, шахты закрыли. Какое-то время город агонизировал, а потом опустел и превратился в сталебетонные джунгли.

Мы с сестрой жили неподалеку. В ясную погоду можно было увидеть, как очертания города мерцают на горизонте. Кто-то говорил, что из-за остановки системы фильтрации там очень агрессивная среда, фон в сотню раз превышает допустимый. Но, так или иначе, местных упорно влекло туда что-то необъяснимое, с чем было очень трудно бороться. Те, кто не возвращался, быстро стирались из нашей памяти, а вернувшиеся, как правило, не доходили и до половины пути.

Однажды, в начале осени, мы тоже решили покинуть наше болото и поискать счастья в других краях. Сестра — ей тогда было девятнадцать, на два года младше меня — умела читать, кое-как работала с устаревшим компьютером, а значит, могла учиться. Я мог быть грузчиком или пойти в армию. Дальше прозябать в такой дыре, какой был наш поселок, было невозможно. Мы собрали необходимый скарб. На деньги от продажи халупы, служившей нам домом, купили ослика-киборга и отправились в путь. У меня был старый определитель координат, связанный с низкоорбитальным сателлитом, и карабин, стреляющий жидкостными пулями (у них еще установлены в сердечники капсулы с нейропаралитиком).

Дорога началась скучно. Днем мы брели вперед, ориентируясь на тени города, ночью спали в палатке, обогреваемые сухим горючим. Таких каминов, как сейчас, тогда не было. Развлекались болтовней, да у меня с собой был ридер с кремниевым процессором и пара «оптик» с порнографией. Сестра же сидела верхом на ослике и большую часть пути дремала.

По дороге неторопливо бежал ослик, подогреваемый атомным двигателем в утробе. На нем сидела молодая девушка в потертых джинсах и кое-где прохудившейся майке, в ее светлых волосах путался ветер. За ними шел высокий парень в черном рабочем комбинезоне, за спиной он нес походный рюкзак и карабин, эффективный больше своим устрашающим видом, нежели характеристиками. Ослик без устали покрывал километры пути. Цокот копыт тонул в грунтовом покрытии дороги. Время замерло на границе, когда еще не темно, но и солнце постепенно устает светить, стремясь скрыться за зыбкой линией горизонта. Небо набухает грозовыми тучами, перекрашиваясь в лиловый и серый цвета.

— Будет дождь, — сказала девушка, подняв глаза к небу.

Парень не ответил, только вяло кивнул. Он обогнал ослика и придержал его.

— Дай как мне координатор, — обратился он к сестре.

Девушка несколько минут копалась в седельной сумке, потом достала небольшую коробочку с экраном и набором клавиш.

— Ну вот, держи.

Парень нажал пальцем на сенсорную панель, устройство заработало, по дисплею поплыли ряды цифр и знаков.

— Далеко еще? — спросила девушка.

— Дня три. Скоро будем на месте.

— А что потом?

— Не знаю. Там посмотрим.

— А куда мы пойдем дальше?

— Думаю, в большой город.

— Сами?

— Там должен быть шахтерский монорельс. Наверняка еще рабочий. Можно взять вагонетку и поехать на ней.

— Ты так уверенно говоришь.

— Да, потому что лично я назад не вернусь.

— Ты такой же упрямый, как и отец.

— А ты такая же боязливая, как и наша мать.

— Если бы она не боялась, нас бы уже не было.

— Если бы она не боялась, отец был бы жив, и мы давно бы перебрались поближе к столице.

— Дурак.

— Я ведь прав? Скажи?

— Не знаю.

— Тогда молчи. Лезешь не в свои дела, как все женщины.

Несколько минут парень внимательно изучал показания прибора.

— Фон растет. В аптечке должен быть инъектор с антидотом. Достань.

— Ты точно знаешь, что там не опасно?

— Нет. Но отец говорил, что шахты хорошо законсервированы. Наверняка радиация здесь остаточная.

— А если мы умрем?

— Все лучше, чем заживо гнить дома.

— Там у нас был кров и еда.

— И отличное будущее. Ты — шлюха, а я вор или убийца.

— Могли уехать к тете Дорис.

— К этой суке? Да меня тошнит от нее и ее ублюдочного мужа-извращенца.

— Он милый, когда я была маленькой, он привозил мне сладости с орбиты.

— И пытался затащить меня в постель. Нет уж, спасибо.

— Ты мог работать с ним на гидропонике. А я учить детей читать.

— Хватит об этом. Я назад не поверну.

Ближе к вечеру похолодало. Погода испортилась совсем. Накрапывал мелкий дождь.

— Мне холодно, — простонала девушка.

— Мы отстали от графика. Договаривались же 30 миль в день.

— Я хочу есть.

— Погрызи галеты.

— Меня от них тошнит.

— Это лучшее, что у нас есть. Консервы просрочены и даже я ем их с трудом.

Ночь неумолимо наступала. Реактор ослика явно не справлялся с нагрузкой. Киборг сбивался с шага, в его поведении угадывалось что-то от природной основы.

— Вот, — сказала девушка, — ослик тоже устал.

— Не говори о нем так, будто бы он живой. Меня это бесит.

— Ты грубый и черствый.

— Иначе нельзя. Остановимся через пару часов.

Так мы шли, а город, раньше казавшийся совсем близким, не спешил приближаться. Сказалась оптическая иллюзия. По своей протяженности вверх город мог соперничать с Олимпом. Его верхушка, где располагались административные блоки, и системы климат-контроля была видна из нашей деревни, потому что происходило искажение по меридиану. Тогда я этого не знал.

— Может быть, все-таки остановимся, — проныла Гретель (так звали мою сестру), — а, Ганс?

Мы были в пути больше пятнадцати часов и прошли на девять миль сверх запланированного.

— Хорошо, — ответил я.

Ганс поднял глаза к небу. Точнее, к сплошному зеленому от конденсата ковру, который заменял людям естественную атмосферу. Он видел звезды только на картинках и пытался угадать их узор над полем. В голову ничего дельного не лезло. А есть ли вообще эти звезды.

— Когда-нибудь я увезу тебя на орбиту, — прошептал Ганс.

Но сестра, возившаяся со скарбом, его не услышала.

Ослик-киборг вдруг замер, словно его миомерные мышцы сковала судорога. Голова его вытянулась параллельно земле, глаза потухли.

— Ну вот, — Ганс подошел и что-то включил на горле киборга, — перегрелся. Придется менять охладитель.

Только сейчас парень понял, насколько он обессилен, иссушен дорогой.

— Заночуем здесь. Я пойду осмотрюсь. Не боишься остаться одна?

— Иди уже, — Гретель согласно кивнула, — знаю ведь, зачем уходишь.

Ганс опустил голову. Он, конечно, знал, что скрывается плохо, но слышать от сестры, что она знает о его «оптиках» и сопровождающей их просмотр мастурбации, было унизительно.

— Я оставлю тебе нож. В рукояти есть ультразвуковой шокер. Пользоваться умеешь?

— Иди уже, сама разберусь.

Степь шумела дикой растительностью. Человек с дороги поежился. Кто-то из мальчишек шумно отпил из походной фляги.

— А ну-ка, передай мне, — попросил старик, — горло пересохло.

Утолив жажду, пастух продолжил.

Утро выдалось сырым и промозглым. Не уставал бесноваться степной ветер. Ганс проверил работоспособность киборга и прикинул, протянет ли развалина хотя бы до предместья города.

— Должно хватить, — сам себя обнадежил Ганс.

Сестра, не выспавшаяся и потому злая, молча собрала вещи, водрузила их на ослика и заняла седло. Ганс взял в руки свои вещи и пошел в небольшом отдалении. Из головы не шел вчерашний разговор. Был ли он прав в оценке возможности добраться до цивилизации?

Ответы на эти вопросы ждали его впереди.

Отбросив прочь сомнения, брат и сестра продолжали свой путь к городу.

Время бесшумно растворялось в дорожной пыли. Гретель или спала, или читала, Ганс большую часть пути хранил молчание. Изредка к звукам шагов добавлялся скрип разлаженных суставов киборга. Поведением он походил на живое существо, терзаемое смертельной усталостью. Старый механизм плохо справлялся с нагрузкой, работая на пределе. С каждым новым шагом казалось, что он будет последним.

К полудню Ганс сделал первую остановку, они перекусили и вновь тронулись. Так к полуночи они оказались в четверти пути до города.

Ночной привал было решено сделать рядом с остатками станции дилижансов, когда-то очень оживленной и прибыльной. В небольшом отдалении от депо мертвой грудой металла лежали старые грузопассажирские эхопланы.

— Распакуй палатку, а я осмотрюсь, — сказал Ганс, — может, найду что-нибудь интересное.

— Будь осторожен.

— Буду.

Ганс положил на плечо карабин и отправился на разведку. В наплечную петлю комбинезона он вставил фонарь. Реальность ночи перед ним яростно боролась с грубым вмешательством искусственного света.

Парень внимательно осмотрел внутренности депо. Там не оказалось ничего, стоящего внимания. Потом он облазил кладбище дилижансов в поисках возможных запчастей для киборга. Но ничего, кроме груд биополимерной стали, он не нашел.

Вдруг какое-то движение на периферии взгляда привлекло его внимание. Ганс напрягся, перехватил карабин. Тихо, стараясь не спугнуть источник звука, большим пальцем он снял оружие с предохранителя. Тонкая стрелка лазерного целеуказателя уперлась в ближайшую преграду. Ганс замер на мгновение, похожий на стон звук повторился вновь. Парень сделал глубокий вдох и пошел вперед.

За ближайшим к нему остовом эхоплана он нашел спящего мужчину, закутанного в дорожный плащ. Человек лежал на спине, его рот был широко раскрыт. Частое дыхание вырывалось из груди. Человек что-то шептал во сне, слово вел диалог, визави которого был виден только ему.

В облике спящего странника не было видимых признаков, заставлявших опасаться его. Скорее он был похож на уставшего скитальца, нашедшего краткий приют среди старых обломков. Ганс расслабился и опустил оружие. Ствол карабина предательски звякнул об абрис дилижанса.

Через мгновение человек проснулся и выкинул из-под плаща правую руку. В лоб Ганса впился слепой взгляд пистолета.

— А ты кто такой? — низким голосом спросил человек.

— Ганс. — Парень не нашел лучшего ответа. Ему еще не приходилось вести разговор, находясь под прицелом.

— Что здесь делаешь?

— Осматриваюсь.

— Какого хрена ты вообще здесь забыл?

— Я путешествую. Иду в город.

— Один?

— Со мной сестра.

— Еще лучше. Женщина.

Неизвестный поднялся. Он все еще держал Ганса на мушке.

— Может, опустите пистолет? — наивно спросил Ганс. — Вряд ли я буду опасен вам.

— Может, и опущу. Еда у тебя есть?

— Только галеты и консервант воды.

— Не густо.

— Есть еще мясные консервы, но они просрочены.

— Да черт с ними. Водой поделишься? Я нормальной воды не видел хренову тучу времени.

— Нам самим не хватает.

— Да брось, парень. Я просто убью тебя и возьму сам все, что нужно.

— Не убьете.

— Откуда такая уверенность?

— Если бы вы этого хотели, то сделали бы сразу.

— Аналитик хренов. — Незнакомец опустил руку с пистолетом. — Ганс, говоришь. Ну пойдем, Ганс, покажешь, где остановился.

Гретель слегка испугалась, когда из темноты на нее вышел сперва брат, а потом высокий человек в широкой шляпе и плаще военного образца. Его походка была тиха, казалось, что он не касается земли.

— Не бойся, сестра, — сказал Ганс, — он не причинит вам вреда.

— Откуда ты это знаешь? — скептически заметила Гретель. — Он тебе сказал?

— Не стоит нервничать, девушка. Я молодняк не трогаю. Водой поделитесь?

— Я ему обещал.

— Обещал, — передразнила Гретель, — раз ты ему обещал, делись своей порцией.

Человек присел у костра и протянул руки к пламени.

— Уютно у вас. Кстати, меня зовут Влад. Ты, я полагаю, сестра Ганса.

— Да.

— И что вы тут делаете, молодые люди?

— Мы идем в город.

— Интересно. А вы знаете, что этого лучше не делать?

Влад отодвинулся от костра, сел на землю, сложив ноги крест-накрест, и выудил из-за пояса кисет.

— Ганс, ты куришь?

— Нет.

— И правильно. Хороший табак уже не делают лет триста, а на нормальные наркотики никогда не бывает денег.

Незнакомец сделал самокрутку, послюнявленным пальцем склеив бумажную трубочку, забил табак и, нагнувшись лицом к костру, прикурил. В воздухе повис тяжелый аромат сигаретного дыма.

— Вы есть будете? — спросила Гретель. — У нас есть немного мяса и галеты.

— Галеты не буду, а вот от мяса не откажусь.

— Оно несвежее.

— Не важно. Давай сюда.

Гретель передала Владу контейнер с консервами. Он достал из-за голенища длинный нож, вскрыл контейнер и принялся есть.

— Неплохо. Очень неплохо. Итак, что вы забыли в городе?

— Хотим оттуда попасть в центр.

— Однако.

— Это плохо?

— Нет, если повезет, оттуда действительно можно уехать по монорельсу до грузовой станции. А там — по воздуху — до ближайшего нормального поселения. Только из города вы не выйдете, заблудитесь или сгинете. А если и доберетесь до монорельса, то уж точно билет на грузовоз вам никто не даст. Просто так.

— У нас есть кое-какие деньги.

— Боюсь, этого мало в любом случае. На станции сейчас очень интересные порядки. Авиаторам интереснее будут органы Ганса и твоя… хм. Я ясно выразился?

— Весьма ясно. А вы что здесь делаете?

— Я здесь жду старого знакомого. У нас кое-какие общие интересы в городе.

— А вы можете нам помочь?

— А что я буду с этого иметь?

— У нас есть осел-киборг. Какой-никакой, а транспорт.

— Это мне неинтересно. Реальный товар у вас есть? Генетическое сырье, софт, оружие? Что-нибудь действительно ценное?

— Нет.

— Я так и думал. Ладно. Нам вроде бы все равно по пути. До границы города я вас доведу, там просто так шастать не рекомендуется. А дальше выкручивайтесь сами.

Старик переводит дыхание.

— Итак, остаток дороги мы прошли вместе с Владом. Кто он такой и чем занимается, выяснить не удалось. Он был мало разговорчив, и нам вскоре это стало неинтересно. К утру второго дня мы оказались на границе города. Мы стояли на небольшом холме, оставшемся от уранового штрека, внизу, в полукилометре пути начинались окраины города.

— Дойдете до первого кольцевого периметра, там еще цела табличка на доме. Оттуда на север. Компас есть?

— Есть спутниковый координатор.

— Нормально. Дойдете до площади перед бывшей ратушей, а там и до станции монорельса недалеко. Сами разберетесь.

— А ты?

— Я остаюсь. Желания опять лезть в те дебри у меня нет.

— Почему?

— А что я там не видел? Все, идите. Больше нам не по пути.

Ганс пожал руку Влада и первым начал спуск. За ним проследовали Гретель и ослик. Уже у самого подножия штрека Влад крикнул:

— Город пуст. Там нет никого: ни людей, ни животных. Ничего не осталось. Имейте это в виду.

Ганс хотел крикнуть что-то в ответ, но странник исчез за гребнем холма.

— Ну вот, сестра, мы почти дошли.

— Интересно, откуда он взялся, — сказала Гретель, глядя на вершину штрека, — странно.

— Забудь. Пойдем.

Город с молчаливым равнодушием принял в себя Ганса и Гретель. Он шли по кривым улицам, забвение, сочившееся по бетонным мостовым, обволакивало их.

— Мне страшно, Ганс, — прошептала Гретель.

— Мне тоже. Чуть-чуть.

Гретель замурлыкала под нос нехитрую колыбельную. Ганс усмехнулся: нашла время. Город был достаточно велик, чтобы до названной Владом улицы люди добрались к вечеру. Улица была прямой и упиралась в небольшую площадь. Темнело, улицы скрывались в закатном мраке. Только на другом конце площади мерцал огонек, вырываясь на свободу через пустую оконную раму.

— Посмотри, брат, там есть свет.

— Странно, Влад говорил, что здесь никто не живет.

— Может быть, он нас обманывал.

— Не знаю, но проверить стоит. Ты оставайся здесь, а я пойду и посмотрю, что там горит.

Ганс поставил на землю рюкзак и пошел через площадь к источнику света. Ксеноновый осветитель мерцал на втором этаже высотного дома. Точнее, его развалин. Дверь в подъезд отсутствовала и Ганс легко вошел вовнутрь. По лестничной клетке расползался приятный запах готовящейся еды. Парень вдохнул его, и желудок наполнился приятной тяжестью. Ганс уверенно двинулся по лестнице, заскрипели под ногами ступени. Со второго этажа веяло теплом, быть может, слишком сильно веяло.

Это тепло заполнило сознание Ганса, пропитало мысли. Ему показалось, что пространство вокруг уплотнилось, стало вязким и влажным. Шаги сделались ленивыми и тяжелыми, идти было трудно, но Ганс упрямо переставлял ноги. Дойдя до двери, он остановился в нерешительности. Кто знает, как отреагирует обитатель дома на визит непрошеного гостя. Но рука сама потянулась и постучала.

Дверь со скрипом отворилась. Парень переступил порог и оказался внутри. В лицо пахнуло теплом, еще более сильным и манящим. Ганс оказался в небольшой комнате, заполненной разновеликими коробками и контейнерами с шахтерской маркировкой.

В противоположной стене зияла дыра еще одной двери, занавешенная старым тряпьем.

Голос пришел оттуда:

— Кто там?

Ганс словно очнулся от забытья.

— Простите, я…

Договорить ему не удалось.

Из-за занавески вышла женщина средних лет. Она была стройна, возможно, красива. При виде хозяйки у Ганса как-то просветлело в голове. Точнее, исчезли все докучливые мысли-вопросы. Осталось только желание поскорее согреть желудок пищей и беззаветно ринуться в объятия сна. И еще Ганс ощутил знакомое жжение между ног, словно что-то напряглось и уперлось в жесткий деним комбинезона. Он зарделся.

— Мы, — начал Ганс, — с сестрой путешествуем, — и откуда это вдруг такая смелость взялась, — мы искали место для ночлега. Не могли бы вы нам помочь?

Хозяйка улыбнулась.

— Когда столько лет живешь одна, то рада любой компании. Конечно, я помогу тебе и твоей сестренке. Где она?

— Она там, на улице. Я сейчас приведу ее.

Теплота вдруг отступила. Ганс вышел и быстро пошел к Гретель и ослику.

Гретель успела задремать и не услышала, как свистнул зуммером киборг, встретив вернувшегося Ганса.

— Просыпайся, сестренка, — Ганс толкнул Гретель в плечо, — я нашел место, где мы не только выспимся, но и поедим.

— Где? Что? — спросонья засуетилась Гретель. — Что ты говоришь?

Ганс улыбнулся. В свете фонаря эта улыбка была похожа на оскал.

В доме Ундина успела приготовить ребятам воду для умывания и небольшой ужин.

— Продукты с гидропоники, не орбитальные, но лучше, пожалуй, не найдешь, — извиняясь, сказал она.

— Спасибо, — хором ответили Ганс и Гретель, давно не видевшие нормальной пищи.

Во время трапезы они едва сдерживались, чтобы не провалиться в сон. Ундина лишь тихонько посмеивалась.

— Я постелила вам наверху.

— Большое спасибо.

Как только Ганс и его сестра закрылись одеялом, их головы тут же накрыла пелена забвения.

Ундина какое-то время стояла на пороге спальни. Она провела языком по потрескавшимся губам, не забыв облизать большие клыки, выступившие на свет.

Ганс проснулся, как будто бы его кто-то вытолкал из сна. Он открыл глаза и растерянно озирался несколько секунд. Когда человек спит, его дух покидает тело и странствует в иных пространствах. Порой он забредает очень далеко, поэтому так тяжелы некоторые пробуждения. Человек словно зависает между явью и небытием, где нелимитировано правят сновидения. Так вот, если человека заставить резко проснуться, то с кровати встанет лишь его оболочка, лишенная духа, заплутавшего в чужих эфирах. Гансу повезло. Хоть его пробуждение было больше похоже на вспышку, на жадный глоток, сознание не успело далеко отлететь от тела и вернулось без последствий.

Вокруг царила ватная тишина. И было холодно. Дул резкий ветер, пронзавший тело миллионами ледяных лезвий. Ганс огляделся. Сквозь эбеновую ночную мглу явственно проступали молчаливые могильные статуи — постаменты с крестами и фигурами ангелов. Не было ни дома, приютившего Ганса и его сестру, не было мрачных городских улиц. Только где-то рядом знакомо ныл низкий голос. Ганс поднялся, чуть было не упал — ноги подкосились от внезапно нахлынувшего ужаса. Через три или четыре могилы он увидел Гретель, распятую на большой черной плите. Рядом суетилась Ундина. Но облик внезапной ночной хозяйки изменился кардинально. Ее длинные пепельные волосы были разбросаны по плечам, ветер трепал их с невиданной злостью. Глаза Ундины полыхали пурпурным пламенем. И четырьмя жемчужинами блестели во рту длинные клыки вампира.

Ганс вдруг согнулся пополам от пришедшего от Ундины мучения. Ее мучил голод, не утихающий ни днем, ни ночью. Голод был вечен, силен, жесток. И Ганс почувствовал страдания Ундины, ему вдруг стало нестерпимо жаль вампира. Но жалость эта смешалась со страшной болью во всем теле. Сильнейшей судорогой свело желудок и сердце, швырнуло обратно на камни. Ганс закричал, и его крик смешался с диким воплем вампира.

Ганс поднялся на колени. Его трясло, тошнота подкатила к горлу, на языке появился горький плевок. Мальчик со стоном исторг из себя поток желчи. Перед глазами плыли цветные круги.

— Как же тебе больно! — закричал Ганс. — Тебе же больно!

Он плакал, но не чувствовал этого. Голод был сильнее всех иных чувств.

— Отдай мне его. — Ганс был на границе, после которой начинается беспамятство.

Он протянул руки к Ундине, в глазах застыла немая мольба.

— Отдай мне его! — повторил Ганс.

Вампир застыл. Его тело резко изогнулось, раскинув руки, тварь рванулась к Гретель, все еще находившейся без сознания. Но вот Ундину нагнал крик Ганса, и словно стена выросла на ее пути.

Ганс полз к Ундине, простирая к ней свои руки.

— Поделись со мной хотя бы частью, — кричал он, споря в громкости с завывающим ветром, что пытался перерасти в настоящий ураган.

И вампир сдался. Он упал на колени, откинув голову далеко назад с такой силой, что чуть было не хрустнули позвонки. Крик Ундины был полон первородного ужаса. И с той же силой он нес знание о внезапном облегчении. Ундина упала на четвереньки, и из ее рта вырвался клуб густого дыма. Дым полностью охватил тело твари, сжав его до размеров точки, а потом отпустив. Дым рванулся вверх, к небу, и упал, окатив своими потоками Ганса.

Из темноты пришла резкая вспышка света и рокочущий грохот выстрела. Огненная молния разрезала мрак на две части. Пуля с серебряным наконечником прошила дым, которым стал вампир. Новый, многократно усиленный крик боли припечатал Ганса к земле. Он тоже закричал, принимая в себя тяжелое страдание Ундины.

— Нет, — эхом повторил он вопль вампира, — нет!!!

Ночь выплюнула Влада из своего чрева. Он стоял, широко расставив ноги, и целился в тело Ундины, постепенно возвращающейся к человеческому облику.

— Что, тварь, не ожидала?

Ганс, чье сознание было похоже на мозаику, разбросанную по углам шаловливым ребенком, закричал, теряя последние силы.

— Не стреляй, ей же больно!

Влад не услышал его. Секундой раньше он нажал на курок. Еще одна порция свинца и серебра прошила ткань воздуха навылет и вошла в упругую плоть Ундины.

Вампир подскочил вверх. Зависнув на некоторой высоте, он уставился на Влада. Стрелок одно мгновение боролся с охватившим его параличом, потом тело уступило, и Влад повалился на колени. Рука, не выпустившая оружие, пыталась подняться и выстрелить. Ундина молнией метнулась к Владу. Она упала ему на грудь, придавив к земле. Острые клыки метили в шею.

Чувствуя, что проигрывает, Влад все же продолжал борьбу.

— Не достанешь, сука! — кричал он.

Свободной рукой он схватил Ундину за горло, стараясь отбросить ее от себя.

— Ганс, помоги!

Шатаясь и теряя равновесие, Ганс встал и на негнущихся ногах пошел к Владу и Ундине. Боль, истекающая из сознания обоих, захлестывала его.

— Ты — эмпат, — орал стрелок, — борись с ее эмоциями.

Слабея, собирая последние силы, Влад швырнул пистолет в Ганса.

— Стреляй! Быстрее…

Теряя сознание от пронзающей его боли, ужаса и чувства голода, Ганс поднял оружие. Дрожащей рукой навел ствол на спину Ундины и трижды спустил курок.

Вампир взвыл и упал на Влада. Ганс секунду смотрел на тела мутным взглядом, после чего забвение накрыло его с головой. Он лишь молча схватил ртом воздух и упал в обморок.

Стояла тихая ночь. На небе сквозь ровный свет серебряных звезд мерцали красными огнями проплывающие кометы, матово блестели рождающиеся месяцы двух марсианских лун. Серые тучи, как огромные галеоны с рваными парусами, ползли и ползли, ведомые молчаливой древней силой. Они, подчиняясь законам ветра и судьбы, брели вперед в совершенном безмолвии, словно пугаясь невзначай оброненных слов. Тучи плели чудесные кружева, эта работа полностью поглотила их.

Внизу, на остывающей земле, тихо спали надгробные плиты, постаменты, вознесенные во славу погребенных. Трава тихо колыхалась живым ковром, в ее зарослях пели стрекозы. Гретель прижалась к брату, стараясь согреться его теплом. Ганс высоко поднял руку с галогенным фонарем, борясь с ночной мглой.

— Мне страшно, братец, — плакала Гретель.

Ганс успокаивал ее, старался приободрить. Он сам в душе боролся с липкими комками страха, приливающими к горлу. И теснился в груди плач.

— Не бойся, Гретель, — шептал Ганс, он тоже боялся говорить во весь голос, словно над всей землей лежал вес когда-то громко сказанных слов, тяготивших тех, кто даже не помнил причин сказанного, а уж тем более последствий. Однако же печать эта каленым железом была выжжена в памяти ныне живущих, была она напоминанием о цене молчания и дешевизне слов, слов писаных и слов устных, произнесенных с трибуны и вырвавшихся вместе с винным перегаром.

Ветер стелился низко, заигрывая с травой. Он юрким лисом пробегал из тени в тень, прятался под камнями и старыми замшелыми могильниками. Усталыми стражами стояли над могилами кресты и ангелы. Гретель тихонько заплакала. Ганс остановился, передернул плечами от охватившего его ужаса.

— Я не могу. — Гретель села на землю и закрыла лицо руками.

Ганс сел рядом. Он поставил фонарь между собой и сестрой.

— Скоро наступит утро. Ты должна потерпеть.

Ночь царила над землей. Теплая черная ночь. Она была повсюду, в переплетении ветвей придорожных деревьев, в жестком дерне под ногами. Ночь царила в небе, кое-где проигрывая звездам и нарождающейся луне. Но молочно-белый свет месяца только придавал ночной тьме долю потусторонней прелести, он оттенял сплошной мрак, делая его еще более зловещим. И в этом хороводе черноты и серебра дрожал на ветру огонек фонаря. И с ним в унисон дрожали дети.

Где-то рядом застонал умирающий Влад.

— Парень… подойди ко мне.

Ганс оставил сестру лежать и подошел к стрелку. Тот, теряя последние силы, отстегнул пояс с кобурой.

— Возьми пистолет и патроны. Те, что с белыми капсюлями, — серебряные. Тебе пригодится. Часть можно продать. Купите билеты.

— Ты пойдешь с нами, Влад.

— Нет. Эта сучка успела достать меня. К утру меня уже не будет. Яд действует, я превращаюсь в такую же тварь, как и она.

— Что я могу сделать?

— Пистолет. Ты должен убить меня. Потом возьми нож, отрежь мне голову и сожги ее. Тело надо будет расчленить. Иначе начнется регенерация, не поможет даже пуля. С Ундиной сделай то же самое, пока есть время. Ты все понял?

— Да.

— Действуй, еще чуть-чуть, и я начну сопротивляться. Скорее же! Скорее.

Ганс отошел от Влада. В траве он поднял пистолет и выстрелил. Голова странника дернулась назад. Мозг и костяное крошево оросили камень. Тело пробил ток предсмертной судороги, оно вытянулось в струну, а потом расслабленно осело. Ганс, не колеблясь, взял нож Влада и проделал страшную мясницкую работу. После вернулся к сестре.

— Все кончено, малышка, все кончено.

Вдруг до них донесся звук, где-то заиграла скрипка. Ее протяжные звуки тихо лились в воздухе. Мелодия ложилась на землю мягким покрывалом. Теплота от ее касаний навевала сон. Тела струн часто дрожали, рождая на свет все новые и новые звуки. Вряд ли эта музыка ограничивалась семью нотами. Невидимый смычок задевал не только сталь скрипичных струн. Потоки новых аккордов лились из самых глубинных уголков головы.

Дисгармония звуков не отражалась непониманием в сознании. Покрытое серым налетом обыденности, оно было не в состоянии оценить красоту новой музыки. Какофония неизвестных нот вела за собой химеры таинственных пространств. Мозг тонул в дроби пурпурного дождя. Паутина нестройных мелодий не отпускала тех, кто завяз в ней подобно неосторожным мухам.

Полночь стучала в небесные врата.

Смычок плавными движениями извлекал звуки из старой скрипки. Громады новых страхов нависали над пустыми аллеями. Бледные тела светлячков давали холодный серый свет. Предметы с нечеткими контурами отбрасывали пугающие тени. Сама сущность пространства отрицала прямые линии. Нестройные ряды кривых переплетались между собой, изгибы превращались в узлы, гранями становились деформированные параллелограммы.

Горячий воздух трепетал подобно пугливой лани. Он был густой и горячий, как только что приготовленное желе. Воздух был разорван на множество частей. И эти части плыли в пустоте, забыв, что когда-то составляли единое целое. Острова колыхающейся субстанции ядовито-зеленого цвета размеренно плыли среди багряно-серых желеобразных шаров. Пирамиды пепельного цвета рассекали пустоту подобно тому, как катер рассекает морскую гладь.

Скрипичная музыка лилась неустанно. И фоном ей служили четкие удары метронома. Как удары давно остановившегося сердца, четверти задавали ритм — четверть, четверть, четверть, четверть.

Дин.

Дин.

Дин.

Дин.

Когда ушла музыка, осталась только звенящая в ушах тишина.

Гретель перестала плакать. Она сидела, подняв ноги к груди и обняв их. Ганс лежал рядом, молча, глядя в небо. Они были зачарованы музыкой, пропитавшей все вокруг. Казалось, все предметы стали источниками разнообразных звуков. Земля медленно переливалась по басовым нотам, ее тихий рокот создавал неплохой фон для рваных скрипичных пассажей. Каменные статуи дышали тяжело и отрывисто, вторя трелям высокой травы. Но ничто не может длиться вечно, музыка постепенно слабела, вот уже угасли последние ее такты. И снова атмосфера спертого в груди страха, предчувствие чьего-то пугающего, скрытого присутствия упала на детей. Ганс продолжал лежать, но нервы его напряглись, он в спешке закрыл глаза и не спешил их открывать. Опасаясь, что, подняв веки, он увидит кого-то чрезмерно ужасного. И чтобы избежать этой встречи, надо всего лишь пролежать без движения до самого утра, стараться дышать как можно тише и ни в коем случае не открывать глаз. Сквозь окутавшую Ганса пелену напряженного ожидания мальчик почувствовал, как шевелится воздух над его головой и тяжелое дыхание сужающимся кольцом охватывает его голову. Потом что-то тяжелое легло на его грудь. Ганс задрожал мелко и часто, пот пропитал его рубашку. Где-то сбоку тонко плакала Гретель. Девушка продолжала сидеть, непрерывно глядя на пламя фонарика. Вдруг она вздрогнула оттого, что кто-то обнял ее за плечи. Она хотела избавиться от приторных объятий невидимого пришельца, но силы оставили ее. Гретель позвала брата:

— Ганс, мне страшно.

Бедный мальчик вдруг почувствовал, что умирает. В его душе схлестнулись желание ответить и приободрить сестру и страх перед невидимкой, лежащим на нем.

— Мне страшно, — повторила Гретель.

Ганс беззвучно заплакал. Горячие слезы потекли по его щекам. Он не мог открыть глаз, не мог пошевелиться. Страх царил в его голове, смешав все мысли и чувства. Потом все прекратилось. Ганс почувствовал, как его тело медленно расслабляется, словно оттаивает. По телу растекается теплая волна спокойствия.

— Все прошло, — шепчет Ганс.

Рядом устало всхлипывает Гретель.

Что-то большое и шумное приближалось к ним. Ганс расслабился, впуская в себя потоки эмоций. Его тело вдруг превратилось в желеобразный поток, обволакивающий все вокруг: могилы, серые камни, пожухлую от жары траву. Мир разделился на отдельные мерцающие частицы, пронзающие тело мальчика, задерживающиеся внутри, и выходящие наружу.

Ганс как на призыв, окликающий возглас, повернулся в сторону зарождающегося спокойствия. Мертвого холодного расслабления. Тело мальчика стало одной огромной губкой, готовой впитать в себя этот студеный покой. Раскрылись невидимые поры, эмоциональные фильтры. Ганс вспомнил недавний голод, подаренный ему вампиром, и дух его стал еще более безмятежен — настолько легко стало сейчас.

— Гретель, — позвал мальчик, — протяни мне свою руку.

Мужская и женская руки встретились.

Гретель удивленно охнула. Ей вдруг стало тепло, и по телу побежали стайки колючек, когда с мороза попадаешь в прогретое помещение.

Из ночного мрака вышла фигура. Она казалось сотканной из частиц той самой ночи, что только что скрывала ее от посторонних глаз. Они не видели пришельца глазами, но они, не задумываясь, любили его, его молчание и умиротворенность.

Незнакомец, пропитанный таинственной теплотой, остановился. Ветер распахнул полы его плаща, обнажая серебряную траву. Она поднималась от земли, сплетенная в тугой столб. Этот столб перерастал в позвоночник, на который были нанизаны ребра. Безглазый череп венчал костяную шею. За спиной пришельца была приторочена коса. Ее изогнутое лезвие ловило лунный свет.

И еще Смерть играла на скрипке.

Подпаски, затаив дыхание, дослушали конец истории. В глазах пылал огонь ужаса. Старик надолго замолчал. Потом, отпив из фляги, продолжил:

— Да, та еще ночка была, скажу я вам.

Человек с дороги высыпал на руку горсть белого порошка, вдохнул ее каждой ноздрей по очереди.

— Что было потом? — спросил он.

— Дальше идет обыкновенная жизнь. Мы с сестрой добрались до аэростанции. Оттуда прилетели в Мемфис, устроились там. Гретель поступила в училище в Карфагене, стала инженером. Сейчас она живет с семьей на Фобосе. Я отслужил в армии, потом был пилотом транспорта, возил товары на орбиту и обратно. Последние годы живу здесь, пасу метаскот.

Глава 2

1

Вместе с прочими испарениями, выбрасываемыми в атмосферу системами климат-контроля, в воздух попадала вода. До поры до времени она висела под сводами искусственной атмосферы, вовлеченная в процессы конденсации. Потом мелкими осадками, полными кислот и тяжелых фракций, она падала на землю. По привычке, устоявшейся веками, люди называли это дождем.

Ян Ватек, он же Шерхан, стоял на открытой террасе своей городской резиденции, на высоте в 200 метров от мостовых Луксора. Его глаза сузились и блуждали по зеленому, покрытому химической испариной небу. За его спиной в глубоком кресле сидели отец Гиль, пресвитер. Преподобный крутил пальцами четки, его губы неслышно читали псалом.

— Что понадобилось Синоду в этот раз? — спросил Ян.

— Тебе грозит отлучение, сын мой. Синод собрал особую комиссию. Твои деяния расходятся с образцом поведения истинно верующего. К тому же твоя жена сектантка. Это у многих вызывает злобу.

— И у вас, отче?

— Я маленький человек. Я живу верой. Я призван соблюдать заветы Бога. Как и везде, наша церковь полна бюрократов и слепых ревнителей. Ни те, ни другие не могут мириться с реальностью, давно опередившей время архаичной веры. Твой брак — уже не столько дело религии, сколько вопрос твоих личных предпочтений. Такова моя позиция.

— Вы будете поддерживать меня и впредь?

— Я стар и болен. Союз с тобой позволяет мне до сих пор ходить, дышать, жить. Как я могу отказаться от всего этого?

— Вы боитесь смерти, святой отец?

— Думаю, да. Я давно не верю в деление потустороннего мира на ад и рай. Знаешь, я когда-то был неплохим проповедником. А это говорит о том, что я абсолютный атеист.

— Я рад слышать это. Когда мне предписано явиться к Синоду?

— Завтра. Рассмотрение твоего дела назначено на двенадцать часов ночи. В Главном Соборе.

— Передайте Настоятелю, что я прибуду.

Отец Гиль покинул свое кресло и удалился.

Шерхан ощутил, как с уходом священника от него ушло спокойствие. Что бы ни пророчил Гиль, ссора с Синодом была очень серьезным проступком. И хотя Ватек был де-юре абсолютно независим от церкви, ему приходилось мириться с ее уставами. Главы Синода были непробиваемы для подкупа, запугивания и так далее. Любая попытка прибегнуть к блекмейлу оборачивалась крахом. Но все же и Синод имел слабые места. Такие, как отец Гиль.

Камера слежения всевидящим оком буравила вечерний полумрак. В своей энергонезависимой памяти она сохраняет каждую прошедшую секунду, голосовой сканер тщательно записывает на СD все звуки. Вся эта сложная система служит одной цели — в случае форс-мажора привести в действие три дуплексные консоли автоматической пушки Гэтлинга.

Сквозь тонированные стекла «линкольна-таункар» вечерний мир казался смешением оттенков бежевого. Медленно опустилось стекло на заднем сиденье — сервомоторы стеклоподъемника работали бесшумно, — выпустив из салона застоявшийся сигаретный дым. Глаза поверх очков в тонкой металлической оправе с нескрываемым раздражением посмотрели на пролеты ступеней, массивную двустворчатую дверь, охрану. Потом на асфальт полетел окурок с прикушенным фильтром, закрылось окно.

Шурша пуленепробиваемой резиной покрышек, «линкольн» отъехал вперед и остановился рядом со знаком парковки — только машины с правительственными номерами, а внизу: маленькая гравировка «Made by „Cratos Inc“».

Внутри салона пассажир с нетерпением посмотрел на часы и вновь закурил. Его примеру последовал и шофер. Лишенный возможности вырваться наружу, едкий табачный дым бушевал по салону, заставляя слезиться глаза. Вакуумный двигатель (мощность, как у среднего танка) работал на холостом ходу, питая сложную оборонительную систему автомобиля. Пассажир отбивал пальцами дробь на собственном колене, изредка поглядывая на хронометр.

Перекресток впереди окрасился в белый свет от фар приближающейся машины. Еще один представительский лимузин, такой же «линкольн», остановился параллельно первой машине. Из его нутра едва слышно лилась музыка, в которой слушатель-знаток уловил бы этнические мотивы. Вскоре рядом встали еще два точно таких же «линкольна», заполнив собой все пространство паркинга. Камера слежения, упрямо пялившаяся на машины уже четверть часа, тщетно силилась понять причины подобного скопления. Аудиосканер с завидным упрямством продолжал записывать тишину, слегка разбавленную этно. Но больше всех скучали «гатлинги»…

Вечер клонился к своему зениту, готовясь уступить ночи.

Ровно в полночь — устроитель вечеринки был заядлым мистиком — с таким тщанием охраняемые двери открылись, и из них вышел человек в черном костюме. Он спустился к стоянке и остановился, стараясь взглядом проникнуть сквозь тонировку автомобильных стекол.

Спустя некоторое время он произнес:

— Его Святейшество ждет вас.

Тихий голос осел на черные капоты автомобилей, заструился по асфальту серебряным дождем свет от фонарей. Вот послышались щелчки замков, хлопнули закрывающиеся двери.

Конференц-зал был спроектирован на манер амфитеатра. В центре размещалась трибуна на небольшой, приподнятой над полом арене. Сиденья расходились от нее концентрическими кругами. Дизайн был выдержан в стиле милитари, преобладали серо-стальной, светло-голубой и сиреневый тона. В обычное время стоящего за трибуной докладчика могли слушать 600 персон — именно на такое количество, не лишенное некоторого глубинного смысла, были рассчитаны посадочные места. Но сейчас заняты были только семь кресел.

Семь человек (не считая двух-трех телохранителей, немыми церберами приставленных к каждому их них) рассредоточились по залу и сидели в полной тишине, исподлобья изучая друг друга.

Шерхан — пассажир первого из знакомых камере слежения «линкольнов» — сидел в последнем ряду. Вынужденный вариться в месиве из ожидания сопутствующего ее напряжения, он чувствовал нервозность. Стоявшая перед ним пепельница постоянно пополнялась новым окурком. Однако внешне Ватек мог служить образцом для воплощенного спокойствия.

В шести оставшихся креслах сидели хозяева остальных трех машин, припаркованных перед Главным Собором. Эти люди являлись местными «отцами Триады», теневыми кукловодами, без ведома которых в городе нельзя было даже поссать. Все они, оторвавшись от дел или от праздного безделья, приняли приглашения Его Святейшества стать участниками судилища над неверным Шерханом и теперь считали в уме секунды в ожидании обещанной аудиенции.

Ватек мог наизусть рассказать подноготную каждого из своих визави.

Время текло расплавленным металлом. Большой хронометр, искусно инсталлированный по всей площади куполообразного потолка, показал четверть первого ночи. Открылись двери, и в зал вошел сам Отец-Настоятель в сопровождении своего секретаря. На лицах обоих застыли дежурные маски экзальтации.

Шерхан насторожился.

Внутренние системы жизнеобеспечения и безопасности Главного Собора представляли собой вершину соответствующей технической мысли.

Компьютерная сеть церкви управляется восемьюдесятью мультипроцессорными серверами, отслеживающими все уровни контроля безопасности информации и трудовых ресурсов — шумовой фон, уровень радиопомех, возможность внешнего сканирования. Программное обеспечение заскриптовано особым образом.

Передвижение внутри здания любого объекта — диапазон размеров от таракана до медведя — отслеживается телеметрическими датчиками, реагирующими на изменения температуры, объема, скорости движения воздушных масс. Микрокамеры, предусмотрительно замаскированные под элементы декора, неустанно фиксируют все четные мгновения жизни внутри здания и нечетные снаружи.

В системах вентиляции и дренажа сновали нанозонды, анализирующие состав воздуха и воды.

В промежутках между двойными потолками прятались турели крупнокалиберных пулеметов — на случай, если в здание проникнет вооруженный противник. Если же придется вести крупномасштабные бои, у службы безопасности имелись три танка и столько же штурмовых вертолетов — в особых ангарах под землей.

В общем, уж очень тщательно охраняла себя церковь.

— Я благодарю вас, господа, что откликнулись на мое приглашение. Дело, разобрать которое нам предстоит, носит чрезвычайно важный характер. Все вы являетесь ярыми ревнителями нашей веры, что есть большая редкость в наши дни. Наша конгрегация на Марсе немногочисленна, но мы сильны сплоченностью и свято храним мудрость предшественников. Перед глазами Господа нашего — мы Его преданные дети. Нам и только нам открыт истинный смысл Его посланий, и будут вовеки прокляты те, кто глух к словам истинной веры. Аминь.

Голос Настоятеля был тих, и если бы не система усиления звука, то вряд ли бы присутствующее разобрали его слова.

Священник сделал паузу и продолжил:

— Среди нас есть заблудшая овца, в мыслях и деяниях которой я вижу греховность и большую опасность для целостности нашей церкви. Встань, Ян Ватек, известный как Шерхан, и яви высшему суду свой лик.

Шерхан нехотя поднялся. Неведомо откуда взявшийся луч галогенного прожектора вырвал его фигуру из успокоительных объятий мрака. На мгновение Шерхан был ослеплен и дезориентирован. Два его телохранителя дернулись, но их остановило мерное жужжание пулеметных турелей, спустившихся из-под потолка.

— Выйди вперед, Ян, и держи ответ перед лицом Господа нашего.

Шерхан вышел в проход между рядами и спустился в центр зала. Секретарь жестом указал ему на небольшой просцениум перед трибуной Настоятеля.

— Итак, готов ли ты выслушать предъявляемые тебе обвинения, держать ответ на задаваемые вопросы и в точности выполнить волю суда, какой бы она ни оказалась?

— Да.

— Итак, приступим.

Шерхан жил на самой вершине луксорского «веретена». Он неизбежно старел. С годами в нем проснулась склонность к уединению, в котором он находил столь желанный покой, недоступный ему долгие годы в прошлом. Его дом изнутри был покрыт пылью и паутиной. По-прежнему молодой в душе, он страдал, чувствуя, как холодный порыв ветра старости сбивает его с ног. Последние годы он не спал по ночам, разум держался на нейростимуляторах, зависнув над пропастью, на дне которой его ждало вечное забвение. А наверху, где облака царапают края неба, у него уже не осталось привязанностей, без которых любое живое существо теряет способность ценить свою жизнь.

Осень сознания готовилась смениться суровой зимой безумия. Там, среди снега умственной слабости, терялись облики людей, которых он считал близкими ему. Черно-белый фотоальбом памяти сохранял редкие цветные снимки, на которых были запечатлены только лики жертв Шерхана. А их было много.

— Прежде назови свое полное имя, чтобы суд знал его.

Шерхана передернуло от ужаса. Если Синод дошел до того, чтобы раскрывать клановые имена, значит, дело обстоит еще хуже, чем в рассказах пресвитера Гиля. Чувствуя, как острый как бритва страх сжимает горло, Ян произнес наречение, данное ему вторыми родителями.

Какое-то время амфитеатр боролся с упавшей на него тишиной.

— Ты, — Настоятель с большими паузами повторил имя Шерхана, — обвиняешься в сокрытии Истины от Священного Синода.

Это было всеобъемлющее обвинение. Включающее в себя многое. В нем тесным клубком переплетались явное и тайное, проступки мелкие, на которые давно было принято закрывать глаза, и серьезные преступления, каждое из которых каралось сурово. И смерть в ряду наказаний была не самым страшным приговором.

— Начнем по порядку. Господин секретарь, прошу вас.

Секретарь достал из кармана пиджака пульт и активировал голографический проектор.

Год 1459 от Рождества Христова. Человечество барахтается в купели дикого средневековья. Повсюду горят костры инквизиции, освещая землю ночью так же ярко, как делает это солнце днем. Жгут книги, жгут людей. Свинцовый груз аутодафе тяготеет над многими. Клеймо еретика закрывает рты болтунов навечно.

Религии сжигают друг друга в пламени войны. Ненависть душит проповедников, и они расплескивают ее с трибун кафедральных соборов. Конфессии и секты режут друг другу глотки в рамках одного по сути учения. Иноверцы точат мечи, готовя их к сладостному мигу джихада. Крест и меч против полумесяца и ятагана. И так уже не один век.

Торопливые шаги по каменной лестнице. И нервный крик:

— Госпожа! Госпожа Лидия. Горе!

Лидия нервно встает, покинув традиционное вышивание. Иголка застревает в полотне, оставив узор незавершенным. Женщина бледна, дрожащие руки теребят подол платья.

— Горе-то какое. — Служанка вбегает в покои и падает на колени, заливая пол слезами. — Убили! Госпожа! Господаря Алекса убили!

Кровь отливает от лица, подкашиваются ноги. В горле теснится крик боли и опустошающего ужаса. МЕРТВ!!! О Господи, за что караешь!

Лидия выходит на террасу. Впереди, в нескольких шагах спасительный край стены, за ним секунды свободного падения и мягкое объятие вечной тишины.

Когда он увидел ее изуродованное тело, он узнал, что такое боль потери в первый раз.

— Мы будем и впредь величать тебя мирским именем, Шерхан. Чтобы не вызвать нежелательного резонанса истинным языком. К тому же нет надобности цепляться к силам, способностью руководить которыми мы не владеем до сих пор. Мы будем задавать тебе вопросы, а твой долг — правдиво отвечать на них. Ты согласен?

Шерхан кивает головой.

— Ты был рожден в 1422 году от брака мужчины и женщины?

— Да.

— В 1453 году ты взял в законные жены Лидию Чапек, дочь барона Ярослава Чапека, и прижил с ней сына Вацлава.

— Да, именно так.

— В 1459 году ты вместе с другими баронами отправился воевать с турками. Предатель сообщил весть о твоей гибели. Так ты потерял супругу.

Дождь хлещет как из ведра. Это хорошо. Потому что струи воды скрывают слезы. Он стоит на коленях перед холодным телом и руки его обагрены кровью. Он умывает ею лицо, шепча клятву мести.

— В 1462 году ты бежишь из турецкого плена и просишь приюта у Настоятеля Вирта. Тогда же ты и принимаешь посвящение в истинную веру.

Их называли Детьми ночи. Инквизиция охотилась за их головами. И ее страх был сильнее страха простых смертных, кормящихся досужими выдумками и мифами, не способными до конца раскрыть истинную природу находящихся по ту сторону бытия.

— Да.

— Расскажи нам об этом.

2

В нескольких кварталах от Главного Собора остановился черный мини-вэн «ситроен-тау». Рука водителя, затянутая в замшевую перчатку антрацитового цвета, через опущенное стекло поправила зеркало заднего вида. Через какое-то время из машины заструился сизый сигаретный дым.

Это было так давно, что даже память оказалась не в силах стереть те часы из самой себя. Визит к Отцам церкви запомнился Шерхану на всю жизнь. Стояла ночь середины лета. На болотах беспокойно квакали лягушки. Жужжанье мошкары доводило до бешенства.

Конь Яна захрапел, грубо осаженный седоком.

— Все, Бруно, — обратился он к оруженосцу, — приехали. Дальше пойдем пешком.

Немногословный Бруно удосужился ответить простым кивком. Люди спешились, Ян поправил перевязь с мечом. Впереди их ждали мрачные туннели Приюта.

Кто и когда назвал обитель Патриархов именно так, было известно лишь немногим. И правда эта была уже скорее бесполезна, чем ужасна, чтобы скрывать ее от досужих умов. Тем не менее традиция жила и не было причин менять ее.

Зло зашумели придорожные тополя, стараясь предупредить путников — воротитесь, не место вам здесь, ой не место. Но людей не мог повернуть вспять простой шум листвы на ветру. Для возврата нужны были более веские основания.

— Ты взял факелы, Бруно?

— Да, господин.

— Отлично. Воспользуемся ими, когда войдем в катакомбы.

Жену похоронили на родовом кладбище. Ритуал был молчалив и скуп на лишние эмоции. Слезы стыдливо прятались в потоках дождя. Ян сжал рукоять меча до обеления костяшек. Сквозь зубы он шептал страшную клятву. Отомстить, дойти до конца, до границы, за которой скромной сестрой вечной адской муки прячется безумие.

Православный священник читал заупокойную.

Природа сходила с ума в приступе осенней непогоды.

Люди и животные замерли в трансе бездонной скорби.

А его губы продолжали шептать проклятия низким убийцам, оставившим его одного в земной юдоли.

Северная окраина болота. Чваканье зловонной жижи под ногами. Назойливые комары. Сырость, моментально пропитавшая одежду и тело насквозь, лишив их природного тепла. Туман висел над болотом комьями прокисшего молока. Каждый шаг становился труднее предыдущего.

Искомый вход в Собор вырос из ниоткуда сам собой, словно всегда был где-то рядом, стоит руку протянуть, но вздумал до поры поиграть в прятки. Люди остановились, переводя дыхание. Бруно извлек из-за пазухи завернутые в тряпье — чтобы не отсырели — кремень и огниво. Из заплечного мешка достал два факела. Несколько минут чирканья кремнем, и серые болота расцвели бутоном живого пламени. Один факел Ян взял себе.

— Я пойду первым. Держись на некотором отдалении. Если что-то пойдет не так, уходи. Ясно?

— Да.

— Поможет нам Бог.

Эта был привычка, нежели акт чистой веры. Давно уже имя Его поминалось всуе, оставаясь оплотом лишь для горсти истых приверженцев Его, прячущихся по отдаленным областям ойкумены. Для остальных это был словесный пассаж, аутотренинг, призрачная надежда, что молитва действительно исцеляет и придает силы. С нее одинаково начинались рождение и смерть, милосердие и акт жестокости. Все в этом мире.

Чертоги, в которые вошли люди, были чужими для них и для Него. Но кто из пришедших думал об этом?

Перед последним шагом в неизвестное Бруно проверил арбалет.

— Оставь его здесь. Он нам вряд ли пригодится внизу.

— С вашего позволения, оружие не бывает лишним.

— Как хочешь.

Вход пещеры был простой норой, похожей на жилище огромного крота. Со сводов и потолка свисали обрывки корней, гроздья дождевых червяков. Под ногами хрустели тела насекомых. Казалось, что идешь по ковру из сухого печенья. Затхлый воздух затруднял дыхание. Легкие кололо от сырости.

Через полусотню шагов исчез свет, льющийся снаружи в проход. Бруно перекрестился. Некогда привычный жест отчего-то был сделан с затруднением. Человека эта несколько удивило, секунду он стоял в нерешительности. Потом его окликнул голос:

— Ты идешь?

— Да, господин, — отозвался оруженосец.

— Не робей, не баба.

Уж кем-кем, а трусом Бруно не был. Сколько раз он балансировал на тонкой грани, делившей жизнь и смерть на равные доли. Сколько раз судьба играла им как разменной монетой. И все было нипочем суровому гиганту, бритый череп которого пересекал рубец от страшной раны, полученной им в одном из боев. И даже тогда, когда душа его едва не утратила с телом последнюю связь, он не боялся заглянуть в лицо смерти, только позже узнав, что старуха с косой безлика. А вот сейчас признак предательской слабости подмигнул ему со дна желудка, толкнул под дых. Но отступать было поздно.

Если бы Ян и Бруно могли одновременно спускаться вниз по извилистому пути пещеры и видеть, что происходит снаружи, то преждевременная седина и заикание дегенерата были бы им гарантированы. Узкий зев пещерного входа на секунду расширился, словно кто-то сделал вдох ртом, потом медленно стал сужаться, пока не исчез вовсе. Создавалось впечатление, словно закрылась беззубая пасть спящего великана.

Вскоре своды лаза стали настолько низкими, что пришлось пробираться ползком, на четвереньках. Особенно тяжело было оруженосцу, с чьим ростом могли соперничать разве что корабельные сосны.

Когда уже казалось, что идти дальше не имеет смысла, потому что потолок повис уж очень низко, проход неожиданно разродился огромной залой, напоминающей тронную комнату. Только в отличие от последней единственным украшением здесь были отполированные стены, в которых, подобно отражениям, бились чьи-то тени.

Люди встали, развели ноющие от усталости плечи. Так они стояли до тех пор, пока чей-то голос властно не приказал:

— Потушите факелы. Они вам больше не нужны.

Пришедшие подчинились. Какое-то время они были слепы, темнота вокруг отняла у них способность видеть. Но потом глаза привыкли, и комната стала менее мрачной и пугающей. Казалось, по ней струится мягкий цветной свет, источник которого замурован глубоко в стенах. Кругом царило буйство теней, словно где-то рядом ходили другие люди, до поры остававшиеся за пределом взгляда. Тени были разновелики, но, несомненно, принадлежали существам с фигурой человека. Только у некоторых были изменены пропорции, кто-то обладал лишними конечностями и даже крыльями. Общая картина была таковой, будто бы разыгрывалась театральная мистерия с акробатами, масками и переодеванием.

Неизвестный голос продолжил:

— Ты искал встречи с Патриархами?

Ян преклонил колена.

— Да.

— Ты знаешь условия?

— Да.

— Ты готов внести Лепту?

— Да.

— Тогда действуй.

Ян повернулся к Бруно.

— Мешок, — отрывисто скомандовал он.

Оруженосец протянул хозяину холщовый мешок.

По очереди выуживая из него предметы, Ян перечислял их.

— Мандрагора, кровь младенца, умершего в утробе, девственная плева монахини, ослиные уши, помет нетопыря, медвежья слюна, мед горных пчел и свечи из черного воска.

У Бруно зашевелились волосы на голове. Все это было неизменными атрибутами чернокнижия. Неужели мастер продал душу Дьяволу?

Ян ставил перед собой коробочки и мешочки с колдовскими ингредиентами, и они исчезали, всосанные в пол.

— Патриархи довольны твоими приношениями, человек. Осталось только одно. Окропление!

Ян молча кивнул. Едва ли он долго колебался. Ему заведомо был известен ритуал аудиенции. Все давно было решено, взвешено и подготовлено. Осталось лишь доиграть инсценировку до конца.

— Прости, Бруно, ты не должен был знать об этом, — произнес он напоследок.

Верный оруженосец так и не понял до конца смысл сказанного его мастером. Ян рывком встал с колен на ноги, рука выхватила меч, тело совершило полный оборот. В цветном свете тусклым проблеском мелькнуло лезвие меча. Бруно даже не успел отшатнуться. Миг он стоял, широко раскрыв глаза и рот. Пол залила темная кровь. Две половины человека с глухим стуком упали на землю.

— Окропление принято, человек. Ты можешь говорить с Патриархами.

Что было потом, имеет смысл лишь в устах посвященного.

Каждый раз, вспоминая выражение лица верного Бруно в тот последний миг, Шерхан ежится от приступа ужасного холода. Это было потому и чудовищно, что необратимо. Как и любая истинная красота, прошлое не терпит исправлений, раз и навсегда принимая ту или иную форму. У прошлого нет и быть не может скульптора, способного что-то менять и править. Это только будущее имеет шанс, как портовая девка, прогнуться под наши желания и стремления. И то в редких случаях. Времени, чтобы понять эту истину, у Шерхана было предостаточно. Тогда же он был способен поднять руку даже на незыблемый порядок мироздания.

Голос Отца-Настоятеля был полон металла, из которого можно было ковать пыточные клещи:

— Таким образом, в поисках мести, и субъективной справедливости ты стал одним из нас. Каинитом.

— Да.

— Ты разочаровался в своем выборе?

— Нет.

— Но ты недоволен?

— Я был недоволен тогда и остаюсь противником многих наших законов теперь. И этого уже не изменить.

— Когда последний раз ты утолял голод естественным путем?

— Это было очень давно, святой отец.

— Ты знаешь, что идти против природы явлений — страшный грех? И что за наказание следует при этом?

— Я вполне осведомлен обо всех тонкостях процессуального кодекса нашей церкви. Не утруждайте себя лишними словами.

— Ты всегда был дерзок с нами, таким остался до сих пор. Это всегда отличало тебя от других.

— Я могу расценить это как комплимент?

— Нет. Ты возмущаешь наше спокойствие. Прежние Отцы находили в себе силы терпеть тебя, но я придерживаюсь иного мнения. Прошли те времена, когда мы могли диктовать свою волю людям, не боясь агрессии с их стороны. Сейчас иные времена. Мы — уже не всесильные охотники, они — не трусливые жертвы. Как никогда мы близки к тому равенству, что с одной стороны примирит нас навсегда, а с другой утопит нас в крови междоусобицы и ввергнет в забвение. Я считаю, сейчас не то время, когда каиниты могут позволить себе мириться с вредоносной для нас инициативой и инакомыслием. А это — твои основные пороки.

— Даже будучи по их сторону Барьера, я не пресмыкался и не гнул спины. Почему я должен преступать свои принципы сейчас?

— Такова воля большинства Патриархов.

— Пусть они скажут мне это в лицо. Когда-то они дали мне почувствовать сладость Перерождения. Пусть же и горечь отлучения будет дана только ими.

— Дерзость! Сплошная дерзость!

Отец-Настоятель отвернулся от Шерхана и обратился к другим присутствующим:

— Вы видите сами, насколько противоречит поведение Шерхана нашим нормам и порядкам! Неужели же вы будете глухи к предупреждениям Патриархов?

В своих молитвах каиниты по привычке употребляли слово «бог». Но это был другой идол, нежели тот, кто диктовал иудеям слова их главной книги. Они молились на ином языке, иконы содержали иные портреты. И образы эти были ликами чудовищ Геенны.

Со своего места поднялся один из импровизированных судей.

— Я хочу сказать только одно. Сейчас мы все стоим на пороге больших перемен. Давно уже наша воля не так крепка, а сил хватает едва ли на поддержание собственных жизней. У нас давно нет Детей. Истинных, а не клонированного суррогата. Наши прямые потомки становятся все более человечными, я имею в виду — они рождаются, мало отличаясь от настоящих людей. Приобретенные родственники мутируют медленно, зачастую гибнут в процессе этого. И, как говорят наши ученые, это вполне естественно. Суду хотелось бы услышать более существенные обвинения в адрес Шерхана, нежели инакомыслие и дерзость. Мы ждем настоящих грехов, настоящей вины. А все сказанное до этого — только лишь протокол. Эти слова верны в отношении любого из нас, даже Вашего Святейшества.

Отец-Настоятель скривился, словно на язык ему вылили не один литр лимонной кислоты.

— Вы хотите обвинений? Что ж, Патриархам есть что сказать.

— Вам не кажется, что Патриархи давно уже не говорят ничего, что стоило бы внимания. Их слова больше напоминают лепет ребенка. Мы не те, что были в прошлом? Пусть так. Но это не первый случай застоя в истории каинитов. Мы справлялись и с большими трудностями. Чего хотят Патриархи на этот раз?

— Я скажу вам всю правду, какой бы она вам ни показалась. Каиниты должны нанести удар. Последний, решающий. Время вялотекущей охоты прошло. Мы должны стать единственными разумными на этой земле. Начиная от Диких Детей и заканчивая членами церкви и ордена! Мы должны объявить войну. Но для начала решим дело Шерхана. Итак, его вина в том, что, связав свою судьбу с женщиной из простых людей, более того, верующей в людского Христа, он обратил ее и своего ребенка. Но не дал им Жажды! Достаточно ли это серьезное обвинение?

Кому-то это покажется проклятием. Кому-то даром. Естество гораздо глубже. В книге иудеев есть глава, в которой братоубийца становится изгоем, и никому не дано избавить его от мучений. Он вечно скитается от страны к стране, от народа к народу, от эпохи к эпохе. Проклятый, гонимый, забытый. Его наследие своим детям — Жажда. Голод. Только это дает им смысл к жизни. Только это есть плата за относительное бессмертие.

То, что началось в Соборе после последних слов Настоятеля, было вполне предсказуемо. Гнев окружающих затопил Шерхана, захлестнул с головой. Его холодный и бурный поток повлек Ватека к неизбежному водопаду ненависти, презрения, жажды расправы.

— Смерть!

— Изменник! — неслось с трибун. — Казнить его! Лишить сущности! Вечный ад предателю!

Шерхан только криво усмехнулся. Рука, до этого прятавшаяся в утробе кармана, нажала кнопку сигнализатора.

Внутри «ситроена», прятавшегося во мраке ночи, пискнул зуммер вызова. Водитель выплыл из охватившей его полудремы и бросил через плечо:

— Хозяин зовет.

В грузовом отсеке зашевелилась большая темная масса. Открылись автоматические двери, зашумев сервоприводами. Существо выползло наружу и растворилось в ночи. В прямом смысле слова. За какие-то секунды из создания из плоти и крови (весьма условных, к тому же) оно стало облаком тумана, потекшего по направлению к Собору.

Камеры слежения недоумевали. То, что предстало их взорам, трудно было классифицировать как одно из занесенных в электронную память средств атаки. Системы безопасности грелись от перегрузки, пытаясь проанализировать приближающееся нечто газообразной консистенции. Без толку вращались в разные стороны пулеметные турели.

Шерхан улыбнулся, обнажив два стройных ряда керамических зубов — только истинные клыки остались у него прежними, не имплантированными. Скоро этому балаганному суду настанет конец.

Существо проникло в систему вентиляции вместе с ночной прохладой. Оно, идущее на ментальный зов хозяина, беззвучно скользило по шахтам, торопясь выполнить то, для чего было создано. Сеять смерть и разрушение.

Похоронить Бруно у него не хватило сил. Вместо этого он спрятал разрубленное тело боевого товарища в ледниках до тех пор, пока ему не стали подвластны секреты некромантии.

Дагот пробил перекрытия потолка, разрушил витраж и часовой механизм, небесной дланью обрушившись в конференц-зал. Отец-Настоятель закричал от ужаса и недоумения. До сих пор система безопасности Собора казалась ему безупречной. А тут — без сигнала, без предупреждения — смерть явилась в самое сердце святилища.

Дагот ловко приземлился. Его тело обвивал огромный плащ из ярко-алой живой плоти. Со стороны она казалась огромным крылом, лишенным верхнего эпителиального слоя. Глаза убийцы полыхали изумрудным огнем, дымились им яростно и дико.

— Убей их всех, Бруно, — одними губами сказал Шерхан, — а после принеси их головы.

Дагот кивнул. Без единого звука он принялся убивать. Его руки вытянулись в стороны. Из наростов на предплечьях выскочили мерцающие серебром лезвия. Плащ втянулся в плечи, из утолщений вокруг пояса в воздух взметнулись живые змеиные головы с тем лишь отклонением от биологических оригиналов, что были сделаны они из биополимерной стали с добавлением нитрата серебра — аллергена, чье воздействие на кровь каинита фатально.

Дагот — сочетание некромеханики, бионики и генетики — был идеальным убийцей. Дрессированным вампиром-киллером, способным противостоять всем боевым способностям каинита. Его оружие сделано из серебра, его инстинкты по скорости реакции превосходят мыслимый барьер даже для Псов церкви. Он практически неуязвим, подчиняется только командам мастера. Он прекрасен в своей смертоносности.

Шерхан не раз видел своего солдата в действии. И каждый раз не уставал удивляться тому, с какой легкостью Дагот управлялся со своей жертвой. Без жалости. Без сомнения.

Виртуозно.

Быстро.

Неотвратимо.

Как в прошлом.

Так и сейчас.

Кто-то пытался стрелять. Пули слепыми сперматозоидами пронзили воздух. Они бессильно отскакивали от коллоидной брони Дагота. А тот молча шел вперед, сея смерть вокруг себя.

Дагот был несокрушим. Его руки без устали наносили удары, результатом которых неизменно были перерубленные шеи с гейзерами бурой крови. Он эклектично мешал стили и приемы, не задумываясь о чистоте и внешней красоте техники. Каиниты пытались сопротивляться. Они стреляли в него, но пули вязли в активной белковой броне. Автоматические «гатлинги» извергали горы разогнанного до трети звукового барьера свинца. Для Дагота они были не опаснее, чем носорогу комариные укусы.

Телохранители судей ловили монстра на острия лцу. Он уклонялся, динамично менял цвет брони, сливаясь с поверхностью. То он становился невидимым, обходил жертву со спины и ловким ударом сносил голову или пробивал грудь огромными ручными лезвиями. То его змеи пронзали воздух и плоть, встреченную по пути, выбивая наружу кости и внутренние органы. На доли секунды он превращался в туман, попадая в легкие жертвы с очередным ее вдохом, и тут же вновь материализовывался, разрывая тело изнутри. Его глаза горели ярко-изумрудным огнем, из псевдозрачков струился такого же цвета туман.

Пули застревали в его груди, края ран были похожи на отверстия, оставляемые свинцовой болванкой в металлической пластине — с краями, загнутыми вовнутрь. Они тут же затягивались, срабатывало абсорбирующее покрытие. Только вокруг разбрасывались капли зеленого физраствора, служившего Даготу вместо привычной крови.

Ярко-красными ножами воздух резали на ломти огни сирен. Воздух переполняло от криков боли, гулких выстрелов и воя сигнализации. На полу, скользком от пролитой крови, корчились умирающие каиниты. Их руки, так и не выпустившие оружие, тянулись вперед. Глаза, залитые предсмертным потом и вампирским ихором, пытались поймать фокус. Но тела, растерзанные ударами Дагота, плохо подчинялись, из них по каплям уходила жизненная энергия, мана.

Для их убийцы осталась только одна работа. Он обошел тела всех своих жертв, наклоняясь к ним и точным взмахом декапитируя их.

Когда все было кончено, он преклонил колена перед Шерханом, положив под ноги мастера головы своих жертв. В глазах последних застыл немой вопрос: Боже, неужели умирать навсегда — это так больно?

3

— Зачем ты это сделал, отец?

Александра стояла за спиной Шерхана, облокотившись о дверной проем. Ватек сидел в кресле перед огромным зеркальным окном, через которое были видны огни ночного Луксора.

— Ты спрашиваешь «зачем». Мне меньше кого-либо хочется уйти в мир иной, дочка. Меньше всего мне хочется потерять тебя или твою мать. Это называется инстинктом самосохранения.

— Теперь ты вне закона. Это ли не главная опасность сейчас?

— Ты права. Но лучше так, здесь есть шанс. Можно долго блуждать, прятаться, играть в «кошки-мышки».

— Но они все равно достанут тебя.

— Это будет не скоро. У меня есть, чем защищаться.

— Твоя уверенность в Даготе слишком велика. Берегись, это может лишить тебя бдительности.

— Я рад, что ты заботишься о своем отце. Но хватит об этом на сегодня. Как твой доктор?

— Я прекратила лечение.

— Зря. Они думали, что причиной отсутствия жажды у тебя и матери являюсь я. Будто бы намеренно лишил вас этого. Я не мог объяснить им, что это эволюция. Мы размякли, наше семя уже не так сильно. А может быть, мы уже искупили Каинову вину и подошли к логическому финалу. Наше существование отныне бессмысленно.

— Отец, ты должен знать. Я убила Альберта. И выпила его кровь.

— Что ты ощутила?

— Удовольствие и огромное облегчение. Ничего ярче и приятнее я до сих пор не ощущала.

— Я понимаю тебя. Так происходит каждый раз, когда ты пьешь. Люди думали, мы питаемся их кровью. Наивные. Я уже триста лет живу на искусственном гемоглобине и неплохо себя чувствую. Кровь — такой же наркотик для нас, как для них героин или ЛСД. Она воздействует не на желудок, а на центры наслаждения. Мир так несправедлив, детка.

— В твоих устах это звучит глупо.

— Я знаю.

— Мне кажется, ты не рад.

— На самом деле я безразличен к тому, будешь ты пить кровь или нет. Сама решай.

— Но зачем ты пытался вылечить меня? Вернуть Жажду?

— Я стал большим вампиром, чем был им раньше. Я проникся идеей Патриархов об избранности нашей расы. Мне было обидно, что моя последняя дочь стала уродом. Достаточно объяснений?

— Вполне. Что будет дальше, отец?

— Можно сбежать из Луксора… вообще с Марса.

— Я говорю обо всех нас. О каинитах.

— Почитай наши хроники. Сколько раз нас пытались уничтожить. Не счесть. Простое серебро, молитвы и заклинания. Огонь, кресты, чеснок, прочая дрянь. Половина из этого не действует вовсе, половина не так убийственна, как кажется. Когда-то люди заметили, что мы боимся солнечного света. Они стали жечь нас ультрафиолетом и ксеноном. Мы привили себе иммунитет к свету солнца и его искусственным производным. Когда-то мы боялись дневальщиков — детей вампиров и людей, — теперь эти дневальщики за деньги служат и нам. На любое оружие против нас мы находили достойный ответ. Даже ретровирус, делавший кровь человека ядовитой для вампира, мы победили. А это были самые черные времена для каинитов. Мы выживем, изменимся, приспособимся. Наша витальная энергия тесно сплетена с сущностями, создавшими все живое в мире. Мы — часть огромной силы, понять которую не можем до сих пор.

— Все это так сложно. И так бессмысленно.

— Просто мы многого не знаем, не понимаем и не научимся понимать за всю нашу жизнь. В противном случае мы сами станем богами. Все сразу — и люди, и каиниты.

— Мне казалось, быть вампиром — это привилегия. Глядя на тебя, я начинаю в этом сомневаться.

— Детка, мне тысяча девятьсот лет. Возраст давит.

— Я хочу попробовать поохотиться следующей ночью. Пойдешь со мной?

— Я давно этого не делал.

— Я не делала этого вообще никогда.

— Согласен.

— Возьмем маму?

— Пожалуй, нет. Не будем рушить ее песочный замок. И веру в людского Бога.

4

Человек вернулся к дороге. Он сел за руль своей машины и о чем-то глубоко задумался. Рассказ пастуха был интересен. Но сколько там осталось правды? Это и предстояло выяснить.

За досужей болтовней удалось выяснить местоположение того города. Сейчас в планах человека было путешествие в глубь марсианской степи.

— Где ты похоронил Влада?

— Где? Да везде. Я рассек его тело на несколько частей и зарыл их. Голову сжег, а пепел предоставил ветру. С Ундиной сделал то же самое.

— Потом ты встречался с подобным?

— Нет, никогда больше.

Покидая пастушью стоянку, человек купил несколько баклаг с водой, пакет сушеной метаговядины, обменяв это на табак и несколько «оптик» со свежим софтом. К машине он вернулся полный противоречивых чувств. Да, его наняли, предупредив, что дело будет связано с рядом особых тонкостей. Но о реальном повороте событий он и не подозревал.

Однако кодекс наемника человек свято чтил.

Потратив некоторое время на приблизительный план дальнейших действий, наемник отправился в путь. За спиной оставались километры пустыни. Бесшумно работал водородный двигатель. Глаза человека устали от монотонности красного песка вокруг. В голове суматошно роились мысли.

Ряды каинитов не так многочисленны, как может показаться. Если сравнивать их с общей людской массой, то в голове всплывает фрагмент допотопной военной хроники, когда в глазах десятка-другого пехотинцев, жавшихся ко дну окопа, неуклюжий танк казался библейским Левиафаном. Итак, люди — первобытные пехотинцы, каинит — танк. Мощный, практически всесильный, но слабый числом. Оттого и ценна ему собственная жизнь.

Иногда, для выполнения разного рода поручений, дешевле и проще обратиться к наемнику, потратив некоторое количество кредитов, но сохранив собственную жизнь, которую так легко потерять в головокружительном танце авантюры.

Человек остановил машину на гребне холма. Терриконы шахт потемнели от времени, из ярко-красных став темно-бордовыми. Тяжелый солдатский ботинок поднял в воздух горсть песка. Та сорвалась вниз, рассеявшись на ветру. Наемник проверил оружие и снаряжение. Гнать тяжелый транспорт дальше не имело смысла. Из грузового отсека он с помощью гидравлических манипуляторов извлек большой контейнер с законсервированным моноциклом.

Оседлав его, человек решительно направился в город.

Найти указанное пастухом кладбище было не так сложно. Оно располагалось на западной окраине города, словно иллюстрировало аналогию: запад — место смерти светила, тогда как восток — его купель. Кладбище, каких много, подумал наемник. Однообразные ряды могил со следами запустения, покосившиеся кресты и монументы.

Обычно на погостах бывает много собак. Они чуют эманации мертвых, жалобно скулят и воют от тоски. Их вой подобно виброножу проникает повсюду, режет камень и землю. Ветер, если он имеет место, подхватывает лай и разносит его по округе. Деревья, если им дано право расти, выглядят как согнутые проволочные стержни, без листвы, с мертвой черной корой, обвисающей со стволов рваными ломтями. Обрывки туч плывут в небе, прикрывая собой луну. Но на Марсе это редкость. Искусственная атмосфера заменяет собой ночной рисунок звезд и планет. Собак здесь нет, как и большинства животных — а то, что есть, клонированное или срощено с механикой. Местные луны — Фобос и Деймос — известны только изучающим астрономию.

Наемник дождался ночи. Что ни говори, это самое удобное время суток для совершения его миссии. Пусть местная тьма и лишена природной мистики, от ощущения таинственности избавиться тяжело.

Днем он позволил себе небольшой отдых, трапезу, приготовил все необходимое. Самой сложной частью работы был поиск разделенных частей тела. Помогли две вещи — радионуклеиновый радар и плутониевые метки в костях умершего. На экране прибора они светились тонким зеленым огоньком, пробиваясь сквозь толщу земли.

Ориентируясь на показания радара, наемник нашел все части Влада, исключая сожженную голову. Теперь полуистлевшие (кстати, сгнить окончательно им помешали особые штаммы антигниения), они лежали на могильной плите, собранные воедино. Отдаленно это было похоже на игру в кубики.

Вокруг мертвеца по круговой орбите были расставлены динамики системы объемного звучания, подключенные к микшерной деке и CD-проигрывателю. Наемник долго возился с настройкой инфракрасных портов соединения. Между частями системы не должно было быть никаких препятствий. От этого зависело не само звучание или незвучание, а целостность пресловутого магического круга. К самому мертвецу тянули свои белесые отростки кардиограф, капельница с биораствором, иммуностимулятор и электрошокер. К запястью левой руки человек прикрепил пульт управления — тонкую полосу сенсорной панели с россыпью контрольных датчиков.

Потом настал черед первородной магической основы. Цветными мелками наемник обвел абрис мертвеца. Нанес тотемные узоры, имена демонов дня и час. По сторонам света расставил бронзовые подсвечники со свечами из черного воска. Указал расположение основных звезд на текущую ночь. Вот появился на камне рунический символ — имя Повелителя Мертвых, Аида. Оставались последние штрихи перед свершением ритуала.

Долго готовился некромант. Затаивал дыхание, опасался, что дернется рука, сведенная нечеловеческим напряжением. И совершится ошибка. Порвется непрерывная нить колдовского орнамента. А любая ошибка смертельна. Нарушится целостность узора, и тогда вырвутся на свободу разрушающие слепые силы мертвых, пожирая все на своем пути. И отправятся они по свету сеять страдания и смерть.

Загорелись огнем контуры рисунка, когда наемник соединил начальный и конечный фрагменты. Человек довольно улыбнулся и отступил на шаг назад от тела, любуясь плодом кропотливой работы. Осталось закончить ритуал.

Из грузового отсека моноцикла человек выудил черный кубический ящик. Внутри контейнера находилось что-то живое, оно билось о стенки и издавало режущие ухо звуки. Открыв замки и сняв крышку, человек опустил руку в ящик, нашел шею существа и ловким движением свернул ее. Затем извлек на свет тушку черного петуха. Настоящего, а не клона, привезенного с орбиты, где он был куплен за огромные деньги.

Наемник занес петуха над трупом, свободной рукой, сжимающей кривой обсидиановый нож, вскрыл тушку от горла до паха. Оросив мертвеца горячей кровью и внутренностями, он обезглавил птицу и голову положил у шеи трупа, заменив ею недостающую часть тела. Потом подошел к звуковой системе. Из поясной сумки наемник извлек джевел с диском и вставил его в проигрыватель. До свершения обряда оставались считанные мгновения.

Музыки не было. Был простой гул, несущий в себе начало ритма. Простой, как пляска младенца в материнской утробе. Звук, издаваемый живой плотью.

Мелодией были глухие удары ладоней по обтянутому кожей барабану. Электронное соло, где-то за спиной, в зарослях пальм, посвященных Деве Урзули. Искусственный шепот лоа в кронах священных деревьев.

Мерный рокот, предвещающий дальнейшее неистовство. Назойливо повторяющиеся выкрики оцифрованного экстаза.

Шорох осыпающейся земли — голос разверзающейся могилы. Вопль десятков глоток, размазанный по безумству нечеловеческой музыки. Ритм танца с перебитыми конечностями.

И мертвая линия кардиограммы вздрагивает, идет десятком изломов.

Из динамиков льется монотонная дробь. Колдун склоняется над пультом, придерживая наушники одной рукой, второй регулируя баланс и уровень шума. Он не смотрит в сторону трупа, слабо вздрагивающего в такт сумасшедшей пляске кардиограммы, все его внимание приковано к ползункам микшера и к мерцающей панели эквалайзера. Он неуклонно повышает громкость, пока не начинает вибрировать даже зеркало за его спиной. Мертвое (?) тело выгибается мостом, трещат натягиваемые потусторонним усилием мышцы, датчики подключенного диагностического комплекса, сходя с ума. Громкость падает, ритм становится более умеренным, и тело вытягивается на могильной плите. В его судорогах уже просматривается залог будущего осмысленного движения, но пока соматическая память только пробуждается под воздействием гармонических перепадов, и мышечные сокращения напоминают отрезанную конечность рептилии, убегающую из-под ножа.

Колдун снова выкручивает регулятор громкости до отказа, и в ответ с грохотом лопаются лампы, нависающие над столом. Остается только сравнительно тусклый свет от медицинского оборудования и волны синего электрического мерцания, пробегающие по коже трупа.

Пытающегося встать.

5

Двое — мужчина и женщина — вошли в ночной клуб. Она — тонка и стройна, облачена в платье черного цвета с глубокими вырезами на груди и спине. Он — огромен, ширина плеч едва держится в пределах дорогого костюма.

Охранник в латексе и синтетике — имитат под натуральную кожу — дышит через маску аэрофильтра, отчего его дыхание громко и прерывисто. Его рука упирается в грудь мужчины, в глазах скачут тени настороженности и предбоевого возбуждения. Девушка качает головой из стороны в сторону, показывает пропуск. Охранник сдувается, теряя львиную долю устрашимости.

Услужливый официант вне себя от радости: что ты, богатые клиенты сулят огромный ломоть чаевых за достойное обслуживание и приятно проведенное время.

Оглядывая клуб зрением наружным и зрением внутренним, Саша понимает, что двойственность ее восприятия поражает соответствующую двойственность пространства. По одну сторону бытия создания из плоти трясутся, растерзанные ритмами музыки, окунаясь с головой в чувственный экстаз коллективного и оттого бессознательного веселья, непосвященному кажущегося мистической оргией. Пылают стробоскопы, «фонарь» ди-джея, подвешенный над танцполом на шести плексипластиковых опорах, делающих его похожим на арахнида, излучает свет всех цветов видимого спектра. С другой стороны, словно с далекого берега огромной реки, каиниты — а они есть повсюду — истязают собственную плоть отвратительными пытками. Они тянут из себя жилы, сдирают собственную кожу и жадно пожирают ее. Они вскрывают свои спины и наносят плутонийсодержащими красителями татуировки непосредственно на кости. Отчего тела их просвечивает насквозь тихий изумрудный огонь. И весь этот макабрический маскарад одинаково приятен обеим сторонам.

Парочка садится за столик, лицом к сцене, где юркой змеей вокруг металлического столба извивается стриптизерша. Она заказывает бокал мартини с оливкой на дне, он только хранит молчание. Официант подобострастно кланяется и исчезает. Девушка оценивает взглядом танцовщицу и поворачивает лицо к спутнику.

— Она нравится тебе?

— В ней есть что-то… будоражащее мой желудок.

— Когда все кончится, она будет твоей… пищей.

— Хорошо, госпожа.

Сегодня я бесплотен, дуновение ветра, прикосновение едкого табачного дыма. Сегодня я — капля тягучего мартини, пряный аромат коктейля из тоника и сока экзотических фруктов. Сегодня я — невидимый для посторонних взоров, нечуткий к чужой боли. Я есть и не есть, я здесь и не здесь…

Я вижу, как она выходит из угольно-черного лимузина такси «линкольн-таункар», и изумленный водитель вдыхает запах ее духов. Слегка покачивая бедрами, она подходит к швейцару и улыбается ему тридцатью двумя идеальными жемчужинами, не оскверненными желтым налетом от недавно выкуренной сигареты Dunhill Woman Slim. Тот раскланивается перед ее чарующей красотой и пропускает в дрожащую 40-градусной влагой утробу ночного клуба.

В забитом басами воздухе не слышно нежного поцелуя, которым одаривают ее влюбленные друзья, потому что его нет. Вокруг стонущая и извивающаяся толпа испаряет в воздух миллионы молекул запаха.

Сегодня она будет моей. Если мне не помешает тупой амбал, сопровождающий королеву.

— Он смотрит на вас уже больше десяти минут, госпожа.

— Ну и пусть. Мне вреда не будет.

— Это может быть небезопасно.

— Хватит. С веками ты стал параноиком, Бруно. Ты забыл, как можно расслабляться.

— Я не умел этого никогда.

— Тогда учись. Есть возможность.

Осматривая других посетителей, Александра чувствовала, как рождается в животе чувство Голода. Как начинает приятно кружиться голова. Скоро девушка насытится.

— Кажется, он хочет меня снять. А, Бруно?

— Я сверну ему шею.

— Ответ неправильный. Сейчас ты пойдешь и снимешь себе шлюху. Потом вы уединитесь наверху. А я останусь здесь одна. Ясно?

— Госпожа?

— Не перечь мне. Пока нам нечего бояться.

— А можно я ее съем?

— Кого?

— Человеческую женщину, с которой пойду.

— Как хочешь.

Гигант встает. Несмотря на свои размеры, он полон грации. Словно кости и суставы сделаны из жидкой резины — настолько мягки и плавны его движения. Фигура атлета и гибкость акробата. Идеально для убийцы.

— Послушай, Бруно, — догоняет его вопрос Александры. — Когда ты последний раз занимался сексом?

— Почти две тысячи лет назад.

— Исчерпывающий ответ. Ты свободен.

Бруно постепенно растворяется в толпе танцующих. А у стойки бара одна из ночных бабочек уже уловила тонкий запах денег, не ведая, что на самом деле так пахнет смерть.

Юноша встает из-за своего столика и развязной походкой подходит к Александре.

— Прошу прощения, мисс. У вас свободно?

— Да.

— Вы не возражаете, если я составлю вам компанию?

— Отчего же. Если вам есть, чем удивить меня.

— Отлично. Макс. — Парень протягивает руку.

— Саша. — Девушка отвечает на пожатие. В ее глазах горят искорки предвкушения.

— А где ваш спутник?

— Не думаю, что это вас заинтересует. Я рада, что удалось от него избавиться.

— Мне казалось, вы друзья.

— Скорее деловые партнеры. Он — охранник моего отца.

— Служебный роман?

— Ваше любопытство несколько вызывающе.

— Просто не хочу выглядеть болваном, когда громила вернется.

— Вы пересмотрели сериалов.

Вокруг тешится молодежь. Руки, ноги, обнаженные тела, сливающиеся в один визжащий ковер. Рябь «живых» татуировок — кажется, что тело стало экраном для фильмопроектора. Лица — восковые маски. Безликие от дешевых личин, созданных в клиниках по физиокоррекции, разгоряченные от амфетаминов и гормонов. Запахи смешиваются в горячий коктейль.

— Здесь есть приватные кабины, где нам никто не помешает? — плотоядно ухмыльнувшись, спрашивает Александра.

— Конечно, — отвечает человек.

Ловко затушив сигарету в пепельнице, Саша поворачивается к собеседнику. Из дамской сумочки она достает ингалятор и протягивает его мужчине.

— Будешь?

— Нет, я предпочитают электростимуляцию.

— Как хочешь.

Саша по очереди вставляет хоботок вакуумного шприца в ноздри и делает впрыск. Потом мотает головой, ощущая, как тело ее преображается, становясь машиной убийственной страсти. Ловким движением она избавляет себя от платья, представая перед мужчиной полностью обнаженной. Она садится к нему на колени, позволяя поиграть его языку со своими сосками. Его руки оплетают женские бедра, захватывают бархатную кожу ягодиц. Женщина совершает круговые движения, заставляя свое тело тереться о пах мужчины. Он стонет, закатив глаза.

Александра опускается на пол, обнажает фаллос и заглатывает его. Шершавый язык трется о мягкую кожицу головки. Тело мужчины пронзает сладкая судорога. Истома льется сквозь микропоры кожи. Гормоны бьют в голову. Он вскакивает, опрокидывает женщину на пол и бесцеремонно входит в нее.

Александра скалится. Истинные клыки появляются на свет. Глаза ищут знакомую голубую жилку на шее, где пульсирует кровь. Через мгновение челюсти смыкаются на горле, и острые зубы пробивают кожу. Саша пьет жадными глотками, пока от человека не остается ничего, кроме его оболочки. Суть вместе с кровью отданы вампиру. Без остатка.

Александра и Дагот вернулись на нижний этаж клуба двумя вестниками джагеррнаута. Обнаженные, перепачканные кровью своих жертв, они не собирались останавливать пиршество. Там, где они проходили, пенилась бившая из рваных ран кровь, фонтанировала во все стороны. Мешанина из изувеченных тел покрыла гладкий пол чилаута. Когда все было закончено, вампиры сыто улыбались и обтирали друг друга горячей кровью своих жертв.

Глава 3

1

Там, где жил Шерхан, солнце бесилось от ярости, не в силах прорваться через искусственный небосвод. Злые лучи, полные ядовитого ультрафиолета, неслись к земле, пронзая космическую мглу, и вдребезги разбивались о защитный барьер. Зеленый от химических испарений. Когда-то солнце думало, что рассвет — прекраснейшее из времени суток. Теперь оно изменило точку зрения.

Стеклодувная мастерская Терцио Спатта. Располагается на уровне ремесленников, ровно посередине Луксора, если идти по вертикали. Здесь производят псевдоантиквариат согласно господствующему стилю ретро.

Текучее стекло, липкое и, наверное, горячее. Он это скорее понимал, чем чувствовал. Длинный стержень, заготовка медленно вращается под пламенем горна. Терцио держит противоположный конец трубки из полиорганики в губах и сосредоточенно дует в нее. Заготовка подобно спутнику плывет вокруг неподвижного пламени.

Терцио мнет бесформенный комок стекла голыми пальцами, придавая ему нужную форму. В этом он похож на цвергов — или темных альвов, — чьим уделом было житье-бытье в чреве Свартальхейма и постижение премудростей обработки металлов. Его руки вплоть до середины предплечья — плод работы микрохирургов. Атрофированы окончания болевых рецепторов, изменено тактильное восприятие, и подкожный эпителий пропитан криосоставом с гарантией в полвека. Терцио — идеальный стеклодув; руки он может купать в вулканической лаве, глазам не страшна слепота от постоянного контакта с жаром, мозг содержит массу образов, ждущих момента воплощения в стеклянном шедевре.

В мастерской вместе с Терцио работают еще трое — Секундо, он приезжий, раньше работал в Коринфе на эндопогрузчиках, потом стараниями микрохирургов стал стеклодувом. Октавио, как и Терцио, луксорианец. Здесь родился, здесь и умрет. Когда-то он был солдатом, потерял ноги в ходе Критской кампании. Биопротезы не вернули его в строй, однако прибыльное место в мастерской он получил. Наконец, третьим вместе с Терцио стекло дул молодой Секстимо, просто Секстимо, без биографии, без прошлого — рожденный in vitro.

Терцио на мгновение пригасил огонь и подправил контур будущей вазы.

Ладный ход работы нарушил зуммер видеофона. Над «подсолнухом» коммутатора заискрилась настроечными помехами голограмма абонента. Терцио отвлекся от креатива и подошел к камере обратной связи, встав таким образом, чтобы звонящий мог видеть его изображение, сформированное на том конце линии лучами узкочастотного лазера. Связь некоторое время была нестабильной, но потом ресивер настроился на нужную частоту.

Терцио не удивился тому, что его визави был виден только как тень от фигуры, вставшей за пределами поля зрения передающей камеры. Это был условный знак, истолкованный стеклодувом однозначно — дела приняли такой оборот, о каком Терцио старался не думать уже много лет. Да что там лет, перед сроком ожидания меркли привычные меры времени. Меры, удобные для тех, чей удел и срок выверены заранее.

Стеклодув лишь тихо вздохнул. Его глаза постарели на тысячу лет.

— Терцио…

— Ты знаешь, что значит мой звонок, поэтому я буду краток. Тебе надлежит явиться к месту сбора не позднее завтрашней полуночи. Отказ расценивается как предательство.

— Я понял тебя, посланник.

— Мастер надеется на тебя, не подведи.

— Сделаю все, что в моих силах.

— Думаю, этого будет недостаточно.

— Все так скверно?

— Хуже, чем можно подумать. Не стоит доверять истинные слова человеческой машине. Out.

Только сейчас до Терцио дошел реальный груз его возраста. Зачесались десны, готовые разродиться тем, что до поры надлежало скрывать. Это тайное, дозволенное быть явленным только жертве, вряд ли достойное сего зрелища, давно уже прозябало втуне, довольствуясь синтетическим эрзацем. Речь, яснее ясного, идет об истинных клыках.

Среди цеховиков-стеклодувов способность удивляться считалась недостатком. Но они были бы действительно удивлены, узнав, что мастер Терцио употребляет в качестве пищи синтезированный гемоглобин и часами лежит под бдительным оком плазмофорезной установки. Его пища, искусственно обогащенная человеческими лейкоцитами, самого высшего качества. Стоимость такого продукта гораздо больше тех денег, что может он выручить продажей своей продукции.

Но гораздо сильнее удивились бы стеклодувы, узнав, что в минуту особого томления, когда Жажда затмевает разум, Терцио выходит на охоту, чтобы поцеловать рассвет перепачканными живой кровью губами.

2

Шерхан давно забыл вкус вина. Не было надобности освежать память и замутнять рассудок. Не было желания отдавать себя во власть дешевых грез и сомнительного удовольствия. Вообще не было необходимости скрашивать серость бытия. Шерхан давно приучил себя воспринимать жизнь как предначертанную данность. Так легче было избавиться от ненужных соблазнов и сохранить энергию для действительно смысловых деяний. С годами он стал приверженцем Дао, решив что ultima racio состоит в том, что путь пролегает через идущего вразрез с тем, что идущий мнит себе, будто бы властен над путем. Любому, кто держит на своих плечах груз двух тысячелетий, такой образ мысли покажется родственным.

Но сейчас времена изменились. И каждая секунда привносила в ход событий свой собственный фактор случайности. Мозг Шерхана кипел от нагрузки, стараясь проанализировать дальнейшие события. Но изгибов и поворотов на предстоящем пути было столько, что предыдущий опыт пасовал, признавая свою несостоятельность. Шерхан искал помощи вовне. Но натыкался только лишь на слепое повиновение, в роковые мгновения рискующее стать предательством или, в самом худшем случае, смертью.

Нет, конечно же, Шерхан не боялся закончить свой земной путь. Скорее исповедуя принцип «сказавший „а“, пусть скажет „б“», он не мог позволить себе оставаться безынициативным зрителем, дожидаясь первых звуков заупокойной по его душе. Его тело, стряхнувшее с себя пыль векового бездействия, жаждало битвы. Кровавой, жестокой, беспощадной, победной. Телу было плевать на слабость рассудка, его имманентную пораженческую позицию, проистекающую из способности взвешивать, сравнивать, сопоставлять.

В поисках последней опоры Шерхан обратился к Бахусу и его пророку «Johnny Walker». Это была минута необходимой передышки, затишья перед стремниной схватки.

Шерхан поставил себя выше гения эволюции, избавившись от недостатков физиологии. Сейчас он перегонял литры собственной крови через экстракорпоральную капельницу, заменяя ее раствором кровяной плазмы, смешанной со спиртовой эссенцией. Так он мог достичь состояния опьянения. Потом машина сама отфильтровала бы алкоголь, вернув Шерхана в предзапойное состояние. Просто и четко, без излишних телодвижений и назойливых собутыльников.

Но радости опьянения не дано было состояться. Шерхана грубо и настойчиво потревожили.

К Ватеку, не удосужившись пройти ритуал назначения аудиенции, ворвался преподобный отец Гиль. Его лицо было лицом фурии, маской Немезиды, богини праведного возмездия. Он негодовал, и гнев его алым бисером просыпался на лицо.

— Ты, — задохнувшись от ярости, прошипел Гиль, — неблагодарный!

Мутный взгляд Ватека окатил Гиля потоком холодного безразличия.

— Как осмелился, пес, поднять руку на Настоятеля?

— Вы еще живы, Гиль? Я думал, Патриархи уберут вас первым. Или они до сих пор не знают, что вы куплены с потрохами?

— Молчи! Молчи, умоляю тебя.

— Молить вы будете Бога, святой отец. Меня вам стоит просто бояться.

— Что ты возомнил о себе? Хочешь стать выше других? Одумайся!

Шерхан встал. Точнее, вскочил. Микропоральные наклейки капельницы сорвались с руки, зашумел зуммер, диагностический монитор взорвался синкопами предупреждений.

— Одуматься? Прийти с повинной и добровольно положить голову на эшафот? Мне?

— Сумасшедший!

— Быть может! Но я никогда не склонюсь. Даже перед Патриархами. Я буду драться до конца и или умру, или докажу, что прав.

— Чего ты добился, убив Настоятеля? Безумец! Никто не будет говорить с тобой. Охота уже началась.

— Пусть так. Я силой заставлю меня выслушать.

— Тебя сотрут в порошок. Тебя и весь твой клан. От кровных до обращенных.

— Что ж, мы все умрем. Но те, кто останется, так или иначе поймут, зачем сложил голову сильнейший из каинитов.

Гиль упал на колени. Его лицо исказилось до неузнаваемости, почернело. Кожа начала слезать, будто бы чьи-то невидимые когти полоснули по лицу преподобного. Его руки скрючились на груди, сведенные спазмом боли. Живот вздулся и грозился взорваться зловонными внутренностями.

— Отпусти меня, — простонал Гиль, — умоляю.

— Не бойся. Я оставлю тебе твою никчемную жизнь. Но ты пойдешь к Патриархам и передашь им мое послание. Слово в слово!

Скажи им, что времена изменились. Мы не можем больше быть игрушками в руках слепых богов, прикидывающихся внимательными и ласковыми к своим детям. Им наплевать на наши судьбы и души. Мы им так же чужды, как и они нам. Наша связь давно потеряна и таков закон.

Неужели ты думал, что силы, давшие нам жизнь, настолько низки в своих порывах и побуждениях, что только и делают, что наблюдают за нами и следят за ходом наших жизней. О нет! Они сильны и совершенны. Их задача — чистое творчество, акт творения, идеальный в своей неповторимости. Это — суть их гения. Мы же просто программы, фрагменты кода. Когда мы отрабатываем свою задачу, нас стирают, не заботясь о резервном копировании.

Скажи Патриархам, что Шерхан устал быть марионеткой. Не для этого он терпел сам себя две тысячи пустых, полных бессмысленной жестокости лет. Теперь он решил изменить порядок вещей. Теперь его агрессия нашла свой мотив. Он хочет стать единственным, в чьих руках будут вершиться судьбы.

Он не хочет стать богом. Он хочет стать природой. Она не так слепа и озабочена собственным совершенством. Она готова на эксперимент, готова пожертвовать нежизнеспособной ветвью во имя других, более сильных и достойных. Шерхан хочет стать балансом, вселенскими весами. И он ими станет.

А еще расскажи им про свое отступничество. Расскажи, как был куплен мною, стал пособником. Расскажи, как помог натравить Дагота на Настоятеля и его прихвостней. И знай, что если они помилуют тебя, то все равно смерть останется неизбежной. Потому что я найду тебя и избавлю от мучений земной юдоли.

Ты понял, Гиль? Ты запомнил мои слова?

— Да…

Гиль трансмутировал. Оболочка человеческого тела сошла с него фальшивой кожей, словно кто-то взял и поменял одежду — деловой костюм на халат и домашние тапочки. Огромный, ростом с пони, нетопырь корчился на полу, окруженный дымящейся «маскировочной» плотью. Его пока слабые крылья бессильно бились об пол. В глазах застыла боль от перенесенной метаморфозы. Если бы Гиль сохранил слезные железы, он бы плакал.

С обнаженной истинной сущностью он осознал, что живет свои последние минуты. Патриархи выслушают послание Шерхана, задумаются. Но результат их размышлений останется неизвестен посланнику, чья смерть наступит гораздо раньше.

Гиль дополз до окна, головой толкнул стекло наружу. Армированное окно, закрепленное на вращающемся вокруг горизонтальной оси держателе, повернулось на девяносто градусов, и нетопырь выпал наружу через образовавшуюся прореху. Падение тут же увлекло его, но крылья раскрылись, и Гиль взлетел вверх. Он сделал круг над кондо Шерхана и полетел на закат, пронзая воздух горестным стоном в высокочастотном диапазоне.

Шерхан упал на низкий диван, обтянутый имитатом под красную кожу. Он выдохся. Устал. Перед глазами плясали цветные круги. Голова кружилась. Слишком стар он стал, слишком слаб. Мутация Гиля, спровоцированная его волей, была сама по себе простым актом. Но ментальная связь с преподобным, заставляющая его до конца исполнить веление Ватека, была куда более энергоемкой манипуляцией. Она-то и высушила Шерхана практически до дна. Ему нужна была кровь. Настоящая, живая, горячая. А не искусственный эрзац.

Для подобных целей в цитадели Ватека были отведены особые комнаты. Где до востребования лежали в крио-клавах живые люди. Когда голод Шерхана нельзя было удовлетворить синтетикой, он приказывал разморозить кого-нибудь и пил его кровь. Тогда хандра отступала.

Вот и сейчас каинит усилием воли отправил еще один ментальный приказ. В кабинет вошел Привратник. Он поклонился и застыл в ожидании дальнейших распоряжений.

— Я голоден. Ты знаешь, что надо сделать.

Привратник молча удалился.

Шерхан встал и проследовал за ним. Они вошли в лифт, спустились на подземный этаж. Учитывая высоту кондо, это заняло у них достаточно долгое время, несмотря на скорость спуска. Там, в сырых подвалах — процессор искусственного климата работал на всю мощь, — Шерхан припал к вене человека, выпив его до дна. Когда от жертвы осталась одна обескровленная оболочка, каинит отпрянул от тела. Его лицо было перемазано кровью. Она каплями висела на губах и подбородке, капала на дорогой костюм. В глазах Шерхана пылало пламя ненависти.

Потом он принял душ, переоделся.

— Где Александра? — спросил он у секретаря.

— Госпожа отдыхает. Ночью она была на охоте. Вернулась на рассвете.

— А Бруно?

— Он у танатологов. Медики утверждают, что запас его витальной энергии близок к концу. Даготу осталось жить от силы пару лет. После чего он начнет поглощать собственную плоть. Срок расчетный. Если Дагот будет постоянно активен, Бруно умрет еще раньше.

— Он уже мертв. Давно.

— Они говорят о действительной смерти. Конечной.

— Есть способ ему помочь?

— Нет.

— Значит, у моего пса мало времени. Надо использовать его с осторожностью. Я не могу позволить роскошь транжирить ресурсы. Это меняет дело. Времени совсем нет. Ты отправил приглашения?

— Да. Все родственники оповещены. Никто не прислал отказа. Они готовы служить своему отцу.

— Это хорошо. Если здесь нет подвоха.

— Я взял смелость проследить за их аурами. Изменений не обнаружено.

— Еще, позаботься о младших Детях и охотниках. Мне нужны все силы клана. Предстоит война. Жестокая. Сражаться мы будем как с людьми, так и себе подобными.

— Я понял. Хранители утверждают, что семья будет готова через три дня. Тогда мы будем все вместе.

— Нам предстоит вынести серьезное испытание. Я готовил вас к этому несколько столетий. Мы должны устоять.

— Прочие кланы не слабее нас. Они также превосходят нас по численности.

— Зато у нас есть козыри, о которых не догадываются даже Патриархи. Иди, остаток времени я хочу провести в одиночестве.

— Будут приказы, касающиеся госпожи Александры и ее матери?

— Да. Жажда проснулась только в дочери. Она станет моей правой рукой. Если со мной что-нибудь случится, вы должны будете присягнуть ей. Мину же лучше спрятать. И спрятать хорошо.

— Думаю, криоген и орбитальная капсула подойдут?

— Да. Захороните ее очень далеко от Марса.

— Будет исполнено.

— Иди, ты свободен.

Привратник ушел. Он оставил после себя осадок скорби и усталости. Таким людям Шерхан доверял меньше всех. Они говорят о преданности, свято блюдут клятву и право кровных уз. Но в минуты опасности, настоящей, судьбоносной, их ауры меняются с космической скоростью, не давая шанса контролировать их. Такие люди — самое слабое звено в цепи клана. Но они неизбежны, так как являются идеальными слугами. Только особый форс-мажор может заставить их усомниться. Беда в том, что настают именно такие времена.

3

Старые кварталы. Здесь полно мусора, как вещного, так и из плоти и крови. Здесь жизнь не ценнее камней под ногами. Власть делится между пищевыми отходами, поступающими с верхних уровней, и оружием, носимым даже младенцами.

Здесь наркотики дергают людей за невидимые ниточки, играя ими, как марионетками. Здесь электронные наслаждения засасывают в омуты альтернативных реальностей. Здесь правит бал киберпсихоз.

Здесь живет женщина, чьи глаза слепы. Это может напомнить Фемиду, потаскуху закона. А может быть просто следом застарелой болезни или врожденного порока.

В голосе слепой женщины есть хищная вкрадчивость. В движении рук — жестикуляционный гипноз. В запахе — расслабляющая истома умиротворения.

К ней идут, чтобы узнать о грядущих проказах судьбы. Ей верят, потому что она умеет выдавать желаемое за действительное. Ее работа — выдавать желаемое за действительное.

Безоговорочно ей верят только каиниты. Она — их оракул. Реальный, эффективный, правдивый.

Вот только правильно понять сказанное ею могут далеко не все.

Шерхан мог. И поэтому отправился именно к слепой провидице.

— Здравствуй, Кассандра.

— Здравствуй…

— Нет… не надо реальных имен. Не будем дразнить судьбу.

— Я вижу, ты часто стал играть этим словом.

— Только лишь словом?

— Пока да. Проходи, садись. Мне кажется, наш разговор будет долгим.

— Ты права, мне есть что сказать. И, быть может, это заставит тебя давать более ясные ответы. Мне не хочется ломать голову над твоими загадками.

— За что же тогда мне платят люди, как не за загадки?

— Я не буду смотреть в твой хрустальный шар. Мне нужна вся правда.

— Играешь словами. Как правда может быть не всей? Частями? Или, по-твоему, мы можем ее разделить? Правда… она или есть, или ее нет. Это просто. Так же, как не может наполовину идти дождь или происходить частичная смена сезонов. У правды нет половинок, нет кусков, ломтей. Ее не разрежешь.

— Я понял. И ты поняла меня. Этого достаточно?

— Более чем, Шерхан. Но я хочу, чтобы ты знал — мои слова всего лишь обертка, колыбель для твоих мыслей. Я не могу решать за тебя, слава Богу. Твое право прийти ко мне, задать вопросы, получить ответы. Но что ты спросишь и что я тебе отвечу, все равно решать тебе. Не звездам, не иным силам, а только тебе самому.

— Заранее переубеждаешь меня, Кассандра? Напрасный труд.

— Зачем же я тебе нужна в таком случае?

— Просто поговорить.

— И все? Ты пришел ко мне только за этим? Шерхан, в твоей голове дует ветер слабоумия.

— Ты всегда любила оскорблять меня.

— Этим я показывала, что ты единственный достойный собеседник.

— Мне льстит уважение существа твоего возраста.

— Ты, как всегда, бестактен. Но что значат годы… ах, Шерхан, что ты задумал?

— Я хочу изменить судьбу.

— Зачем? Она не столь хороша для тебя?

— Это мой долг.

— В тот день, когда ты переродился, ты тоже хотел что-то изменить. У тебя получилось?

— Не совсем. Я хотел вернуть жену. А приобрел совсем другое. Теперь настал черед платить по счетам. У меня накопилось слишком много дебиторов.

— Ты думаешь, мир тебе должен?

— Не весь мир, но его неотъемлемая часть.

— Кто?

— Солнце. Слишком долго оно заставляло бояться себя.

— Уважать…

— Я забыл это слово. Люди. Они не понимают, что вторичны. Они хотят повелевать нами. Жалкие существа, отребье. Мы сами, трусливые по своей природе, кичимся жаждой, бессмертием и боимся этого как огня. Я хочу вернуть все на круги своя. Вернуть право первородства.

— Они для нас не враги. Не пища.

— А кто же тогда? Любимчики своего Бога?

— Он любит всех одинаково.

— Бред. Сказка для слезливых неудачников.

— Суть его силы.

— Хватит спорить, Кассандра. Хватит играть словами. Я стар, быстро устаю. Сейчас мне нужны краткие ответы, а не теософский диспут.

— Ты нетерпелив. Как я смогу помочь тебе, не поняв, что творится с тобой?

— Делай это быстрее.

В доме Кассандры есть потайная комната. Она оббита черным бархатом, в котором тает свет. Стены скрываются за массивными стеллажами, забитыми историческим хламом. Здесь Кассандра хранит свое прошлое. Свои ошибки и просчеты, равно как и свои достижения. Здесь она творит свои ритуалы. Общается с богами и духами.

Часть ее работы составляют фокусы, одурачивающие простаков. С таких гадалка берет не много, зная, что правду им знать совсем необязательно, а мзда их — всего лишь возмещение технических затрат. Другая часть — опасное балансирование на канате, натянутом над пропастью, дно которой — лабиринты по ту сторону Стикса, а вершина — растворение в божественной сущности, теплой эманации высшей силы, где все деперсонифицированно, развоплощенно. И первое и второе одинаково губительны. Взлет и падение будут означать провал, конец длинной жизни, давно потерявшей свой первозданный смысл.

Прежде чем приступить к работе, Кассандра взвешивает, оценивает клиента. Кому-то стоит соврать, отговориться. И это скорее ее откуп. А кто-то действительно требует выложиться на всю катушку, отдать себя мягкой бездне транса, игре со сверхсилами, трансцендентными, едва уловимыми… все это слова…

Никто так не знает реальную цену игры со случаем, как старая ведунья.

На столе, чей возраст скрыт за черной скатертью, лежат старые Таро. Истинные, не забывшие, как отличают ложь от правды. Они хранят верность своему создателю, когда-то решившему, что порядок лучше хаоса. Они — путеводная нить сквозь метафоры Его воли. Только через них можно подобрать ключ к небесным вратам, за которыми живет откровение.

Карты стары, материал покрыт трещинами и вмятинами. Рисунок едва уловим. Да для слепца он и не важен. Гадалка помнит каждую карту по ее фактуре, узору микротрещин пергамента. По теплу силы. По вкусу знания. Кассандра греет колоду в руках, прислушивается. Пытается поймать и понять настроение карт. Для нее это — испытание на прочность. Потом дрожащие руки со скрюченными подагрой пальцами выкладывают цыганский крест. Все карты — рубашкой вниз. Словно разыгрывается спектакль. Со своей драматургией, внутренней логикой, предлагаемыми обстоятельствами и перспективой. И зритель, затаив дыхание, ждет, когда поднимут занавес.

— Я вижу твое будущее, Шерхан. Вижу ясно и четко. Оно полно крови, лишней и бессмысленной. Ты ничего не добавишь к уже сделанному. Но пути назад уже нет.

Голос старухи дрожит. В горле теснится валун жажды. Простой, требующей только воды. Пустые глазницы прикрыты веками. Седые волосы всклокочены, страшной короной торчат во все стороны.

— Я вижу смерть, дышащую тебе в затылок. Но ей не достать тебя. Ты ускользаешь угрем из ее рук. Но рано или поздно старуха с косой обгонит тебя и придет к финишу первой. Я вижу, как на ветру дрожит огонь от твоей свечи и в нем пляшут тени твоих врагов. Но это еще ничего не значит.

По очереди карты являют миру свое лицо.

Повешенный, суть которого — перевернуть все с ног на голову: правду на ложь, белое на черное, тепло на холод.

Башня. Оплот мрака, сосредоточение злой силы. Удушающей, поглощающей, мучительной.

Колесница. К осям которой крепятся острые серпы. Они подрезают ноги бегущих перед ней. А позади стелется ковер пламени, в котором горят изъеденные проказой трупы.

Императрица с длинными черными когтями, на которые, словно на вертела, насажены детские трупики. И руки, по которым струится жертвенная кровь.

Демон, имя которому легион. Чья кровь еще помнит время, когда он был Денницей, вестником света. А обернулся Врагом, проклясть которого стало хорошим тоном.

Смерть. Просто смерть. Лишенная иного смысла. Лета, река забвения. Стикс, последний рубеж.

Харон, усталый перевозчик. Тысячи лет он несет груз ответственности за тех, кто пришел на берега Стикса. Тысячи лет он ждет преемника, осмелившегося встать за ветрило погребальной ладьи.

— Ты задумал страшное. Но судьба благоволит к тебе. Тешься ее мимолетным покровительством. Надолго ли хватит звездной благодати?

Но вдруг лицо старухи меняет выражение. Оно словно сдувается, морщины неосторожными ручьями прорезают кожу вокруг слепых глаз. Рука дрожит, ощупывая последнюю карту.

— Я могла ошибиться… могла ли? О Боже, только не сейчас. Не этот расклад…

— Что ты несешь, старая карга?

— Тихо, Шерхан, молчи. Не разрушай построенное нелепыми возгласами. Тебе не понять этого… даже не старайся.

Последняя карта. Круг замкнулся.

Влюбленные. Энергия новой жизни. Перечеркивает все сказанное выше.

— Пожалей меня, Шерхан. Я разучилась плакать. Вместо слез мои глаза кровоточат и источают гной. Последняя карта… она говорит, что твои усилия… решай сам, Шерхан, мне больше нечего сказать.

— Ты врешь! Я вижу это. Думаешь, я идиот, которому можно скормить всякую дребедень?! Я же тебя собственными руками придушу!

— Да, лучше убей меня. Но больше ни слова! Они приказали мне молчать. Ты не знаешь, что может случиться из-за их гнева. Весь твой маленький приватный ад не видел ничего подобного.

— А твой ад случится прямо сейчас, если ты не перестанешь кудахтать эту чушь.

— Мне не страшно. Не пытайся меня запугать. Я боюсь только их.

Шерхана бьет мелкая дрожь ярости. Руки мнут скатерть. Длинные ногти, ставшие прочнее стали, впиваются в дерево столешницы.

— Я запомню, старуха. Я все запомню. И придет день, когда ты получишь счет от меня.

— Успокойся, я не дотяну до того времени.

Черный «линкольн-таункар» полз по крестословице переулков нижнего Луксора. Он был похож на отвратительную гусеницу, покрытую зловонной слизью. Шины царапались о булыжник мостовых. Внутри, отскакивая от стен автомобиля, бушевала злоба.

Шерхан, ставший туманом, пропитанным ужасом и смятением, бился в агонии. Он бредил наяву. Кровь бурлила в жилах, била фонтаном из носа и ушей. Черная кровь, требующая замены. Шерхан рвал кожу на груди, пытаясь добраться до сердца. Ребра выворачивались наружу. Сейчас Ватеку нужна была его измененная форма. Только в ней он мог избавиться от слабости человека. И метаморфоза эта была мучительна. Кожа обгорала сама собой, словно он потерял иммунитет к солнечному свету. Яркие вспышки боли обжигали сознание. Превращали его в пепелище. Шерхан выл и кричал, съедаемый превращением.

Когда от человека осталась только груда кипящей плоти, Шерхан мысленно воздействовал на сервопривод стеклоподъемника. Окно открылось, и на волю вырвался зверь. Он понесся по улицам, стремясь убивать и упиваться приносимыми страданиями. Только так вампир мог насытиться в этот раз.

4

Что может быть тягостнее минут прощания навсегда? Только предвкушение долгожданной встречи и разочарование от ее переноса. Это значит, что время застывает, становится хрупким, как лед. Оно дрожит, боится любого неосторожного движения. И даже простое дуновение ветра может все разрушить.

Александра сидела на краю криованны, куда из трех патрубков лился замораживающий состав. С поверхности жидкости шел холодный пар, от которого становилось страшно неуютно. Вокруг царила белизна медицинской палаты. Она была безликой и стерильной. Мина, мать Александры, стояла в отдалении и одними губами читала молитву.

— Скоро все закончится, мама. Робот настроен на возврат. Через год капсула вернется на Марс.

— Я знаю.

— Мы опять будем вместе.

— Мы давно уже порознь. С того дня, как твой отец дал нам перерождение.

— Он не хотел нас потерять.

— Лучше бы он не вмешивался в дела Его и дал нам умереть своей смертью. Зачем все это? Дочка?

— Не знаю. И не хочу думать об этом.

За окном светало. Александра нашла мать не спящей. Мина сидела в кресле под торшером и вязала. Эта была давняя привычка, сущий атавизм. Никчемный и бессмысленный. Такую работу давно выполняли машины. Нить была искусственной, варившейся в огромных чанах с дымящейся кислотой. Потом особые химические примеси придавали ей свойства натуральных тканей. Настоящую шерсть было так же трудно достать, как пешком путешествовать в открытом космосе. То есть абсолютно невозможно.

Но нет ничего невозможного в мире, где слово «деньги» еще не обесценилось настолько, насколько сами деньги. Для жены Шерхана его люди выполнили бы и более дорогостоящую и трудоемкую прихоть.

Но Мине не нужно было большего, чем покой, неяркий, успокаивающий свет и пряжа со спицами из натуральной кости.

Александра тихо вошла в спальню матери. Боясь нарушить хрупкое умиротворение женщины, страшащейся своей теперешней сути, Саша тихо села на пол по-турецки и закурила. В голове еще не стихли стоны жертв ее первой охоты. В ушах стоял хруст от рвущихся сухожилий, мольбы о помощи и последние хрипы, вестники наступающего падения в ничто.

Мина боялась этого больше всего. Она знала, что природа насмехается над ней, слегка скорректировав процесс приобретения сущности каинита. Она боялась, что муж откажется от нее. И это заставляло ее жить в постоянной готовности к смерти.

Долго Александра не могла нарушить тишину. Изредка она ловила на себе взгляды матери, брошенные нехотя, таясь, исподлобья. Но вечно молчать она не могла.

— Я охотилась сегодня. Первый раз.

— Да.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Да.

— Мама… мама, я не могу так разговаривать. Словно ты — кукла без мозгов.

— Какое это имеет значение?

— Огромное. Ты тоже можешь стать нормальной. Надо только попробовать… э…

— Нормальной? Пить человеческую кровь — это нормально?

— Да.

— Не хочу. И никогда этого не хотела. Мне без этого живется неплохо. Исключая то, что необходимо глотать гемоглобин.

— Твой организм уже не может жить без него.

— Не говори со мной таким тоном. Я не выжила из ума! Я знаю, чем теперь должна питаться. Другое дело, что убивать ради этого я не буду.

— Да пойми ты, что ты делаешь со мной и отцом. Это ради тебя он тоже отказался от охоты. Чтобы ты не чувствовала, насколько ты ущербна.

— Ты так думаешь? Ты действительно так думаешь?

— Теперь да.

— И он так считает?

— Нет. Он вообще молчит, когда я пытаюсь понять, что же произошло. Его жалость — вещь, доводящая меня до ярости. Мы — высшие существа… не должны жалеть друг друга.

— Мы прокляты. Отметина Каина. Вечный грех.

— Мы наделены властью. Настоящей. И мы можем вершить судьбы.

— Ты будешь ему достойным ребенком. Его это обрадует.

— Мне жалко тебя. Истинное наслаждение — чувствовать, как кровь жертвы перетекает в тебя. А вместе с ней и жизнь.

— Убийство.

— Наслаждение!

— Это болезнь, дочка.

— Как ты мог так поступить с нами?

— Я сделал это для твоего же блага. Для блага нашего ребенка.

— Ты — зверь! Я ненавижу тебя.

— Умоляю тебя. Ты не понимаешь, что говоришь. Это — дар, сила, знак высшего существа. Это…

— Мерзко и отвратительно. Лучше бы ты просто убил нас.

— Я дал вам бессмертие.

— Мы попадем в ад.

— Ада нет. Ничего нет.

Он достал из кармана пневматический шприц с мутным составом успокоительного.

— И что теперь? Убивать? Пить кровь? Бояться света, крестов?

— Это в прошлом. Мы стали мало отличаться от людей. Мы победили многие свои слабости.

— Что это меняет?

— Все!

— Боже мой, за что мне такая кара!!!

— Твой бог не услышит тебя. Можешь не надрываться.

— А ты? У тебя есть бог?

— Есть. Я сам.

— Мама… прости… меня и отца. Мы должны быть такими, какими стали.

Мина беззвучно плачет. Дрожат плечи, вязанье выпало из рук.

— Что будет с нами дальше? К чему мы придем?

— Это бессмысленные вопросы. Отец начал войну. Теперь мы враги всего рода. И мы будем сражаться. Остается выяснить: ты с нами?

— Я не могу убивать… это выше меня…

— Тогда есть только один выход. Мы поместим тебя в криокамеру и отправим на дальнюю орбиту. Там ты будешь в безопасности. Так решил отец.

— Что ж, поступайте, как знаете.

— Почему ты такая равнодушная?

— Дочка, мне не понятны ваши проблемы по той причине, что я все еще человек.

В специально зафрахтованном ангаре техники готовили внеатмосферный челнок. Они суетились, муравьями бегая по плацу. Проверяли топливо, системы управления. На борту шаттла монтировали пусковую установку. С ее помощью необходимо было выпустить в открытый космос беспилотный зонд с очень ценным грузом на борту. Бортовой компьютер переваривал массивы двоичных последовательностей, кодирующих курс полета и траекторию выпуска. Груз необходимо было направить на дальнюю орбиту.

Грузовой «ситроен» подошел к ангару ровно по расписанию. Четверо рабочих выкатили из его отсека носилки с большим, отливающим серебром контейнером.

Это был криогенный гроб, полностью герметичный, с климат-контролем, медик-ботом и системой возврата — наноквантовым двигателем. Только землю, традиционную в гробах лордов-вампиров, в нем заменяла жидкость криогена.

Гроб погрузили на шаттл, закрепили на стреле пусковой установки.

Потом в ЦПУ начали последний отчет. Открылась брешь в рукотворной атмосфере планеты, шаттл занял отведенное ему «окно» и вышел на орбиту. Оттуда он произвел «выстрел» и гроб с женой Шерхана растворился во вселенском мраке.

Орбита Марса полна не только мусора и обломков. Она ровными порциями поделена между частными и государственными спутниками. Одни служат трансляторами и метеозондами, другие несут на себе арсенал, сравнимый с армией средних размеров.

Но есть еще спутники-нелегалы, чьи регистрационные номера и полетные траектории — тщательно охраняемая тайна. В поле зрения одного из таких спутников и попал криогроб.

Бортовой баллист-компьютер перехватил траекторию полета неизвестного объекта. Тепло- и визуалсканеры сравнили полученную информацию с эталонами. Секунды ушли на обмен данными. После чего спутник-робот получил указание задержать объект.

Компьютер диагностировал тип двигателя. Навел ЭМИ-орудие, учел упреждение, настроил силу импульса. И выстрелил.

Ракета-ловушка, несущая на себе необходимый заряд, разорвалась над объектом. По космосу растекся кисель энергетического поля. Двигатели гроба какое-то время боролись с тормозящим импульсом, но мощность удержания была больше. Гроб завис в пространстве, а потом стал медленно плыть в сторону спутника. А там уже проходил стадию расконсервирования стыковочный шлюз.

5

Ангажемент был отборным. Кроме Терцио, в зале собрались старейшие члены клана. Умудренные, опасные, сильные. Они не тратили слов попусту, зная цену молчанию, слову и действию. Они привыкли к последнему, зная, на что способны.

Всего девять персон. Девять высших иерархов клана. И десятый — Шерхан. Он же Ян Ватек, он же каинит, истинное имя которого лучше никому не знать. Он стоял в некотором отдалении, скрываемый тенью от колонны. Его глаза хранили спокойствие сытого хищника. В углу рта тлела сигарета. Он ждал. Ждал драматургически выверенного момента, когда стоит вступить. И ожидание это лишено было ненужного нетерпения. Наоборот, айсберг по сравнению с Шерханом показался бы ужасно суетным.

Он осматривал собравшихся, пытаясь понять, на кого стоит реально рассчитывать в грядущей борьбе. И видимое не утешало его.

Иерархи старели вместе с ним. Сейчас они не прятались за лживыми личинами своих мирских «я». Они были открыты, просто светясь усталостью, которую принес им возраст. Былая хватка ушла. Шерхан пытался понять, что осталось от прежней мощи клана. И результаты анализа не вселяли в него оптимизм. Он думал, насколько оправданным может быть убеждение, насколько эффективным хирургическое вмешательство. Клан не может позволить себе быть вялым и бесхребетным. Он должен быть чист и свеж, как только что родившийся младенец. Tabula rasa.

Иерархи шептались на языке каинитов. Слова были тяжелы и неповоротливы, как камни на дне горной речки. В их стремнине путались суждения и принципы. Пожалуй, это было лучшее, на что мог надеяться Шерхан.

Но все же он медлил. В тайных альковах под потолком прятались его убийцы под предводительством Дагота. По первому сигналу они были готовы нанести обезглавливающий удар. Но Шерхан медлил. Он стоял и слушал речи тех, кого когда-то обратил и сделал своими ближайшими соратниками.

Терцио ощущал сомнение, исходящее от Ватека. Ему это не нравилось. Когда люди его полета, такие как Шерхан, позволяют душевной сумятице главенствовать над разумом, мир начинает рушиться. А этого допускать никак нельзя.

Наконец тягостные минуты ожидания прекратились. Шерхан вышел из тени, подняв руку в приветственном жесте. Собравшиеся ответили ему поклоном. Он в последний раз оглядел их всех и начал:

— Вы знаете, по каким причинам вас здесь собрали. Поэтому не будем понапрасну тратить время. Грядет война. За моим кланом начнется охота. Право кровных уз, связывающее нас, обязывает вас присоединиться ко мне. Но я не требую от вас соблюдения клятвы. Я не скрываю от вас, что придется убивать себе подобных. Кодекс каинита строг по этому поводу. Те из вас, кто считает, что не способен больше воевать, могут уйти. Преследовать никого я не буду.

Вперед вышел седой старец, борода которого была ровно разделена на два толстых хлыста.

— Шерхан, я только хочу узнать, что питает тебя надеждой?

— Воля. Инстинкт самосохранения. Вера в самого себя. Я привел достаточные причины?

— Для меня — да. Но нас здесь девятеро. Каждый из пришедших на твой зов давно живет своей собственной жизнью. Мы отдалились от дел клана. Да, верно, что мы все связаны родовой клятвой, но кто теперь вспомнит об этом.

В диалог вступил второй вампир. Его голый череп матово блестел от покрывающих его татуировок.

— Ты совершил страшное преступление, карающееся смертью. Ты поднял руку на основу основ. И хочешь, чтобы мы тебя поддержали? До каких пор будет простираться твоя… наивность?

— Я кажусь вам наивным?

— Да. И еще беспредельно глупым. Ты скажешь нам, что мы не знаем все твои мысли и не постигли твои планы. Но в этом нет необходимости. Род сотрет тебя в порошок. Ты принес своей Семье только одни проблемы.

Шерхан выплюнул окурок и зло затоптал его.

— Все ваши опасения проистекают из вашей закоснелости. Роду нужна свежая кровь. Потрясения. И я стану таким потрясением.

— Шерхан, одумайся, пока не поздно. Повинись.

— Никогда. Я или умру, или выйду победителем. Tercium non datur. Я все сказал. Теперь ваш выход.

Терцио сделал шаг вперед, включаясь в триалог:

— Мое мирское имя Терцио Спатта. Я — пятый Архонт, Хранитель Кармы. Я присоединяюсь к тебе.

Шерхан криво улыбнулся.

— Я — Нунцио Тальви, лорд-оружейник. Я присоединяюсь к тебе.

К Шерхану присоединились еще двое — итого четверо из девяти принцев клана согласились опустить свои головы на плаху Патриаршего суда. Остальных же ждала незавидная участь жертв чистильщиков Шерхана.

Закрыв преданных лордов силовым щитом, Шерхан отдал приказ об атаке.

Дагот и его охотники нанесли удар с ювелирной точностью. Ни один из вампиров не успел поставить защиту. Они были убиты быстро и безжалостно.

Терцио поднял бровь:

— Все так просто, Шерхан? Ты даже не дал им второго шанса.

— Педагогика, Терцио, простая педагогика. Ни у кого из нас не будет второго шанса. Это мы должны понять сейчас и никогда не забывать об этом. Идем, нет времени чесать языками.

Терцио сидел напротив Шерхана, откинувшись на спинку сиденья. Все пассажиры «линкольна» хранили молчание. Ватек и Тальви курили, трое других вертели в руках фетиши, осматривали ногти, просто думали.

Каждый из них силился понять, чего стоит ожидать от будущего. Не от года, не от месяца, даже не от минуты. Каждый следующий миг мог стать последним, оставив за бортом все недосказанное и недоделанное. В любое время возмездие рода могло настигнуть их. Тогда слова лишались смысла, уступая место чистому действию.

Шерхан первым нарушил молчание:

— Мы должны создать свою армию. Клан предупрежден. В течение ближайших суток мы соберем остальных. До этого времени мы не должны ничего предпринимать.

— Ты считаешь, что ожидание — лучшее начало партии? — Вопрошающим был Гвидо дель Баччо, лорд-путеводитель.

— Сейчас — да. Для внезапного удара мы должны иметь силы, минимум втрое превосходящие силы Патриархов. Такой роскоши у нас нет.

— Патриархи сильны. Наш враг… как это странно звучит… превосходит нас по всем параметрам.

— Я знаю. Но история говорит о том, что Патриархи медлительны и порой трусливы. Этому свидетелем не одна прошлая война. Они найдут массу причин, чтобы медлить с ударом.

— Другие кланы могут проявить инициативу.

— Так поступят не все. И сделают это поодиночке. Они слишком горды для инициативы объединения. Только воля Патриархов может их сплотить. И то на какое-то время. А сил противостоять отдельным семьям у нас предостаточно. Я боюсь только Псов церкви.

— Чем мы владеем?

Полторы тысячи воинов из членов клана, в их числе низшие слуги, вызванные, гхулы и ликантропы. Дагот. Отряд наемников. Пока все.

— Я сообщу своему брату, лорду Гаю. Он не откажет, — подал голос Арно Дивер, младший лорд-медикус, — он вольный каинит. Похож на тебя.

— Я помню Гая. У нас была отличная охота в Боснии, в 1999-м.

— И все же, — в разговор вмешался Терцио, — ты можешь объяснить нам, что толкнуло тебя на такой шаг?

Могу ли я объяснить, что значит быть каинитом? Вряд ли. Чтобы понять, кто мы такие, надо быть одним из нас. Все прочее поверхностно, чтобы раскрыть суть нашей природы.

Когда-то у меня была родина, замок предков и фамильный меч. Меня окружали враги и друзья. Моя жена вынашивала под сердцем моего наследника.

В один прекрасный миг все это стало памятью. Жгучим каскадом плоских изображений, лишенных первоначального смысла. Мир скрылся за кровавой завесой. Я был обуреваем жаждой мести. И заменил ее жаждой иного рода.

Веками я был вынужден опасаться дневного света, огня, символа моей прошлой веры. Со временем к этому можно было привыкнуть. Но к вакууму вокруг и внутри меня привыкнуть было невозможно. Я прятался под подолом ночи, затравленно избегая людского общества. Днем я заживо гнил в гробу, под толстым слоем земли, ночью пил кровь и сеял ужас. Меня прокляли, на меня охотились. И так было с каждым из нас.

Шло время. Для нас оно потеряло истинный смысл, смешав дни, годы и века в однообразный калейдоскоп. Дней не-жизни и ночей мучения от голода. Я пообвыкся, принял правила игры. Но этого оказалось мало.

Каиниты перестали бояться крестов и солнца. Серебро уже не убивало нас одним своим видом, хотя и оставалось грозным оружием в руках наших врагов.

Мы вкусили плод власти. Но менее гонимыми от этого не стали.

Я не буду долго говорить. Просто мне надоело быть рабом самому себе.

— Это называется комплексом самоубийцы. Ты алчешь саморазрушения, но признаться в этом боишься.

— Мы все давно умерли, Терцио. К чему этот балаган?

— Животному не дано решать, зачем оно живет. Даже человек бессилен перед лицом своей судьбы. Эта великая загадка, ответ на которую доступен лишь Всевышнему.

— Если Терцио прав, тогда скажи, Шерхан, зачем тебе губить весь клан, если ты один смерти ищешь?

— Я не ищу смерти. Я ищу истинное бессмертие.

Глава 4

1

С той стороны бытия, где тонкими пленками разных цветов сохнут на планетарных орбитах влажные сны счастливых, подставляя свои бока палящим лучам миллионов звезд, и прячутся в ледяной тени суетных комет кошмары и мороки, можно увидеть многое.

Он стоял в начале длинного коридора. По обеим стенам тянулись две ровные вереницы дверей. На каждой из дверей висела медная таблица с номером. Ручки, отполированные многими касаниями до блеска, выгибались во все стороны одновременно, напоминая растущие мыльные пузыри. Он затылком ощущал чей-то шепот, приказывающий выбрать дверь и открыть ее. А потом шагнуть за порог. Но он медлил, ждал чего-то. Знака, сигнала… сам до конца не осознавая, что все-таки ему необходимо.

А потом мысли и ощущения разорвали его на сотни осколков.

А потом хлопнули бесчисленные двери, открывшись разом, высвобождая всех тех, кто был заточен за ними.

Иногда, встречаясь в чьих-нибудь случайных снах, рассказчики, певцы-рапсоды, властители дум человеческих, обмениваются меж собой разными историями. Полны те рассказы всяческих тайн, загадок и странностей. С одних из них слетают, шумя черными крыльями, нетопыри-вампиры, демоны-людоеды и прочие резиденты бестиариев, пугая спящих, заставляя сочиться по телу липкий пот. А с других соскальзывают мягкие перышки снов красивых, про любовь, честь и доблесть.

Так бы и смотрел, наслаждался целую вечность.

2

Ночью наемнику приснился сон. Он видел себя спящим в темной келье. Из маленького, закрытого решеткой окна доносились голоса. Он встал, подтянулся, выглянул на улицу.

На пыльной мостовой стояли монах в черной рясе и старушка. Старушка живо рассказывала монаху что-то свое. Он перебил, поинтересовался ее здоровьем. По интонации ответа наемник понял, что старуха была очень мнительна. Она пожаловалась на боли в сердце. Монах порылся в карманах своей рясы и достал полную ладонь маленьких, сделанных из серебра сердец, рук, ног, голов и мужских членов вперемешку с игрушечными младенцами. Он высыпал их горкой на стол, появившийся рядом.

— Есть сердца, — прошамкал он беззубым ртом, — на пять золотых, на десять и на пятнадцать. Они освящены. Осталось прочесть над ними молитву и положить под подушку.

Старушенция купила маленькое сердце за десять золотых.

Она повернула голову вверх. Туда, где он выглядывал из своей комнаты. Женщина сказала наемнику, что идет на службу. Она ушла, а он продолжал смотреть на двор. Прошел монах в блестящей выгоревшей рясе. Потом из темноты появились два пилигрима. Они сели под стеной на серые камни, достали из сумок хлеб и редьку и стали есть.

Потом наемник увидел себя в длинном коридоре. Он узнал, что до этого, поддавшись скуке, гулял по храму и заблудился.

Узкий проход, в котором он оказался, был вымощен потрескавшимися плитами. Из трещин выбивалась трава. К стенам, окружившим проход, были привинчены чугунные фонари. Должно быть, они давно не зажигались. В одном из них он обнаружил птичье гнездо.

Наемник долго шел по коридору. Вдруг рядом с ним со скрипом отворилась калитка. Он прошел через нее. В яблоневом саду под деревом сидела женщина, кормящая грудью ребенка. Ребенок морщился и хрипел. Рядом с женщиной стоял парень с лицом, испещренным оспой. Он стоял, хмуро понурив голову, теребя руками шляпу.

Монах, страдающий от низкого роста и плеши на голове, обрезал длинным ножом ветки яблонь. Присев на пень рядом с кормилицей, он о чем-то спросил ее.

— Он, — женщина кивнула на парня, — убил серну в лесу. Когда нашему малышу всего исполнилось полгода. Серна. Разве можно убивать ее и приносить в дом.

Монах вздохнул. На глазах наемника резким броском он оскопил парня. Тот беззвучно согнулся пополам. Монах поднялся. Женщина зарыдала, передавая ему ребенка. Монах распеленал младенца.

Женщина сквозь слезы пробормотала:

— С тех пор он весь синий, болезнь душит его горло.

Монах молча повторил ту же процедуру с младенцем. Ребенок заверещал. Но синева его тела тут же сменилась ровным румянцем, и только кровавое пятно между ног нарушало картину благополучия.

В памяти всплыл монах в черной рясе с игрушечными младенцами. Наемник подумал, что раны скопцов заживут быстрее, если они купят за золото игрушечные члены. Он ушел из сада.

3

Наемник присел на край песчаного валуна, отколовшегося от основной массы террикона, и закурил. Он устал, жизненные соки медленно истекали из него. «Черт возьми, — думал он, — как мерзко ощущать себя изможденным…»

Оживленное им тело лежало на голой земле, прикрытое большим медицинским покрывалом из биопластика. Такое покрытие служило микрореанимационным центром.

Сейчас интеллектуальная часть покрывала пребывала в состоянии крайнего замешательства. Изумленно анализируя поступающие от тела данные, она пыталась найти адекватный способ лечения. Но бездушной машине было невдомек, что ожившему трупу под ним нужно только время.

Микрокомпьютер на поясе пискнул сигналом таймера. Наемник выкинул окурок и подошел к телу. Время, отведенное на реанимационные процедуры, закончилось. Он сдернул с тела покрывало и скатал его в валик. Последней стадией было доделать трупу недостающую часть — голову. Шприцом с моноиглой наемник взял пробу крови, потом подошел к клон-клаву и впрыснул пробу в приемник. Теперь осталось только ждать. Процессор проанализирует молекулы ДНК и выдаст готовый результат по истечении трех часов. Пока машина будет работать, наемник может позволить себе короткую передышку.

* * *

Грузовой эхолет летел низко к поверхности земли. В кабине пилота было накурено и стоял запах застарелого перегара. В смотровом люке под ногами мелькала однообразная марсианская пустошь. Пилот внимательно смотрел на монитор внешней камеры, работающей в режиме улавливания тепловых сигналов. Кругом серыми пятнами были разбросаны куски застывшей лавы.

Угловым зрением пилот уловил, как грузовоз обогнал боевой эхолет эскорта. Он щелкнул тумблером и включил систему связи.

Аппарат был настроен на ментальные волны, пилотам не приходилось напрягать связки, чтобы вести переговоры. Достаточно было просто думать.

— Как дела, Барт? — Пилот вел беседу, одновременно улавливая показания большого количества приборов.

— Перегрел реактор, увлекся фигурами пилотажа. Надо бы остановочку сделать.

— Выбьемся из графика.

— У тебя мозги еще не закипели от однообразия? Третий день летим, даже поссать нормально нельзя.

— У тебя засорился дренаж? Ха-ха, ссы в штаны.

— Очень смешно, Кир. Я оценил.

— Ладно, потерпи еще часик-другой, потом остановимся.

— Ты это реактору расскажи, умник.

— Ничего не могу поделать.

— Я тогда к тебе прицеплюсь. Будет немного больно.

— Пошел ты, знаешь куда…

Через пару мгновений пилот ощутил, как грузовоз тряхнуло, потом донесся грохот металла о металл. Каждый грузовой эхолет имел внешние пилоны для стыковки с машинами меньшего размера. Как-то: автономными заправщиками, эндопогрузчиками и боевыми эхолетами.

— Ты мне платье помял, Барт. Разве с дамами так себя ведут?

— Дела закончим, я тебе живенько объясню, как ведут дела в третьей бригаде биодермов.

— Ой, напугал, я вся мокрая уже. Барт, войди в меня.

— Брось паясничать.

Вдруг пилот напрягся. Он изменил разрешение ИК-радара и увидел, как на самой границе охвата дрожит огонек живой плоти, кричащий о своем присутствии спектром теплового излучения.

— Барт, у нас гости. Дистанция — два километра.

— Минуту. Да, я его вижу.

— У тебя прибор более точный. Что там?

— Несколько источников тепла. Один — живое существо. Остальные — машины. Транспорт… медицинский комплекс… стой, есть еще один… но… кажется мертвый.

— Свидетели нам не нужны. Надо остановиться и наблюдать отсюда.

— Попробую поймать картинку со спутника, а ты приземляйся.

Пилот отвел дроссель тяги назад и вниз до упора, переводя двигатель в режим зависания. Потом включил систему донных дюз на торможение. Около минуты он висел на одном месте, потом начал снижаться. Из-под брюха эхолета выдвинулись стойки шасси. Машину тряхнуло от изменения вектора движения. Потом она грузно села, из-под лап шасси вздыбились песок и каменная крошка. Еще через пару минут дюзы чихнули последний раз и двигатель замер.

— Я сел. Прием…

— Жди… не могу поймать сигнал сателлита. Кругом одни помехи.

— Долбаный «Age of Air». Никак не могут наладить ретрансляторы.

— А ты жалобу напиши.

— Работай давай. Потом трепаться будем.

4

Внутренним чутьем наемник понимал, что происходит неладное. Клон-клав работал на пределе мощности, а результат был далек от завершения. Время уходило, а его, как всегда, было мало. Наемник начинал нервничать. Радар его моноцикла заметил большую массу движущегося металла. Посторонние глаза сейчас были не к месту. По системе GPS он связался со своим эхолетом и активировал несколько киборгов-охранников. Находясь на приличном удалении от своего основного транспорта, он не мог видеть, как с шипением раскрылись створки грузового отсека и на поверхность вышли три андроида. Они стояли, настраивая свои системы, проверяя оружие. Потом перешли в режим эхопланирования и взяли курс на лагерь наемника.

Не к месту весь день верещал сканер радиационного фона. И хотя превышение нормы было для наемника не фатальным, это все равно действовало на нервы. Он взял пробы земли и воздуха, но полученный результат не сказал ему ровным счетом ничего. Отсутствие информации даже в таких мелочах тоже не добавляло спокойствия.

Он вернулся к клонировочной установке. Голова была репродуцирована почти на восемьдесят процентов.

Время стало течь еще медленнее.

Шкала детектора перегрева взлетела вверх до критической отметки. Над ухом взвыла сирена экстренного отключения. Во время боя это значило бы верную смерть. Барт перевел эхолет в режим свободного парения, пытаясь разгрузить систему охлаждения. Не хватало еще, чтобы отключились системы вооружения.

Эхолет приземлился. Тяжелые лапы соприкоснулись с поверхностью. Мимикрирующее покрытие окрасилось в оттенки красного, сливаясь с цветом земли. Эхолет «шагал» вперед, сокращались искусственные мышцы. Машина двигалась удивительно изящно, словно не было пятнадцати тонн полибелковой брони.

— Кир, я на земле. Прием.

— Есть картина со спутника?

— Да, но не четкая. Постараюсь подобраться поближе.

— Будь осторожен.

Барт перевел машину на легкий бег. Взвыли сервомоторы коленных соединений.

— Стой, Барт. Мой радар уловил три объекта, двигающихся на большой скорости. Легкие боевые андроиды.

— Какого черта…

— Не знаю, что и сказать.

— Свяжись с коммутатором.

— У них странный источник помех. Глушит дальнюю связь. Не могу перенастроиться.

— Ладно, разберусь сам.

Наемник прильнул к монитору радара. Судя по показаниям, в двух километрах от его стоянки двигался боевой эхолет. Помня о секретности своей миссии, наемник был готов к худшему.

5

Кир чертыхнулся. Голова раскалывалась от чрезмерной дозы принятого наркотика. Глюк давно прошел, но остались отходные ощущения — сухость во рту, напряжение мышц, сонливость. К тому же действовало на нервы ожидание.

— Барт, чего ты возишься? — Кир потянулся за сигаретой. Предупреждающе замигала сирена пожарной сигнализации, но Кир тут же принудительно отключил ее.

— Барт, ты меня слышишь? — повторил пилот.

Несколько секунд коммутатор молчал, раздражая шумами помех. Потом появился входной сигнал.

— Я отследил их точное местоположение. Квадрат SSD-456/12.

— Наш маршрут проложен прямо посередине этой зоны.

— Я предлагаю не ввязываться. Даже если они нас заметили, а я думаю, это именно так, нам нет смысла вступать в конфликт.

— Ты хочешь сказать, что нам надо свернуть с маршрута?

— Именно.

— Барт. Это у тебя в голове тактик-компьютер. Это у тебя фиксированное жалованье, выслуга лет и прочее военное дерьмо. А мне что прикажешь делать?

— Я не могу уловить твоей мысли.

— А чего тут улавливать?! Деньги мне кто платить будет? У меня есть груз, маршрут. Из-за лишних полтысячи миль со мной даже разговаривать не будут. А в депо сдерут штраф за амортизацию машины.

— И ты предлагаешь?..

— Идти дальше.

— Отклоняю. Стратегически опасно. Сравнительный анализ показал, что наши оборонительные системы недостаточно мощны для открытой конфронтации.

— Ты говоришь, как машина. — Кир пытался прервать поток программного сознания, взявшего временный верх в голове биодерма, но безуспешно.

— Полученные данные, — продолжал Барт, — свидетельствуют, что совокупная огневая мощь андроидов предполагаемого противника выше аналогичного показателя наших оружейных систем. К тому же, принимая во внимание степень интеграции разума с системой ведения огня…

— Заткнись!!! — У Кира сдали нервы. — Замолкни, ублюдок! Мудак, пальцем деланный! Я тебе последний раз говорю, что не сверну. И мне плевать на твой информационный понос. У меня и так голова на части разваливается.

Барт слушал эскападу Кира очень внимательно. Потом вмешался в проникновенный монолог:

— Я записал всю нашу беседу и отправил ее через спутник. В особом случае архив будет доставлен в аналитический центр. В нашем тандеме я выполняю подчиненную роль. Поэтому окончательное решение все равно за тобой. Не надо так кипятиться.

— Ты думаешь, легко делать такую работу? Ну конечно, ты далек от бренных проблем. Тебя кормят, лечат, одевают за казенный счет. А я вынужден горбатиться, у меня скоро легкие полетят от двигательных испарений, а денег нет даже на дешевый назальный фильтр.

— Это не мои проблемы.

— Что я и говорю тебе, кретин проапгрейденный. Что я и говорю!!!

— Знаешь, хоть у меня и подавлен инстинкт самосохранения, переродиться я не спешу. Расклад не в нашу пользу, это тебе скажет любой.

— У тебя атакующий эхолет, чего ты трясешься?!

— Ты хоть что-нибудь знаешь о том, что приходится чувствовать, когда у тебя в ушах орет сигнал оповещения и ты знаешь, что ты на прицеле и через миг в тебя полетит ракета или плазменный заряд? Такое вывести из сознания нельзя никакой генетикой. Это чувствует любой биодерм. И плевать на все. Ты когда-нибудь горел заживо в своем эхолете, захлебываясь собственной цитоплазмой?

Биодермы в чем-то похожи на простых клонов. Механика их производства практически аналогична. Но если клон должен полностью копировать тело-оригинал, то у биодерма цель другая. Каждый из них уникален, подогнан для решения определенных боевых задач. Их выращивают, не просто ориентируясь на конкретный тип эхолета, их выращивают под конкретную машину. Биодерм и эхолет должны стать единым целым, неразрывными сиамскими близнецами. Базис биодерма составляет код ДНК его собратьев, созданных ранее. Этот код проходит через анализаторы, евгенические программы, эврифаги. Целью их работы служит выявление сильных и слабых сторон конкретного ДНК. Потом наступает черед манипуляций с отдельными цепочками генов. Полученный геном в теории должен быть лучше своего исходника.

На практике все обстоит сложнее. Биодермы поздних поколений, безусловно, лучше своих суррогатных отцов. Но эмоции, выработанные теми в течение своей жизни, их генетическая память, набор пережитых ощущений, в большинстве своем очень болезненных даже для существ с максимальным болевым порогом, нельзя удалить никакими мутационными операциями.

— Нет, — шепотом ответил Кир.

— А я горел. Сам лично и по ощущениям, доставшимся от «отцов».

— Слушай, Барт, а у биодермов есть Бог?

— Черт его знает. Многие из нас участвуют в сектах. Уставом это в принципе запрещено, но начальство привыкло закрывать на это глаза. Все же и нам надо иногда молиться.

— Идите в церковь.

— Там тест на чистоту крови. Ни один из нас его не пройдет. Мы так же преданы анафеме, как и клоны.

— Ладно, я тебя понял. Но решения не изменю. Мы летим дальше и, если понадобится, сотрем любого у нас на пути.

— Ты командир, — обреченно ответил Барт.

Кир отключил связь. Он вывел двигатель грузовоза из слип-режима. Проверил состояние груза…

Говоря откровенно, груз волновал его больше всего. Во-первых, не очень приятно знать, что у тебя за спиной полсотни килотонн биологически активных отходов. От ощущения перманентной опасности не спасает даже то, что радиоактивное дерьмо инкапсулировано. Во-вторых, Кир не успел стать отпетым негодяем, наплевавшим на все и вся. Он был далек от мысли закрыться куполом безразличия, переместить свою хату к краю. Его работа была далека от того идеала, который он нарисовал себе в бытность молодым пилотом, мечтавшим о космических полетах. Распределительный автомат был суров и бездушен. Проведя анализ результатов учебы в летной академии, он направил Кира пилотом грузовоза пригодным только к атмосферным полетам. Приговор был точен и холоден, апелляция не предполагалась. Кир упал с небес. Падение было долгим и болезненным. Всплыли юношеские страхи и комплексы, Кир пристрастился к сильным стимуляторам, баловался извращениями. Карьеры у него не сложилось. Пять последних лет он занимался тем, что гонял грузовозы, полные вредных отходов, в глубь марсианской пустыни.

Там родилась параллельная вселенная. Тысячи миль песка и камня, черные от покрывающих их контейнеров с промышленным мусором. И этот мусор был не так уж и безобиден ни сам по себе, ни будучи заключенным в магнитные коконы контейнеров. Свалки были непригодны к любым формам биологической активности. Счетчики радиации зависали, не в силах адекватно воспринимать количество килорентген. Сплошная бесконечность «невидимой смерти».

Пронырливые журналисты, чьи имена сейчас доступны только служащим мортиария, пытались воззвать к общественному сознанию, сочиняя эпистолы на тему бесконтрольного вывоза и погребения отходов. Но в мире, где деньги еще сохранили свою власть, их голоса утонули в море глухих и слепых.

Первые полгода работы мусорщиком Кира мучил один и тот же ночной кошмар.

…Он видел землю, далекую и неизвестную. Остров посреди соленого моря, моря бескрайнего. Видел лес в горах. Сосны, низкие вишни с кривыми стволами росли на каменных склонах. Прозрачные реки несли свои воды по холодным камням. В ветвях деревьев тонко пели жаворонки. И где-то вторили им храмовые колокола. Мир, словно рисунок тушью. Нет ничего лишнего. Нет ветра, природа словно спит. Кир видел, как загорается рассвет, но и он всего лишь оттенок двух цветов — белого и черного. Холодный спящий город лежит в долине. Люди спят в своих домах, как в каменных склепах. А в утреннем небе несется птица.

Огромная птица с длинными крыльями. Она не машет ими — они неподвижны. И грохот, страшный металлический грохот. Ее глаза горят цветными огнями — красные, зеленые и голубые вспышки света озаряют ее тупой клюв. В своих лапах она несет длинное яйцо. Он думал, что это птенец, такой же страшный, спит под тонкой скорлупой. Но сон показал Киру этого птенца — он был мертв, и только две частицы — меньше их нет ничего в мире — плавали в белке…

А потом птица разжала свои лапы, и яйцо полетело вниз, к земле…

Люди просыпались. Воины занимали свои посты, жрецы шли в храмы, дети бегали по улицам и пели песни. Старцы, чьи виски убелены благородным снегом прожитых лет, тихо беседовали в рощах и делали фигуры животных из тонкой бумаги…

А яйцо железной птицы медленно падало с неба. И когда оно достигло земли, огненный столб потряс небо. Он взмыл вверх ярко-красным грибом и рассыпался по земле. И люди замирали без движения в этом огненном вихре. И трава пригибалась к земле, ветер проглотил свою улыбку. И горы заплакали ледяными слезами…

…Сон показал этот город годы спустя. И Кир увидел, что люди продолжали умирать, хотя птица та больше не возвращалась…

Кир поднял грузовоз в воздух. Взвыли донные дюзы, поднимая машину в воздух. Заскрежетал металл втягивающихся в днище опорных кронштейнов. Кир отключил мануальный контроль, переведя все системы в режим ментального управления.

Заработал кормовой двигатель. Грузовоз медленно начал движение. Массивная туша эхолета нехотя преодолевала собственную инерцию. Воздух вокруг конусообразной «головы» уплотнился, сзади вырывались ярко-красные языки пламени. Температура вокруг грузовоза поползла вверх.

— Барт, прием?

— Да.

— Я готов.

— Ну и черт с тобой.

6

Наемник посмотрел на монитор клон-клава. До конца клонирования оставалось минут десять — это очень много, непозволительно много. Андроиды передавали сигнал о том, что неизвестные эхолеты после продолжительной паузы вновь продолжают движение. И их курс остается прежним.

«Проклятые мусорщики, — подумал наемник, — „черные грузовозы“, как их называли в профсоюзе перевозок. Нигде нет от них покоя».

Стоянка неизвестного выплыла на горизонте, не нарушив ничьих ожиданий. Барт увидел ее через объектив камеры наружного наблюдения. Он переключил светофильтр кокпита на полное затемнение. Проверил синхронизацию оружия с взглядом и загрузил прицельную сетку. Внешний датчик передал сигнал на сетчатку глаза — окружающий мир стал ярко-красным, а все предметы в нем превратились в бесформенные параллелепипеды с черными ребрами. Нижние углы поля зрения заняли индикаторы температуры и повреждений. Барт вновь перевел эхолет в режим полета и уверенно начал сближение.

Наемник присвистнул от удивления. По данным радара он не мог сформировать представление о приближающихся гостях. Увидеть боевой корпоративный эхолет с массой ручных модернизаций он не ожидал. Такой, пожалуй, может и потягаться с боевыми андроидами каинитов.

Наемник пожалел об одном. Дело еще не завершено. Есть еще несколько последних минут, могущих разрушить работу прошедших суток. Это было неприятно.

Барт парил вокруг стоянки, с любопытством осматривая ее. Центром композиции было обезглавленное тело, лежащее на каменном возвышении. По кругу были расставлены установки звуковых систем. Медицинское оборудование. Толстый бочонок клон-клава горел огоньками контрольной панели. Рядом с ним стоял человек в военной шинели, потертой и покрытой песком. Он деловито изучал показания приборов, изредка поглядывая в сторону Барта.

Наемник, стараясь не выпускать из виду эхолет, проверил пистолеты в набедренных кобурах. Из черного, вытянутого по ширине чемодана он достал и спокойно собрал атомную винтовку «Hive».

Третьим участником предстоящего боя стал появившийся из-за холмов Кир. Он оставил свой эхолет парить на одном месте. Боковые пилоны вокруг кабины ощерились жерлами стволов пулеметной системы «Гнев Божий».

Наемник ждал. Торопиться уже было некуда. Даже если пришельцы сами не хотят ввязываться в драку, он не имеет права оставлять свидетелей.

Но пока есть время продолжить миссию. Голова почти готова. Скоро можно достать ее из контейнера клонировочного аппарата, поместить в имплантатор и совместить его порты с обрубком шеи оживляемого. Потом нужно ждать еще два часа. Будет ли у наемника такая возможность?

Расклад ситуации напоминал игру в бридж — пара на пару. Если повернуть проекцию фотоснимка со спутника слежения таким образом, чтобы обезглавленное тело Влада ногами указывало на юг, то можно увидеть, как на юго-юго-востоке (пять с половиной часов по циферблату) большими пальцами поглаживает гашетки Барт, на востоке (три часа по циферблату) потеет и курит Кир, с одной стороны подстегиваемый деньгами и неизбежной лучевой болезнью от долгого контакта с радиоактивным мусором, а с другой — страхом и сопутствующей нервозностью. На севере (двенадцать часов), впритык к мертвому телу, стоит наемник. Его голова слегка опущена, но глаза смотрят исподлобья пристально, внимательно. Словно ждут чего-то.

Ровно на западе (девять часов по циферблату) стоят на пригорке три андроида. Они видны только наемнику, чей мозг улавливает их сущностные эманации. И он знает, что до поры до времени эти киборги — его главный козырь в предстоящем бою.

Барт практически сразу уловил, что происходит что-то неладное. Но мозг не успел переварить ощущения до конца. Миг прошел между попыткой системы оповещения предупредить о приближающемся заряде и тем, как на броне эхолета расцвел бутон взрыва.

Первый удар нанесли андроиды, подчинившись ментальной команде наемника. Они рассредоточились, тремя невидимыми молниями слетев с холма. Центральный андроид произвел залп из наплечной ракетной установки. Три кумулятивных снаряда, направляемых лазерным лучом, понеслись вперед.

Барт не успел отреагировать. Ему надо было уходить в маневре, запутывая наводящий компьютер снаряда, и отстрелить тепловые заглушки. Но скорость реакции биодерма была ниже, чем скорость ультразвукового снаряда. От немедленной гибели Барта спас независимый блок управления. Он сам сместил эхолет насколько было возможно и активизировал противоракетную пушку. Той удалось сбить два из трех снарядов.

Одновременно с выстрелом андроида начал движение наемник. Он сделал низкое сальто, уходя назад. Приземлился на полусогнутые ноги и набросил на тело Влада энергетическую ловушку, предохраняя того от возможных повреждений. Потом он откатился в сторону и подряд сделал три выстрела по эхолету. Направленные струи дейтерия не достигли цели. Барт уже полностью контролировал ситуацию, более не позволяя себе губительных промахов.

Для Кира произошедшее стало одним сплошным кадром. Он только нервно утопил гашетки и стал перемещать свой грузовоз в горизонтальной плоскости. Спаренные стволы «Гнева Божьего» двигались возвратно-поступательно — кожухи охлаждения одновременно играли роль затворов. Толстые цилиндры искрогасителей венчали вороненые стволы.

Песок и щебень взлетали в воздух там, где в землю впивались тяжелые урановые пули.

«Мочи их, мочи!» — орал сам себе Кир, с головой накрытый волной боевого транса.

Маршевые турбины взорвались потоками плазмы. Реактор работал на пределе, после которого начинался фатальный перегрев. Но Барт старался не думать об этом. Когда интеллектуальный блок наводки гаусс-карабина ловил мишень, зеленый круг прицельного маркера становился золотым. Но перед глазами биодерма лишь мелькали отдельные тени, так же безуспешно пытающиеся поразить его, как и он их. Вот зафиксировался в перекрестие маркера андроид. Барт нажал на гашетку и блестящий от окружающих его паров конденсата ледяной шар устремился к цели.

Ядро, состоящее из заключенных в аммиачную оболочку катализаторов белкового коллапса, бесшумно коснулось грудной пластины андроида. Оружие, рассчитанное на поражение органических целей, вряд ли могло причинить серьезный вред броне «Локи». Ледяной панцирь ядра снаряда раскололся на десятки частиц, отдав долю своей кинетической энергии андроиду. Белковый катализатор кипел на груди киборга, вступая в реакцию с веществом брони.

Андроид отлетел назад. Стабилизатор прыжковой установки не справился с ударной волной. Киборга бросило на землю. Но он быстро пришел в себя, проанализировав повреждения, и продолжил бой.

Кир стал медленно приближаться к основному очагу сражения. Он не переставал стрелять. Пулеметы грелись. Один из четырех стволов заклинило от перекосившейся пули. Посланный ему вслед второй заряд ударился боевой частью в капсюль первого. Отчего произошла детонация, и ствол раскрылся цветком ромашки. От взрыва лопнула направляющая спарринг-ствола, отчего все выстрелы полетели в землю под углом в тридцать градусов.

Но Кир на такую мелочь не обратил внимания.

Барт сделал неудачный вираж, уклоняясь от серии плазменных выстрелов. Его эхолет практически лег на бок параллельно земле. В развороте он ногой сбил высокую колонку, из которой прошедшей ночью лились воскрешающие звуки.

Наемник только сейчас обратил внимание, что все это время к стоянке медленно полз грузовоз с работающими пулеметами. Пилоту было невдомек, что дальность стрельбы у «Гнева Божьего» ограничена. Но по мере приближения эхолета угроза попасть под шальную пулю возросла.

Второй и третий андроиды, повинуясь приказам наемника, пошли на перехват грузовоза. Ручные импульсные лазеры врезались в броню эхолета. Та пенилась от перегрева.

Барт резко включил прыжковый ускоритель. Эхолет взлетел вверх. Барт отключил тягу, сделал обратную бочку и в пике, на бреющем открыл огонь из противопехотных пулеметов. Массивные урановые пули злыми жалами впились в грудь и голову андроида.

Вдобавок Барт ударил из магнитной пушки, и мощный индукционный импульс обволок киборга плотным коконом. Внутренние цепи андроида не выдержали и сгорели.

На последнем дыхании киборгу удалось сделать еще пару выстрелов. На сей раз попавших в цель. Плазменный заряд ударил в «плечо» эхолета. Лопнула миомерная мышца плечевого акселератора, взорвалась цепь питания гаусс-карабина — Барт потерял свое тяжелое орудие.

Засвиристел сигнал ремонтного бота, пытающегося восстановить полимерную культуру брони левой конечности и вернуть подвижность суставу.

Но для андроида это была лебединая песня. Второй магнитный залп сжег центральный процессор, и киборг остолбенело замер, что в его случае означало смерть.

Наемник быстро оценил ситуацию. Он уже потерял одного андроида, но и противник был утомлен и поврежден. Судя по показанию тактик-компьютера — а таковой был вживлен в лобную кость наемника и получал данные через наносканер в хрусталике глаза, — боевой эхолет перегрелся, у него отказал карабин. Боеприпасы пулеметов были на исходе. В районе крюйт-отсека броня была истощена множественными попаданиями. Бой продолжался.

Кир остервенело рвал рукояти управления, пытаясь маневрировать. Ему удалось корпусом эхолета сбить одного из андроидов и направить на него донные дюзы. Киборг расплавился в огне термоядерного выхлопа. Но вот второго андроида достать было трудно. Тот удачно избегал контактов с корпусом эхолета, делая виражи вокруг него. Из его лазеров вырывались рубиновые молнии, прожигающие корпус.

Кир давно израсходовал свой боекомплект. Сейчас он раненым бегемотом кружил на месте, пытаясь избавиться от назойливого как комар киборга, неустанно жалящего его.

Наемник поднялся во весь рост и нажал на курок. Завыл маховик, вращающий пакет стволов. Вариоформные дула гнулись, отслеживая изменения в положении цели. При необходимости корректировку вносил сам стрелок, поворачиваясь в сторону противника.

Барт тянул время маневрами, не открывая огня. Он боялся, что перегретый двигатель взорвется. Надо было подождать.

Ремонтные боты не справлялись с объемом повреждений. Противник неустанно вел огонь, обстреливая эхолет.

Андроид спланировал на «шею» грузовоза, где на гибких суставчатых кронштейнах кабина крепилась к грузовому отсеку и двигателю. Вакуумные присоски на подошвах киборга с шумом откачали воздух под ногами, и андроид крепко прицепился к грузовозу. Он начал методично резать корпус, стараясь пробраться внутрь.

7

Внутри царила искусственная зима. Его тело мучилось аллергией на любое тепло. Только при условии, что воздух охлажден до температуры минимум -10 градусов, он мог существовать в условиях относительного комфорта.

Болезнь сделала его изгоем. Только на орбите, среди бескрайнего космического холода, он смог найти приют. Решить проблему общения с остальными людьми. Снизить телесные страдания.

Прожитые годы научили его мириться с неизбежностью. Бремя тягот и страданий потеряло былой вес и остроту ощущений. Его глазами стали визиры спутников, оснащенные лучшей цейсовской оптикой.

Во все времена, удалены ли они влево от начала летосчисления или вправо, были люди, принявшие позицию меча или другого оружия, и люди, ставшие на путь магии, как бы она ни называлась и какими бы законами ни оперировала. Фелиаг был из меньшего, но не менее могущественного класса тех, кто привык выбирать свой путь из альтернатив, больших, чем предоставляется судьбой.

Во времена, прошедшие задолго до рождения Фелиага, были люди, которым на магическом поприще повезло больше. Одни обращали взоры в сторону местных божеств, возносили им молитвы, пускали кровь жертвенным животным и оседали за стенами монастырей. Другие шли в частные практики, иные удалялись к горным ручьям для медитаций и самосозерцания. Были и такие, кто выбирал путь достижения мирового господства. Фелиаг в бытность школяром потратил энное количество времени на изучение истории и пришел к выводу, что на вкус и на цвет… как говорится.

Но были среди магов прошлых времен и те, кто сам не ведал своих желаний, не знал, во что играет, и получал от этого не меньшее удовольствие. Эти одинокие волки веками жили в уединении, изредка появляясь на людях для решения своих конкретных проблем. Обычно они молились своим собственным идолам, занимались гипнозом и кровопусканиями.

Фелиаг был из этой породы.

Большую часть времени Фелиаг проводил во сне. Там он нашел возможность очистить сознание от мусора, привносимого суетой бодрствования. Там же он мог восстановить силы, некогда потраченные на создание невидимой информационной паутины, которой он оплел Марс.

Своим редким пробуждениям Фелиаг был не рад. Да и кому прибавит оптимизма мысль о собственной близкой кончине. Последнее время во сне ему часто приходили одни и те же образы… Фелиаг ухмылялся, вся его жизнь стала одним монотонным сном. Фелиаг видел, как в свете далеких звезд горят золотом контактов его троды, затем где-то рождается вихрь, пока не заметный, но уже можно ощутить кожей его горячее дыхание. Самум, информационный тайфун, затягивающий водоворот математической спирали, в любую секунду, в любой такт процессора готовый поглотить Фелиага без остатка, словно результат целочисленного деления. Фелиаг стоит на вершине холма, сложенного из бумажных книг, форпостов древней мудрости. И оттуда ему прекрасно видно все, что происходит в космосе, не исключая его самых удаленных уголков.

Нерукотворная сеть, улавливающая любые возмущения, отслеживала состояние биосферы во всем многообразии ее проявлений. Питаясь новыми ощущениями, Фелиаг оценивал их, анализировал. Все это создавало кирпичики его собственной мировоззренческой картины. Его магический инструментарий. Контактируя с миром таким образом, он забывал о недуге, изгнавшем его с поверхности планеты в космос. Так и только так он мог следовать своему предназначению.

Когда выращенные им гомункулы, реагирующие на миазмы агрессии и колебания некрофона, уловили мощное возмущение, Фелиаг спал. Его сенсориум был перегружен. Слишком многое начало происходить на Марсе. Силы, потревоженные кем-то на земле, пришли во взаимодействие друг с другом, нанося повреждения энергетическому полю планеты. От внимания Фелиага, от рождения наделенного мощными ментальными способностями, такое уйти не могло.

Гомункул, дитя биоинженерии, генных манипуляций. Маленькое серое тельце, покрытое тонкой прозрачной кожей розового цвета. А за ней сплошное месиво из органов, гипертрофированных и неразвитых, привитых и удаленных, пересаженных и выращенных. Гомункул — огромный вычислительный потенциал, аналитическая машина, способная обрабатывать информацию, контролировать иные машины, как органические, так и неорганические. Идеальная система удаленного управления и связи, способная передавать не только информацию, но и психоимпульсы.

Фелиаг сидел за столом, покрытым черной мантией. Его руки были погружены в специальный контейнер с проводящей массой, от которого шли контакты к колбе из армированного стекла, в которой в собственно слизи и крови плавал гомункул. Его тонкие глазки, не чувствительные к диатоническому световому ряду, был прикрыты прозрачными веками, еще не успевшими ороговеть.

Маг сосредоточился, посылая импульс гомункулу. Существо в пробирке дрожало под потоками команд, обрабатывая их одновременно. Бурлила питательная жидкость и натянулась пуповина, расцветающая снаружи колбы целым хороводом отдельных каналов, что оплетали собой небольшие контейнеры с питательным желе.

Информация в представлении вычислительных машин есть совокупность двоичных последовательностей, которые представлены как упорядоченный набор двух сигналов — ноль и единица. Это универсальный код. С его помощью можно создать электронное представление любого типа информации — текст, изображение, звук.

Маг оперирует несколько иными базовыми сигналами. В качестве обработчика внешней информации он использует свой собственный мозг. Основа основ его инструментария — собственные ощущения — цвет, фактура, запах, пространственное позиционирование.

Внутренним взором Фелиаг осматривал поле боя. Сгоревшие остовы двух андроидов, движения эхолета, человек, с колена стреляющий из винтовки. Кругом мешанина из изрешеченного оборудования. Все это кричит о царящей вокруг агрессии и ненависти.

Но главное, что привлекает и настораживает Мага, это активный некрофон, исходящий от обезглавленного тела. Оно — концентрация потустороннего холода, в котором с одинаковым успехом растворяются все чувства и эмоции, присущие живому организму. Фелиаг знает, чем бывает чревато вмешательство в мир мертвых. Вмешательство грубое, бесцеремонное, лишенное оглядки на то, что потусторонний мир живет по своим законам, уважать которые долг любого, ищущего контакта с мертвыми.

Нити, тянущиеся от следствий к причинам, заставляли мозг Фелиага лихорадочно работать, переваривая полученные сведения. Он думал, и от этих мыслей повышалась температура его тела. А большего страдания для Мага пока не было.

Фелиаг отключился от гомункула, встал из-за стола. Ему необходимо было время, чтобы привести голову в порядок, сосредоточиться. Дрожь, которую нельзя было унять, охватила его. Не в силах успокоиться, он ринулся к кабине пространственного телепорта. Тот в доли секунды перебросил Мага на верхние уровни его обители, где в камерах-морозильниках Фелиаг мог бороться с недугом.

Маг дрожал странным, мистическим ознобом, который охватывал его каждый раз, когда паутина приносила сведения о неформатных возмущениях. И все же…

Постепенно Фелиаг начал успокаиваться. Он расправил плечи. Мысленно вызвал в голове образ окружающих его стен. В центре потолка одиноко дрожала сиреневая капля магической энергии. От нее во все стороны тянулись тонкие дымчатые отростки. Они ажурной сетью оплетали холодильную камеру, проходили сквозь Мага, наполняя его теплой силой. Округлые своды были украшены орнаментом, невидимым простому глазу. Много месяцев ушло на то, чтобы мысленным взором нанести на стены руническую вязь, а потом наполнить ее магической энергией. Чем дальше шла работа, тем меньше становились узоры, тем тщательнее они вписывались в уже созданную картину. Безумные по сложности узоры становились еще причудливей, сочетание цветов завораживало. Картина пульсировала внутренним огнем, оживала, переливаясь от одного узора к другому. Тонкие линии мерцали, шевелились.

Маг поймал конец одной из линий. Завернул его в кольцо с единственной плоскостью. Пропустил через него еще две линии. Вот оно. Теперь мир на поверхности был виден ему глазами землян. Их мысли стали его мыслями. И вдруг он ощутил плохо скрываемый страх, исходящий от них.

Вид на Марс с произвольной точки n-мерного пространства вселенной есть не что иное, как антрацитово-черный холст, покрытый разноцветными брызгами звезд, бурыми пятнами астероидов, металлическими блестками спутников и орбитальных комплексов.

С точки зрения компьютеров космотерминалов, Марс и его орбиты — это красный круг планеты в центре системы координат и равномерно удаляющиеся от него концентрические траектории его естественных и искусственных спутников. Обители Фелиага на этих картах нет. Звездная крепость Мага не имеет жесткой орбиты, находясь в свободном полете. Она оснащена мощными оборонными системами, механизмами-сателлитами, служащими для маскировки, слежения, захвата. Все это проектировалось и строилось в строжайшем секрете, выводилось в космос с заброшенных стартовых установок в глуби марсианской пустыни. Все это тщательно скрыто от посторонних глаз.

Обладая подобной мощью, Фелиаг способен вмешиваться в любые события, имеющие место быть на поверхности и в открытом космосе.

Цели, которые преследует Маг подобными вмешательствами, известны лишь ему самому.

8

Наемник всегда гордился тем, что ему удалось акселлерировать свой сенсориум не с помощью имплантаций, а путем долгих и изнурительных тренировок. Но то, что произошло, повергло его в транс, потому что оказалось за пределами его гипертрофированных чувств.

Сперва он подумал, что раскаленный от жара выстрелов и взрывов воздух сыграл с ним злую шутку, обманув оптическим искажением. Но потом, когда глаза отказали полностью, он понял, что стал жертвой чьей-то запланированной диверсии.

После того как он потерял зрение, отказало тело, мышцы обмякли, руки выронили оружие. Несколько секунд он продолжал стоять, но потом подкосились ноги, и наемник упал, сильно ударившись головой о землю. Затем сознание накрыл ледяной саван беспамятства.

За секунду до падения Барт думал, что реактор все же не выдержал и взорвался. Но приборы показали обратное. Внезапно отключились все системы, реактор чихнул последними тактами, замерли в нейтральных положениях карбоновые стержни системы охлаждения. Эхолет полетел вниз, попав в неконтролируемый штопор. От падения в воздухе повис металлический лязг и хруст от ломающихся частей активной брони.

В кабине Барта с силой отбросило назад, где в изголовье сиденья был вмонтирован блок нейроприемника. Хрупкая виниловая игла нейромоста с хрустом переломилась. Посыпались искры от короткого замыкания. Барта тряхнуло, бросило вперед. Он не успел отреагировать и лицом ударился о панель приборов. Хрустнула носовая кость, мониторы залила темная сукровица. Барт потерял сознание.

По шее текла тонкая струя цитоплазмы. Она смешивалась с жидкостью-фризом, текущей из порванных микротрубочек охлаждающего жилета.

Кир подумал, что именно так и должна выглядеть Смерть, окруженная мириадами цветных молний и сполохов. За секунду до того, как его грузовоз потерял управление, андроиду удалось пробить обшивку и добраться до кабины пилота. Он беззвучно поднял руку с вмонтированным лазером, а мысленный приказ инициировал выстрел. Нейронная сеть, связавшая синтетико-органический мозг андроида и механику его оружия, сработала безотказно. Луч вмиг испарил голову Кира. Его тело дернулось и завалилось на бок. Крови не было — высокая температура импульса запекла рану.

Андроиду не суждено было порадоваться победе. И не потому, что он был лишен возможности чувствовать что бы то ни было. А потому что эхолет резко тряхнуло. От взорвавшегося двигателя, ударная волна и поток огня накрыли кабину. Окруженный клубами пламени эхолет начал медленно падать. Когда он коснулся земли, от перегрева и удара детонировали капсулы с отходами. Вырвавшийся наружу радиоактивный мусор переродился в небольшой ядерный взрыв.

Накрытая энергетической ловушкой, импровизированная лаборатория наемника выдержала взрыв грузовоза. Жидкий огонь накрыл ее, лишенный возможности прорваться за защитный кокон.

9

Три больших мутных глаза, лишенных окружающих покровов, смотрели на него сверху. В них не было жизни. Но в них не было и смерти. Они были холодны и страшны в своей бесчувственности. И все же в черных, матово блестящих зрачках, в золотистых ромбовидных прорезях-диафрагмах угадывался разум — холодный, лишенный эмоций, чистый разум вычислительной машины.

Боль пришла позднее, когда он скорее убедил себя в том, что должен ее чувствовать. Ее жидкий огонь тек по венам, проникая повсюду.

Что-то холодное обхватило его, сжало. Поднесло его вплотную к глазам. Он откинулся назад, чтобы не видеть их холодного взгляда. Тут же в шею и затылок уперлись два острия, надавили на нервные окончания, и ему пришлось открыть глаза, встретиться взглядом с машиной.

В голове бомбой взорвался чужой голос. Мозг уловил массу новых образов, чьи формы и цвета были ужасны. Он хотел сопротивляться, но не мог. Память угасала, навсегда унося с собой прошлое, стирая тонкую грань между безумием и забвением.

Потом пришел покой. Не осталось ничего.

Фелиаг стоял за стеной из зеркального пластика. Его руки были сложены на груди, голова опущена. Взгляд изучает линии плиточного покрытия на полу. Из его ушей тянутся два гибких суставчатых трода, чьи концы подключены к выходам на приборной панели. Огоньки, закольцованные вокруг тродопортов, перемигиваются друг с другом. На внешней ткани его зрачков бегут строчки закодированной информации, которую процессор-интерпретатор демодулирует из ментальных сигналов и модулирует в сигнал, понятный машине.

Силой своих ментальных способностей Фелиаг сам завершит процесс клонирования, вернув Владу его голову. Потом он лишит его памяти, сделав послушным только его, Фелиага, воле. А потом он будет долго размышлять, пытаясь до конца выяснить, во что же добровольно ввязался.

Маг вздохнул.

Глава 5

1

Честному человеку нечего бояться. Он крепко спит, потому что его совесть не отягчена грехом или преступлением. Он исправно платит по счетам, паркует машину в строго установленных местах, сморкается в платок и водит детей в церковь по воскресеньям слушать проповеди. Если, конечно же, у него есть счета, машина, платок и дети. Обычно такой счастливец имеет медицинскую страховку, он тратит четверть часа в день на занятие любовью с женой, после чего со спокойным сердцем засыпает.

Как правило, у такого человека не просто достаток, но всего по двое. Работа и приработок, машина и еще один транспорт, который ждет, пока сын хозяина не достигнет нужного возраста. Двое ребятишек ждут от него рождественских подарков и прогулок в зоологический сад. Жена готовит ему праздничный ужин, а в офисе, прилежно ведя делооборот, его ждет секретарша, которой он платит ежемесячные премии, а в ответ она дарит ему радость орального секса в послеобеденный час.

Как правило, такому человеку не представляет труда въехать или, in vise versa, покинуть пределы города или планеты в целом. Как он это делает? Ответ очевиден. С рождения беспристрастная машина наносит лучом медицинского микролазера и в дальнейшем считывает неповторимый узор сетчатки глаза новорожденного обывателя. Со временем база данных на имярека разрастается до огромных размеров. Но зато каждый его шаг четко зарегистрирован и проверен на соответствие всем существующим законам. Даже зайдя в магазин, он тут же попадает под всевидящее око сканера и тот, в точности считав метку, передает ее на процессор акустической системы, которая приятным женским контральто приветствует посетителя по имени.

То, что произойдет дальше, таких людей не касается.

2

Таможенный чиновник сонно опирался на турникет. Его веки были не в силах бороться с усталостью и старались сомкнуться. Чиновник тряс головой, прогоняя прочь мысли о сне. К тому же в очередной раз звучала в его голове клятва проводить ночи дома, в обогреваемой колонией хлоробактерий постели, а не прожигать жизнь в SBDM-притоне. К тому же принятый стимулятор не только не вернул потраченные на любовном фронте силы, но и стал причиной страшной мигрени. От которой казалось, что голову сжимает раскаленный обруч, в каждый глаз закапали ртути, а в желудке завелись муравьи. Что это за существа, чиновник не знал, но удачную по его мнению метафору он почерпнул в одном из бесконечных виртуал-сериалов в стиле нуар, которые так нравились его утонченным гомосексуальным друзьям.

Тем временем длинный монорельсовый состав смешанного типа вошел в пределы станции-приемника. Компьютер, установленный в кокпите машиниста, передал номер рейса, фрейтерский адрес и остальную идентификационную информацию на терминал таможенного чиновника. Особо не волнуясь по поводу неодушевленного груза, чиновник пробежал взглядом по тем строкам, которые информировали его о живых пассажирах. При первом приближении не обнаружив ничего подозрительного, чиновник, подчиняясь архаичной традиции, покинул свой пост и вышел на перрон, к самому составу.

Пока он размагничивал интеллект-замок своего кокпита, спускался по винтовой лестнице вниз, гремя военными ботинками по металлу ступеней, псевдоразум станции в автономном режиме запустил процесс разгрузки. Навесной эхокран завис над вагонами с карго, чей тоннаж выходил за предел силы эндогрузчика, и сам, обменявшись сигналами с кремниевым разумом вагонов, принялся за работу.

Оператор поезда отстегнул ремни, удерживающие его в кресле, встал, размял затекшие мышцы. Прижав большой палец руки к сенсорной панели, он открыл боковую створку кокпита и одновременно с этим активировал сервотрап. Спустившись на перрон, пилот закурил.

Вскоре к нему подошел таможенный чиновник. Мужчины обменялись короткими кивками, сохраняя молчание.

Еще через несколько минут завершилась рабочая проверка и процесс разгрузки фрейтерных вагонов. После чего началась высадка пассажиров.

3

Первый и второй пассажирские вагоны не привлекли внимания таможенного чиновника. Он вяло разглядывал цветную толпу, посыпавшуюся на перрон. Те, для кого Луксор не был конечной точкой путешествия, или остались в своих купе-ячейках, или лениво прогуливались вдоль путей, то и дело останавливаясь около рекламных штендеров или вендор-автоматов. Остальные спешили к точкам пропускной регистрации и камерам-хранилищам.

А вот около третьего вагона чиновник остановился. Его внимание привлек мужчина очень высокого роста, держащий на поводке большую собаку.

Чиновник поднес указательный палец правой руки к уху и слегка надавил на отверстие ушной раковины. Спрятанный внутри ушной раковины чип-передатчик включился на двустороннюю связь с терминалом внутри таможенного офиса.

— Сэр. — Чиновник опустил левую руку к поясу, чтобы достать сканер сетчатки. — Извините, стандартная процедура.

Незнакомец слегка склонил голову. Для его роста, превышавшего два с половиной метра, чиновник был уж слишком низок. Правый глаз пришельца выглядел гипертрофированно увеличенным за счет трансплантированного в него многофункционального сканера. Отчего глазница и белок выглядели как овальная плошка красного цвета, внутри которой плавала черная зеренка зрачка, которая то и дело меняла свой размер.

Левый глаз, ненатурально правильной сферической формы, был закрыт искусственной хитиновой пленкой с рядами мелких прорезей. Если бы чиновник был образованным человеком, ему на ум пришел бы образ забрала на древних шлемах.

Но чиновник был хорошим служащим, поэтому его голова была не отягощена лишними сведениями, не имеющими никакого отношения к сути его работы.

— Я настаиваю. — Чиновник понизил голос, наивно полагая, что приемчик из репертуара все тех же виртуальных сериалов придаст ему нужный вес в глазах общественности.

Приезжий, по-прежнему безмолвный, опустился на одной колено и подался корпусом вперед. Одновременно с этим его правый зрачок максимально расширился, а хитиновая пелена левого глаза раскрылась, обнажая вертикальный зрачок, плавающий в болезненно-желтом белке.

— Последствия травмы, — прохрипел мужчина после того, как чиновник в ужасе отшатнулся от него, потрясенный таким зрелищем.

Вновь овладев собой, таможенник навел сканер и считал информацию с сетчатки. Сведения, полученные им после того, как сканер обменялся информацией с терминалом таможенного офиса, не содержали ничего подозрительного.

— Ваше животное, сэр? На него есть карантинное разрешение?

Приезжий поднялся с колена и дернул рукой, которая сжимала обручи поводка. Собака, за все это время лениво лежавшая у ног хозяина, подняла голову.

Это был пес, явно выращенный искусственно, с применением генетических вмешательств. Его длинное мускулистое тело было покрыто не шерстью, а чем-то, скорее похожим на дубленую кожу, которая была украшена причудливым мозаичным узором серого цвета, что отлично выделяло его на фоне абсолютно черной окраски пса. Однако на боку, на уровне линии продольной симметрии, начинаясь у второго и завершаясь у пятого ребра, шел узкий розовый шрам, который в точности повторялся на другом боку собаки. Создавалось впечатление, что когда-то пес был насквозь пронзен широким лезвием какого-нибудь оружия. Мощные лапы говорили о том, что существо было выносливым стайером, купированный хвост толстым обрубком венчал крестец собаки. Короткая морда с мощными челюстями и два узких глаза были заключительными штрихами к экстерьеру мутанта.

Но еще оставались уши.

Сперва чиновник не обратил внимания на этот факт. Вторым его увлечением после садомазохистских игрищ были гладиаторские бои между животными. И он отлично понимал, что длинные, в полторы головы, уши будут помехой для пса с такими данными. К тому же уши эти, выгнутые неестественным образом, закрывали лоб собаки и были сильно прижаты к линиям вдоль скул. Это так удивило чиновника, что он не сдержался и проговорил:

— Странные уши у вашей собаки.

На лице пришельца расплылась безгубая улыбка, обнажившая два ряда мелких, треугольно подпиленных зубов.

— Это для того, чтобы лучше улавливать звуки, сэр, — проговорил он.

Чиновник только хотел было присесть, чтобы снять отпечаток с сетчатки собачьего глаза. Но пес опередил его. Он быстро встал и мотнул головой. Уши, поддаваясь мышечному импульсу, разлетелись в разные стороны.

Чиновник в ужасе отшатнулся назад, потерял равновесие и упал на задницу. С глухим стуком сканер приземлился на бетонное покрытие перрона.

То, что предстало взору таможенного чиновника, никак нельзя было назвать нормой. На лбу пса располагались еще две пары глаз.

Приезжий расхохотался и просто перешагнул через лежащую перед ним фигуру.

— С моим Псом все в полном порядке, сэр.

4

Луксор еще спал в то время, когда его воздушную границу нарушил атмосферный шаттл линии гражданских перевозок «Фивы Он-Эйер», бортовой номер СС-098-Х, везший три сотни разномастных пассажиров.

Места под номера 99 и 100 занимали два джентльмена, чьи портреты скорее были уместны в качестве образцов для клиники пластической хирургии «Неофейс», нежели для публики, привыкшей брать билеты на дешевый чартерный рейс на шаттл, чей срок эксплуатации так тщательно скрывали владельцы авиакомпании, что преуспели в этом значительно больше, нежели, собственно, в самих способах ведения своего нехитрого бизнеса.

Имена и узоры сетчатки мужчин были не более чем результатом хорошей работы личностей, кто особо не афиширует род и суть своей деятельности, но вовремя оказывается на пути у тех, кому необходимо уйти из жизни так, чтобы саму жизнь не утратить. Для этого подобный сорт умельцев идет на изысканные ухищрения, чтобы пробить защиту информационных терминалов в информхранилищах Службы Регистрации и Контроля, и на более простые операции, связанные с пересадкой органов, то есть в данном случае глаз. Но даже после этого их клиенты не спешат устраиваться на работу в те места, где их вновь приобретенная личина сразу станет общественно известна. Обычно такой сорт людей не уживается среди добропорядочных граждан, стараясь выбрать себе пристанище на изнанке мира. В тени. А еще лучше в полном, абсолютном мраке, куда не проникает даже намек на яркий свет.

Такой жестокий и убийственный до недавнего времени.

Однако обладатели билетов на места 99 и 100 поддались на обаяние неуязвимости, которую сулила природа их сущности, что особо не старались слиться с толпой. Наоборот, их яркая, даже кричащая внешность всеми силами привлекала к себе внимание. И только особое умение быть невидимыми, а точнее, выглядеть иначе для неподготовленных глаз, как-то примиряло оболочку с начинкой.

99 и 100, будем называть их так и далее, покинули салон шаттла последними. Они вместе с остальными пассажирами прошли все причинствующие космопорту процедуры и легкими шагом направились к надземным терминалам, где парковались ховермобили службы городских пассажирских перевозок.

Зафрахтовав первого попавшегося перевозчика, 99 и 100 удобно устроились на заднем сиденье. Оба хранили молчание, часто курили и лишь иногда обменивались долгими взглядами. Случись рядом с ними человек, способный считывать информацию на ментальном уровне, или, выражаясь проще, читать мысли, он бы узнал много интересных и зловещих деталей о личностях 99 и 100.

Встреча была назначена на пятый час после полудня, но клиент опаздывал. Что заставляло Порфира нервничать. Мысленно он даже был готов к тому, что с минуты на минуту на него упадут бойцы спецназа и прикроют лавочку по подпольной торговле оружием раз и навсегда. И потом уже некому будет доказывать, что именно сегодня ни о какой контрабанде даже речи быть не могло. Порфир прекрасно знал, что его непунктуальные визави голыми руками могут уничтожить несколько сотен противников. Ну и от осознания этого Порфир ежился от холодка, пробегающего по спине, не совсем руками… Однако все это не отменяло той нервной дрожи, которая терзала Порфира.

Дело, в сущности, было куда проще фантомных облав и прочих подобных происшествий. Само по себе свидание с такими личностями, каковыми являлись 99 и 100 (а это были именно они), ставило под большое сомнение возможность дальнейшего существования такого белкового организма, как Порфир. На его плече, повинуясь древней восточной традиции, уютно расположилась татуировка в виде анаграммы Y и V, что свидетельствовало о его причастности к семье каинитов не хуже, чем пресловутые линии сетчатки его глаз. И если о его встрече с Псами станет известно прямым хозяевам, то смерть станет самым простым наказанием для нерасторопного вассала. А ему так хотелось дожить до обряда посвящения.

Тишина ночи нарушена звуком, какой издают нагнетательные дюзы ховермобиля в режиме торможения. Сухие щелчки замков и шорох сервомоторов. Замшевые туфли глухо стучат по керамике дорожного покрытия. Руки скользят в карманы курток. Порфир ежится, поднимает руками ворот бушлата, сшитого по последней моде из новейших интеллектуальных материалов, которые меняют фактуру, цвет и фасон одежды по желанию клиента.

Когда 99 и 100 попадают в поле зрения Порфира, тот не может победить резко возникшее желание упасть на колени перед ними. Но манерный кивок головы, сделанный 100, словно отменяет инстинктивный порыв, и Порфир переводит дыхание, до этого дававшееся ему с некоторым усилием.

— Итак, сделаны все приготовления? — Голос у 99 низкий и сухой, лишенный всяческих эмоций. Так могут говорить только существа, чьи интересы лежат далеко за пределами мирской суеты. Однако же 99 никак не может относиться к подобным сущностям.

— Да, сэр. Ваши указания выполнены в точности и в срок.

— Есть сведения от других Псов?

Порфиру не дают возможности договорить. Его внимание отвлекает 100, который начинает обходить Порфира по кругу, при этом глупо хихикая и ухмыляясь. От чего человеку становится совершенно плохо. Он чувствует, как, подчиняясь новому приступу животного ужаса, у него подламываются ноги.

Тем временем 100 подходит вплотную к ренегату и трогает его за рукав.

— Хороший материальчик, ха. Дорогой. Качественный. Ха.

— Перестань, — 99 грубо окликает напарника, — мы здесь не за этим.

— Отчего же, отчего же… Как раз за этим. Шкурку обновить.

Порфир полностью теряет самообладание и падает на колени. В какую-то секунду его сознание просветляется и он понимает, что силы покидают его потому, что уж слишком сильно гипнотическое воздействие, исходящее от 100. Старый, древний как мир, прием вампира.

Белой молнией что-то проносится рядом с Порфиром и отбрасывает его в сторону. Одновременно с этим в противоположном направлении падает 100, сбитый с ног мощным ударом в грудь. И слегка меняется поза 99, до этого стоявшего прямо, с руками, сложенными на груди. Сейчас же он слегка наклонился вперед, правая рука выброшена перед собой, ноги расставлены так, чтобы погасить отдачу от выстрела. Который произведен из спрятанного в рукаве гаусс-карабина.

Оглушенный Порфир отползает в сторону. Его сознание освободилось от чужеродного воздействия. Теперь он смотрит в сторону упавшего 100. Кинетическая сила снаряда отбросила его к стене одного из трех домов, составляющих стороны тупикового колодца. Спина 100 впечаталась в стену, пробив в ней приличную брешь. Сам вампир удивленно осматривал свою грудь, в которой зияла черная дыра от раны. В самой же ране, в глубине между ребрами кипело аммиачными парами полипептидное ядро, постепенно растворяясь в слизи, которая заменяла каиниту кровь.

— Только зря костюм испортил, — ощерился 100.

— Еще раз такое повторится, и я буду вынужден применить дисциплину.

— Ладно, ладно, я просто шутил. Этот смертный все равно долго не протянет. Так или иначе, Шерхану станет известно, что у него завелись крысы.

— Не твоего ума дело. Нам приказано действовать быстро и по возможности бесшумно. Судьба посредников меня нисколько не волнует. Но пока этот человек нам нужен.

Порфир, хныча и утирая выступившие слезы, никак не мог привести свою моторику в порядок и подняться. Тем временем 100 закончил регенерировать и поднялся на ноги. Его куртка также восстановилась, скрыв все следы недавнего оружейного воздействия. Закончив восстановление, 100 обратился к Порфиру:

— Мы все служим одному и тому же. Пока такой слизняк, как ты, исполняет волю Патриархов, я не в силах тронуть тебя. Однако, — теперь 100 обращался к своему напарнику, — кое-кому не мешает научиться отличать истинные намерения от желаний развеять скуку.

99 помог подняться до сих пор мало что понимающему ренегату, и только потом ответил:

— Впредь я буду более тактичен, — 99 выдержал паузу, — по отношению к нашим смертным друзьям. И, стало быть, ты умрешь, даже не поняв, за что я снес тебе голову. Понял?

100 хмыкнул, но поклонился.

После чего триалог вновь вернулся к своей начальной теме.

— Обычно мы не позволяем нашим эмоциям бесконтрольно властвовать над делами и словами, — 99 сидел в глубоком кресле и, сложив руки в замок на уровне груди, разговаривал с Порфиром, — но в данном случае даже нервы каинита не могут спокойно переносить те беззакония, которые чинит наш уже бывший собрат. Поэтому возможны всяческие срывы и бесконтрольные инциденты. В любом случае ты должны знать одно. Сейчас мы находимся в ситуации, когда не можем действовать открыто, несмотря на то что за нашей спиной стоит воля Патриархов. Кланы придерживаются различной позиции в отношении семьи Ватека. Что вносит лишнюю неопределенность в будущее ситуации. Происшедшее может вылиться в полномасштабную войну между различными ветвями каинитов, чего нельзя допустить всеми силами. Поэтому даже помощь такого существа, как ты, может быть нам очень полезной.

Порфир кивнул.

— Итак, ты сообщал нам, что твое положение в клане Ватек достаточно устойчиво и к тебе уже не приглядываются с тем вниманием, если бы ты был простым послушником. Я прав?

Снова кивок.

— Значит ли это, что ты будешь способен обеспечить нам свободный доступ в клан?

Кивок. Но теперь уже голова Порфира двигалась в горизонтальной плоскости, что означало отрицание.

— Сейчас заморожены все процедуры посвящения. В силу того, что семья готовится к осаде, все силы Ватек просил на укрепление своей обороны.

— Ты говоришь об обороне… Интересно, Патриархи ждут от Ватек решительных действий, а он решает отсидеться. Очень интересно.

100 шумит некоторое время в углу, где он находился все время разговора. Этот шум на некоторое время вывел 99 из состояния сосредоточенного раздумья, в которое ввели его слова послушника.

— Включи свет, — обратился 99 к Порфиру.

Тот три раза щелкнул пальцами. Процессор комнаты принял команду и включил зональное освещение — четыре ксеноновые лампы. 100 зашипел от неожиданности. Ведь местом своего пребывания он выбрал верхний угол комнаты, в котором и расположился, прилипнув коленями и ладонями к потолку, лицом как раз к одной из ламп. Естественно, что яркий свет, ударивший в глаза, доставил каиниту массу неудобств.

От неожиданности 100 ослабил силу, державшую его под потолком, и рухнул вниз.

— Я начинаю терять сноровку, — констатировал он с некоторой жалостью в голосе, — это плохо.

— К тому же ты еще и глупеешь с каждым днем.

— Пора на покой, брат. Третья тысяча не идет мне на пользу.

Порфир изумленно крутил головой, переводя взор от одного вампира к другому. Он не так давно попал в общество каинитов, чтобы досконально изучить все вампирские нравы. Он не знал, к какому точно поколению вампиров относится его хозяин, и не мог постичь точной картины влияния возраста на такое существо, как каинит. Сейчас же он наблюдал диалог такой природы, которая шла вразрез с его былыми представлениями о кровососах.

99 отметил возмущение в эфирном теле человека и тут же его прокомментировал:

— Смущен? Такие вампиры, как мы, давно разменявшие третью, а кто и четвертую тысячу лет, приобретаем такие же черты, как и стареющие людские особи. Мы нервничаем, брюзжим, иногда говорим и совершаем опрометчивые поступки. Наверняка ты еще не общался с такими вампирами.

Порфир опять согласно кивнул.

— Естественно. Твой хозяин моложе, чем я или мой брат. В нем еще есть огонь… который приведет его к гибели. Запомни, человек, не всегда деятельное и активное существо преодолевает рамки законов выживания. Иногда лучше казаться слабее и глупее.

100 хрустнул позвонками, разминая ушибленную спину. Жест этот был скорее маскарадным, потому что даже падение с вдесятеро большей высоты не могло бы причинить ему боль. Но он словно захотел делом проиллюстрировать слова брата. Так сказать, не увеличивать пропасть между поступком и речью о нем.

Порфир икнул.

5

Магу было тяжело решиться на свой следующий шаг, но он должен был нарушить равновесие. Пять игральных костей, его бессменные советчики, прошлой ночью выпали особо странным образом. Сумма очков на гранях не только не дала искомого ответа, но еще больше запутала. Сомнения, которые чаял развеять Фелиаг, стали еще более глубокими. Склонившись над гадальным столом, он закрыл лицо руками и погрузился в раздумья.

Что дает ему пленение жены своего врага? Лишний козырь или головную боль. Но ведь сделанного не исправишь. Не так ли?

Первая кость сказала ему — возможен диалог.

Фелиаг скривился в горькой гримасе накатившей боли. Мысли о примирении были чужды его разуму. Но тогда с кем предлагала судьба вступить в дискуссию? Смутная догадка обожгла мозг, Фелиаг отметил повышение температуры тела и отвлекся от дальнейших размышлений. Сейчас было главным восстановить душевный баланс. И только на трезвую голову принимать стратегические решения.

Вторая кость словно посмеялась над ним, дав еще более запутанный ответ. Она сказала: оглядись вокруг себя и отринь все это.

Признаться честно, подобный смысл только растеребил старую рану и вызвал на свет еще большую ярость. Неужели судьба ослепла настолько, что предлагает ему забыть прошлое. Несуразность такого вопроса тут же перевела его в разряд риторики, правда, не сделав его легче.

Чаще, чем это было необходимо, Фелиаг возвращался к мыслям о том, что до сих пор заставляет его держаться в мире живых. Смерть как таковая не только не страшила его, она просто не существовала для существа, которое добровольно пошло на ментальную смерть. Да, да, Фелиаг сам отказал себе в праве жить. Хотя это практически не поддается объяснению.

Ведь, с одной стороны, Фелиаг существовал. Он состоял из плоти и крови. Дышал. Нуждался в еде и в особых условиях окружающей среды. Но дух его не цеплялся за все это. Внутренним взором Фелиаг видел лишь тени, окружавшие его. И они звали мага с собой, на тот край бытия. Закрыть глаза, забыться вечным сном. Отринуть юдоли бренного тела.

Фелиаг улыбнулся сам себе. С большой натяжкой он мог бы назвать сосуд своей души бренным. Прожить без малого шесть сотен лет лишь за счет обуревающих его страсти и ненависти под силу редкому смертному. А если принять во внимание то, что сделали с Фелиагом в свое время каиниты, так вообще подобный вопрос становится фантастикой.

Однако Маг отвлекся. Еще оставалось познать смысл оставшихся трех костей.

6

Порфир нервничал. Однако он уже успел слегка привыкнуть к своему состоянию, больше походившему на взведенную боевую пружину. Молот и наковальня. Так окрестил он свое текущее положение. С одной стороны, он предал каинита, готового принять его под сень черного благословления. С другой — не один раз он вскакивал по ночам с криком на устах, вспоминая плотоядную усмешку 100, которой одарил его вампир в первый день знакомства.

Откуда было знать простому смертному, какую роль приготовили для него теневые кукловоды, Патриархи, блюстители порядка в обществе каинитов.

А роль эта была меж тем достаточно проста — сырье, подножный корм. Выполнив свою работу, Порфир тут же будет вычеркнут из списка живых. И не только потому, что ренегатов не любят ни сторона, пострадавшая от предательства, ни сторона, воспользовавшаяся этим. И не потому, что жестокие властелины вампиров живут лишь сея смерть вокруг себя. А просто потому, что линия жизни человека по имени Порфир была уж слишком коротка и прерывиста, чтобы полностью вписаться в траекторию развития конфликта, положенного Шерханом.

Основным заданием для человека 99 выбрал сбор информации. Первым делом он хотел знать все, что происходит внутри мятежного клана. Мудрый охотник, он четко отдавал отчет о своих целях. Ему не было нужды играть роль карающей длани и обрушивать свою мощь на противника, которого уничтожить полностью 100 и 99 могли только ценой собственных жизней. Играть стоило более тонко и осторожно. Исподволь подготавливая почву для будущего триумфа.

Но все же некоторые сомнения тревожили Пса не меньше, чем поставленные перед ним тактические задачи. А именно тревожила Пса вторая часть плана, осуществлять который он был призван волей Патриархов. И это было не менее сложным вопросом, нежели противостояние с Шерханом.

Как рядовой боец, 99 не был посвящен целиком в планы Патриархов. Он, кстати, и лично-то с ними не общался. Но полученный приказ встревожил его не на шутку.

99 поддался минутным сомнениям только по той причине, что как Пес он должен был блюсти то равновесие, которое обеспечивало порядок в жизни каинитов. Без этого сдерживающего момента вампиры давно бы повторили спираль своего развития и оказались бы на той грани, где уже когда-то пребывал их народ. Речь шла об их полном уничтожении. Но тогда шаткое равновесие все же было установлено, и Патриархи приложили к этому максимум усилий. И что же? По прошествии стольких лет паритета с миром смертных они были готовы поставить на карту прошлые достижения, подвести вампиров под очередной удар, лишь бы сохранить собственные позиции? Таких тонких материй 99 не воспринимал. Поэтому-то недоумение стало лейтмотивом его рассуждений. Но приказ есть приказ.

Так думал старый вампир, готовя план своего удара.

Тем временем с Порфиром искал встречи еще один персонаж, ведомый железной рукой Патриархов. Дневальщик по имени Машруш, уже скорее киборг, нежели результат кровосмешения между человеком и вампиром. И его боевой пес, плод генной вивисекции.

Эти двое работали не за принцип, а за живые деньги. Почему и ценились так высоко. Кто бы ни нанял их, какова ни была бы цель их охоты — выполнялось все это быстро и четко, без лишних рассуждений и сомнений. Машруш добивался этого тем, что просто препарировал когда-то свой мозг, удалив все его участки, отвечающие за эмоции. А собака… просто была хорошо натренирована.

Порфир чуть было не сбил то существо, которое метнулось под дюзы его ховера, просто материализовавшись там, где секунду назад еще была пустота. Чрезвычайно обостренные инстинкты пса в совокупности с усилителями его мышечного комплекса позволяли мутанту передвигаться с молниеносной скоростью. Человеческий взгляд в своей перворожденной ипостаси не мог уследить за таким перемещением.

Порфир едва успел остановить транспорт, дюзы первого уровня едва не выскочили из крепежных пилонов, выворачиваясь против хода. Струи сжатого воздуха вылетели из-под днища ховера и накрыли его «подушку» густой пеленой. Порфир дернулся вперед, подчиняясь инерционному моменту, и только благодаря ремням не насадил свою грудь на панель управления.

Когда ховермобиль окончательно остановился, Порфир покинул кокпит, чтобы взглянуть на то, что преградило ему пути. И он был не менее удивлен, нежели безымянный таможенный чиновник днем ранее.

— Хороший пес, не правда ли? — низкий голос вывел Порфира из оцепенения, охватившего его при виде шестиглазой собаки, — непородистый, зато очень полезен в схватке.

Порфир развернулся на голос. И взглядом уперся в живот Машруша.

Дневальщик хмыкнул. Его гротесковая фигура была облачена в длинный плащ стального цвета. Кроме этого, единственной одеждой охотника была набедренная повязка, цель которой было не скрыть гениталии дневальщика, а наоборот, не делать их полное отсутствие достоянием праздных зрителей. Более одежды на Машруше не было. Порфир сделал несколько шагов назад, чтобы полностью оглядеть своего визави.

Нечеловеческий рост охотника и особенности его органов зрения уже были отмечены чиновником. За пределами внимания таможенника осталась голова Машруша, напоминавшая плод киви, несколько сплюснутый на одном из своих полюсов. Тонкий нос и безгубый рот завершали портрет. Тело дневальщика было узлом мышц, но из-за роста впечатление складывалось такое, словно он страдал от анорексии. Кожа светло-серого тела была покрыта крупным узором фиолетовых татуировок, что делало похожим Машруша на персонаж комикса. Но в век, когда каждый индивидуум тратил состояния в клиниках по изменению внешности, лишь бы быть в своем образе абсолютно уникальным и неповторимым, вид дневальщика, его одеяния и прочее не более привлекали к себе внимание, чем обычная статистическая внешность.

— Машруш, — и дневальщик протянул свою руку человеку. Тот лишь отметил, что пальцев на протянутой руке было всего три.

— А больше мне не надо, — ответил дневальщик на немой вопрос Порфира, — к тому же сакральное число… как никак.

— Ясно, — выдавил из себя человек.

— А это мой пес, с которым ты еще подружишься, — и Машруш позволил себе расхохотаться. Но быстро отрезвел и добавил: — Дешево получилось, не так ли?

Порфир не нашелся с ответом, лишь пожав плечами. Он привык к экстравагантности патриарших посланников.

Тем временем дневальщик продолжил:

— Перейдем к делу. Мне нужно пристанище, оружие, некоторое количество биологического сырья и клон-клав последнего образца. Я надеюсь, ты уже проверял свой счет.

— Да. Все необходимые средства поступили в срок и в полном объеме. Я не понимаю только одного. Какое сырье именно вам необходимо. Расценки органлеггеров варьируются в широком спектре. А от этого зависит не только стоимость, но и время.

— Хм, скажи, у тебя крепкий желудок?

— Какое это имеет отношение к делу?

— Я и мой пес каннибалы. Нам нужно сырое человеческое мясо. И мы не любим тухлятину. К тому же пес не ел уже почти неделю.

Порфира стошнило тут же. И если бы не проявленная им нечеловеческая ловкость, содержимое его энтеро оросило бы босые ступни Машруша. А так тот лишь брезгливо скривился.

— Я предупредил тебя, человек. Твой ход.

Едва справившись с новым приступом тошноты, Порфир ответил:

— Будет сделано.

На чем первое свидание с дневальщиком было завершено.

100 опять висел под потолком. Но теперь уже лицом вниз. Около получаса он наблюдал за тем, как Порфир перебирает содержимое трех больших оружейных кейсов.

— С помощью всего этого металла вы убиваете себе подобных, сапиенс?

Порфир кивнул. Он давно принял решение поменьше разглагольствовать в присутствии Псов, ограничиваясь разумным минимумом. А то можно было невзначай обронить что-нибудь лишнее и из первых рук выяснить, насколько больно бывает умирать от укуса каинита. Чего Порфир пока испытывать не желал.

— И что это такое? — задал очередной вопрос 100.

— Оставь его в покое, — вмешался 99, отличающийся большей сдержанностью или, точнее, холодной отрешенностью в делах смертных.

— Но мне чертовски интересно. Ты же носишь с собой этот ужасный гаусс. Может быть, и я обзаведусь чем-нибудь подобным.

— Это атомные винтовки, — наконец ответил Порфир, — последняя модификация.

— И чем она отличается от первых? — съязвил 100.

— Я не силен в подобных вопросах. Просто знаю, у кого и где можно достать самое эффективное оружие. Остальное не мое дело. Вот это, — Порфир извлек из кейса один из образцов, — новый стант-лазер.

Оружие имело вертикальную рукоять, одевающуюся прямо на предплечье, и короткий ствол. Когда Порфир установил лазер, кожух рукояти плотно прилег к руке, отчего та лишь слегка прибавила в диаметре.

— Удобно носить под одеждой с широким рукавом. Почти как ваш гаусс. В ладони упирается тактильный спуск, который можно заменить ментальным блоком. Ствол плоский, спрятан в кожухе охладителя. Выходит вперед на телескопическом полозе. Длина луча 3 наномикрона. Высокая скорострельность.

99 покинул свое место и подошел к Порфиру. Тот повернулся лицом к каиниту и продолжил:

— Дилер утверждает, что скорострельность такова, что лучом можно резать любой материал так, словно залп непрерывен. Есть несколько режимов. Стреляет бесшумно.

— Интересно, интересно, — бормотал 99, — такое оружие может быть эффективно и против вампира. Ведь энергии лазера должно хватить на то, чтобы сжечь нашу белковую составляющую.

— Если бы это было так, люди давно бы пожгли все наше семейство, — не без удовольствия изрек 100. — Или я не прав?

Порфир вспомнил информацию, почерпнутую из хроник. Действительно, когда охотникам на кровососов стало известно о том, что солнечный свет перестал играть губительную роль в жизни вампира, перед ними встал вопрос о поисках более эффективного оружия, нежели простые лампы прямого ксенонового света, раньше так хорошо исполнявшие роль искусственных солнц. Кому-то пришла в голову мысль использовать лазерное оружие. Но до практического разрешения этой проблемы прошло ровно столько столетий, сколько понадобилось сапиенсам, чтобы разрешить инженерные вопросы создания легких образцов лучевого оружия. Тогда же и выяснилось, что быстрота, с которой может передвигаться каинит в бою, недоступна даже интеллектуальным образцам лучеметов.

Именно подобными соображениями и поделился Порфир с 99.

Тот только пожал плечами.

— На то вы и низший сорт. В руках же другого вампира такой лазер станет отличным оружием в междоусобной войне. Я возьму у тебя один из таких агрегатов.

— Боюсь, мой клиент уже оплатил весь заказ.

— Твой клиент собрался воевать со всеми армиями Марса? Зачем ему пять подобных излучателей? Или это набор на пять персон?

— Нет, заказчик один. А количество меня не волнует.

— Тогда просто скажешь, что удалось достать лишь то, что удалось достать.

И с невозмутимым видом 99 закатал рукав, отстегнул перевязь с гаусс-карабином и заменил его стант-лазером.

— Вот и все.

Машруш не без удовольствия самолично проверил доставленное Порфиром оружие и, видимо, остался доволен расторопностью сапиенса. В импровизированном тире — дневальщик устроил тир у себя в подвале, который был предоставлен ему в качестве убежища, — он тут же проверил все образцы в деле.

— Отлично, но я смотрю, что здесь не хватает одной единицы. Объясни?

Порфир замялся. Тогда Машруш сделал еще один ход:

— Не забывай, человек, что я могу с легкостью прочесть твои мысли.

— Э… непредвиденные трудности с поставщиком, — все же соврал Порфир, уповая на милость тех, на кого ему пришлось работать.

Такой ответ, правда, не устроил дневальщика.

— От тебя несет вампирами. Поверь, я хорошо это чувствую. Но это запах не твоего хозяина. Мне редко встречался такой феромонный след. Он старше Ватека… намного.

— Как угодно, — сказал ренегат и с напускным безразличием принялся распаковывать компоненты клон-клава.

— Нет. Я улавливаю, что тут не обошлось без Патриархов. Параллельная миссия, не так ли?

— Я не уполномочен…

Машруш, до этого сидевший в позе лотоса на расстоянии нескольких метров от человека, молнией рванулся вперед. Его боевые навыки позволяли в считанные мгновения менять положение тела в пространстве. И сила, с которой он припечатал Порфира к стене, удерживая сапиенса на вытянутой руке, была поистине нечеловеческой.

— Не юли, — сквозь зубы бросил дневальщик, — а то ты узнаешь, каким бывает мой пес после долгой диеты…

— Я не могу…

— Брось, сапиенс. Ты ведь просто червь, тебе есть что терять. К тому же быть съеденным заживо еще не самый худший конец.

Порфир почувствовал, как что-то горячее стекает по его ногам. И это этого ему стало противно. Он открыл рот и вздохнул.

7

Маг уловил ментальный позыв. Что заставило его забеспокоиться. Ни одно существо извне не могло проникнуть в его чертоги и связаться с Фелиагом на ментальном уровне. А в пределах станции существ с такими способностями просто не было.

Но зов был. И шел он из точки пространства, которая была очень близко. Просто протяни руку и натолкнешься на клочок материи, теплый, густой, зовущий. И Маг не смог не откликнуться.

— Долго… тебе надо было понять это значительно раньше. Но ты был глух, как большинство людей.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Не торопись. Любое знание имеет срок, и тебе будет дана возможность ощутить это.

— Скажи, кто ты?

— Слишком рано. Ответ еще не созрел. Будем ждать.

А сейчас я кое-что покажу тебе. Предупреждаю, Фелиаг, это вряд ли понравится тебе. Но уже нет места выбору. Так должно произойти. Сейчас только ты готов постичь истинную природу всего случившегося. И, возможно, ты поймешь, почему былая жажда мщения проснулась в тебе только сейчас. Они готовят удар. Кара их будет быстрой и жестокой. Никто не минует ее.

Фелиаг на мгновение потерял контакт. На память пришла третья кость. Она злобно оскалилась выпавшими зернами, не сулящими ничего хорошего. Но додумать эту мысль Магу не позволил вновь появившийся в голове голос:

Хочу предупредить тебя. Но холод… сковывает мысли. Тяжело. Неужели ты так любишь холод, что позволил ему проникнуть в твое сердце. Хотя сердце тут ни при чем. Лирика.

Опять наваждение пропало. Что там с третьей костью… Ах да — спираль повернется к тебе и сменит направление. Маг чуть было не заплакал тогда, в первый раз увидев эту кость. Логика его спасовала перед извращенным смыслом послания. Спираль — лишь траектория. Только в этой ипостаси она имеет смысл. Спираль не движется, не имеет направления. И финал ее в бесконечности, если ты стоишь в центре, а она раскручивается. Или смысл здесь в свертывании пути, в уходе его к началу. Но тогда все это еще более бессмысленно, потому что прошлое просто нельзя вернуть.

И вновь вернулся голос:

Не думай, что тебе удастся спрятаться и отсидеться, Фелиаг. Не думай так. Опасно.

— Черт побери, — выругался до того сдержанный Маг.

Он мысленно сканировал свою станцию в поисках источника зова. И когда наткнулся на него, мир качнулся над головой Мага и рухнул на него всей своей массой.

8

Порфиру не удалось сдержать язык за зубами, и он все рассказал Машрушу. Тот сделал вид, что полученные сведения нисколько его не взволновали. Он просто спросил:

— Что тебе известно об их планах? Точно и конкретно.

— Я лишь собираю информацию.

— Какого сорта?

— 99 что-то говорил о каре… возможно, диверсия.

— Мелко для Патриархов. Они обладают куда более внушительным арсеналом карательных средств. А значит, что-то удерживает их от радикальных действий. Но что?

— Я не знаю… правда.

Машруш мощными шагами мерил периметр своего пристанища. Где-то во мраке по-прежнему спал его пес.

— Сапиенс, ты хоть понимаешь, насколько серьезно твое положение? А? Скажи, что тобой движет?

— Мне трудно объяснить. Это в голове, нечто сильное и непререкаемое. Гораздо громче, чем голос Шерхана.

— Ну да, ну да. Синдром неявного присутствия. Высшие каиниты таким образом обращаются к своим кровникам. Через частицу себя в разуме жертвы. Без расстояния, вне времени. Но ведь ты еще не прошел посвящения. А значит, кто-то просто контролирует тебя…

— Мне тоже так кажется.

Машруш чуть было не захлебнулся от охватившего его приступа смеха.

— Как ты смешон, ничтожество! Как ты думаешь, что дадут тебя способности вампира?

— Бессмертие, власть над людьми.

— Когда тебя будет изнутри пожирать собственный Голод, мысли твои будут совершенно иными, поверь. Я хоть и дневальщик, но даже изменения плоти не помогли мне избавиться от того, что дала мне генетика отца. Вампира. Это выше слов, червь. Выше понятных тебе ощущений. Но все же с твоей информацией надо что-то делать.

Машруш остановился и сел. Какое-то время он молчал. Порфиру даже показалось, что воздух в помещении стал плотнее и вроде выросла температура.

— Итак, ты хранишь в тайне то, что проболтался мне. Я обеспечу защиту от сенсорики Псов. А тем временем кое-что придумаю.

Порфиру почему-то не стало легче от этих слов. Положение усугубил пес дневальщика, который проснулся, подошел к Порфиру и обнюхал его ногу.

— Голодный, мальчик, — ласково произнес дневальщик, — ничего, скоро пойдем с тобой на охоту.

9

— Где ты пропадал? — 99 позволил себе слегка повысить голос.

Порфир отмахнулся:

— Бизнес.

— Случайно, не произошло того, что покупателем твоего оружия стал Шерхан?

— Нет, и тебе прекрасно это известно.

— Уволь, я не слежу за тобой.

— Зато прекрасно читаешь мои мысли.

Порфир замолчал. То, что толкнуло его сказать последнюю фразу, сильно напугало. А что, если Псы догадаются о разговоре с дневальщиком? Но сапиенс тут же прогнал эту мысль, побоявшись, что ее-то уж точно может прочесть 99.

Но вампир витал в своем собственном эфире. В сущности, его мало интересовали дела человека за пределами возложенной на него миссии. Так или иначе, с оружием или без, Порфир мало интересовал 99 в ту минуту. Мозг вампира работал в ином направлении.

Однако на возмущение в сознании Порфира обратил внимание 100, который более был подвластен праздности, на некоторое время абстрагировавшись от боевых задач. О чем он тут же сообщил брату. Открыто, вслух, чтобы иметь счастье понаблюдать за реакцией человека. Но Порфир был слишком увлечен своим первым опасением, чтобы обратить внимание на то, в каком направлении может развиться поднятая тема. Это его и спасло от разоблачения. Однако 100 эту мысль не оставил, все же затаив тайное подозрение. А вслух он сказал нечто подобное:

— Старею… мнительным становлюсь… Слушай, человек, не мог бы ты организовать нам охоту?

Порфир смутился. Постоянное пребывание рядом с вампирами, с одной стороны, закалило его дух. А с другой стороны — несколько сместило точку восприятия окружающего мира. Более привычный к человеческому образу мышления, он сперва оценил сказанное ортодоксальным образом. И удивился — на что еще собрался охотиться 100.

99 же сразу уловил, куда клонит его брат. И тут же отреагировал:

— Сиди тихо и питайся гемоликвидом. Никаких активных действий во время операции.

— Да что же это за операция такая, что ты даже мне о ней ничего не сообщаешь? Я так совсем зачахну от безделья.

— Я не намерен дискутировать. Обо всех деталях узнаешь не раньше положенного срока.

Порфиру вдруг самому стало интересно. Подчиняясь тайному голосу в голове, он упустил из виду тот факт, что прислуживает вампирам сам, не понимая сути своих действий. Чего от него хотят, чего ждут? 99 был достаточно скуп на вопросы, касающиеся места Порфира в клане Шерхана. А это значит, что его мало интересовало то, что может дать ему агент в рядах противника. Все, что делал сапиенс для Псов, относилось к хозяйственной части.

Точно таким же образом вел себя Машруш.

И тогда Порфир решился:

— Зачем я вам?

99 от неожиданности остолбенел. Занятый рассуждениями о тактике дальнейших действий, он был не готов к тому, что влияние Патриархов на человека может дать слабину.

— Я не понимаю тебя, червь.

— Вы сидите здесь уже неделю и явно чего-то ждете. Поначалу мне казалось, что роль моя в вашем деле несколько более значима. Теперь я вижу, что вы можете спокойно обойтись без посторонней помощи. Тем не менее я все еще здесь, еще живой и все еще ничего не делаю.

— Всему свое время, червь.

— Хватит. У меня тоже есть ряд требований к вам.

Подал голос 100:

— Как ты смеешь, ничтожество!

— Подожди, брат, пусть договорит.

— Итак, я хочу стать каинитом. Немедленно. Иначе я сдам вас Ватеку.

— Наивный сапиенс. После таких слов я просто сотру тебя в порошок. — 100 угрожающе подался вперед. Его руки разошлись в стороны и вверх так, что ладони оказались на уровне глаз. Пальцы разошлись веером наподобие того, как раскрывает лапу кречет, прежде чем закогтить жертву.

Но вампира прервал резкий окрик:

— Хватит! В сущности, мой брат прав, червь. Но ведь ты сказал это не для того, чтобы провоцировать нас. Не так ли?

Порфир перевел дыхание. И продолжил:

— Вам кажется, что мое желание стать вампиром продиктовано только тем, что я сгораю от трепета перед вашей силой и бессмертием.

— Предположим.

— Ваша надменность и чувство безнаказанности — вот те вещи, которые всегда злили меня. Один каинит из своры Ватека лишил меня всего в этом мире. И больше десяти лет я лижу задницы таким, как вы, лелея одну только мысль — жажду мести. Только постигнув все ваши тайны, получив вашу силу и могущество, я смогу до конца довести желаемое. И вот сейчас, когда я был так близок к результату, в мою голову приходят странные мысли. Словно кто-то управляет мной. Одним этим вы перечеркнули все мое оставшееся существование. Поэтому мне нечего больше бояться.

Порфир выдохся. Подобная эскапада иссушила его, отняла все силы. Он задохнулся на мгновение.

— Что ж, — 99 внимательно посмотрел на человека, — красиво сказано. Глупо, конечно, но не без своеобразной прелести. Впрочем, я могу дать тебе желаемое, червь. Но тогда твоя ответственность перед нами станет еще больше. Я не верю ни единому твоему слову.

Потому что с самого начала разговора я уловил, что кто-то третий поселился у тебя в голове. И если ты добровольно раскроешь свои карты, я даю слово, что ты станешь каинитом.

10

Итак, Маг, теперь ты узнал нечто, что способно коренным образом изменить твою политику. Однако право решать осталось за тобой. Я вижу, что сила твоя велика и у тебя есть все шансы завершить начатое. Но, кроме тебя, на этой арене есть еще игроки, не проявившие свой интерес к происходящему. Что отнюдь не значит, что они согласны стоять в стороне. Я не склонна заблуждаться в их отношении. Тщательно обдумай мои слова, все взвесь, рассчитай и только тогда принимай окончательное решение. Не торопись.

Пожалуй, только ты способен увидеть истинную подоплеку поступков тех, кого называешь своими врагами. Только такой человек, как ты, добровольно ушедший от мира, закрывший свой мозг от потрясений реальности, готов принять мое знание. Не скажу, что это полностью отвечает моему замыслу, но ad hoc у меня нет иного выбора.

Не страшись того, что я заберу у тебя самостоятельность. Мне нет нужды в лишних инструментах или безвольных рабах. Мне нужен полноценный партнер, готовый играть по обоюдовыгодным правилам. Иначе и мой план вряд ли возможно будет осуществить.

Но, приняв мои условия, помни, что отныне твой интерес ничто без моего. Твои шаги будут причиной моих решений и наоборот. Теперь, если ты скажешь «да», мы действуем неразрывно. А если ты думаешь, что можешь отказаться, помни, что многое, сделанное тобой, легко перечеркнуть. А сам ты не более чем капля в море. А весь поток подчиняется только воле Его. Помни об этом.

А в знак того, что договор подписан, я прошу у тебя лишь одно послабление. Раз и навсегда.

Я хочу сказать и быть услышанной.

Но прежде этого поторопись. Найди братьев и передай им слова предупреждения. Они много знают, и есть те, кто дорого заставит заплатить за это.

Слепым открой глаза.

Разбуди спящих. И не верь пятой кости.

Это все, что я скажу тебе сегодня. Прощай, Маг. Фелиаг…

Глава 6

1

Абрахам Стокер, эсквайр, гнал свой ховермобиль по заброшенной автотрассе, неровным шрамом пробегавшей по марсианской пустоши между Фивами и Коринфом. Целью его путешествия были сернистые болота севернее Аламиды, коринфского предместья.

Он очень спешил. На заре своей молодости, которую кто-то тратит на образование, а кто-то на развлечение, он закалял тело и характер, в частности, тренируя чувство времени и пунктуальность. Делал он это разными способами. Биологические часы и чувство расстояния он оттачивал, примеряя свой шаг к скорости проезжающих мимо машин. Одновременно это было и физической подготовкой.

Обзаведясь собственным транспортным средством, он сохранил былую привычку — даже на незначительные встречи прибывать чуть-чуть раньше назначенного срока. Некоторые звали его педантом, некоторые — снобом. Сам он думал иначе. Лучшего способа выказать уважение к визави, считал Абрахам Стокер, эсквайр, не найдешь.

Но сейчас он опаздывал. Ровно на одни сутки.

2

Тогда «логосы» были всего лишь дорогим развлечением. Большинство людей пользовались проверенными временем кремниевыми вычислительными машинами. Трансляция информации непосредственно на поверхность нейрона все еще казалась плодом фантазии. Студент факультета медиевистики, оккультист и член Глобальной Сенсорной Инициативы, Стокер был вынужден ходить в публичные библиотеки или пользоваться услугами информационных сетей. На это уходила уйма времени, но приносило труднопереоценимые результаты в отношении знакомств и общения.

Люди, с которыми приходилось пересекаться Стокеру, порой обладали большими знаниями, чем все библиотеки. Почерпнутая из бесед информация в той же степени отличалась от холодного материала учебников, в какой различаются одна капля и речной поток.

В тихих уличных кафе, за чашкой горячего шоколада или бокалом аперитива, перед Стокером открывались самые сокровенные тайны мироздания.

3

Гонка, участником которой он себя сделал, была бессмысленна и глупа. Бессмысленна, потому что ее цель, участие и победа (хотя о ней речи не шло) были плодами его фантазии. Глупа, потому что ховер не может догнать, а тем более перегнать набирающий высоту атмосферный шаттл.

Стокер до упора выжимал педаль акселератора, руки, вцепившиеся в руль, сводила судорога. Двигатель захлебывался, не справлялся со скоростным ограничением. Шаттл серебристым сполохом мелькнул на периферии взгляда и растворился в облаках. Стокер выругался и перешел на нейтральную. Дорога шла под откос, позволяя машине катиться на собственной инерции.

Полотно трассы терялось в промежутке между двумя песчаными дюнами. Темнело. Стокер отрегулировал уровень тонировки лобового стекла. Ему хотелось насладиться красотой предзакатного часа.

4

В тот день он потратил все годовые накопления на приобретения логоса «Super Knowlidge». Это освободило его от посещений библиотеки, но заставило особо остро задумываться о куске хлеба насущного. Но молодой медиевист не унывал. Несколько журналов откликнулись на его заявку, согласившись напечатать его новеллы. Золотых гор это не сулило, но в свете последних трат становилось неплохим подспорьем в борьбе за существование. К тому же на горизонте был грант на диссертацию по истории обрядов орбитальных общин.

Не привыкший к перегрузкам, которыми было чревато применение логоса, Стокер сидел на террасе открытого кафе «Малхолланд Драйв» и страдал от легкой мигрени. Перед ним на столике стоял бокал имбирного пива и папка с фотоархивами, касающимися дела об актах вампиризма, имевших место среди орбитальщиков два десятка лет назад.

То был громкий процесс. Нити от него тянулись к верхам Марса и Земли. В народе ходили самые фантастические слухи и версии. Но, как обычно бывает с затянувшимися процессами, постепенно ажиотаж сошел на нет, и финал той драмы сейчас был известен в точности только лишь ограниченному кругу специалистов.

К таковым Стокер не относился, но его учебная работа требовала не оставлять без внимания самые мелкие детали, которые он выуживал из огромного числа источников.

Решив слегка отвлечься от работы, он откинулся на стул, помассировал затекшую шею и закурил. Часть его сознания продолжала впитывать информацию от логоса. Перед внутренним взором мелькали фрагменты древних рукописей, материалы исследований теологов, культурологов и медиков, кадры кинолент и документальных хроник. Все это, сопровожденное комментариями современных ученых, оседало в подсознании, становясь частью Стокера.

В голове зарождался новый сюжетец. Стокер достал из поясной сумки pda и набросал синопсис новеллы.

Внезапно захотелось любовного приключения. Стокер огляделся. Никто, кто мог бы удовлетворить его последнее желание, на глаза не попался. Живые официантки, имевшие обыкновение идти на контакт с молодыми клиентами, давно были заменены послушными андроидами. Экзальтированные факультетские барышни могли быть интересны только героям ужастиков класса «С». Более зрелые особи предпочитали более дорогие заведения. С прискорбием отметив отсутствие приемлемых кандидатур на интрижку, Стокер вернулся к работе.

Неожиданно тихий голос окликнул его:

— Прошу простить мне неловкое вторжение, юноша.

Стокер обернулся на голос. Пожилой мужчина в костюме, вышедшем из моды лет двести назад, сидел за соседним столиком, попивая сухой вермут.

— Вы мне? — спросил Стокер.

— Да. Я невольно подглядывал за вами и обнаружил, что вы читаете об орбитальных вампирах.

— Именно о них. Я пишу диссертацию.

— Похвально, похвально. Даже в это бешеное время есть люди, стремящиеся к знаниям. Видите ли, юноша, ваш… хм… источник настолько далек от действительности, так что я посчитал своим долгом вам об этом сообщить.

Стокер напрягся. Вид, интонация и построение фраз его визави несли в себе нечто загадочное. Но что именно, он понять не мог.

— Вы что-то знаете об этом деле?

— Не о нем конкретно, а о том, что там пишут об интересующем вас вопросе. Если я вас заинтересовал, быть может, присядете за мой столик? Я уже не в том возрасте, чтобы совершать лишние движения.

— Да, конечно. — Стокер собрал вещи и пересел. — Я вас слушаю.

— Там пишут о вампирах. Ха, серьезный человек удостоит их эпистолы разве что презрительной усмешкой. Воистину, людская наивность безгранична, как наша Вселенная.

— Так это все неправда?

— Не вся правда, юноша, далеко не вся. И не о том. Старик отпил вермута, из золотого (синтетического?) портсигара достал длинную сигарету и закурил. — Меня всегда занимала людская склонность упрощать действительность до тех пределов, когда голова может работать без лишнего напряжения. Путь, не достойный истинного ученого.

— Вы ученый?

— Не совсем. Скорее я фанатик знания и истины. Философ… в той или иной мере. Только так можно найти гармонию в своей жизни. Только так, расширив сознание и приняв то, что на первый взгляд кажется чудовищным, можно уверовать в себя и в окружающий мир. В их реальность, в их право на существование.

— Интересная позиция. Но какое это отношение имеет к моей работе?

— Самое непосредственное. Если бы вы умерили юношеское нетерпение, то узнали бы все в свой черед. А пока позвольте мне, старику, предаться житейским философствованиям. Это поможет вам вникнуть в суть дальнейшего.

— Конечно, я вас слушаю.

— Полный претензий, человек посягает на святыню космоса — возможность его понимания. Но в результате мы бежим от реальности, подавленные ее откровениями и истинами. Глупцы. Нашему разуму доступны лишь зрительные образы, которые мы так или иначе стараемся интерпретировать…

Сказанное далее для Стокера стало одним единым предложением…

Ожидание чуда, страх перед неизбежным… все это теряет свою остроту, когда время растягивается в бесконечность. Какой смысл сокрыт в страданиях кары, когда пытка длится тысячи лет? Пусть даже где-то и продолжает качаться небесный маятник, меряя миги прошлого, настоящего и будущего.

Плывущая в ничто пустота. Безымянная скорбь тысяч не рожденных пространств. Немой крик боли коллапсирующих миров и сгорающих светил. Огненный шар, вращающийся вокруг черной дыры, и тонкая алая нить, связывающая их. И по ней, как по огромной пуповине, истекает жизнь звезды в прожорливое чрево дыры. Там время стынет от холода, и тела растягиваются в немыслимых метаморфозах. Там нет привычных понятий: «вчера» бессмысленно, потому что его вчера не было, и «завтра» также лишено всякого содержания, потому что неизвестно, будет ли оно завтра. Предсказатели, астрологи, провидцы… как мало вынесли они из преподанного им небом. Как ничтожно малы те смутные обрывки воспоминаний, что сохранились в их головах. Но убиваться по их душам не в чести у тех, кто ищет их же славы, наивно полагая, что путь этот легок и лишен терний и препятствий. Быть может, их лучше остановить, пока есть время… но почему-то нет никакого желания это делать. Только хочется, чтобы боль их была сильней боли предшественников и страдания длились дольше. Немыслимое станет невысказанным. Неописуемое — аллегорией. А несбывшееся — прогнозом…

Вся бессмыслица порядка, отрицание Ирреального, станет их вечным проклятием, обрекая на муки. Такова судьба, и нет причин менять ее.

— Прошу прощения, что отвлек вас от вашего дела, юноша, — завершил старик, — если вы хотите узнать что-то большее, то приходите сегодня вечером в клуб «Ахерон». Вы знаете, где он находится?

— Да… я найду.

— Тогда до скорой встречи.

Старик ушел, оставив Стокера наедине с его мыслями.

5

Надо было сделать остановку и передохнуть. Стокер свернул на обочину и выключил двигатель. Он вышел из машины, размял затекшие спину и плечи. Из кармана он извлек ампулу с метаэндорфином — препарат помогал избавиться от усталости, выравнивал гормональный баланс. Затем он вколол себе в бедренную вену питательный раствор на основе агарных сывороток. Это его насытило. Так питаться было проще и дешевле.

Нахлынули воспоминания. Когда-то, в детстве, таком немыслимо далеком сейчас, у него была семья. Родители, дяди и тети, куча кровных и сводных братьев и сестер. Время, которое он упрямо пытался положить на прокрустово ложе одной человеческой жизни, обратило их в прах очень давно. Те, кто был учтен официальной статистикой как мертвый, его интересовали мало. Даже воспоминания были безлики, обрывисты и давно грозились пропасть бесследно.

Но одно обстоятельство нельзя было вытравить из головы. Здесь пасовали даже инстинкты долгожителя, заботливо очищающие голову от лишней информации. Разумный предел времени, который умещался в памяти без угрозы для рассудка, составлял чуть меньше ста лет. За этим барьером его ждали Виверны.

Проблема состояла в утере нити кровных уз. Это стало страшной кровоточащей раной для его сознания. Мириться с этим не было никаких сил, потому как это не была простая скорбь, так или иначе лечащаяся временем. Узы были необходимым условием его существования. Без них он был обречен.

Словами, привычными для простого сознания, это можно было бы описать как разъединение близнецов. Операция неудачна, один их них гибнет. Но связь, биологически устоявшаяся между ними, сохраняется. И она неустанно тянет выжившего на другую сторону бытия. Это страшно, больно, неотвратимо.

Но у Стокера еще было время все исправить.

Несколько дней назад он проснулся посреди ночи, терзаемый жутким ознобом. Его трясло, тело бросало то в жар, то в холод. Простыню пропитал липкий пот. Борясь с тошнотой и головокружением, он зашел в душевую, подставив тело холодным струям воды. С той ночи он находился в постоянном напряжении. Вдруг стали понятны и очевидны вещи, до сих пор покрытые завесой тайны. Но новые знания не принесли желанного облегчения.

Единственное, что действительно помогло, так это возникшее в сознании решение…

6

Эхотакси остановилось под знаком парковки. Стокер расплатился кредиткой и вышел. Чтобы попасть в «Ахерон», ему надо было дойти до эскалатора и по самодвижущемуся тротуару переехать на противоположную сторону дороги.

«Ахерон», как удалось выяснить Стокеру, был элитным клубом, где небольшое сообщество пожилых колдунов и оккультистов проводило свои сессии. Здесь гадали на Таро и рунах, пили черный кофе, сваренный в допотопных турках, только ради того, чтобы потом до изнеможения вглядываться в густую жижу, пытаясь уловить в ней отзвуки прошлого, настоящего и будущего.

В подвалах «Ахерона» разводили черных петухов, чью кровь время от времени выносила в городской коллектор вода из дренажной системы клуба. Вход в «Ахерон» был украшен каббалистическими узорами и надписями на латыни, почерпнутыми из древних алхимических трактатов.

Неизменным условием членства были анонимность и полная, безоговорочная секретность в отношении того, что происходило за стенами «Ахерона». Иными словами, среди множества сект, школ и церквей этот клуб не выделялся ровным счетом ничем замечательным.

Поначалу Стокер сомневался, принимать или нет предложение импозантного незнакомца. Но потом юношеское любопытство взяло верх.

Он приехал в клуб за десять минут до оговоренного времени. Это уже была не просто привычка, а необходимый запас времени, в течение которого можно было еще раз сосредоточиться, собраться с мыслями. Машинально он проверил «пиявку» логоса, спрятавшуюся за ушной раковиной. Вторая была установлена чуть ближе к основанию черепа, ее закрывали длинные волосы. Первый логос хранил информацию об интересующей Стокера вампирской теме, второй содержал сведения об оккультизме, гаданиях и колдовстве. Достаточный багаж знаний для того, чтобы не выглядеть идиотом в компании фанатиков своего дела.

У раскрывающихся от сигнала фотоэлемента дверей скучал охранник. В отличие от колоритно оформленного входа он выглядел серо и буднично. Обычно секьюрити таких заведений очень похожи на то, что охраняют. Например, охранник, а точнее, охранница клуба «Прелесть Подчинения» больше похожа на садомазохистскую dominant, нежели на бдительного стража — комбинезон из прозрачного латекса, пуленепробиваемый корсет, высокие ботфорты, в носках которых спрятаны мономолекулярные ножи.

Несколько минут цербер косил на Стокера лиловым глазом. Потом, отреагировав на попытку подойти к порталу, отделявшему клуб от улицы, спросил:

— Кого-то ждете?

— Да.

— Вход строго по членской карте или карте приглашенного. У вас есть такая?

— Нет.

— Тогда ждите. Я пропущу вас только при подтверждении вашего доверителя.

Стокер кивнул.

Утренний знакомый заставлял себя ждать. Он появился с трехминутным опозданием, долго рассыпался в извинениях.

— Старость, друг мой, не лучший спутник спешки. Как бы ни хотелось быть пунктуальным, возраст дает о себе знать. Метро не подходит, там слишком шумно. К тому же скорость монорельса может быть опасной для сердца.

— Ничего страшного.

Старик что-то сказал охраннику и тот, не спуская со Стокера тяжелого взгляда, позволил им пройти.

Он оказался в темном коридоре. Несколько минут ему казалось, что поразившая его слепота будет бесконечной. Потом он увидел пятно света впереди. Фокус взгляда сводился в центре ярко-белого пятна. Оно начало расширяться, раскручиваясь по спирали. Тишину, имевшую место в начале, сменил равномерно усиливавшийся гул, словно большое количество людей шепотом говорили друг с другом.

Среди всего многообразия слов и фраз, боровшихся за место в его голове, он уловил повторяющийся рефрен.

— Назови себя?.. назови себя?!. назови…

Он подчинился, как показалось, против воли.

— Что ты ищешь?.. ищешь… здесь…

— Ответы, — бесхитростно ответил он.

— Их здесь нет… ответов…

Вдруг он увидел своего знакомого. Старик стоял, преклонив колена.

— Он приглашен мной.

Голос изменил фокус внимания.

— Ты знаешь… ш-ш… правила… лабиринт его ждет… никак иначе.

— Да. Он может пройти его.

— Лабиринт.

Крики слышны здесь повсюду. Стоны боли и страсти, вздохи печали и облегчения.

Голоса…

Воздух плывет от жара. Небо заволокло багровое марево. Страшно сверкая единственным глазом, в небе царит изумрудная звезда.

Образы…

Здесь бессильно оружие.

Здесь нет места магии.

Где-то рядом вода сочилась с потолка и гулко шлепалась на пол. Тени от единственного светлого пятна — маленького слухового окошка — трусливо жмутся по углам. Три человека, полностью скрытые под плащами, сидят в центре комнаты.

Стокер стоит у стены и пытается набраться смелости заговорить с ними.

Обрывки движений, невнятные контуры, свет, льющийся сквозь толщу гранитных стен, игра теней.

Раскинула липкие тенета пустота, ищущая жертву. Уставший мозг тает под липкими пальцами Гипноса.

Люди что-то говорят друг другу. Их голоса громки, слова внятны. Но язык незнаком.

— Невоспитанно подслушивать чужие разговоры. — Один из них повернулся к Стокеру.

— Но я…

— Никаких «но». Тебе здесь не место.

Он летит по длинному коридору. Стены полыхают жаром, не видно ни конца ни края. Он просто летит вперед, чувствуя, как горячий воздух бьет в лицо.

— Он не прошел и не пройдет никогда. Не та кровь.

— Я знаю это, но есть же исключения?..

— Да, наверное…

Стокер очнулся. Он стоял в центре большого зала. Стены, пол и потолок были покрыты фенопластом пурпурного цвета. Тяжелые гардины вишневого оттенка висели на окнах. Потолок украшали ложные витражи со сценами из истории алхимии. Повсюду ходили люди в красных плащах. Они тихо переговаривались, кое-кто бросал косой взгляд на Стокера.

Из толпы показался знакомый старик.

— Я вижу, вы уже пообвыклись, юноша. Пойдемте со мной, я хочу вас кое с кем познакомить.

Стокер хотел что-то ответить, но воздержался, слепо следуя за стариком.

Они прошли в соседний зал, потом еще через несколько комнат. Оказались рядом с лестницей, ведущей верх. Поднявшись, они очутились в большом холле, полном сумеречного света, льющегося через витражи на потолке. Стокер присвистнул. Он позволил себе некоторое время наслаждаться зрелищем. Зеленые и синие полосы света, перекрещиваясь, сливались воедино в бесконечном и безначальном потоке, выводили аккуратные узоры на стенах и полу. Вдоль стен ютилась темнота, прячась под тяжелыми подоконниками. Высокие стены, мрачные, как казематы, вздымались вверх. Пропитанные влагой, они изгибались, сходились воедино, создавая над головой давящую массу свода. На парапетах под потолком росли мох и вьюн, ветви которого, как волосы ведьмы, развевались на сквозняке. Потолок был высок, на высоте четырех человеческих ростов находилась только его середина, по периметру которой были разбросаны ниши и альковы, в которых спали каменные горгульи.

— Прошу поторопиться, — произнес старик, — нас уже ждут.

Стокер с горечью сожаления пошел дальше. Он не хотел отрываться от созерцания игры преломленного света. Он отчетливо и ярко осознал, что стоял с широко открытым ртом.

Выйдя из холла, они оказались в коридоре. Под ногами что-то зашуршало.

— Это плесень, — ответил старик на полный удивления взгляд Стокера.

Действительно, присмотревшись, тот увидел, что пол покрыт толстым слоем едва мерцающей плесени. Этот живой ковер скрывал от посторонних глаз старый паркет, а человеческие шаги тонули в нем беззвучно. Стокер отошел от первого шока и стал оглядываться по сторонам. Он шел вслед удаляющемуся старику по длинному коридору. Вдоль стен стояли большие стеклянные шкафы, на полках которых лежали коробки. Большие и маленькие, длинные и узкие, круглые и квадратные. Они неизменно имели одну из своих плоскостей прозрачной. А содержимым каждой из коробок были бабочки всех цветов и размеров, размаха крыльев и длины усиков. Каждое насекомое было аккуратно пришпилено к пробковой пластине. Тот, кто когда-то создал эту страшную коллекцию, желал на долгие годы сохранить прелесть каждой из них. Но время смешало его карты — дно редкой из коробок не было усеяно опавшими крылышками. Стекло одних футляров было покрыто цветной пылью из того вещества, что создает расцветку крыльевых узоров.

Стокер шел дальше по коридору. Низкая и широкая галерея сменилась круглой залой, уставленной пустыми доспехами и заполненной прочим оружием, в беспорядке валявшимся на полу, стоявшим в специальных стойках, висевшим на стенах.

— Какая красота, — завороженно прошептал он.

— Мы пришли, — сказал старик и открыл дверь.

Они словно оказались в другом мире. Если до этого клуб ему казался мрачной молчаливой могилой, созданной с единственной целью — напомнить человеку о его бренности и временном характере его пребывания на земле, то теперь Стокер очутился в месте, где яркость и интенсивность солнечного света кричали и бесновались, полностью осознавая свою свободу, неограниченную ничем. Он на мгновение зажмурился, не в силах терпеть эту вакханалию дикой освещенности. Пока он так стоял, смущенный и сбитый с толку, старик подошел к окну и легким движением развязал шнурок, удерживающий штору. Тяжелый бархатный занавес с шорохом развернулся, возвращая кабинет в привычный глазу полумрак.

— Тот, с кем вам, юноша, придется разговаривать, не любит яркого света. А теперь прошу меня простить, я удаляюсь. Вас скоро примут.

Старик ушел, оставив Стокера наедине с самим собой. Как и в первый раз, в кафе.

7

Прибор, установленный на крепежном пилоне внутри ховермобиля, заполнил собой все пространство, отведенное для пассажирского сиденья. Внешне он напоминал астролябию, в которую чья-то конструкторская мысль внесла ряд исправлений. Описания этой машины не было ни в одном известном каталоге. Единственное упоминание и чертеж действующего Компаса Ведьм датировались 1149 годом.

Стокер не был знаком с тем трудом. Только лишь однажды, в молодости, он видел изображение Компаса в одной из комнат «Ахерона». Цепкая память до мелочей запомнила рисунок, выполненный с потрясающей детализацией. Истинное назначение прибора Стокеру было неизвестно. Однако он доподлинно знал, что каинит, утративший нить кровных уз, мог отследить себе подобных с помощью этого приспособления.

Воссоздать чертеж прибора и изготовить его не составило большого труда. Однако понять принцип его работы было куда сложнее. После многочисленных экспериментов Стокеру удалось и это.

Теперь он видел в Компасе единственный путь к своему спасению. Он приведет его к святая святых каинитов, к логову Патриархов. Те не смогут пройти мимо мук умирающего вампира. Там ему помогут.

Как у всякого существа, чей удел ограничен во времени, у Стокера было детство, юность, отрочество. Зрелость… могла бы быть…

Потом все это изменилось. Биология его организма претерпела множество метаморфоз. Он вновь стал ребенком, слепым щенком, единственным удовольствием которого было прильнуть к теплому брюху матери и сосать ее молоко. Потом безрассудное детство, щедрое на проказы, когда невинные, на которые у взрослых принято закрывать глаза, а когда и такие, за которые следует строгое наказание.

В его второй молодости некто старше и мудрее посадил Стокера перед собой и сказал:

— Ты еще слишком молод, чтобы понять всю глубину своей новой сущности. Но кое-что пора уже знать. Ты прежний пропал без следа. Пусть твое сознание еще цепляется за прошлое, но скоро это пройдет. Ты поймешь, кем стал, и тогда тебе откроется вся сила твоего теперешнего «я». До тех пор внимательно слушай все, что тебе говорят старшие. Ты каинит. Пусть же тебя более не коснутся законы людей, как чуждые хищнику правила его жертв. Но есть то, чему неукоснительно следует любой из нас. Превыше собственной жизни мы ценим только жизнь родителя и, как абсолют, чтим жизнь Патриархов. Только их воле ты должен подчиняться при любых обстоятельствах и знать, что покорность им не останется без внимания.

Стокер помнил те слова. Он надеялся, что ни словом, ни делом не нарушил данный ему завет. Он надеялся, что будет вознагражден за верность.

8

Старик ушел, оставив Стокера одного. Тот не стал терять времени попусту, решив для начала осмотреться. Глаза постепенно привыкли к темноте, можно было различить контуры мебели. Вот большой письменный стол стоит у одной из боковых стен. Вокруг него несколько кресел, стеллаж с книгами и какими-то приборами. Вся противоположная стена занята библиотечными шкафами. Стокер подошел к ним, открыл одну из дверец. Книги на полках были не просто старыми. От них пахло очень древней сыростью. Все эти труды были написаны так давно, что их возраст с трудом можно было адекватно оценить.

Близость древности манила и притягивала. У Стокера закружилась голова от осознания того, насколько призрачными стали все его знания и та информация, которая была доступна через сети и логосы. Весь мир снаружи «Ахерона» стал не более чем бледной копией с этой библиотеки.

Неожиданно скрип открывающейся двери вывел Стокера из состояния забытья. Он обернулся. Перед ним стоял человек, чей облик был скрыт под покровом серой мантии. Руки и лицо закрыты длинными рукавами и капюшоном соответственно. Был виден только кончик острого подбородка, гладко выбритого и лишенного морщин.

— Приветствую вас, юноша, — тихим голосом сказал вошедший, — я вижу, что вас заинтересовали мои книги.

— Я просто восхищен… э-э… сэр.

— Брат Яз. Мы не пользуемся мирскими именами. Они слишком длинны. С возрастом их трудно вспоминать. Для краткости — мы все братья. Для личного обращения у нас есть свои псевдонимы. Они коротки и зависят от роли в нашем небольшом сообществе. Я — библиотекарь. Библиотека — это хранилище книг, книга — квинтэссенция языка. Отсюда и мое имя.

— Сокращение от «язык».

— Абсолютно справедливо. Вы умны, мистер Стокер. Я думаю, брат Хант не ошибся в вас.

— Не ошибся? В чем именно?

— Присядем для начала. — Библиотекарь сделал жест, указывающий на кресла.

Стокер воспользовался приглашением. Его утомила неясность ситуации, в которой он оказался. Небольшая разгрузка для тела была бы нелишней.

Вместе с тем Яз продолжил:

— Дело вот в чем. «Ахерон» не просто клуб по интересам, где собираются импозантные стариканы и дурят друг друга играми в старину. Все, что вы уже видели, — не просто дешевая мистификация. У нас существует цель, миссия, если хотите. В ее суть посвящены практически все члены клуба, в той ее части, которая необходима для эффективной работы каждого из нас.

— Четкое разделение труда.

— Можно сказать и так. Опыт прежних поколений показал, что полная осведомленность каждого участника не оправдывает себя. Начинаются сомнения, попытки что-то доказать, до чего-то докопаться. Все это неизбежно ведет к разрушению коллектива. А нам нужна непоколебимость.

— Самозащита. Инстинкт выживания. Простите, брат Яз, я не совсем вас понимаю. Вы говорите так, словно ваш… э-э… клуб… не совсем клуб. Не знаю, с чем и сравнить.

— Сравните с живым организмом.

— И вы — словно его отдельные органы?

— Правильно. Думаю, ваше сердце не знает функций желудка и у него не возникает желания из органа кроветворительного стать органом пищеварительным. Так и у нас.

— Я уже где-то встречал подобную схему организации. Неужели это действительно эффективно?

— До определенного момента — да. Вторым важным моментом является полное следование субординации. Таким образом решается проблема горизонтали и вертикали управления. И, уверяю вас, мы работаем так уже много лет.

— Удивительно. Но я так и не услышал причину, по которой здесь оказался.

— Всему свое время, юноша. Хотите выпить?

— Не откажусь. Я закурю?

— Конечно.

Старик достал из-под мантии небольшую коробку черного цвета. Движением большого пальца он отодвинул крышку. Тем же пальцем нажал на сенсорную панель.

— Как насчет красного чая? Очень тонизирует.

— Прекрасно.

Пока Стокер прикуривал, в комнату вошел еще один старик и вкатил сервировочный столик с большим фарфоровым подносом. На нем стоял чайник, две пиалы, мисочки с медом и рублеными листьями чая.

Маленькой ложечкой он насыпал чай в пиалы, залил их водой, потом поставил чай на широкие подлокотники кресел. Затем старик поклонился Язу и вышел.

— Попробуйте чай с медом.

— Благодарю. — Стокер последовал совету и отметил, что лучшего чая он еще не пил.

— Я вернусь к заданному вами вопросу. — Яз в последний раз пригубил чай и поставил пиалу на подлокотник. — Итак, все происходящее может показаться вам волей случая. Пусть так. Это не главное. Главное то, что брат Хант утверждает, что вы наделены качествами, весьма полезными для деятельности клуба.

— Это какими же?

— Всему свое время. Наш клуб, как я уже говорил, имеет свою, достаточно важную и интересную миссию. Мы — архивариусы очень влиятельной организации. Из года в год на протяжении не одной тысячи лет мы ведем хронику братства каинитов.

— Простите, что перебиваю, вы сказали «каинитов»? Потомков библейского Каина?

— Нет, не совсем так. Хотя название братства берет свое начало от него не случайно. Об этом я расскажу позже.

— Прежде чем вы продолжите, у меня есть еще один вопрос. Каиниты… не замешаны ли они в том деле, о котором я совсем недавно читал?

— Орбитальный вампиризм. Процесс, наделавший шуму 20 лет назад. Да, они имеют к нему непосредственное отношение.

9

Компас Ведьм представлял собой две квадратные рамы разного размера, насаженные на общую ось. Квадрат меньшего размера вращался внутри большего в противофазе. Вокруг основания их оси, в медном пандусе был проделан круговой желоб, в который надо было нацедить ихор каинита. Таковой получался путем особой дистилляции крови вампира. Когда Компас находился рядом с каинитом-донором, его квадраты вращались с полным циклом, равным трем минутам, по мере приближения к цели скорость их вращения росла. Таким образом определялось расстояние до «адресата».

Сейчас квадраты вращались со скоростью, равной трем четвертям предельной. Таким образом, Стокеру оставалось совсем чуть-чуть до логова Патриархов.

С каждой минутой в его голове росло сомнение. Насколько привередливы Патриархи к карме своего сына? Насколько глубока их разборчивость? Насколько грешен он сам в их глазах? Одни только вопросы. Ответы на них не так уж и легки, они не зависят от вопрошающего. Но они определяют его судьбу.

Смерть от потери уз длинна и мучительна. Она похожа на то, как высыхает организм, измученный жаждой. Но в отличие от простого голода, нехватки чужой крови в организме, эту жажду нельзя утолить естественным для вампира путем. Сколько бы крови он ни выпил, скольких бы ни убил при этом — все тщетно. И только высшие из рода каинитов могут избавить его страданий, дав шанс второго перерождения.

Стокер разрывался на части. Страх перед неминуемой гибелью гнал его вперед. Чувство опоздания, ощущение того, что губительный процесс уже не остановить известными ему способами, сжигало мозг изнутри. Но было ли оно сильнее страха нашкодившего ребенка перед гневом родителей? Кто знает…

Впереди, сквозь пелену тумана на горизонте, проступил контур коринфского предместья. Низкие — в сорок-пятьдесят этажей — общежития бедняков, серые монолиты очистительных сооружений, окруженные военизированными кордонами терминалы монорельсов. За ними мили соединительных трасс, потом запутанная топология кварталов рабочих, мелких чиновников, поденщиков и фрилансеров, потом районы среднего класса, за которыми сердце любого города — его ядро. Оно составлено из кондо миллионеров, систем частного климат-контроля, внеатмосферных стартовых столов для личных шаттлов, систем спутникового слежения и прочего.

Стокеру надо было пересечь третий по величине марсианский город, диаметр которого достигал двухсот миль. Проезд по кратчайшей хорде занял бы у Стокера пять часов, если бы на его пути не было бы массы контрольно-пропускных пунктов, патрулей и тех любителей быстрого дохода, кому до сих пор плевать на воплощенный в стволах атомных винтовок закон.

До апологетов и протагонистов закона Стокеру не было никакого дела. Больше всего его заботила проблема сокращения пути через Коринф. И он решил воспользоваться своими приобретенными способностями.

10

Брат Яз встал и подошел к одному из шкафов. После недолгого поиска он извлек на свет божий пластиковый футляр с немаркированным логосом. Аккуратно достав «липучку» из коробки, он вернулся на место.

— Это один из первых, экспериментальных логосов, созданных специально для одного из наших подопечных. — Последнее слово он произнес с неким сомнением, так, что Стокеру показалось, Яз хотел сказать «хозяев».

— Этот логос содержит тот минимум информации, который вам сейчас необходим. Нейронные связи в нем усилены, так что много времени он у вас не займет. Также он содержит гипертекстовые связи с электронным «зеркалом» этой библиотеки, — Яз сделал жест в сторону стеллажей, — в столе есть встроенный терминал с открытым доступом. Можете им воспользоваться. Только у меня одно условие — на время ознакомления вы должны оставаться здесь.

— А если я откажусь?

— Дело в том, что, по оценке брата Ханта, ваш опыт жизненно необходим для нас.

— Мой опыт?

— Я имею в виду нечто большее, чем эмпирическую базу вашей собственной, недолгой еще жизни.

— Я требую объяснений!

— Молодой человек, к сожалению для вас, вы в логическом кольце. Ваш выбор ограничен только тем, что вы можете либо принять этот логос, либо отвергнуть его. На наши дальнейшие действия это не повлияет.

— Значит, я не могу встать и уйти. Так?

— Именно.

— Это похищение. По нашим законам — очень тяжелое преступление. К тому же кое-кто знает, куда я отправился.

— Видите ли, я считаю ваши слова ложью. Никто и никогда не узнает, где вы были, потому что, когда мы с вами закончим, у вас не будет мотивов разглашать это. В ваших же интересах. А на то время, что вы проведете здесь, всегда можно придумать массу оправданий.

— Учтите, я буду сопротивляться.

— Мы не любим необоснованных действий. Вы ненаблюдательны, юноша. В ваш напиток подмешан сильный станнер. Через пару минут вы сможете разве что моргать.

— Вы тоже пили этот чай.

— Но я не клал в него мед. Остыньте, мистер Стокер, хочу вас обнадежить — не все члены «Ахерона» согласились с рацеями брата Ханта в ваш адрес. Я действую, считайте, на свой страх и риск. В любом случае ситуация не может ограничиться только лишь вашей смертью.

— Значит, возможно и такое?

— А я разве еще не говорил об этом? Простите старика, память с возрастом начинает подводить. Все чаще приходится обращаться к помощи машин или секретарей. Одну минуточку.

Яз вновь вынул пульт с сенсорным экраном и что-то нажал на нем. Появился старик, приносивший чай.

— Скажите, брат Пал, все ли готово для мистера Стокера?

— Ингалятор с выпаркой цикуты ждет его уже четверть часа.

— Спасибо, можете идти.

Старик ушел. Некоторое время Яза и Стокера связывала лишь повисшая тишина. Потом Стокер заговорил:

— Когда я все же узнаю, что происходит?

— Изучите логос, а потом мы с вами объяснимся.

— Хорошо, я согласен.

— Тогда я вас оставлю. Когда я уйду, выпейте вот это. — Яз положил перед Стокером ампулу с голубой жидкостью. Но учтите, автоматическая система слежения отдаст приказ закачать в эту комнату сернистый газ, если сочтет ваши действия агрессивными.

— Я это учту.

Глава 7

1

В дверь деликатно постучали. Ватек крутанулся в кресле на колесиках. Звук движения потонул в длинном ворсе синтетического ковра, оставив на нем три заметные полосы.

— Войдите, — произнес Ватек.

В кабинет вошел Привратник. Его искусственное лицо не выражало никаких эмоций. Продолжая движение, он поправлял маску жидкокристаллического наголовного дисплея. Руки с тонкими пальцами порхали вокруг консоли управления, чьи половины были закреплены на гибких кронштейнах вокруг бедер.

— Что случилось? — спросил Ватек, раскуривая сигарету.

— Экстренное сообщение с орбиты, сэр. Спутник слежения потерял зафрахтованную нами криокапсулу.

— Это точные сведения?

— Да. Был проведен соответствующий анализ. Спутник исправен, посторонние помехи в норме. Также получены верификационные данные от дублирующих сателлитов. К 11 часам ночи капсула должна была выйти на вектор свободного движения. В 10.43 спутник отметил координаты ее последнего местоположения. В контрольное время обратный пеленг-сигнал получен не был.

Привратник замолчал. Ватека стало тошнить от такой отстраненности. Он резким движением отщелкнул сигарету. Та по пологой кривой полетела на пол, но была сожжена системой удаления мусора. Тонкий фиолетовый лазер выстрелил из «зрачка» в стене и превратил окурок в облако пыли. Вакуумные очистители пола всосали ее, как только пепел осел на пол.

Небольшой световой эффект, произведенный мусоросжигателем, отвлек Ватека от сути дела.

Какое-то время он отстраненно смотрел на Привратника. Потом спросил:

— Данные телеметрии?

— Если вы думаете, что капсула взорвалась, то отмечу обратное. Тепловых возмущений зафиксировано не было. Также область нахождения капсулы чиста, нет и намека на обломки.

Ватека продолжало тошнить. Он ненавидел этих холодных существ, комбайнов. Выращенные искусственно, идеальные аналитики были скупы на эмоции. Их языком были факты, цифры, показания измерительных приборов и аналитических машин. Не больше, не меньше.

— Продолжать наблюдение, — скорее выдохнул Ватек, — можешь идти.

— Осмелюсь сказать, сэр, какой смысл в слежении за пустым участком космоса?

— Не твое дело, слуга.

— Как скажете.

Привратник что-то отрегулировал на своем дисплее и вышел.

Ватек вспотел.

Он покинул кабинет. Прошел в спальню. Из нее — в ванную комнату. Разделся. Встал под поток холодной воды.

Мысли не стояли на месте, роились, метались, стараясь пробить череп и вырваться на свободу.

А потом началось озарение.

2

Черно-белая картинка, словно дагерротип, старый, выцветший фотоснимок. Фрагмент космоса. Размытые пятна звезд — у аппарата стояла большая длительность выдержки. Серое пятно туманности в верхнем углу справа. След. Остаток энергетического тела.

Тающий.

Невнятный.

Готовый исчезнуть навсегда.

Он смотрит на этот снимок, стараясь силой воли продлить видение. По лицу катятся крупные капли пота. Мускулы шеи сведены от напряжения. Руки со скрюченными пальцами сжимают поручень душевой кабинки. Глаза навыкате. В уголке одного их них дрожит одинокая кровавая слеза.

Очертания тают. Бумага словно впитывает их в себя. А на их месте зияет черное пространство космоса.

Связь плохая, словно что-то упорно мешает. Настойчиво подсказывает — прекрати тщетные попытки. Но он все равно борется.

3

Ватек, завернутый в большое махровое полотенце, полулежит на диване. Пальцы перебирают четки.

Он в трансе. Старый испытанный прием. Отрешение. Сосредоточение. Внутреннее спокойствие.

Он видит себя стоящим на небольшом холме. Все вокруг залито ровным золотистым светом. Не таким ярким, чтобы резало глаза. Но и не таким темным, чтобы говорить о сумраке. Дует легкий ветер. Голые ступни ощущают холод камней под ногами. Где-то за спиной тлеет костер. Его не видно. Но тело ощущает приливы жара, гонимые потоками воздуха.

Внизу, в долине растет невысокое дерево, похожее на сакуру. Ветви тонкие, тянутся в разные стороны.

Он пристально смотрит на дерево, щурится, пытаясь поймать точный фокус. Вот он видит, как тень бежит по стволу. Она замирает, в нерешительности колеблется. Потом начинает приобретать черты женского тела. С каждым ударом сердца облик прикованной к стволу женщины становится четче, линии обретают плоть, ветер играет со складками одежды, теребит волосы. Единственное, что остается размытым и неузнаваемым, — это ее лицо.

Но он не сдается, продолжая вызывать в памяти некогда дорогой образ.

Вот стал виден овал лица. Слегка заостренный, кое-где мутный. С рваными краями. Вот проступили глаза, росчерки бровей и губ. Нос с небольшой горбинкой. Вот упала на лицо тень от непослушного локона. Еще чуть-чуть, и рисунок будет завершен. Еще немного, и дерево превращается в женский стан, с руками-ветвями, тянущимися вверх.

Он переводит дух. Трудность, с которой знакомые черты появляются из ничего, говорит о расстоянии, их отделяющем. О барьере между ними.

Наконец, когда образ почти целый, он переходит ко второй фазе.

Воздух вокруг его рта уплотняется. Между ним и женщиной начинает двигаться волна атмосферного возмущения. На равном удалении от них обоих она словно разворачивается, становясь поперек их взглядов. На некоторое время она становится непрозрачным экраном, отделяющим их друг от друга. Но потом экран начинает приобретать прозрачность, нерушимы только его границы. Тонкая черная нить делит его на две части. В верхних левых углах каждой из них начинает пульсировать алым огнем стилизованное изображение человеческого рта.

Он не говорит, он мысленно пишет на своей, верхней части экрана-доски.

— Мина?..

Долгая пауза. Рот в женской части кривится, меняет цвет.

— Мина. Ты слышишь меня?

Пауза перед гримасой рта-пиктограммы короче. Но ответа по-прежнему нет.

— Ты слышишь меня?

По женской части экрана проходит волна помех. Рот вновь кривится. Затем появляются неровные строчки ответа.

— Да…

— Где ты, ответь?

— Я не знаю… сплю… мне холодно…

— Это криоген. Ты заморожена и помещена в анабиоз.

— Я знаю… зачем все это?

— Так надо. Для тебя, для Саши…

— Не говори мне о ней. Ты отнял у меня дочь. Теперь я… одна… осталась… бросил меня.

— Не правда. Так безопаснее… мне показалось.

— Молчи… ненави… жу…

— Где ты, Мина?

— Темно и холодно… вокруг… чей-то голос…

— Это я.

— Нет. Дру… гой… зовет постоя… а…

Он чувствует, как слабеет связь, словно канал перегружен или наведены помехи. Он видит, как набухает почва у корней сакуры. Крот или крыса выползает наружу. Тонкий влажный нос дрожит, втягивает воздух.

Животное выползает на свет полностью. Обнюхивает подножие ствола, поворачивает голову в сторону экрана.

— Кто ты? — спрашивает он.

Крыса шевелит усами, недовольно фыркает.

4

Головная боль давила и лишала сил. Ватек лежал на полу, его ноги и руки были раскинуты в стороны, подобно лучам морской звезды. Пальцы судорожно цеплялись за ковер. Рот, широко открытый, ловит воздух для вдоха, тело борется со спазмами тошноты. Глаза впиваются в потолок. Разум, когда-то питавший их, угасает.

Назойливый Привратник стучит в дверь. Обшитая бронелистами, та лишь гулко стонет.

Его внутренний взор блуждает по космосу. Он видит хвост пролетающей кометы, взрывы протуберанцев далекой звезды, бездонное око черной дыры, плавающее в молоке туманности.

Он видит одинокую станцию, плывущую в никуда. Он видит пилоны стыковочных блоков, шпили радиосистем, пакеты солнечных батарей.

Привратник по внутреннему каналу вызывает службу охраны. Три каинита в боевых доспехах, Бруно и Александра мчатся к вакуумным лифтам. Они почти синхронно выбирают уровень апартаментов Ватека и поднимаются. Каиниты проверяют оружие, Бруно становится Даготом, Александра пытается застегнуть непослушные пуговицы на блузке.

Он видит, как мигают внешние огни станции, расцвечивая космос. Он видит, как выходят струи сжатого воздуха, когда открываются створки стыковочных люков.

Продолговатая капсула притягивается к станции электромагнитным манипулятором. На поверхность выходят комбайны в серебристых скафандрах. Они подключают к камере фаски толстых кабелей, что-то проверяют по наручным дисплеям.

Дагот стоит перед дверью. В глазах смесь удивления и сомнения. Александра бьет маленьким кулачком в дверь и кривится от боли, зажав ушибленную руку. Каиниты и секретарь стоят поодаль.

— Он отключил все системы наблюдения. Мы не знаем, что там происходит.

— Госпожа? — Дагот смотрит на Александру.

— Ломай дверь, ломай, черт возьми.

Он видит, как капсула исчезает в чреве станции. Один из комбайнов не торопится возвращаться. Он поворачивается спиной к станции и отпускает в его сторону неприличный жест.

Дагот наносит удар. Потом еще один. После третьего дверь дает большую трещину. Пятый удар срывает ее с петель.

На полу сидит Ватек и крутит головой. Мокрые волосы липнут ко лбу и шее. Руки заметно дрожат.

Он поднимает глаза и спрашивает:

— Что происходит?

Александра бросается к нему, падает рядом на колени и обнимает.

— Отец, я так испугалась.

Бруно тяжело припадает к стене. Секретарь и каиниты скромно опускают глаза.

5

Комната погружена в темноту, которой противодействует голографический проектор в центре зала. Он транслирует изображения со спутника дальнего слежения. Сектор космоса, удаленный от транспортных траекторий.

Ватек останавливает поток изображения. Картинка замирает.

— Сектор № 598–О–3-В-4-L//XII. Магнитное возмущение говорит о наличии неравномерной эллиптической орбиты некоего тела, вращающегося вокруг звезды класса С-11. Визуальное наблюдение не дает никаких результатов. Каталоги зарегистрированных станций также молчат на этот счет.

— То есть, — Спатта перебивает Ватека, — орбита вращения есть, а тела нет?

— Именно.

— Возможно, это обломок кометы или болида, попавший в поле притяжения звезды.

— Ты думаешь, что такое объяснение меня успокоит?

— Не кипятись, Ян. Я просто предположил.

Ватек отключил проектор. Тут же комнату залил приглушенный свет от встроенных под потолком люминесцентных ламп.

— Вчера я увидел, что по этой орбите вращается большая военная станция. Предположительно относящаяся к классу стационарных систем орбитального подавления. Но подавлять там нечего — система необитаема. К тому же, насколько стало известно, ни одна из армейских структур не дислоцирует там своих кораблей. Эта станция использует очень мощную систему маскировки от средств визуального наблюдения и локаторов разных диапазонов. К тому же там стоит мощная система энергетического экранирования.

— Как тогда ты узнал об этом?

— Я был в трансе. Пытался выяснить, что произошло с Миной. В мой поиск вмешался некто, пока неизвестный, и показал мне все это.

Лорды-каиниты хранят молчание. Потом один из них встает и обходит свое кресло вокруг. Облокачивается на спинку.

— Быть может, здесь замешаны Патриархи? Очень удачное начало.

— Не думаю. У меня были другие ощущения. От Патриархов пахнет иначе.

— Некая третья сила? — продолжает свои предположения каинит.

— Возможно, но кто тогда? Люди — у них слишком мало возможностей, чтобы скрыть такую станцию от нас.

— Быть может, ее не успели внести в каталоги. А армейские базы данных очень хорошо зашифрованы.

— Дело не в способе конспирации. Повторяю, то, что мне сказало об этой станции, не было ни человеком, ни каинитом. Слишком странная энергетика. Потом, какой силой надо обладать, чтобы проникнуть за наши экраны? Даже Патриархам это стоило бы дорогого. Нет, здесь замешано что-то иное. Пока неизвестное нам.

— Что ты предлагаешь, Шерхан?

— Пока остается просто ждать. У нас нет другого выбора, к сожалению. Если таинственный голос вновь потревожит меня, я попытаюсь узнать, чего он добивается.

В диалог вмешивается еще один каинит. По голосу это был Терцио.

— Лорд, у меня есть еще информация. Пропала связь с нашим наемником. — Терцио косит взгляд на Дагота, стоящего за спиной Шерхана. — Я не хотел бы об этом говорить, но обстоятельства…

Ватек согласно кивает.

— Бруно, оставь нас. Теперь продолжай, Терцио.

— Мы отправили нашего посланника за одним человеком. В прошлом он дневальщик, охотившийся за семьей Saul. Опытный боец, когда-то служил на стороне каинитов, потом переметнулся к людям. Последние сведения о нем говорили, что он пропал без вести в окрестностях одного заброшенного шахтерского городка. Попутно выяснили, что примерно в то же время семья Daut потеряла одну из блудных дочерей, Ундину, живущую в том же районе. Я послал туда наемника-некроманта. Однако несколько дней назад связь с ним была потеряна. Нашим агентам среди людей удалось узнать, что точно так же, без вести, и в том же квадрате исчез грузовоз и эскорт одной из картелей «черных» транспортов.

— Нелегальный вывоз радиоотходов?

— Да. Я думал, что наемник и мусорщики пересеклись. Мы просканировали тот район. Действительно, обнаружена стоянка некроманта. Видны следы ожесточенной перестрелки. Но никаких останков не найдено. Эксперты семьи Daut отметили возмущения некрофона и массу энергетических помех.

— Они могут дать характеристику этих возмущений?

— Пока нет. Очень трудная работа. Я хотел подключить к этому своих родственников. Ты не против?

— Хорошо. Сейчас не то время, чтобы играть в паззлы. Результаты должны быть быстрыми и точными. Это все новости?

— Нет. С утра один человек добивается твоей аудиенции.

— Человек?

— В смысле разумное прямоходящее. Он каинит с потерянными нитями кровных уз. Его имя… брат Хант.

— Хант… что-то знакомое. Он не из «Ахерона»?

— Да. Эксперты Daut высоко ценят его ментальные способности. Он — эмпатический охотник. Несколько раз его пытались купить некоторые кланы. Но ахероновцы — чертовы выродки. Работают в основном только на себя, мутят воду. Он утверждает, что всем нам грозит страшная опасность. По моему, совсем спятил.

— Такое случается при утрате нити. Кто был его родственником?

— Тоже член «Ахерона». Нить совсем растаяла, выяснить точно не удается. Я приказал поместить его в комнату ожидания. Там за ним присмотрят. Чего доброго, этот вольный вампир выкинет какую-нибудь штуку.

— Он сказал, зачем хочет меня видеть?

— Нет. Я наскоро отследил его ауру. На первый взгляд, кроме страха собственной смерти, там ничего нет.

— А на второй? Или ты рискуешь?

— Никакого риска, милорд. Несколько моих подручных отслеживают каждую его мысль. Он просто устал и очень испуган.

— Хорошо. Милорды, я сообщил вам всю имеющуюся на данный момент информацию. Ваша цель остается прежней. Мы сидим в глухой обороне, не выказывая никакой активности. При первых признаках реакции Патриархов или других кланов на нашу смуту начинаем свои действия.

Каиниты по очереди откланялись и вышли.

Последним покидал кабинет Терцио.

— Что будем делать с Хантом?

— Я понаблюдаю за ним некоторое время. А потом приму решение.

6

Александра стояла на самом верху Шпиля и наблюдала за облаками. Точнее, тем, во что превращались промышленные испарения, смешиваясь с конденсатами искусственной атмосферы.

Телевизионная приставка отщелкивала каналы в режиме автоматического поиска. Политические и спортивные новости интересовали Сашу меньше всего. Зарезервированные под эти каналы частоты игнорировались приставкой по умолчанию. Светская жизнь была красивой сказкой для маленькой Саши, прятавшейся за юбками матери в далеком детстве. Теперь девушка-каинит лишь презрительно кривила губы, глядя на размалеванных овец, годных только в качестве пищи. Дальше шла сумбурная нарезка из каналов развлекательного кинематографа, музыки и порнографии. Все это было скучно, и Александра выключила приставку.

После инцидента с отцом ее нервы были слегка расшатаны. Она попыталась поохотиться, но особого успокоения это не принесло. А теперь еще эта новость об исчезновении матери.

Александра побоялась бы говорить о себе как об идеальной дочери. Отношения с Миной стали портиться сразу же после того, как Шерхан обратил их обеих. Мина не могла расстаться со своей человеческой сущностью, Александра же, наоборот, сразу поняла, какой силой ее наделили.

Но сейчас, когда напряжение и без того было достаточно высоким, лишняя нервотрепка только добавляла головной боли. К тому же исчезновение Мины для Александры было чревато утерей материнской линии крови. Оптимизма это не прибавляло.

Через переговорник на поясе она вызвала комбайн. Тот бесшумно вошел в пентхаус и замер у дверей, сложив руки на груди.

— Я слышала, у нас гость? — Александра заговорила не оборачиваясь.

— Да, госпожа.

— Ты что-нибудь знаешь о нем?

— Нет, это не входит в мои полномочия. Гостями вашего отца занимается лорд Терцио.

— Хорошо, тогда передай ему, что мне хотелось бы с ним поговорить.

— Да. Я могу идти?

— Иди.

Комбайн ушел. Александра повертела в руках переговорник, удивляясь, зачем отец держит весь этот набор комбайнов, искусственную прислугу? Неужели в нем так сильна генетическая память? Некогда аристократ и крупный феодал, Ватек не привык жить без сонма слуг.

Глядя на себя в зеркало, Александра безуспешно силилась остановить бешеный поток разрозненных чувств, внезапно увлекший ее. Растерянность, усталость и вместе с этим странный энтузиазм, желание что-то делать. Мысли никак не хотели приходить в порядок. Саша провела рукой по щеке, несколько удивившись тому, что никогда раньше не замечала своей неестественной бледности.

Сейчас она отметила, что белая как снег кожа была свойственна всем каинитам. Это делало их похожими на альбиносов, за исключением красных глаз.

Глаза Саши были больше похожи на два ледяных осколка. Они не обладали одним цветом. Подобно слоеному мороженому из фруктов, они были то зелеными, то голубыми, то светло-розовыми, то серыми. Саша давно пыталась решить этот ребус, но решение постоянно ускользало от нее.

Голос за спиной вывел ее из задумчивости:

— Они меняют цвет в зависимости от твоего настроения. Это твоя метка, знак специализации.

Саша обернулась. На пороге, облокотившись о дверную стойку, стоял Терцио. Саша склонила голову набок и устало улыбнулась.

— Я — Хранитель ауры. Это дает мне силу читать мысли. Когда я вошел, ты думала о цвете своих глаз.

— Да. Ты прав. А что еще ты прочел?

— Много всего. Ты открыта, вся как на ладони.

— Это плохо?

— Небезопасно. Тем более сейчас. Тебя сможет прочесть любой способный ловить ауры.

— Практически каждый третий из нас.

— Мы не имеем права быть узкими специалистами. Способности каждого каинита широки. Только так можно компенсировать нашу малочисленность.

— А как тогда можно оправдать войну, затеянную отцом?

— Думаю, ему известно нечто, за что он цепляется, как за спасительную нить. Всю жизнь он искал способы вывести нас на высший уровень.

— Почему это вызывает протест у других?

— А кто их поймет… Патриархи слишком увлечены своими странствиями в иных пространствах. Прочие кланы консервативны, мелочны, агрессивны. Все, что их интересует, это охота на слабых людей.

— Они не так уж и слабы.

— Знаю. Но на наш образ жизни это практически не повлияло.

— А как же наши прошлые поражения?

— Они скорее были паузами, передышками в этой вечной борьбе, итог которой для нас все равно остается выигрышным.

— Самонадеянное высказывание.

— Быть может, ты и права.

Саша отошла от зеркала. Бесшумный мотор втянул его в пол.

Девушка села на диван, кокетливо закинув ногу на ногу.

— Хочешь выпить? — спросила она.

— Я лучше закурю.

Терцио подошел к окну. Легкое прикосновение к сенсорной панели отворило плексигласовые створки.

— У тебя здесь хорошо, светло.

— Этот странный комплекс… светобоязни. Он до сих пор сидит в нас?

— Генетическую память не так-то просто побороть. Знаешь, до сих пор многие каиниты выходят на улицы только по ночам. А если приходится выходить на свет днем, то они мажутся специальными кремами. Для них солнце по-прежнему остается символом смерти.

— И мы не свободны от власти химер прошлого.

— На то они и химеры, чтобы властвовать над нами. Так происходит с любым разумом, который не может правильно оценить себя.

— Ты так думаешь?

— Способность познания аур дает массу преимуществ. И приносит немало проблем.

— Расскажи мне об этом.

— Как-нибудь в другой раз. Ты хотела о чем-то спросить меня?

— Ах да, я совсем забыла. Ты заговорил меня.

Терцио смеется:

— Ну?

— Какой-то каинит ищет встречи с отцом. Я хотела бы поговорить с ним первой.

— Зачем тебе это?

— Нужно.

— Слушай меня внимательно. Я — глава службы безопасности до тех пор, пока конфликт с Патриархами не будет улажен. Никто — ни ты, ни Ян — не будет говорить с Хантом до тех пор, пока я не буду уверен в безопасности этого. А я в этом не уверен.

— Я знаю. Дело в другом. Я видела его раньше.

— Где и когда?

— Когда — точно не помню. Но точно не в реальном мире.

— Объясни.

— Мне снился сон.

Терцио отошел от окна. Его глаза искали что-то в комнате.

— Так, где тут у тебя бар?

Саша улыбнулась. Потом указала рукой на встроенную в стену панель.

— Нажми на горгулью.

— Итак, — Терцио открыл бар и достал оттуда бутылку коньяка и бокал, — я начинаю подозревать, что жизнь во сне бывает интересней бодрствования. Уж очень многое там начинает происходить. Но что интересно, первый, кому об этом надо знать, узнает об этом из вторых, а то и третьих рук. Замечательно.

— Не стоит злиться, Терцио.

— Спасибо, что напомнила мне мое имя. А то я с вами забывать его начал. Отец уже знает о твоих снах?

— Зачем? Он же мне свои не пересказывает.

— Девочка, хочу рассказать тебе кое-что…

Лет триста тому назад мы с твоим отцом охотились за одним магом. Он был очень сильным противником. По его вине погибли две семьи… Galith и Asalt. Логово последней было похоже на бойню.

7

Гуль разламывает пластик расходящейся двери. Жалобно ревет сервомотор, выбрасывая клубы белого дыма. Гуль прыгает вперед, в пахнущий металлом и электричеством сумрак. Он прыгает на капот… и не успевает дать предупреждающий сигнал.

Из распахнутого чрева старого шестиколесного «ситроена» бьет страшный, ослепляющий луч ксенонового прожектора. Гуль едва успевает прикрыть лицо руками, с которых шелушится вмиг обгоревшая кожа. И все же, перед тем как превратиться в пепел, он выкрикивает слова тревоги.

Губительные вспышки света прижимают каинитов к полу. Синие вспышки лазерных резаков рассекают потолочные вентиляционные решетки. Разматываясь, летят вниз нейлоновые лианы спусковых тросов. Сквозь нестерпимую резь и градом текущие слезы каиниты могут разглядеть затянутые в латекс и кевлар фигуры, соскользнувшие по тросам вниз. Но прежде упали гранаты — широкие пластиковые цилиндры, начиненные сжатым аргоном с взвесью серебра. Получающееся при разрыве такой гранаты облако долго висит в воздухе, оседая на коже и в легких, оказывая на вампиров сильнейший раздражающий эффект и, что гораздо хуже, не давая им уйти, растворившись.

Феерическое зрелище. Смутные тени в плотных, кажущихся твердыми облаках газа, искаженный поток яростных до синевы лучей ксенонового солнца и медленное скольжение черных вестников смерти по нейлоновым тросам — неотвратимое, как приближение рокового мига.

Для человеческого уха выстрелы из Н&К-МР9 похожи на стук пальцев по пластиковой столешнице. Вот так-так-так-так. Для каинитов это были удары грома.

Они били короткими прицельными очередями, можно было увидеть, как вслед движениям бинокуляров прицельных модулей с хищной живостью изгибаются стволы автоматов, похожие на вороненые фаллосы, уродливые из-за вздутия УКС, как плывут в завихрениях газа дисбалансированные серебряные сперматозоиды — целые их стаи, оплодотворяющие смертью и без того мертвую плоть.

Ватек и Спатта, предводительствуя отрядом каинитов, приходят слишком поздно. Нападавшие успевают собрать свой кровавый урожай.

— Человек, ведущий ту охоту, был сильным противником. Он сосредоточил в своих руках власть, силу, оружие. Все, что могло бы способствовать нашему уничтожению. Он не учел лишь единственное — древнюю магию каинитов. Только это спасло нас.

Темная комната. Мрак и тишина живут здесь в симбиотическом соседстве. В центре помещения два круга. Один внешний — составлен из горящих свечей, второй — из сидящих людей, чьи сцепленные руки создают нерушимый энергетический контур.

Они сидят, слушая удары собственных сердец. Их глаза прикрыты, дыхание ровное, мышцы расслаблены.

Но вот один из них начинает что-то шептать. Суровые слова, царапающие гортань, соскальзывают с его губ и тут же превращаются в ледяной пар, инеем оседающий на пол. Пронзительный ветер врывается в комнату. Но он не захватывает все ее пространство, а становится третьим кругом в магическом ритуале.

Лица каинитов плывут в неясном свете. Черты стираются, изменяются. Сперва они наложат защитное заклятие, предотвращая прорывы силы.

Потом Слова и Знаки стали появляться в пространстве комнаты, готовя губительные тенета для намеченной жертвы.

Терцио делает большой глоток и ставит бокал на столешницу. Потом закуривает.

— То было трудное время. Много воды утекло с тех пор, многое изменилось.

— Триста лет… мне трудно представить, сколько это.

— С годами ты привыкнешь. Адаптируется память, стирая все лишнее.

— Быть может. Так чем закончилась та история?

— Наш таинственный противник был околдован. Нам не удалось уничтожить его разум, но телу был нанесен тяжелый урон. Аллергия на температуру выше ноля. Белок сразу начинает денатурировать, что приводит к распаду большинства тканей.

— Похоже на то, как мы реагировали на солнечный свет.

— Всему этому есть вполне нормальное химиофизиологическое объяснение. Ничего таинственного или невозможного.

— Люди думают иначе.

— Они вообще другие.

— Расскажи мне о них.

— С удовольствием, но как-нибудь в другой раз. У меня еще масса дел.

— Ты будешь говорить с Хантом?

— Да, собирался.

— Возьми меня с собой.

— Но…

— Пожалуйста.

— Ладно, но при одном условии. Ты будешь видеть и слышать нас, находясь за зеркальным стеклом. Только так.

— Хорошо.

— Тогда пойдем.

Терцио направляется к двери. Тут же останавливается и оборачивается.

— Я так и не объяснил тебе смысл своей истории.

— Не надо, я и так все поняла.

— Не думаю. Ты слишком молода. Вера в силу каинитов в тебе еще трудно пошатнуть, но знай, что и у нас есть пределы доступного. Никогда мы не могли позволить себе быть беспечными и принижать способности своих врагов. Но в разное время мы терпели поражения, природа которых коренится в нашей самонадеянности.

— То же самое говорит отец.

— Он знает цену своим словам. Наша мудрость выращена на нашей собственной крови. Сейчас мы должны быть максимально осторожны и собранны. Война, развязанная Яном, не игрушка. И цена поражения равна цене наших жизней.

— Все слишком серьезно для меня.

— Тогда старайся не вмешиваться.

— Я знаю только то, что кое-что происходит, мне трудно это объяснить. Кажется, я сама не до конца осознаю это. Но есть нечто важное, что трудно сказать, но на что я не могу закрыть глаза. Этот каинит что-то знает… мне надо с ним поговорить.

— Все после, Александра, всему свое время.

8

Ванна, до краев наполненная горячей водой. Растительный ароматизатор, минеральная соль, придающая воде особую мягкость. Тонизирующий бальзам-шампунь. Аквамассажер, настроенный на случайную смену давления в струе. Анальгетики и антидепрессанты в ядерном коктейле «Агнец». Вот она, картина абсолютного расслабления и покоя. Рукотворная нирвана.

Ватек лежит в воде, только лицо выставлено на поверхность. Подводные микровихри, создаваемые акустическими вибраторами, приятно массируют тело, выдавливая из него усталость. Горечь напитка приятно щекочет нёбо.

Глаза Ватека закрыты. Уши ловят каждую ноту рассеянного амбиента, кружащегося над его головой. Его рука поднимается из воды, легким жестом стряхивает с себя воду и пену. Тянется к сигарете.

Легкие вдыхают табачный дым с шоколадным привкусом. По телу пробегает волна наслаждения.

Тут в дверь стучат.

— Значит, он хочет говорить только со мной?

— Да. Я сделал все, что было в моих силах. Он молчит.

— У тебя есть запись дознания?

— Конечно.

— Я хотел бы посмотреть ее сперва.

Терцио кивает. В кабинете Ватека есть все необходимое оборудование. Голографический проектор с углом обзора 360 градусов и автофокусом, синхронизированным с взглядом зрителя. Ридер оптических и мнемодисков. Система объемного позиционирования звука.

Терцио достает из внутреннего кармана пластиковый конверт с мнемодиском. Хотя на самом деле это не диск. А сфера из карбонового сплава диаметром около 2 дюймов. На полюсах сферы расположены оптические элементы, через которые проходит луч голопроектора.

Вот диск вставлен в ридаут, освещение кабинета приглушено. В центре помещения проектор формирует полноцветное изображение. Пока считывающее устройство определяет настройки показа, можно заметить, как отдельные лучи лазера хаотично прошивают картинку насквозь, отчего по изображению пробегают волны помех.

Ватек внимательно смотрит запись. Ни один мускул на лице не выдает его мыслей. Это может говорить либо о выдержке Ватека, либо о его безразличии к происходящему.

Кажется, что с потолка что-то капает. Вода, а может быть, кровь. Жидкость собирается на полу в небольшую лужицу. Вокруг очень холодно и сыро. От этой сырости ломит кости и кружится голова.

Дом остался там, далеко за спиной. Терзаемый страхом, я заперся в нем на три дня. Все это время я был в бреду, мое тело разбивал то жар, то озноб. Некому было помочь мне, когда я, стонущий, теряющий сознание, полз к двери и молился о капле крови… или воды. В ответ мне приходило суровое молчание заброшенного подвала.

Три дня, а может, и больше я находился в преддверье небытия, смиренно ожидая, когда смерть избавит меня от мучений. Я устал от миражей, скармливаемых мне бредом. Я слышал, как шепотом потусторонние голоса зовут меня за собой, предлагая переступить грань, отделяющие наш мир от иного.

Потом, когда в мой подвал пробралась случайная мышь, я убил ее и, напившись горькой животной крови, потерял сознание.

После просмотра воцаряется тишина, изредка нарушаемая жужжанием перегружающегося проектора. Когда он отключается, тишину уже ничто не может разрушить.

Кроме людских голосов.

Нас всегда было мало. Группа избранных, мы охраняли нашу историю. Наше общее прошлое. Да, вы не воспринимали нас всерьез, никогда. О, это не мешало нам просто быть. Мы не вмешивались в вашу жизнь и просили, чтобы вы также не трогали нас. Ваше узкое сознание не могло мириться с мыслью, что мироздание может быть многополярным. Вы потребляли людей, игнорировали нас, слушали только Патриархов.

Мы были другими, сырьем, полупродуктом. Еще не каиниты, но уже не люди. Мы ни с кем не хотели воевать, но и особой дружбы ни с кем не искали.

Скажи, Ватек, зачем надо было трогать нас?

— Я не понимаю тебя, ахеронец, объясни.

Слушай, если еще можешь. Слушай, если твоя гордыня все еще позволяет тебе воспринимать чужое мнение. Мы знали правду обо всех вас. Ваше рождение, ваш путь. Мы знали, что люди никогда не победят вас, потому что в отличие от каинитов они разобщены, недальновидны, глупы. В сравнении с ними ваша слепая агрессия ничтожна. На месте каинитов мы бы не были так терпимы.

— Они все лишь пища.

Это сгубит тебя, Ватек. Ты думаешь, что каинитам уготована иная, высшая участь. Но и это не так. Никто из живущих на земле не знает своей судьбы и цели, для которой был рожден. Правда, все ищут, но все лишь блуждают во тьме. И мы вместе с вами топчемся на одном месте. Так сказать, переливаем из пустого в порожнее.

Мы все слепы, Ватек, как новорожденные котята. Никому не доступен высший замысел.

— Ты так говоришь об этом, словно постиг его.

Говорю тебе, это невозможно. К тому же сейчас это уже бессмысленно. Нас нет. «Ахерона» нет. Я умираю. Кровные узы потеряны, а ты знаешь, что это значит. Только один шанс есть у меня. Но мне нужна твоя помощь.

— Так просто. Ты приходишь ко мне и говоришь, что вам не было дела до каинитов. Теперь же ты просишь у меня помощи. Это странно.

Эта ваша родовая черта. Врожденная недоверчивость.

— Это мера безопасности.

Никто не вечен. И как не знать это тебе, Ватек. Не ты ли столько раз скользил на тонкой грани, за которой небытие протягивало к тебе свои липкие пальцы. Не ты ли знаешь, какими глазами посмотрит на тебя смерть. Прости мне мой напыщенный тон, это возраст и осознание скорой кончины. Я хочу, чтобы ты понял главное. Мы все связаны. Природа мудрее нас. Она не могла создать сущность, которой отдала бы на откуп все остальное. Не будет нас, завтра уйдете и вы. Следом люди.

— Уж кто будет жить вечно, так это они. Даже если они сами до сих пор не могут извести свой род, как ни стараются, то что же может их погубить?

Свой Судный день будет у любого существа на этой земле. Рано или поздно. Равновесие — очень шаткая вещь. Любой неосторожный шаг может качнуть весы в ту или иную сторону. Просто для этого нужно всеобщее усилие. Только боги могут одномоментно влиять на него. Но они слишком мудры, чтобы не делать этого. Поэтому иногда кажется, что они попросту молчат, держатся в стороне. А ведь они все видят и все знают. Не вмешиваясь.

— Это их право.

Поверь мне, они уважают твою точку зрения. И поэтому дают тебе возможность довести начатое до конца. Пусть это и повлечет за собой гибель всего, что составляет твою жизнь. Я прошу о помощи не ради себя и не ради пустой памяти о своих братьях. Я не хочу стать первой каплей в море катастроф, которые неминуемо будут впереди.

— Равновесие… сколь много сказано на этот счет. И все пустая болтовня. Никто не видел этих весов, никто не чувствует их влияния.

Ты наивен… до сих пор. Как малое дитя. Да, в сущности, ты и есть шаловливый ребенок, пытающийся затащить в свою песочницу атомную бомбу. Природа мудрее тебя.

— Хорошо, не будем спорить понапрасну. Говори, чего ты хочешь, а потом я отвечу тебе.

Для начала просто выслушай.

То утро ничем не отличалось от всех предыдущих. И если бы не воля провидения, то оно могло стать точным эталоном для всех последующих. «Ахерон» не спал. Смутная тревога уже несколько дней терзала всех его членов. Древнее тайное общество было похоже на улей, пчелы которого встревожены и готовы атаковать нарушителя их спокойствия.

То, что должно случиться нечто ужасное, было ясно всем. Но вот что именно и куда судьба направит удар своей карающей длани — это были серьезные вопросы.

Мудрецы клана зарылись в манускрипты. Малочисленные бойцы готовились к худшему. Верхушка обдумывала происходящее. Было сложно пропустить ментальную угрозу, зависшую над головами. Уж слишком явной и прямой она была. Оставалось понять, кто будет жертвой.

«Ахерон» всегда стоял поодаль от основного мира, разделенного на два мегаклана — людей и каинитов. Да, они пили кровь, но старались делать это так, чтобы гибли не простые люди, а только те, кто был готов умереть. Издревле ахеронца можно было встретить там, где жил неизлечимо больной, приговоренный к смерти или просто отчаявшийся человек, решивший сделать тот самый шаг, за которым пустота.

В остальном они были больше похожи на людей. Слегка импозантны, вечно уединены, незаметны, жили тихой, неторопливой жизнью, изучая мир и его историю. Они знали много, но куда больше было укрыто за завесой тайны. И это только подстегивало их интерес к познанию. В разные времена они были советниками каинитов, которые обращались к древней мудрости открыто. Или помогали людям, вмешиваясь в их дела исподволь, обиняками и в обход. И, несмотря на двурушничество, всегда оставались в тени и неприкосновенности.

В каждом поколении сектанты из «Ахерона» искали себе подобных, чем сохраняли свое бытие. Они вовлекали человека или каинита в свою среду и делали из него собрата. Избранными становились не многие, но их хватало, чтобы древние знания не теряли своих носителей.

Кто и когда решил уничтожить «Ахерон»? Для отца Ханта этот вопрос перестал быть открытым.

Община «Ахерона» на Марсе была малочисленна. Меньше сотни человек. После полуденной атаки, длившейся меньше часа, их осталось двое.

Как могла стая Ночных Охотников, мутировавших представителей дикой марсианской природы, проникнуть внутрь «Ахерона», не знал никто. Но это свершилось. Бойня была кровавой, пир Охотников — обильным. Выжили только Хант и молодой по меркам каинита адепт Стокер.

— Где он сейчас?

Не знаю, но могу предположить. Он молод и все еще наивен, в этом вы похожи. Он боится потери уз и попытается вернуть их единственным известным ему способом. Он будет искать приют Патриархов и найдет его, если смерть слегка задержится.

— Сколько у него времени?

Не очень много… считанные дни. Мне осталось где-то столько же.

— Что произойдет, если Стокер достигнет цели?

Он либо умрет на глазах своих хозяев, проклиная их за беспомощность, либо рухнет одна из загадок рода каинитов — могут или нет Патриархи возвращать кровные узы.

— Так могут или нет?

Ватек, Ватек. Не заставляй меня думать, что я тебя переоценил. Это может делать любой каинит.

— Что?!

Не знал… ты этого не знал. Как никто из вас. Веками ваши хозяева водили вас за нос, заставляя думать, что потеря кровных уз чревата неминуемой смертью. И вы действительно умирали. Дети. Как велика ваша вера в хозяев, что способна уничтожить вас изнутри. Вспомни сам, Ватек, не слышал ли ты подобных историй ранее?

9

Шестнадцатый век. Седое прошлое, которое всегда незримо присутствует рядом. Ватек молод. Он в Италии служит наемником у семьи Борджиа. Он ночной убийца, ассасин. Его ценят, ему платят золотом. Ему прощают маленькие слабости, например, желание скрывать себя днем от любого контакта с людьми.

И никто не знает, что свет солнца убьет его. Никто не знает, что ночью Ватек пьет человеческую кровь.

Письмо принес дворецкий. Он же доверенный секретарь. На нем камзол по последней моде, ведь человек, служащий у самого высокооплачиваемого убийцы, может позволить себе многое. Он кладет конверт на столик перед Ватеком и отходит назад и чуть в сторону, замирая в вежливом полупоклоне.

— Что это, Тальви?

— Письмо, господин. Посланник доставил его несколько минут назад. На нем вензель господина Турели.

— Купец?

— Глава городской гильдии чеканщиков.

— Чем еще знаменит?

— Подкуп, интриги. Женил своего второго сына на дочери банкира Гоцци. Весьма выгодная партия.

— Чего он хочет?

— Я не читал письмо.

— Так сделай это.

Тальви подходит к столику. Длинным острым ногтем, который обычно скрыт под золотым наперстком, он вскрывает конверт.

— Вслух, господин?

— Нет. Потом перескажешь.

Некоторое время Тальви читает. Потом начинает рассказ.

Друг господина Турели, некий Гвидо Морти, имел придворного медика. Старик родом происходил из балканских земель. В детстве турки разграбили местность, в которой жил его народ. Кто выжил, был угнан в плен. С рынка рабов в Константинополе он попал к венецианским купцам. Тем были нужные молодые и сильные юноши, чтобы стать гребцами на торговых галерах. После того как морской караван, перевозящий ткани и вина из Венеции в Ганзу, подвергся нападению пиратов, балканец сам на какое-то время стал морским разбойником.

Его бытность пиратом прекратил карательный рейс португальской флотилии, курировавшей направление на Индию. В то время, когда флагман португальцев брал на абордаж пиратскую шхуну, балканец притворился разбойничьим пленником и избежал смерти. Через португальцев он попал в Индию и жил там долгое время.

Вернувшись в Италию, он стал рекомендовать себя как врача, постигшего ведические секреты излечения. Долгое время он работал сам, но потом стал личным медиком семьи Морти.

Говорят, что когда он почувствовал приближение кончины, то решил найти себе ученика, с которым мог бы поделиться секретами ремесла. Но непременным условием должна была стать немота студиозуса. После долгих поисков балканцу удалось найти подходящую кандидатуру. Но прохвост обманул старого лекаря. Он лишь притворился немым, хотя на самом деле прекрасно говорил. Юноша стал лечить бедняков сперва в квартале, где жил сам, потом по всей Венеции. Он делился секретами с любым, кто проявлял интерес и способности к этому.

Раскрыт секрет обманщика был случайно. Племянница господина Морти, чудесная Лиана, только вошла в возраст юной девы, но уже успела разбить сердца многих искушенных донжуанов. Не минула чаша сия и молодого человека. Но он был беден, безроден и к тому же «нем». Одним прекрасным днем Лиана отдыхала в саду в доме своего дяди. Полуденное солнце разморило девушку, и та прилегла под ветвями кипариса. Майский жук, летающий неподалеку, ползал по подолу ее платья и наконец добрался до лица Лианы. Жук забрался в ухо девушки и не смог выбраться. Итогом стала кома, в которую впала Лиана.

Господин Морти золотом платил любому, кто вернет его племянницу к жизни. Даже придворный медик, старый балканец, не знал, с какой стороны подойти к невиданной болезни. И вот, когда уже все отчаялись и не ждали помощи, влюбленный ученик решил ценой своей жизни вернуть Лиану с берегов Стикса. Он раскрыл себя, предложив учителю налить масла в ухо девушки, таким образом предполагая, что вместе с маслом из ушного канала можно будет извлечь жука.

Старый врач был взбешен нахальством ученика и предложил тому единственное решение сложившегося конфликта. Они оба берут по чаше с вином, в одну из которых независимый судья предварительно положит яд.

Юноше удалось уговорить судью не травить вино, и оба — мастер и его ученик — выпили бокалы, не содержащие отравы. Но страх балканца перед смертью был так велик, что старик умер от разрыва сердца.

Господин Морти, взбешенный потерей лучшего из медиков Венеции, решил расправиться с юношей руками наемных убийц. Ватек, чья рука должна была стать карающей дланью Морти, был чужд решению нравственных вопросов. Поэтому выполнил данное ему поручение со свойственными ему добросовестностью и неумолимостью.

Теперь ты понимаешь, что происходило с вами все эти века?

— Да, наверное.

Патриархи просто водили тебя за нос. Как и всех остальных. Но только в твоей голове зародилась мысль, что участь каинитов может быть иной. И я помогу тебе осуществить твои замыслы.

Глава 8

1

Фелиаг, склонный к различным художественным инсталляциям, разделил свой кабинет виртуальной стеной. Она представляла собой сложную голографическую проекцию, на которой была изображена старая гадалка, склонившаяся над своим хрустальным шаром. Шар мерцал изнутри, специально подсвеченный лучом лазера, отчего создавалось впечатление, что шар живет отдельно от окружающей его картины.

В часы меланхоличной задумчивости Фелиаг любил смотреть на шар. В те моменты посторонний наблюдатель мог бы сделать вывод, что стал свидетелем таинственного диалога. Но сколько бы ни напрягал он слух, слов бы не услышал. Немая беседа Фелиага с самим собой, транспонированная на лазерную гадалку, могла длиться… длиться… длиться…

Наемник чувствовал холод. Острые лезвия мороза нещадно кололи его, причиняя боль. В ушах что-то звенело, а голова была похожа на переспевший плод, в любую минуту готовый взорваться изнутри.

Наемник пытался шевелиться, но тело, крепко привязанное к медицинской койке, не подчинялось командам. Долгое время он лежал, боясь открыть глаза. Холод и обездвиженность были его единственными немыми собеседниками.

Чувство времени. Осталось ли оно? Он пытался напрячь память, вспомнить, что произошло. Но ответов не было. Он словно стоял на вершине огромной скалы, обдуваемый всеми ветрами. Все вокруг было символом его одиночества.

Друг от друга их отделяли годы и стена между двумя палатами или камерами — смотря с какой стороны посмотреть.

Они находились на таком расстоянии друг от друга, на каком стоят археолог и его находка.

Они были удалены друг от друга дорогой в две разные жизни.

Раньше их связывала только воля их хозяев. Сейчас — оптоволоконные нити аналитических машин, которые медики используют в своих диагностических целях.

Влад помнил только то, как боль уходила из его тела, меняясь местами с теплотой забвения. На миг время остановилось. Только тогда, в ту короткую секунду, он почувствовал укол холода. И все замерло, уже навсегда.

Умиротворение, наступившее в самом конце, тоже было быстрым и незаметным, как слова прощания. После чего он оказался в плену чьих-то тихих голосов. С каждым вдохом он менял место своего нахождения. А выдохи его были похожи на морозные узоры, которыми зима одаривает стекла.

Голоса, а точнее, просто размытые звуки, лишь отдаленно похожие на речь, пытались звать его, но не знали имени. Без этого же знания всех их посулы были пусты и непрочны, как весенняя теплота.

Его чувства изменили ему. Телом стало небо, а внутренние органы обволокли собой звезды. Ему казалось, что это смерть.

Раньше, когда бы это ни было, один из них знал только верность оружия и запах паленой плоти. Второму были известны шорох пуль в обойме и сила денег. Судьба, волею которой их пути пересеклись, отмерила каждому их них один и тот же срок, равный половине перелета птицы между двумя любыми точками пространства.

2

Фелиаг был похож на древнего короля, окруженного свитой своих вассалов. Облаченный в длинную черную мантию, он стоял у изголовья койки, на которой, опутанный проводами, лежал наемник. Комбайны сновали вокруг Мага и что-то заносили в свои наладонные компьютеры.

В пространстве между Магом и его пленником то и дело вспыхивали голограммы, рождаемые лазерами томографа. На них изображались срезы коры головного мозга, окрашенные в разные цвета. Фелиаг внимательно изучал их, что-то говорил комбайнам. Те уверенно кивали, вносили изменения в настройки своих приборов.

Вдруг тело наемника вздрогнуло, изогнулось дугой. Фелиаг удивленно вскинул бровь. Его руки оторвались от тела, выделывая в воздухе пассы. Наемник на секунду замер, потом судорога вновь скрутила его.

Маг отступает от больничного ложа на один шаг. Его лоб пересекают молнии морщин, неопрятным узлом сходящихся на переносице. Он бросает немой взгляд на одного из комбайнов. Тот подходит к Фелиагу и шепчет ему на ухо:

— Результаты сложно точно оценить, господин.

— Это я знаю без тебя. Есть что-нибудь по крови?

— Прямых признаков, могущих указать на родителя, нет. Это значит…

— Что он не родственник. А значит, наша задача усложняется. Что со вторым?

— Он из вольницы. Кто и когда связал с ним кровные узы, установить не удалось.

Фелиаг недоволен. Когда-то давно все эти манипуляции с телами пленников он мог проводить сам, без сложных машин. Но сейчас, в его теперешнем положении, многие вещи, бывшие доступными, стали невероятной мечтой. А полагаться на сухой язык цифр аналитиков — все равно что доверять ветру.

— Второй… он дневальщик?

Комбайн медлит с ответом. Он сверяется с записями своего лэптопа.

— Вероятность 75 процентов.

— К черту вероятности. Мне нужен абсолютный ответ.

— Наши базы сравнительных показателей устарели. К тому же, учитывая вторичное воскрешение, очень трудно ответить наверняка. Но мы работаем.

— Плохо работаете. Кстати, отправьте группу ремонтников в мои личные апартаменты. Там повысилась температура.

Фелиаг выходит из камеры. Он оказывается в просторной комнате, меблированной только глубоким креслом и круглым стеклянным столом. Маг садится в кресло и берет со стола пульт управления. На пульте — всего одна кнопка, ее удобно нажимать большим пальцем. Нажатие активирует голографический компьютер.

Когда программа работает, Фелиагу доступен панорамный обзор камер, все манипуляции с аналитическими машинами. Но сейчас Фелиага мало интересуют все возможности оборудования: Он думает о другом.

А именно…

У каждого знания, равно как и у невежества, есть свои корни, развитие и регресс. У любого знания есть свои истоки, причины. У любого знания есть жажда быть, использоваться, рождать новое знание. Информация хочет быть востребованной, полезной другим, иначе она мертва.

Но есть и такое знание, доступ к которому должен быть запрещен. На него стоит вешать бирку «Опасно для жизни». Только кого это остановит?

Дело обстояло следующим образом. Среди бела дня, когда солнце стоит в зените и нещадно палит, с большим трудом жаждущий тени может найти искомое спасение от жара. Он мучается, претерпевая страдания, чувствуя, как кипит его плоть. Он мчится туда, где смерть не сможет отыскать его. И внутри себя он проклинает собственную неосторожность.

Так происходит каждый день в течение очень долгого времени. И ничто не в силах изменить это. Но однажды этот несчастный начинает задумываться. Слишком велико противоречие между безграничной властью, которой природа его оделила ночью, и полным бессилием, которое терзает его днем. Он вспоминает свою жизнь, думая, что в прошлом сокрыт секрет его сущности. Не найдя ответа в дне вчерашнем, он пытается заглянуть в будущее. Но и там все пусто. Тогда единственным источником знания становится день настоящий.

И этот день таит в себе смертельную опасность.

Голограмма разворачивает перед Фелиагом архив записей. Пролистывание длинного ряда строчек происходит путем отслеживания взгляда читающего. Как только глаз замирает на конкретной строчке списка и пауза длится больше трех секунд, программа автоматически начинает воспроизведение.

В данный момент Маг интересуется событиями, имевшими место лет десять назад.

Сперва камера выхватывает большой кусок космического пространства. На экране кромешную мглу изредка нарушают вспышки, когда свет от звезд преломляется на линзе окуляра. Потом камера делает полный разворот. При угле панорамы больше ста восьмидесяти градусов в фокус попадает корма орбитальной станции. Кое-где она объята пламенем, вырывающимся из развороченных взрывом двигательных отсеков.

Камера продолжает свой ход. Видны военные катера, лениво обстреливающие станцию. Виден тяжелый крейсер. Из-за множества модернизаций компьютер затрудняется точно определить его класс. На таймере 1.47.

Запись прерывается. Какое-то время зрителю доступны только помехи. Изображения нет. По экрану бегут абстрактные волны.

На таймере 2.13. Видны пилоны стыковочного шлюза. Створки трехслойных дверей из керамической стали класса «VI» раскрываются. Изнутри барокамеры вылетают струи воздуха. Камера не настроена на передачу звука, поэтому все это происходит в тишине.

Камера скользит дальше. Мимо проплывают оплавленные куски внутренней обшивки. Мелькают тени проплывающих в вакууме мертвых тел. Откуда-то сверху вылетает луч лазера. Камера дергается, упирается окуляром в пол или в потолок. В космосе пространственные понятия сильно упрощаются.

На таймере 3.04. Многое уже позади.

Со стороны кажется, что два друга решили провести время в милой беседе ни о чем. Все было бы так, если бы не враждебные интонации в их голосах и три человека в боевых капсулах и с атомными винтовками в руках. На стволах оружия уродливые насадки ксеноновых прожекторов, рождающих чистый свет, яркостью во много ватт. И тут зритель видит, что один из «собеседников» крепко привязан к балке шпангоута.

— Итак, я слушаю тебя.

— Мне нечего сказать, человек.

Первый говорящий кивает в сторону вооруженных людей. Один из них поднимает винтовку. По вместо выстрела он включает подствольный прожектор. Привязанный хмыкает внутри скафандра. Но вот луч ползет по его ноге, слегка задерживается на груди, обводит плечи и… бьет прямо в лицо. Привязанный кричит от поразившей его боли.

— У твоего скафа отключен блок затенения лицевой пластины. Сейчас ты под воздействием искусственного солнечного света. Он так же губителен, как и настоящий.

Привязанный смеется.

— Вам не понять этого! Но ваш свет ничто теперь.

— Я не… понимаю. — Человек поднимает правую руку.

Оставшиеся двое солдат включают свои прожекторы и целят ими в лицо привязанного. Но тот лишь хохочет.

— Мне не больно, черви! Я не боюсь света!

— Как такое возможно?

— Я же сказал — тебе все равно не понять.

— Мне нужно только его тело. — Тот, кого привязанный именует человеком, разворачивает и, лавируя между парящими в невесомости кусками обшивки и мусором, вылетает из фокуса камеры. Та разворачивается вслед за ним. За спиной не слышно лязга затворов и звука выстрелов, но угловым зрением можно заметить вспышки.

Конец записи.

Фелиаг сворачивает запись, ищет другую.

Рассвет едва успел вступить в свои права. Багровое солнце лениво качается на волнах у самого горизонта. Сирень облаков упрямо ползет на него, изредка скрывая горящий диск от посторонних взглядов.

На берегу, почти у самой воды останавливаются черные автомобили. Хлопки дверей предвещают появление людей. Одного из них ведут под руки, заставляют упасть на колени. За его спиной человек в черной мантии отдает приказания своим подельникам.

— Я готов выслушать тебя, — говорит он пленнику.

— А мне все равно.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Ну… хотя бы смерти.

— Ты думаешь, мне нужно опасаться того, что уже произошло? Для человека у тебя интересный взгляд на суть вещей…

— Ты не понял меня. Тебе грозит абсолютное забвение.

— Оно страшно только для тех, кто не имеет потомства. Мне нечего бояться.

— Ты думаешь о мести? Что ж, хочу сказать тебе, что твоей семьи больше нет.

— Ты лжешь!

Человек в мантии поворачивается к своим людям.

— Покажите ему.

Кто-то за пределами видимости убегает к машинам. Из багажного отделения одной их них он достает два хромированных контейнера. Приносит их на берег и ставит перед пленником.

Человек в мантии продолжает:

— Это переносные медицинские холодильники. Их используют для перевозки трансплантационного сырья. В особом растворе из смеси аммиака и сжиженного водорода плоть не подвергается гниению и сохраняет свою ценность для врача. Но таким же образом можно хранить и другие органические субстанции. Например, отрубленные головы.

— Я не понимаю.

— Трофеи. Физиологический раствор сохраняет их в первозданном виде. Появляется только небольшая синева. Это от отсутствия крови в сосудах. Хочешь посмотреть?

Не дожидаясь ответа, человек подходит к контейнерам и открывает их. На пленника взирают мертвыми глазами четыре головы. Волосы у края ран слиплись от крови. Обрубки сосудов и шейных позвонков торчат, обрамленные рваными кусками сизой кожи.

— Их истинные имена нам известны. Трудно понять другое. Почему мы застали их днем готовыми к бою? Не расскажешь?

— Я не знаю.

— Тогда скажи, почему рассвет не действует на тебя, хоть ты и не дневальщик?

— Тебе не понять.

— Точно такие же слова говорил один их них. — Человек за волосы вынимает одну из голов, бросает ее на песок и раздавливает ударом ноги.

— Черт, что ты делаешь?

— Лишаюсь лучшего трофея. И все ради тебя. Есть выбор — или ты рассказываешь нам все что знаешь и до поры мы тебя отпускаем, либо тебя ждет смерть от потери кровных уз. Тебе решать.

— Да пошел ты к дьяволу.

— Ответ неверный. Но мне понятна твоя стойкость. Но подумай, стоит ли охранять секрет, который таковым не является.

— Пойми, что сейчас, на границе с неизбежным, я пытаюсь быть похожим на тебя. Ты даешь мне право выбрать, а у меня встречный вопрос: что выберешь ты — безумие или сознание?

— Безумие, говоришь? Оттого, что узнаю вашу тайну?..

— Какие вы люди упрямые. Истинно, вы лишь пища, агнцы. А мы для вас пастыри днем и волки ночью.

— Таким образом, тебе нечего сказать. Приковать его.

— Что ты делаешь?

— Я не обещал тебе быстрой смерти. Жажда уже близка.

— Нет! Я прошу тебя, будь милосерден.

— Ты упустил свой шанс, каинит. Да пребудет в мире твоя душа.

— Будь проклят! Фелиаг!

Будь проклят… что ж, каинит, ты был почти прав. Ошибся только с временным залогом. Не будь, а продолжай быть.

Почему-то Фелиаг чувствует голод. Давно забытую потребность. Желание употребить не синтетическую смесь вкуса, а нормальную пищу, которую не найдешь даже на иллюстрациях в меню. Увы, такое простое желание было трудно претворить в жизнь.

Откликнувшись на ментальный приказ, система жизнеобеспечения отреагировала точно по предписанному алгоритму. Из подлокотника выскочила игла на тонкой полой ножке и, найдя руку Мага, впилась в вену. По трубке потекла мутная питательная субстанция. Начавшийся мгновенно процесс переваривания должен был бы поднять температуру тела, что в состоянии Фелиага было бы губительным. Поэтому вслед за физическим раствором в кровь Мага поступил фриз.

Фелиаг позволил себе миг расслабления. Проблема которую он пытался давно и безуспешно решить, никак не поддавалась. Он искал ее корни в мутировавшей физиологии каинитов. Потом понял, что идет по неверному пути. Он обратился к психофакторам, но и там ответом была лишь пустота. Гносеологический вакуум, отделяющий человека и каинита, никак не хотел заполняться. Годы клинических наблюдений не дали ровным счетом никаких результатов. Меж тем каиниты продолжали избавляться от своих недостатков, когда-то дававших людям шанс на выживание. В рукаве у человечества оставалось не так-то много козырей.

3

Фелиага мучают вопросы. Много вопросов. Он сидит в тишине, слушая удары сердца. Один…

Два…

Три…

Не верь пятой кости…

Да, собственно, ничего она и не сказала. Рекомая пятая кость. Она выпала пустой гранью. Нолем. Абсолютом.

Пальцы правой руки перебирают два металлических шара, две планеты. Одна — голубая с желтыми пятнами суши. Другая — практически вся красная. Тонкие пальцы раскатывают шары, их тепло передается ладони, растекается по всему телу.

Две планеты, как два огонька, горят, отражая свет из глаз Фелиага. Он смотрит на них и чувствует, как жизнь перетекает от одного шара к другому, так, словно они связаны единой энергетической цепочкой.

Странная связь. Фелиаг знает о ее существовании, он уверен, что так должно быть. Но что-то ускользает из рук вон, когда его мысленный взор касается глубины вопросов. Что-то не дает ему покоя, теребит старые раны.

Человек поднялся с колен на земле. Там проходила его история. И все это время людские взоры были направлены наверх, к небу. Туда летели молитвы, к облакам протягивали руки тогда, когда все остальное было бесполезно. И небо всегда отвечало одним — молчанием. Словно высшая справедливость была нема. Или вся ее сила заключалась в том, чтобы выслушать и дать шанс самому дойти до воли небес, не утруждаясь диалогом.

Когда-то и Фелиаг верил в чудо, дарованное Богом. Время смирило его с необходимостью вести одностороннюю беседу, лишь уповая, лишь веря и надеясь. Не прося и не требуя. Не ожидая прямого ответа.

И этим — своим смирением — Фелиаг гордился. Это было его единственное сокровище. Потерять его означало потерять самого себя, чего Маг допустить не мог.

Мог ли он думать, что уникален в своей силе к покорности? Пожалуй, да. Ведь то, что он наблюдал из года в год и то, что читал в истории, только подтверждали его если не абсолютную, то очень близкую к идеалу позицию. Он смог… никто не говорит, что это далось легко… вырвать с корнем ростки гордыни, обуздать дать жажду действия во имя собственных желаний. Он не пошел на поводу у чистого разума. И был благодарен Провидению, что удержало его от пагубной самонадеянности.

Мир не казался ему чужим или враждебным. Наоборот. Каждый вдох, каждый взгляд, удар сердца мирили его с Вселенной, давая возможность каждую секунду ощущать неподдельное счастье, доступное лишь немногим.

Мир не требовал ничего взамен. Обычно бывает наоборот. И плата за право жить тем выше, чем больше претензий. На этом сломалось не одно поколение. Фелиаг избежал судьбы тысяч, сгоревших в собственном судном пламени. Но вместе с этим он приговорил себя к уединению. К соседству с абсолютным бездействием, лицом которого был космос.

Мир забыл Фелиага. Таковой была его благодарность за невмешательство в великую Судьбу.

Когда-то давно Фелиаг был молод и слаб. Время лишило его и этих недостатков. Сейчас единственное, что по-настоящему заботило Мага, так это острое нежелание других мириться с миром, неведение его непреодолимой силы.

Фелиаг знал — человечество остановилось. Более того, оно лишь двигается назад. Разум не в силах впитать в себя наличный объем информации. Он замыкается, включается естественная защита. Но тело уже влекут привычки, организм не может жить по-иному, проще. И это становится причиной множества катастроф.

Прогресс стал для человеческого существа наркотиком. Он неустанно воздействует на точки удовольствия, подпитывает их. И человек вновь и вновь ловится на эту приманку. Удобство, роскошь.

Фелиаг понял — это добровольное рабство. Не просто лень, выступающая в роли побудительного механизма к совершенствованию, а желание заставить самого себя, принизить, ограничить. Это извращенный взгляд на место под солнцем, трактовка собственной высшей роли — стоять на коленях. Так или иначе. Гнуть спины, опускать глаза, бояться быть свободными. Это внутренний механизм самоограничения, кем-то когда-то понятый именно так.

Когда-то человек был близок совсем к иным горизонтам. Но прельстился скоростью, силой, изобилием. Ему было невдомек, что возможен путь по другому направлению. А единицы, видевшие это, не нашли в себе сил отстаивать отличную от большинства точку зрения. Так и повелось.

Фелиаг знает, что он очень близок к ответам. Но они все еще очень далеки. Его просветленности мало. Его истина однобока и потому ущербна. И тут озарение нисходит на него. Он замирает, как замирает гончая, учуявшая добычу. Его инстинкты работают на полную, он сосредоточен, быстр, силен. Он знает, что от направления его мысли зависит конечный результат — тактическая победа, приоткрывающая занавес перед более важными решениями, или провал такого уровня, когда все, сделанное на сегодняшний день, не имеет никакого значения.

Его враги сильны и значительно их число. Они обладают властью, деньгами. Они вооружены. Ставленники каинитов повсюду — в правительстве, среди финансовых воротил, в медицине и образовании. Они растут, вербуют новых неофитов, узы крови расширяются. Каждый архонт каинитов может выставить за собой тысячные армии, способные противостоять государствам. А он в принципе один-одинешенек. Может полагаться только на собственные силы.

В серые времена легенд и суеверий каиниты боялись всего, покуда на небе царило солнце. Но с его закатом начинался час вампира. Но даже тогда серебро, молитва, чеснок и осина были тем немногим арсеналом, позволяющим держать зверей на должном расстоянии. Сейчас солнце им не страшно, молитвы и колья давно стали достоянием анекдотов. Серебро не убивает, только ранит. В чем причина их прогресса? Где кроются корни нечеловеческой силы каинитов? Решив эти загадки, Фелиаг получил бы в свои руки реально действительное оружие.

4

Каждый имеет право на тайну. На что-то сокровенное, абсолютно личное. Что-то такое, о чем не станешь делиться даже с самыми близкими. Это помогает сохранить интерес к собственной персоне, это помогает почувствовать собственную индивидуальность.

Ян Ватек обладал таким секретом.

Никто не знал о том, что вот уже две тысячи лет каинит не спал. День и ночь стали равны для него, стерлась граница между этими понятиями, за чем последовала полная атрофия биологических часов.

Последняя ночь, которую Ватек провел в объятиях Гипноса, была за несколько дней до того, как его сущность изменилась.

После того как он проснулся в старом склепе после процедуры превращения в вампира, он больше никогда не спал. Во времена оно, когда вампиры вынуждены были скрываться от дневного света, он лежал в своем гробу и смотрел на его крышку, спокойно и методично изучая рисунок трещин и фактуру древесины. В дни своего одиночества он бродил по катакомбам, спрятанным в толще земли, молча и заложив руки за спину. Мысли, которые жили в его голове, были сумбурны и неорганизованны. Тогда-то он впервые задумался об истинной природе вампиров.

На Марсе Ватек жил последние двести лет. Официально — только первые семьдесят. Все остальное время он считался давно умершим и появлялся на улицах только ночью — в самый разгар своего бодрствования. Визиты в мир были кратки и плохо заканчивались для тех, кто по произволу или по воле рока пересекал дорогу каинита.

Ему было все равно, который час показывает хронометр. Любое время для Ватека было временем для работы, размышления, борьбы или страсти. Он использовал каждую секунду, чтобы приблизиться к цели, намеченной в далеком прошлом. По людским меркам, конечно. Ватек знал только одно, что любое бездействие, тем более замаскированное под сон, есть смерть.

Мало кто был посвящен в то, что на самом верху своего кондо Ватек построил нечто, похожее на часовню своего родового замка. Убранство личных покоев он оставил минимальным. Стол, за которым можно было работать. Кресло, на котором было удобно сидеть. Окна, оформленные под ложные витражи, выполняли функцию картин, на которых Ватек приказал изобразить лики людей, воспоминания о которых будили в нем мягкую тоску. Лидия, первая жена. Бруно, верный пес. Отец, память о котором сохранила только запах пота от постоянных упражнений в фехтовании и перегара от постоянного употребления вина. Посторонним вход в часовню был заказан. И Ватек строго покарал бы любого, кто осмелился бы проникнуть в его убежище.

Именно здесь Ватек обдумывал свои видения. В глубине души он боялся, что незнакомец вновь попытается установить контакт. Ватек догадывался по смутному осадку эмоций, кто так настойчиво и бесцеремонно вмешивался в его бытие. Этот наглый пришелец был вестником из прошлого, в котором яркими пятнами были отмечены тяжелые времена каинитов.

Боль былых потерь, с которой, как казалось Яну, он научился мириться, нахлынула с новой силой. Он вспоминал всех соратников, кровников, друзей, если такой термин есть у вампиров, которых так или иначе больше не было рядом. Он вспоминал тех, кого считал своей семьей, если иметь таковую для каинита значит то же, что и для человека. Он видел образы былых врагов и знал, что рано или поздно его воспоминания о них опять станут реальностью.

Его мысли вернулись к матери Александры. Он не знал, как правильно отреагировать на ее исчезновение. С одной стороны, вся его сущность протестовала против того, что Мина отказалась от естественного утоления Жажды. Через убийство, через муки жертвы, через ощущение вкуса живой крови. Но с другой стороны, Ватек не был типичным вампиром. До сих пор он оставлял за собой право признать свободу взглядов человека, стоящего с ним рядом. И это право для Ватека было законом. Только факт прямого противоречия его воле был сигналом к подавлению чужого разума. А Жажда для Ватека никогда не была фетишем. Просто физиологическим фактом. Различие человека и вампира он видел в другом. И, пожалуй, не последнюю роль в его протесте сыграло желание показать другим, что не только кровь жертвы как таковая есть оправдание жизни каинита.

Он знал, что будет не понят. Что натолкнется на открытую злобу и противостояние собратьев. Но другого пути к своей цели он не видел.

Ватек сидел. Его руки лежали на подлокотниках, кисти были расслаблены и свисали с абрисов. Глаза полуоткрыты, лучи света причудливым образом дефрактируют на ресницах, отчего по радужке бегают солнечные зайчики. Тонкие губы плотно сжаты.

Ватек в трансе. Это древняя методика, согласно которой через пути тяжелых тренировок и техник сознание может скинуть оковы физического тела и отправиться в свободный полет, познавая себя и окружающий мир.

Он дышал. Ровно. Одинаково. Восемь секунд на вдох. Столько же на выдох. Эталонная клепсидра, как космический метроном, где-то по ту сторону осознания реальности бросает в бездну секунды. Порции воздуха то входят в тело, проникают из легких в живот, надувают его и заставляют сжиматься анус. И тут же выходят из тела.

И так до бесконечности, до полного расслоения тела и духа. До ощущения свободы мысли от физиологии.

Восемь секунд на полный вдох и столько же на абсолютный выдох. Когда вместе с переработанным углеродом из организма выходит жизнь. А вместо нее зависает тягостная тишина ожидания скорой встречи с вечностью.

Момент полного расслабления. Ничто не туманит внутренний взор, ничто не способно поколебать уверенность в себе. Ничто не имеет власти над сущностью.

Это искусственная смерть, за которой неизбежно следует воскрешение. Это повторение первозданного чуда рождения, которое не имеет смысла вне своей бренности, что значит, что любая жизнь бессмысленна, если она не конечна. Ибо бесконечность жизни, бессмертность, есть высший замысел, путь к которому каждый начинает прежде всего внутри себя. И постижение этого само по себе может быть вполне самодостаточным процессом.

Вдох, на который уходит восемь секунд. Восемь капель воды, упавших на дно клепсидры, восемь нот, прогудевших на одной струне. Восемь секунд на выдох, после которого молчание.

Ватек дышит. И вместе с этим жизнь его сгущается, меняя свое физическое воплощение на чистую энергию духа, всесильного и всезнающего. И в этой трансформации вечность сжимается до атомного объема, становясь всем и ничем в один и тот же момент.

Ватек дышал…

Его мысль пронзала пространство и время, тщетно билась в выстроенную Фелиагом стену, за которой в криосне пребывала Мина. Он витал вокруг тонкой оболочки чужой воли, закрывшей собой тело женщины, и бился об нее, стараясь пробить ее. Но чужая воля была сильна. Это и дар природы, и использование искусственных усилителей. В одиночку Ватек не мог противостоять ей. Но позвать на помощь было равноценно признанию поражения.

Шерхан знал, в чьем лице язвительное прошлое сыграло с ним очередную плохую шутку, как всегда, не вовремя смешав все карты и сделав недавние победоносные планы горстью пепла. Он почувствовал это еще при первом контакте. Слишком ярким был образ незнакомца, чтобы скрыть знаковые отметины, так или иначе представляющие его. Слишком искусственной была грубость проникновения, чтобы быть спонтанной или неумелой. Слишком много было прочих «но» и «если бы».

Но сейчас важно было другое. Ватек не хотел повторения пройденного, новая война с Фелиагом была ему не нужна. Ватек хотел просто поговорить.

Стена, отделявшая его от жены, дрогнула и дала трещину. Из трещины полился густой зеленый туман, внутри которого намечалось сердце молодого вихря. Волны возмущения и агрессии расползались вслед за ним. Ватек отлетел назад и замер. Из тумана за ним рванулись толстые жгуты энергетических щупалец. Они неслись на него подобно стрелам, метя в грудь. Ватек сохранял неподвижность. Его энергетическое тело сжалось, меняя плотность, он приготовился встретить удар. Когда щупальца врезались в него, в пространстве повис звук, так, словно кто-то дернул высокую струну. Ватек едва заметно прогнулся назад, вернул щупальцам их первоначальную энергию, и выстрелил их из своего тела. Те отлетели, провисли, снижая свою скорость, и тут же вновь полетели вперед, увеличив энергию. Шерхан начал двигаться.

Он развернул свое тело на девяносто градусов и сделал обратное сальто. Щупальца пролетели мимо. Ватек выбросил вперед свои руки ладонями навстречу врагу. Из них вырвалось голубое пламя и обволокло врага. Вновь раздался звук, похожий на эхо от глухого удара по полому предмету. Ватек изменил свое положение, нависая над щупальцами, и выстрелил огнем еще раз.

— Я пришел поговорить, а не драться! — закричал он.

В ответ щупальца перестали двигаться и, сбив пламя, обмякли и втянулись в туман.

Не верю… не верю… не верю.

Ян повернулся лицом к кокону, скрывшему Мину.

— Не нападай, зачем зря тратить свои силы, — крикнул он, — не надо!

Враг… враг… враг.

— Нет еще. Дай мне сказать!

Нет… нет… ты враг… уходи.

— Зачем ты забрал ее? Верни и я уйду.

Рано… рано… она моя… ты не поймешь…

— Верни!

Ватек ринулся вперед, и пространство перед ним внезапно сгустилось. Ватек ударился об него и отскочил назад. Он поднял правую руку, и ответная волна сжиженного воздуха ударила по туману. Тот лишь пошел мелкой рябью и вновь выбросил из себя порцию щупалец.

На сей раз Шерхан не успел уйти. Щупальца оплели его и сжали. Ватек закричал.

Фелиага бил горячечный озноб. Он чувствовал, как поднимается температура его тела. Он знал, насколько губительно это может быть. Но иного пути сражаться с каинитом у него не было.

Фелиаг до крови закусил губы. Голову обхватил невидимый обруч боли. Вампир был силен, и даже игра по чужим правилам не могла лишить его способности к битве. Маг чувствовал мощь, исходящую от Ватека, и поражался тому, как много энергии было даровано его противнику. Ничто не могло заставить Ватека свернуть с пути, тот был готов биться до конца.

Фелиаг вскочил. В этот же момент Ватек нанес еще один удар. Огонь пронзил Фелиага и бросил того на пол. Маг упал, едва успев выставить руки перед собой. Но сила атаки была настолько огромной, что Фелиаг тут же завалился на бок и вытянулся, потому что все его тело пронзила болезненная судорога. Его мышцы напряглись, распрямляя тело, и тут же сократились, заставив Мага свернуться в калач.

Ватек закричал. Щупальца обхватили его, силясь сжатием раздавить его. Левая половина тела каинита превратилась в кусок льда, а вторую терзал мучительный жар. Его дух пошатнулся, уверенность в своих силах стала таять. Он сконцентрировался как мог, и воздух перед туманом выгнулся вовнутрь, выбросив из пустоты огромное ядро из черного вещества. Ядро было усыпано шипами и остриями разной длины. Оно вращалось на месте, с каждой секундой ускоряясь. Ян усилием воли направил его вперед. Ядро полетело и ударило туман в его сердце.

Фелиаг закричал от боли, пронзившей его. Руки скрючились на уровне груди, и пальцы раздирали горло, словно кто-то передавил его, лишая возможности дышать. Из глаз Мага брызнули кровавые слезы, по подбородку поползла густая пена.

— Ты мой враг! — закричал он.

Верни мне ее… отдай.

— Нет! Уходи или умрешь!

Моя… моя… умрешь ты.

— Не отдам! Зачем ты пришел? Я сильнее тебя!

Фелиаг терял разум. Боль и ненависть раздирали его тело и душу на миллионы частей. Он горел. Воздух пронзали крики Мага.

Ватек продолжал слать мысленные импульсы, ядро все глубже и глубже врывалось в туман. Но вдруг оттуда вылетел тонкий сапфировый луч и расколол ядро на части. Ватек перенаправил свою энергию и разорвал собственное тело, выскользнув из охвативших его пут. Тут же частицы каинита собрались воедино, и тот продолжил атаку. Он вытянул руки вперед, и с пальцев слетели разряды молний, пронзающие щупальца и субстанцию, породившую их. Чувствуя, что бой не может продолжаться вечно, каинит решил отступить.

Страдания прекратились внезапно. Фелиаг с трудом поднялся. Ноги не держали его. Глаза застилал кровавый туман. Он знал, что битва с вампиром закончилась ничем. И что она была далеко не последней.

Ватек вернулся в свое физическое тело. Его тут же скрутила адская боль. Он едва не упал, каждая точка на его теле пульсировала от своей собственной боли.

Едва придя в себя, Шерхан покинул часовню и спустился в свой покой. Там его ждал Терцио, терпеливо стоявший у окна и любующийся открывшимся перед ним видом.

Марсианский город с высоты множества метров над землей казался тихим и непоколебимым. Ничто не могло нарушить его покой. Однако стоило начать спуск с надменной высоты, как становились видны страсти и пороки, одержимость и злоба, терзающие Луксор день ото дня.

Ватек подошел к Терцио и посмотрел вниз. За окном, сквозь туман и пелену, пробивались городские огни. Ватек посмотрел на друга.

— Ты устал, — сказал Терцио, — я чувствую твою ауру. Ее целостность нарушена.

— Я видел Мину. И я знаю, где она.

— Я догадываюсь, что ты хочешь сказать.

— Терцио, кто ты?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты старше меня, живешь среди людей и занимаешься их ремеслом. Ты не похож на остальных каинитов…

— Так же, как и ты. Иначе сейчас бы мы были по разные стороны баррикад.

— В том то и дело. Но ты и не похож на меня.

— Вполне естественно. Мы же разные существа.

— Я имел в виду совсем другое. Ты чужой везде, где бы ты ни появился.

— Ах, ты об этом. Это моя карма.

— Зачем тебе это нужно?

— Сложный вопрос. Наверное, дело в моих способностях. Ведь у меня нет собственной ауры, а это вычеркивает меня из общей картины бытия. Любое существо владеет собственной аурой. Некоторые воспринимают чужую. Это как энергетическое свидетельство о реальности сущего. Его отличительный знак от чистых порождений энергетики. Я же между ними, одновременно везде и нигде. Но ты хотел говорить не об этом, не так ли?

— Наш таинственный незнакомец — тот самый Маг, с которым мы сражались три века назад.

— Славное было время… и кровавое.

— Таковым было все наше прошлое. Но те времена вызывают во мне особую печаль. Мы были уязвимее всего.

— Но мы справились.

— Здесь нечем гордиться.

— Он вернулся?

— Он всегда был где-то рядом, следил, наблюдал. От него исходит такая ненависть. Словно этот Маг мстит нам за все время нашего существования. За все наши грехи.

— Я думаю, это не месть. Он лишен эмоций по отношению к нам. Он просто нас убивает.

— Его сила огромна. Тогда он уничтожил две семьи. Полностью. И опять плетет свои сети.

— Ян, ты задумывался когда-нибудь о том, кто мы такие?

— Именно это заставило меня противостоять Патриархам.

— Не лги мне. Я не знаю истинных причин твоей войны, но я чувствую, что здесь нечто большее, чем простое желание доказать остальным то, что мы не просто пьем кровь и властвуем над людьми.

— Да о какой власти ты говоришь?

О той, которая одержала верх над твоим разумом. Ты жаждешь стать всем. И сам говоришь об этом. Ты не хочешь поклоняться нашим богам, Патриархам, никому другому. И только ради этой эфемерной свободы ты затеял все это?

— Ты не знаешь, что я чувствовал первые века своей жизни вампиром. Ты не знаешь, о чем думал, когда лежал в гробах, прятался от преследований, метался, когда в меня стреляли серебром и жгли на кострах.

— Так было с каждым из нас.

— Тогда ответь, почему твои Патриархи допускали все это? Почему, дав нам силу, они заставляли нас тысячи лет жить в страхе и ненавидеть все живое.

— А ты любишь человека? Любишь свою жертву? Хочешь питать к ней нормальные чувства?

— Я просто пью их кровь. Кто-кто, а люди мне абсолютно безразличны. Я говорю только о таких же, как мы, вампирах.

— Патриархам не нужны рабы. К тому же правила, по которым они вынуждены играть, — совсем иного порядка. Ты еще не созрел до понимания этого.

— Я ждал, что моя агрессия, мой протест вызовут ответные действия. Но Патриархи молчат.

— Ты сам убьешь себя. А они просто дождутся этого момента.

— Прочие кланы?

— Они не рабы, повторяю. Патриархи так же не могут помешать им жить так, как они хотят, как не могут помешать тебе. Только никому и в голову не приходит идти войной на собратьев.

— Они должны узнать, что веками жили в тени незаслуженно.

— Да, овцы притесняли волков.

— Я говорю о другом. Люди ищут свой рай, хотят вернуться туда. Но есть рай и у вампира.

— Где текут реки крови и земля полна безвольных тварей, которые идут нам на пропитание. Это бред, Ян, опомнись.

— Ты против меня?

— Нет, и сделаю все возможное, чтобы твоя цель осуществилась. Только ты должен знать, я в действительности не принадлежу никому на этом свете. И в равной мере мне все равно, чего ты хочешь добиться.

— Что же тебя держит рядом со мной?

— Физиология. Природа наложила на нас печать кровных уз. Если она нарушится, меня не спасут даже те, кто выше Патриархов.

— Мы доберемся и до них. — Ватек хотел добавить еще что-то, рассказать Терцио правду об узах, но удержался.

— То-то я посмеюсь.

Ночь началась.

5

Терцио и Александра сидели на заднем сиденье «линкольна», ехавшего по ночному Луксору. Окна автомобиля были слегка приоткрыты и в салон врывался сквозняк неотфильтрованного воздуха с улиц, принося с собой честные запахи ночной жизни. Расслабленная после охоты Александра откинулась на спинку и смотрела в потолок. Терцио сидел рядом вполоборота к девушке и гладил ее колено, делая вид, что это движение нисколько не отвлекает его от обдумывания. Внутренне Александра ликовала, что даже такой мужчина, как Терцио, слегка экзальтированный и скрывающий свои эмоции, не мог устоять против ее чар. Однако пассивность его Александру бесила, ей давно хотелось чего-то гораздо большего.

Она повернулась лицом к Терцио и положила свою руку на промежность мужчины. Тот не отреагировал, хотя его плоть говорила об обратном. Александра едва заметно улыбнулась. Свободной рукой она нащупала бегунок регулятора и поставила полное затемнение салона. Теперь можно было разглядеть только белизну ее зубов, когда девушка плотоядно скалилась.

Раздался шорох. Это другая рука Александры расстегнула «молнию» на брюках и скользнула внутрь. Терцио застонал.

Ночь дрогнула, впуская в себя инородное тело существа, для которого дневной свет был смертельно опасен. Ночной Охотник тихо сполз по ребру здания с крыши, под которой он, в светлое время суток мимикрировав под цвет кровли, спал и набирался сил. Теперь его организм просил пищи, ловя в воздухе трепещущие жизнью эманации потенциальных жертв.

Ночной Охотник окончательно спустился. Он твердо встал на свои лапы и втянул широким ноздрями холодный воздух. Он был черен, единственный глаз медленно двигался в глазнице, в центре мутного белка горел синим крохотный зрачок. Выгнувшись дугой, он размял затекшие за время сна мышцы и медленно пошел по земле. Через мгновения он остановился и прислушался.

Ночной Охотник опустил голову к самой земле, чтобы коснуться ее своим ухом. Тактильные окончания, расположенные на поверхности его головы, улавливали самые незначительные колебания поверхности на большом расстоянии от источника. Само же огромное, мощное животное передвигалось очень бесшумно и почти без давления на поверхность.

Александра наклонилась к мужчине и поцеловала его грудь сквозь тонкий материал рубахи. Зубами она по очереди вырвала все пуговицы и сплюнула их на пол. Руки Терцио также пришли в движение, и он неторопливо начал раздевать девушку. Беззвучно упала на пол автомобиля блуза, под которой не оказалось ничего, кроме ароматной кожи. Возбуждение Терцио усилилось, его пальцы стали играть с сосками девушки.

Александра отстранилась на мгновение и тут же наклонилась к Терцио, ища губами его возбужденный фаллос. Она взяла его в рот, и голова ее стала двигаться в вертикальной плоскости. Терцио сжал зубы, сдерживая хрип, перерастающий в крик. Его ладонь легла на спину Александры и начала скользить вниз, к черте между обнаженным телом и ремнем бридж. Она скользнула под одежду и застыла на ягодицах Александры.

Ночной Охотник не был виноват в том, что родился мутантом. Он даже не осознавал этого, просто принимая себя таким, каким был рожден. Злым, агрессивным и вечно голодным. Чтобы поддерживать себя в тонусе, ему приходилось очень много питаться. И не важно чем или кем. Он был всеяден, не делая различия в пище, которую поглощал быстро. С жертвами он справлялся молниеносно и безжалостно, а когда встречался с противником, достойным себя, предпочитал ретироваться.

Сейчас его сенсоры ловили нечто особенное. И это его очень привлекало к себе.

Раздражая желудок.

Терцио перевернул Александру под себя и лег на нее всей своей массой. Девушка охнула и развела ноги в сторону, пуская Терцио в себя. Тот тут же воспользовался этим и ритмично задвигался. Александра застонала. Ее голова откинулась назад, бедра сжались на боках мужчины. Терцио задвигался быстрее, приближая сладкий взрыв экстаза.

Ночной Охотник побежал. Его мышцы бешено сокращались, придавая ему необходимое ускорение. Он несся по ночным улицам навстречу невидимому зову, говорящему о том, что желанное насыщение все ближе и ближе.

Когда Ночной Охотник вылетел из-за поворота, он увидел ехавший ему на встречу черный автомобиль. Ночной Охотник и не думал тормозить или менять направление. Он с разбегу прыгнул на капот и ударил головой в стекло.

Голова зверя была снабжена природой короткими и мощными рогами. Они пробили бронестекло с легкостью, передние лапы зверя, его голова и половина туловища оказались внутри. Он тут же ударил водителя, смыкая мощные челюсти на его горле. Комбайн, ведший машину, даже не успел понять, с каким лицом пришла к нему смерть.

Когда Александра была почти готова взлететь на свой пик, автомобиль резко «клюнул носом» и остановился. Потеряв сигнал, связывающий его с комбайном, умный «линкольн» тут же выключил двигатель и остановился. Зашипел воздух, вылетающий из турбин вакуумной антипробуксовочной системы. Терцио, сохраняя инерцию движения, полетел вперед, ударивший головой о стену, отделяющую салон от места водителя. На секунду его глаза застелила черная пелена.

Александра закричала, но на сей раз от боли. Мощный удар потряс автомобиль. Это Ночной Охотник бил лапами в перегородку. Ему было мало первой жертвы, он искал источник зова, будоражащего его сознание. Через мгновение перегородка поддалась, и длинные когти пробили ее, царапнув плечо Терцио.

Ослепленный неожиданной болью, каинит закричал. Он развернулся, нанося удар кулаком в сторону предполагаемого врага. Но усилие пропало даром, натолкнувшись на перегородку. Ночной Охотник, услышав крик жертв, возбудился сильнее прежнего и с яростью обрушил свои удары на поддающуюся бронепластину.

Александра едва смогла выбраться из-под Терцио. Она открыла дверь и выпала наружу. Девушка вскочила на ноги и подбежала к носу автомобиля. То, что она увидела, показалось ей абсурдным. Мощный зад огромного зверя и две его лапы покоились на капоте, передняя половина существа была скрыта внутри кабины. Зверь когтями пробил крышку двигателя и таким образом держался на скользкой поверхности. То, что проделывал он внутри, было понятно и так.

У Александры не было иного орудия, кроме природной мощи каинита. Она прыгнула на спину Ночного Охотника и принялась рвать его ногтями.

Зверь понял, что у него появился второй противник. Он дернул задними лапами, стараясь сбить чужака со своей спины, но тот крепко обхватил его и не сдавался. Зверь глухо зарычал, словно таким способом хотел избавиться от досаждающего ему существа.

Тем временем Терцио удалось изменить положение своего тела и он лицом к лицу встретился со зверем. В него пахнуло зловонное дыхание из ощерившейся пасти. Терцио ударил еще раз, но Ночной Охотник почти не почувствовал этого. Он вытянул голову насколько возможно и схватил зубами плечо человека. Терцио одной рукой вцепился в загривок зверя, пытаясь оторвать его от себя, другой рукой он стал бить его в шею, стараясь попасть в артерию.

Александра скакала на звере, словно ловкая наездница на своем скакуне. Как минуту назад, ее ноги были плотно прижаты к телу. Но теперь это было тело хищника, посягнувшего на ее жизнь. Зажатый с двух сторон Ночной Охотник взвыл.

Терцио атаковал ментально, но сознание зверя было настолько глухим и первобытным, что это удалось не сразу.

В голове зверя взорвался огненный шар. Он метнулся в сторону, но лонжероны «линкольна» служили лучше любой клетки, сдержав порыв Охотника вырваться на волю. К тому же и зверь был не всесилен, боль в спине и удары человека, посмевшего бросить ему вызов, сделали свое дело. Кровь медленно покидал тело Ночного Охотника и вместе с ней из него уходила жизнь. Зверь решился на отчаянный бросок.

В последний раз атаковав Терцио, он задом выпрыгнул из кабины автомобиля, сбросив с себя Александру. Девушка покатилась по земле и застыла недвижимая, на время потеряв сознание. Зверь временно забыл о ней и решил добить того, кто все еще был готов сопротивляться. В один прыжок Охотник достиг задней двери «линкольна» и ударом длинных когтей вмял ее вовнутрь. Терцио спасло то, что он начал выбираться из машины с другой стороны. Рывком каинит отправил свое тело через капот и через длинный прыжок оказался за спиной зверя.

В руке он сжимал гаусс-пистолет, который успел взять из секретного ящика в салоне. Пять раз каинит спускал курок, прежде чем зверь окончательно затих. Потом Терцио подошел к Александре, поднял ее и на руках понес по ночному городу.

Фелиаг испустил короткий стон. Много сил ушло только на то, чтобы подчинить себе сознание Ночного Охотника. Столько же их потребовалось, чтобы вести зверя по следам каинитов и смотреть на мир его глазами. Но бой, который он навязал своим врагам, оказался чересчур энергоемким. Фелиагу пришлось оставить зверя и прекратить атаку, иначе он мог погибнуть вместе с Ночным Охотником.

Раздираемый жаром и болью, Фелиаг рванулся в свою магическую пещеру, чтобы там, вдыхая аромат пряных трав, вернуть потраченные силы.

Терцио нес Александру несколько кварталов. Потом он положил девушку на землю и отошел на несколько шагов. Регенерация его организма практически завершилась, если не считать нескольких незначительных повреждений. Одежда и средства связи остались в погибшем «линкольне». А продолжать путешествие по ночному Луксору обнаженным и перепачканным кровью было безрассудно даже для каинита. Терцио сел на землю, сложив ноги под собой, и положил руки ладонями на колени. Он начал медленно раскачиваться из стороны в сторону, под нос напевая речитатив заклинания. Вначале едва заметный, а потом все более явный, из-под земли стал сочиться сизый дым, обволакивающий Терцио и бесчувственное тело Александры. Когда для последнего этапа телепортации все было готово, каинит пропел финальный куплет и два человека исчезли с улицы, через секунду появившись в пределах кондо Ватека.

6

Ватек бьет кулаком по столу, и от вызванной вибрации подпрыгивает хрустальная пепельница. Она взлетает в воздух и по пологой дуге падает на пол. Если бы не густой ворс покрытия, то хрусталь разлетелся бы на десятки осколков.

Столешница под кулаком прогибается вниз, но полиморфный пластик с «памятью» на несколько тысяч стилистических шаблонов тут же восстанавливает свою прежнюю форму. Однако удар настолько силен, что нарушает привычный строй молекул в структуре материала.

Ватек бьет еще раз, и стол распадается на куски. Пластик меняет агрегатное состояние с твердого на жидкое, точнее, гелиевое, и старается слиться сам с собой воедино. Но мусороуборочный бот уже наготове, и куски стола втягиваются в его вакуумное жерло.

7

— Как это могло произойти? — Ватек взбешен, его голос похож на колокольный набат.

— Случайность. — Терцио сидит, закинув голову назад. На его лице влажная косметическая марля, пропитанная травяной настойкой от ушибов.

— Не бывает случайностей в такое время! Не бывает!

— Просто зверь пробрался в город для охоты.

— Смеешься надо мной? Просто зверь просто в центре Луксора! А до этого он спокойно преодолел полосы контроля, миновал полицейские посты без всяких затруднений. И наверняка свернул шею не одному десятку бродяг.

— Бывает и такое.

— А бывает, когда стая этих тварей уничтожает целый клан каинитов, как случилось с «Ахероном».

— Это правда?

— Я говорил с Хантом. И знаю, что их уничтожило.

— Почему я не знаю?

— Видно, занят более важными делами. Вот что я думаю — начинает завариваться нечто, что мы не способны контролировать. Кто-то третий вмешивается в нашу жизнь. Он не человек, не каинит. И его цели мне пока не ясны.

— Ты думаешь, это тот Маг, которого мы подвергли высшей дисциплине?

— Скорее всего именно он.

— Остаются Патриархи.

— Нет, они не будут вмешиваться.

— Откуда такая уверенность?

— Я просто знаю. Они будут ждать, пока наши семьи не перегрызутся между собой. А потом создадут нам замену.

— Странно, такого раньше не было. Они всегда вмешивались в нашу жизнь.

— Терцио, подумай хорошенько. Это мы считали, что за всем стоят Патриархи. А в реальности просто хотели, чтобы так было.

— Опять твоя отступническая теория.

— К сожалению, это просто жизнь.

8

«Наверное, они сейчас недоумевают, что же произошло», — думал Фелиаг, медленно бредя по винтовой лестнице на верхний ярус своего дома. Рука скользила по перилам из хромированного металла, тонкие пальцы с аккуратными ногтями отбивали едва заметный ритм.

«Но не время для пустого злорадства, — продолжал размышлять Маг. — Далеко еще до победы. Да и сделано еще очень мало, едва начало положено».

«Хм, начало… если можно считать время длиной в триста лет подготовительным этапом, то пусть будет так — начало».

Фелиаг добрел до своей магической пещеры и упал на колени в самом ее центре. Руки, сжатые в кулаки, легли на пол, между коленями скрещенных ног.

Спина выпрямилась, позвоночный столб образовал перпендикуляр к энергетическим точкам на полу и потолке. Через него, как по живому громоотводу, потек ток эмпатических энергий, которыми Фелиаг питал свою силу.

9

Александра лежала на медицинской койке, вокруг сновали медтехи в белых как снег халатах. Ватек стоял за прозрачной полиуретановой стеной и смотрел на свою дочь. Анализатор выводил ровные строчки отчета прямо на поверхность стекла, так что Ян одновременно был в курсе всего, происходящего в палате. Он изредка качал головой.

Временная потеря сознания была вызвана не только потрясением ночного боя, сколько явным психотропным вмешательством. Это говорило только об одном. Прошло время для пассивного выжидания. Кто-то, хорошо уже известный, но до сих пор не названный, объявил Ватеку войну. Это и остальные события последних дней заставили Яна почувствовать себя чертовски усталым и старым. Даже по меркам вампира.

Он вдруг ясно и четко осознал, как мир вокруг него начинается рушиться, стираются привычные границы и ориентиры. Все, что было близко и привычно, мутирует, превращаясь в ничто. Откровенно говоря, Ватек стал бояться того, что ситуация выходит из-под его контроля. Он дал себе три дня, чтобы собраться с силами и все тщательно обдумать. Он надеялся, что его врагам также необходима передышка. Но на случай экстренных ситуаций поставил Терцио и Дагота на роли своих прямых заместителей. Однако первому он не сильно доверял, а второй был хорошим исполнителем, но никак не командующим.

К тому же где-то на периферии постоянно витал туманный образ Патриархов с их армиями и силами, которые в любой момент могли упасть на голову Яна. Но что-то подсказывало ему, что вмешательства с этой стороны не последует.

Вообще все, что он узнал о своих хозяевах за последнее время, упорно не выходило из головы. И главным вопросом стала мысль: а были ли вообще эти Патриархи?

Элементарное честолюбие, двигавшее Ватеком в первое время конфликта, заместилось на кратковременное переживание за судьбу Мины. Как ловко Маг перемешал карты каинита, сукин сын! Как Ян позволил втянуть себя в ментальное противостояние и упустить из виду то, что происходило у него под носом. Как?! Хотя, Ян вдруг остановил свою мысль, а так ли уж все заранее распланировано у этого орбитальщика, или все же здесь есть случайность? Или хитрость… или случайность… или тонкий расчет… заманивание в ловушку. Нет! Ватек ударил кулаком в прозрачную стену и тут же перехватил свой кулак второй рукой. Что он делает, ведь там лежит его дочь, мозг которой поражен и находится в коме.

Шерхан сделал несколько дыхательных упражнений для успокоения. Потом покинул медблок. Он хотел отведенные себе дни провести один. В своей часовне.

10

Терцио зашел в палату и жестом заставил медтехов оставить его наедине с Александрой. Он подвинул жесткий треногий стул к ее койке и сел. Одной рукой он поправил волосы девушки, упавшие на лицо. В мертвом свете галогенных ламп ее кожа казалась неестественно бледной, с явными признаками синевы.

Внешней стороной ладони Терцио провел по щеке Александры, потом посмотрел на всю медицинскую хрень, подключенную к ее телу. Все эти провода, заканчивающиеся тонкими липучками; наклеенными на энергетические точки, все эти мономолекулярные иглы, через которые в ее тело поступал ихор.

С другой стороны койки что-то пискнуло, и на живот девушки выбрался диагностический «паук». Бот остановился. Его лапы поднялись, высвобождая пространство между ним и телом Александры. В блестящем «брюхе» открылся порт, и из него с легким жужжанием вышла игла. Потом бот опустил себя вниз, и тонкое жало вошло в живот Александры, в точку выше пупка. Огоньки на голове «паука» загорелись, и вновь что-то стало пищать в его нутре.

Терцио резким взмахом отшвырнул бота на пол. Тот упал на спину и, не в силах перевернуться, стал сучить своими шарнирными ходулями.

Терцио начал срывать с девушки все датчики и приборы, когда же он закончил — засучил рукав, являя свету жилистую руку. Потом он широко открыл рот, в котором заблестели истинные клыки. Резким движением он вспорол свои вены и приложил края кровоточащей раны ко рту Александры.

Через минут веки девушки дрогнули и она открыла глаза.

Глава 9

1

Бруно медленно шел по городу. Он гулял, смотрел по сторонам, размышлял. Он честно пытался смотреть на окружавших его людей без ненависти и плотоядных желаний. Получилось это не сразу, а достигнутое равновесие было шатким, грозящим нарушиться в любую секунду. Тогда на волю вырвался бы зверь, сметающий все на своем пути.

Но Бруно старался направить свой гнев в другую сторону. Получалось тоже неважно, потому что, во-первых, чистые эмоции составляли нечто давно забытое, непривычное. Некробиотический мозг отвык оперировать понятными категориями, похожими на людские чувства. Боевой машине вообще были чужды обыденные переживания. А во-вторых, злиться на Яна Бруно не мог по определению. Потому что до сих пор не знал, есть ли причины, могущие вызвать что-то подобное.

Оказалось, есть. И, по мнению Бруно, очень веские. Ян просто обманывал его все эти годы или века, или, чего же бояться этого, без малого две с половиной тысячи проклятых, кровавых лет. И более того, Ватек был готов пожертвовать своим псом в любой момент. Без сожаления и мук совести.

Это обозлило Бруно прежде всего. Сам до сегодняшнего дня он не особо вникал в мотивы своего хозяина. Он был с ним рядом все эти дни и беспрекословно исполнял любые его приказы. Надо было — убивал, надо было — сохранял жизнь. Четко, без лишних слов и ненужных размышлений. Благодарность была нулевой. Бруно понял, что все эти годы Ян относился к нему просто как к машине, забыв, по чьей роковой милости Бруно стал таковым.

О своем втором «я», Даготе, Бруно не знал практически ничего. Да чего уж там говорить, большую часть своего бытия Бруно был только им, мыслил как он, чувствовал как он. О своей человеческой половине он вспоминал очень редко. Даже когда тело его было телом человека, в голове копошились жестокие мысли Дагота, в любую минуту готового стать боевой единицей. Прошлая ночь перевернула все с ног на голову.

Он не спал. Подключенный к системе искусственного жизнеобеспечения, Бруно безучастно смотрел на суетившихся вокруг него танатологов. Те носились вокруг огромного тела, что-то измеряли, что-то записывали. Они кололи ему препараты без цвета и запаха, потом отмечали его реакцию в специальных таблицах. Они терзали его тело высоким напряжением, температурными перепадами. Если было необходимо, они стреляли в него из различного оружия. Иногда за всем этим наблюдал Ватек. Главный медтех изредка подходил к нему и делал доклады. Ватек молча слушал. Медтех возвращался к телу и продолжал свои эксперименты.

Так было всегда. Любую минуту свободного времени Ян тратил на модернизацию и улучшение Дагота. Это был процесс доведения воплощенной смерти до ее логического максимума — единения с энергетической сутью костлявой, с ее первообразом.

Дагот не воспринимал это в привычном смысле слова. Суета вокруг его способностей казалась ему игрой. Впрочем, сейчас он понимал, что так оно и было. Ватек давно заставил себя поверить, что искупил долг перед Бруно, превратив его в живого мертвеца. Теперь его интересовала только эффективность. И способы ее достижения были Яну безразличны.

Думал ли Ватек, что Бруно до сих пор чувствует боль? Не физическую, а страдание иного, высшего порядка? Однозначно нет.

И когда Бруно услышал слова медтеха, он не смог больше сдерживать себя.

Краем глаз Дагот видит, как медтех, склонившись к самому уху сидящего Яна, что-то шепчет ему. Ватек открыт, он не считает нужным экранировать себя, находясь дома. Он верит в верность своих людей. И эта вера в один миг разрушает жизнь Дагота.

Он слышит, как двигаются губы медика и как они произносят слова.

— Что там у вас? — раздраженно спрашивает Ватек.

Медтех протягивает ему сенсорный экран портативного вычислителя.

— Здесь все данные анализа и контрольные замеры. В общих чертах картина неутешительная.

— Ты думаешь, меня надо утешать?

— Я хотел сказать совершенное иное. В свете всего происходящего я взял на себя смелость думать, что Дагот очень важен для вас.

— Странное заключение. Я давал повод полагать, что думаю иначе?

— Но…

— Вы собираетесь терзать меня своей никчемной философией или будете говорить по существу? Учтите, у моего терпения очень маленький предел.

— Я понял, итак, результат последних исследований, учитывая внутренний период полураспада клеточной структуры и квазинейтралъный эктоплазматический барьер…

— Короче и без терминологии.

— У Дагота осталось очень мало витальной маны. Его молекулярный саван начал пожирать сам себя, лишь бы продлить жизнь носителя. Мы пытались использовать известные нам ингибиторы, но саван отторгает любое постороннее вещество. Сложность еще в том, что окончательная природа савана нам неизвестна. Он содержит массу элементов за пределами периодической таблицы.

— Что говорят некроманты?

— Они интересуются, с помощью каких обрядов Бруно обзавелся саваном.

— Если бы проблема была только в этом… на сегодня его тело столько раз проходило генетическое изменение, что сейчас вряд ли мы получим исходные комбинации ДНК. Да и магия здесь практически бесполезна. Ведь оживлял я человека, а не саван. Ладно, каков вывод?

— Диагноз неутешителен. У Дагота есть меньше двух лет, прежде чем саван уничтожит сам себя. После этого тело Бруно начнет стареть с коэффициентом умножения 6. То есть до окончательной смерти у него будет около 12 лет. Если учитывать повышенные нагрузки активного савана, то срок жизни сокращается впятеро.

— Ясно. Но Дагот нужен мне сейчас и на пределе своих возможностей.

— Значит… есть всего меньше пяти месяцев. После чего смерть тела-носителя наступит меньше чем за трое суток. Саван использует все доступные ему виды энергии, и он не будет церемониться с носителем.

— Значит, такова судьба.

Бруно думал, правомерно ли было считать Яна предателем. Кем он был для него — старым другом или простым инструментом? Странно, но однозначного ответа Бруно не нашел.

Ватек еще какое-то время наблюдал за процедурами, потом вышел из медблока. Его тянуло в часовню.

Бруно едва дождался, пока дверь скроет за собой широкую спину Яна. Он тут же рванулся вперед, ломая медицинские конструкции, возведенные вокруг него и похожие на стартовые мачты древних космических кораблей.

Меньше чем за минуту он перешел в боевое состояние Дагота и стал убивать.

Медики метались от стены к стене, пытаясь уйти от смертоносных ножей и змей Дагота. Но он был безжалостен и неумолим. Он резал, ломал, рвал. Попавшегося под руку первого медика он схватил за лицо и, провернув кулак вокруг своей оси, сломал ему шею. Тут же поднял бездыханное тело и метнул его в стену. Медик пролетел через все помещение и глухо ударился о пластик покрытия. С сухим треском переломился позвоночник. Тело дернулось и шлепнулось на пол.

Второй медик был насквозь пронзен тремя змеями, вылетевшими из бедренных и плечевых утолщений брони. Они с шипением вспороли воздух и впились в податливую плоть. Медик закричал от жуткой боли, раздавившей его сознание в лепешку. Тела змей извились и рванулись назад. Их головы, раскрывшие пасти увеличили раны и порвали медика пополам. Фонтанирующая кровь залила пол.

Третий медик был декапитирован точным ударом руки, из кистевого сустава которой торчали мономолекулярные ножи. Его голова медленно скатилась с шеи, из обрубка хлынула кровь.

Четвертого медика Дагот схватил за бока и поднял над полом. Когда их взгляды поравнялись, Дагот без замаха ударил лбом, сломав нос человеку. Кость переносицы коротко треснула и вошла в мозг, вдавленная нечеловеческой силой удара.

Больше в медблоке убивать было некого, кроме того самого медтеха, который доложил Ватеку о состоянии Дагота. Тот сошел с ума сразу после начала резни, устроенной Бруно. Он жался в углу, залитый кровью коллег. Его остекленелые глаза смотрели в никуда, руки обхватили голову.

Дагот убивал его медленно. Он взял человека за руки, ближе к плечам и растянул, открывая конечности. Потом так же поступил с ногами. Кровью, сочившейся из обрубка левой ноги медика, он написал на стене одно слово — «Ян».

Осмотрев плоды своей ярости, Дагот ничего не почувствовал. Он вышел из блока, прошел стерилизующий душ и направился к первым этажам, где находился выход из кондо.

2

Маленькую, почти заброшенную церковь Бруно отыскал на нижних уровнях Луксора. Вокруг толпились местные бродяги, нищие протягивали грязные руки в просьбах подаяний. Бруно не обращал на них внимания. Он вошел в церковь и остановился на пороге.

Молельный зал был пуст. По обе стороны от узкого прохода тянулись ряды простых сидений, с которых верующие могли наблюдать за службой или просто сидеть, общаясь с Богом. У алтаря служка менял свечи. Каждый раз подходя к треногим светильникам, он осенял себя крестом и коротко склонял голову. Потом вынимал огарки из пазухов и складывал в карман фартука. На освободившееся места он вставлял новые свечи.

Бруно сел в последнем ряду, спрятавшись в тени статуи распятого Спасителя. Он сложил ладони «домиком» перед лицом и уставился в пол. Бруно давно молился в последний раз. И не помнил, был ли тогда ответ на его слова Богу.

Но сейчас он не сомневался, что будет услышан. Горело сердце, разлетающееся на части.

Бруно ненавидел себя за последнее прегрешение. Словно обезумевший он думал, что, позволив ярости выплеснуться на неповинных медиков, заглушит охватившую его боль. Но страдание только возросло.

Подскажи, как мне просить прощения. Дай силы сказать все то, что нельзя больше прятать в себе. Помоги, ведь ты никогда не оставлял в беде детей своих.

Прости мне наглость думать, что до сих пор я могу надеяться на возвращение в лоно твое. Научи, как вырвать с корнем семена зла, давшие такие глубокие ростки в моей душе. Есть ли она у меня? Осталось лишь хоть что-то от человека внутри меня. Или уже ничего нет, только прах и ветер.

Видишь кровь на моих руках, смой ее одним лишь словом «прощаю». Забери тело мое, забери душу мою, забери разум мой. Ничего не надо, нет в этом смысла. Забери всего меня. Я и агнец, и коэн, заносящий жертвенный нож. Весь я стою перед тобой и покорно жду решения твоего.

Неумелые слова молитвы сами собой слетали с губ. И падали на пол белыми перьями. Гортанный рев теснился в горле. Когда не осталось сил сдерживать его, Бруно хрипло застонал, скрючиваясь и прижимая голову к груди. Его руки обхватили подлокотники сиденья и сжали их, превращая в пыль старое дерево. Испуганный служка обернулся и тут же скрылся из виду, он побежал, спотыкаясь, и сбивчиво доложил настоятелю о страшном госте.

А тот лишь устало мотнул головой, прогоняя назойливого юношу. Плечо настоятеля еще ныло после того, как на него нанесли татуировку прислужника семьи Daut.

3

Бог ответил Даготу. Услышал голос Бруно, силившийся преодолеть пространство и время, порвать плоть земли и неба и достучаться до высшего разума.

Но Бог пришел к Даготу в странном облике. И облик этот был далек от истинного Всевышнего.

Потому что богом этим стал Фелиаг. В своей магической пещере он продолжал плести паутину заговоров, раздавал щедрой рукой черные метки и пересыпал сквозь пальцы песок, отмеряющий срок жизни своих врагов. Он вошел в сознание Дагота, как плуг в пахотную землю. Мягко, беспрепятственно. И остался там, перекроив сознание Дагота по своему вкусу.

4

Обнаженный торс блестел от пота. Крупные капли влаги стекали по лицу ото лба вниз, по скулам и капали с подбородка. Руки с мощными мускулами двигались резко и четко. В каждом кулаке были зажаты боевые серпы. Черные рукояти из полированного металла, острые мономолекулярные лезвия, способные с одинаковой легкостью резать плоть и броню.

Если смотреть на Ватека, упражняющегося в фехтовании, то острия серпов толщиной в одну молекулу видны только тогда, когда поворот кистей обращает их плоскости параллельно земле. В эти моменты широкие дуги серпов отражают свет, падающий на них, и загораются голубым огнем, пляшущим по их поверхностям. Но еще один миг, и Ян меняет стойку, руки в резком броске скрещиваются у груди и разлетаются в сторону. Свистит разрезаемый воздух. Ватек разворачивается. Руки сгибаются в локтях, описывают дугу над его головой и, распрямившись, как бы втыкают концы серпов в воображаемого противника.

Шаг, когда одна нога, оставаясь на месте, становится упором для тела, а вторая скользит назад. Ян меняет центр тяжести, руки одновременно сдвигаются в сторону, сохраняя свою параллельность. Нога-опора подтягивается ко второй ноге, ее ступня заводится за вторую ступню. Ватек вытягивается вверх, руки подтягиваются к груди, слегка согнутые в локтях. Ян замирает, и через мгновение собранная внутри боевая пружина разряжается и правая рука мечет серп. Тот, вращаясь, летит вперед, но на середине дистанции Ян мысленным приказом останавливает его и возвращает в ладонь.

5

Бруно слышит голос Бога внутри своей головы и следует его повелениям неукоснительно. Он знает, что непослушание чревато. И наказание за прекословие будет скорым и безжалостным. Он выходит из церкви, чтобы довести задуманное до конца.

Он ненавидит, и это чувство гонит его вперед. Он знает, что порыв этот убьет его, но смерть не страшит Бруно. Она всего лишь принесет ему желанный покой. Он гонит прочь лишние мысли и сомнения. Цена прощения назначена, и пришло время заплатить ее сполна. Бруно знает, что вечность забвения не будет для него пустым звуком. Она объединит его с Богом. И там, в иных сферах, он наконец обретет долгожданное счастье покоя.

6

Ян стоит ровно, его руки опущены и отставлены в стороны от тела. Лезвия серпов видны только, если смотреть на Ватека сбоку. А так кажется, что в руках он держит простые металлические стержни или гантели. Противоположные остриям, концы рукоятей снабжены большими шаровыми утолщениями для воздействия на точки аккупунтуры на теле противника. Ими одновременно можно убить или врачевать, все зависит от замысла Ватека.

Ватек становится в низкую стойку. Его левая нога скользит по направленной внутрь, к противоположному колену, траектории, потом выходит по дуге наружу и, согнутая в колене, упирается в пол. Тело, сохраняя прямое положение, слега сдвигается вперед. Левая рука, развернув серп на прямой угол относительно линии позвоночника, создает острый угол между своей плоскостью и уровнем пола, ложась вдоль бедра. Вторая рука ложится перпендикулярно торсу, отведенная назад. Серп смотрит своим лезвием в сторону от Ватека.

Глаза Яна закрывает черная повязка. Мысленный приказ включает голографические проекторы, спрятанные в пазухах стен. Они выстреливают галогенные лучи, формирующие в пространстве силуэты воинов. Ватек, ориентируясь на тепловые излучения, созданные лазерами, начинает атаку.

Из низкой стойки он переходит в нападение, смещаясь в сторону. Правая нога подтягивается к левой, Ян слегка приседает и выстреливает собой вперед. Виртуальный меч первого искусственного противника со свистом, существующим только в воображении наблюдателя, разрезает воздух там, где секунду назад стоял Ян. Из приседа Ян разворачивается на четверть окружности и выбрасывает правую руку. Серп, зажатый в ней, проходит по линии живота противника, и тот растворяется. Ватек бросает свое тело в сальто и, перекатившись по полу, встает, принимая первоначальное положение.

7

Дагот уже близок к своей цели. Он знает, что путь в кондо свободен. Никто не смеет препятствовать первому слуге Ватека. А в голову Бруно попасть не так уж просто.

Его ничего не беспокоит. Он уверен и хладнокровен. Если так можно сказать о биологическом растворе, который залит в его вены. В голове стучат хрустальные молоточки божественного голоса: найди и ударом на удар ответь за годы мучений… найди и убей.

Бруно знает, что так и будет. Все остальное не имеет значения. И он не дрогнет, если случаю будет угодно встретить их взгляды. На горизонте, сквозь изумрудную дымку, видны шпили «веретена». За его прочными стенами живет тот, чья смерть застыла в глазах Дагота.

Бруно сжимает кулаки. Нейронный импульс ломает барьер, и сквозь кожу на руках в воздух взлетают ножи. Прохожий шарахается от Дагота, потрясенный такой метаморфозой. Он теряет равновесие и падает, едва успев выставить руки для амортизации удара. Еще долго в его голове будет крутиться картина, на которой Бруно по мере своего движения вперед полностью трансформируется в Дагота.

Охранник-каинит, скучающий за пультом управления внешними камерами, спустя какое-то время удивится тому, почему его приборы зарегистрировали появление Дагота в его боевом воплощении. А тогда, в первые секунды, когда раздвижные двери из прозрачного полиуритана откроются перед Даготом и впустят его внутрь цитадели Ватека, он лишь отметит про себя, что пес вернулся.

Охранник долго будет прокручивать запись, силясь понять, что тревожит его ум. А когда убийственная в своей ясности мысль достигнет периферии его сознания, будет, мягко говоря, поздно.

Охранник рванет на себя тумблер экстренной сигнализации, вырывая переключатель с «мясом» электронной начинки из внутренностей консоли. Он вскочит, отбрасывая стул. В этот самый момент Дагот поравняется с прозрачной кабиной пульта наблюдения, висящей под потолком. Уловив эмоции охранника, он поднимает голову и отдаст приказ своим змеям уничтожить препятствие.

Охранник стоит, вытаращив глаза на Дагота. Его воля парализована сомнением. И в этом его слабость. В замедленном темпе он видит, как раскрывается пасть наплечника и из нее вылетает змея, сотканная из модифицированных белковых молекул. Через секунду она с легкостью пробивает толщу брони, ограждающей наблюдательный пост, и впивается в голову каинита, вылетает наружу, вынося за собой густой кисель из крови, мозгового вещества и мелкие осколки черепных костей.

Каинит падает как подкошенный.

Дагот идет дальше. Но сигнал опасности уже дан. Двери скоростных лифтов с шумом расходятся, прячась в стены. Из них высыпают солдаты, вооруженные короткими автоматами, стреляющими пулями из обогащенных радиоизотопов урана. С воем стаи матово-черных смертей вылетают из стволов и несутся к Даготу.

Тот с места уходит в высоком сальто вбок. Его ноги отрываются от земли, поднимая огромное тело, руки и ноги описывают одинаковые полукруги в вертикальной плоскости. На секунду ладони касаются пола, придавая Даготу дополнительное ускорение. В завершающей стадии он опять становится на ноги. Его плечи разворачиваются назад, грудь выгибается дугой. В следующее мгновение он сгибается в сторону каинитов и выбрасывает своих змей. Десятки жгутов пронзают тела солдат и разбрасывают их по сторонам. Выжившие едва успевают перегруппироваться, когда Дагот в несколько прыжков настигает их и начинает резать своими ножами. Мономолекулярные лезвия пробивают активную броню и впиваются в плоть. Кто-то, насаженный на острие, стреляет в упор. Урановые пули вязнут в органическом саване, не причиняя Даготу ни малейшего вреда. Он сбрасывает тело каинита с ножей и продолжает атаку.

Неподалеку гулко стреляет гаусс-карабин. Его ядро со свистом пронзает воздух и бьет Дагота в спину. Кинетическая энергия удара лишает того равновесия, и Дагот вынужден упасть на колено, чтобы хоть как-то удержаться на ногах. На его спине вскипает большая гематома, осколки ядра застревают в саване, из краев раны сочится зеленая субстанция. Она с шипением капает на землю и прожигает дыры в покрытии.

Карабин стреляет еще раз, но Дагот успевает броситься лицом в пол, в полете перекрутить тело спиной вниз и, слегка согнув его вперед, ответным залпом послать в карабинера своих змей. В наушнике тактического шлема каинит слышит противный зуммер-радар, вещающий, что к нему приближаются неизвестные объекты. Вампир пытается совершить маневр, но не успевает, насаженный на острые жгуты.

Уцелевшие каиниты спешат скрыться с поля боя. Их инстинкт подсказывает, что никакая сила не способна остановить Дагота. Так имеет ли смысл вступать в поединок, результат которого предрешен.

Дагот позволяет себе оглядеться. Пол усеян трупами мертвых каинитов. Его тело покрыто ранами, но саван скоро затянет их, абсорбировав пули в собственную клеточную структуру. Таким образом он слегка продлит свое существование. Но механизм уже запущен и ничто не отделяет Дагота от его скорой смерти. В бою или нет, уже не имеет решающего значения.

Но до этого времени он должен успеть довести начатое до конца. Иначе Бог прогневается на него и тогда небытие сменит приветливую маску на хищный оскал пыточных дел мастера. Надо успеть…

Дагот заходит в кабину лифта.

8

Ватек пропускает через себя энергетические токи, разлитые в воздухе. Он питает свое тело силами природы, пронзающими все живое во вселенной. И это превращает его в непревзойденного воина. Он готов к схватке с любым числом соперников и знает, что выйдет из нее победителем.

Голограммы искусственных борцов начинают свое движение. Тактический компьютер оценил мастерство Яна, повергнувшего первого соперника, и теперь он не допустит, чтобы виртуальные воины гибли так быстро. Кибернетический мозг будет учиться на собственных ошибках, анализируя каждое движение Ватека, и выстроит единственную выигрышную стратегию. Однако машинному интеллекту невдомек, что Ватек выстоит против любой атаки.

Ватек перегруппировался, его глаза отслеживают любое ответное движение. Вот один из соперников пошел в наступление. Он выписывает сложные ката, метя в Яна широким лезвием алебарды. Но Ватек уже знает, куда шагнет враг в следующую минуту. И он будет в том месте на вдох раньше.

Ян подныривает под алебарду, описывающую режущую дугу над его головой, и распрямляется, оказываясь в непосредственной близи от голограммы. Его руки, сложенные крест-накрест на уровне таза, разлетаются вверх и в сторону. Таким образом, серпы проделывают две глубокие борозды, перечеркивающие тело голограммы. Там рассеиваются медленно угасающими искрами, падающими на пол.

Пищит зуммер тактического компьютера, зарегистрировавшего очередную потерю. Но вот уже следующий воин атакует каинита. В его руках парные трезубцы-сай. Его выпад — скрещенные руки, выброшенные в ударе в грудь Ватеку. Но им навстречу уже летят серпы, готовые к блоку. Оружие встречается, Ватек крутится вокруг своей оси, одна рука восстанавливает блок на следующий удар врага, а вторая наносит свой атакующий удар. Противник едва успевает отклониться. Он меняет стойку и двумя круговыми ударами бьет Ватека. От первого трезубца Ян отбивается серпами, от второго уходит в низком крутящемся прыжке, результатом которого становится двойной удар ногами в грудь соперника. Тот отлетает назад и падает на спину.

На его место тут же становится новый боец.

Его топор готов упасть на голову Яна, но тот успевает увернуться. Один его серп впивается в основание шеи голографического воина, Ватека, не вынимая оружия из раны, описывает круг, мономолекулярный серп декапитирует соперника.

Тактический компьютер возмущен. Еще никогда он не встречался с таким мощным врагом.

9

«Веретено» гудит от возмущения. В самом его сердце появился враг, способный в одиночку противостоять всем силам каинитов, сосредоточенных в кондо.

Красные глаза сирен горят предупредительным огнем. Аудиосистема разносит гул тревоги по этажам, пробуждая боевую машину каинитов. Суетятся солдаты, облачаясь в доспехи и в последний раз проверяющие свое оружие.

Сигнал тревоги застает Терцио в медблоке, где он общается с пришедшей в себя Александрой. Каинит вскакивает, опрокидывая свой стул, и подбегает к решетке коммутатора, вмонтированной в стену.

— Что происходит? — кричит Терцио.

Сквозь шум помех к нему неторопливо приходит ответ:

— Внезапное проникновение. Атака на нулевом уровне.

— Источник атаки?

— Это Дагот, милорд. Он словно сошел с ума.

Но Терцио не слышит последних слов солдата. Он не нуждается в чужих выводах, успевая понять, что произошло. Он, оглядывается на Александру и коротко бросает:

— Дагот сошел с ума. Оставайся здесь и никуда не уходи.

— Отец… — Александра еще не восстановила ее силы.

После сказанных слов она опять теряет сознание и падает на подушку.

У Терцио нет времени проявлять заботу о девушке. Он выходит из медблока и стремится в оружейную.

Дагот стоит в центре кабины лифта. Он спокоен, впрочем, как всегда. Вдруг сильный удар сотрясает лифт. Тот дергается, визжат амортизирующую стойки, миоферрный трос провисает и лифт срывается вниз. Но срабатывают тормозные штифты поддона, и со скрежетом разрываемого металла стен шахты лифт останавливается.

Дагот ждет.

Через мгновения его обостренный слух улавливает шорох, создаваемый в воздухе падением страховочных канатов. Это каиниты с верхних этаже готовы штурмовать лифт, спустившись на его крышу. Но прежде чем увязнуть в ближнем бою, они начинают стрелять, надеясь, что пули, пробив кабину лифта, достигнут Дагота.

Но тот не намерен давать своим врагам такой шанс. Он уже на коленях, а его руки режут пол кабины, когда отверстие становится достаточно большим, Дагот свечой ныряет в него.

Он падает. В воздухе он перегруппируется и зацепится пальцами за конструкцию межэтажных перекрытий. Как раз на уровне дверей шахты. Подтянувшись на одной руке, второй рукой Дагот вспорет дверь и выберется наружу.

Каиниты, спускающиеся на тросах, успеют догнать его и дать в спину несколько очередей. Это будут их последние мгновения. Дагот повернется к ним и, не тратя время на каждого врага, жгутами-змеями перережет тросы. Каиниты, лишенные поддержки, полетят вниз, где их тела разобьются об пол, смешавшись в единое кровавое месиво.

10

Терцио вбегает в оружейную, на ходу срывая с себя одежду. Обнаженным он достигает открытого стеллажа, на котором лежат части активной брони «Каин-VI». Два теха помогают ему облачиться в доспехи, быстро, как только могут, проверяют боекомплект и заряды батарей «каина».

Терцио слышит, как аудиофильтры сканирующих систем безопасности доносят до него визг реактивного пулемета. Это сработала внутренняя артиллерия «веретена». Процессоры автономных турелей и систем залпового огня перестроили опознавательные реестры, наконец включив в них Дагота с меткой «максимальная степень опасности». Это значит, что огонь будет вестись на полное уничтожение противника с соответствующим подавлением сигналов «свой — чужой».

Но Даготу плевать на это. Он вмиг расправляется с турелями, вырывая их с удерживающих кронштейнов. Одному из орудий, получившему удар змеями, сворачивает стволы, но те, теперь направленные в пол, продолжают стрелять. Вот следующий патрон, поданный в казенник, застревает, система внутреннего предохранения, перегруженная информацией, не успевает сработать и в его капсуль бьется следующий патрон. Турель взрывается, разнося собой добрый участок внешнего покрытия стены. Силы взрыва достает для того, чтобы внутренний механизм пушки и ее крюйт-блок, спрятанные глубоко в стене, сдетонировали, увеличивая пробоину. Далее огонь и взрывная волна добираются до внутренних коммуникационных систем и дренажных проводок. Поток водного инфильтрата, искры от плавящихся проводов энергосистемы и пламя вылетают наружу, захлестывая все, что попадается у них на пути.

Активная броня «Каин-VI» в дезактивированном состоянии представляет собой несколько полотнищ из обогащенного белкового субстрата, по консистенции похожего на гель, обернутый в прозрачный целлофан. Каждое из таких полотен выкроено по форме той части тела, которую призвана защищать: грудь и спина сшиты наподобие безрукавного жилета, ворот и стыки тела с конечностями окружены армированными уплотнениями, на которые пристегиваются «штанины» и «рукава». Когда броня надета, ее плотность меняется, в тело носителя вживляются тонкие иглы нейромостов, через которые идет взаимный процесс обмена информацией. Нанокомпьютеры, встроенные в броню, объединяются с нервной системой оператора.

Пока внешнее оптическое покрытие брони перегружается, транслируя на свои поверхности записи с текстурами мимикрии — скорость: 1000 кадров в секунду, — техи навешивают на Терцио внешнее оружие. Два реактивных пулемета на особых кронштейнах надеваются на плечи, на спине тех защелкивает «ласточкин хвост» крюйт-ранца, потом вытаскивает патронные ленты из портов и вставляет их в приемники пулеметов. Далее наступает черед легкого ракетомета «Сцилла», чей вращающийся пандус крепится на кронштейн левого плеча. Устройство орудий таково, что их независимые тактические компьютеры могут вести огонь самостоятельно, в то время как носитель может совершать те или иные маневры. Достаточно стрелку один раз зафиксировать цель взглядом, чтобы автоматика завершила атаку за него.

Наконец Терцио готов к бою. Он чувствует, как коллоидная жидкость внутренней оболочки брони обволакивает его тело. Это одновременно и обезболиватель и транквилизатор, действующий микропорально. Привычный каиниту взгляд на мир замещается тактической решеткой прицельного механизма и данными от диагностических систем и радара.

Терцио чувствует, как прогревается атомный движок брони, вшитый в ее структуру на наноуровне. Мускулы наливаются новой силой, реакция убыстряется, органы чувств приобретают сверхчувствительность.

Всего процесс активации «каина» занимает меньше трех минут.

Терцио заканчивает настройку брони и спешит в эпицентр сражения. За мгновение до этого он успевает отдать техам последний приказ:

— Найдите Ватека. Срочно.

Затем забрало шлема закрывается, пряча лицо Терцио за непроницаемой зеркальной маской.

«Каин» бросается вперед. Унося в себе каинита.

11

Коридоры «веретена» похожи на внутренности муравейника, в пределы которого пробралась жужелица. Везде слышны топот ног и рваные приказы командиров отделений. Каиниты бегут вперед, на средний уровень, где удалось на некоторое время задержать Дагота.

Тот стоит у входа в большой зал, предваряющий собой проход к внутренней галерее, миновав которую, можно попасть в дальнюю зону «веретена», за которой открывается прямой доступ к башне, ведущей в часовню Ватека.

Зал похож на спину гигантского чудовища, оживающего ото сна. Такое впечатление порождено десятками каинитов, группирующих свои отряды. Дагот смотрит на них. Он питается страхом, исходящим от вампиров. А внутри ликует голос Бога, приказывающий наступать. И Дагот подчиняется.

К собравшимся в зале каинитам присоединяется звено ликантропов. Девять огромных полулюдей-полуволков стоят неправильным треугольником в центре зала. Они — атакующее ядро вампиров. Но даже оборотни знают, что их сила несравненно мала по отношению к Даготу. Но как и его, их воля подчинена высшему разуму.

У Терцио нет времени, чтобы добираться до места схватки, используя обычные коммуникации. Слишком долго, слишком медленно. И он решает поторопить время. Терцио использует навигационную систему брони, чтобы спроецировать в свое сознание план «веретена». Этажом ниже, как раз под собой он обнаруживает открытую шахту лифта.

Терцио делает несколько шагов назад и нацеливает пулеметы на то место, где раньше стоял. Воздух взрывается от громогласных залпов. Миомерные мускулы на руках «каина» вздуваются, работая на пределе прочности растяжения. Отдача от реактивных пулеметов может завалить «каина» на спину, но срабатывают компенсационные гироскопы. Для пущей устойчивости Терцио отводит одну ногу назад, перенося свой вес на вторую конечность.

Тяжелые урановые пули вспенивают пол, прогрызаясь внутрь конструкций межэтажных перекрытий. Наконец, они пробивают его, расчищая дорогу «каину». Терцио прыгает в образовавшуюся дыру. Когда он приземляется, срабатывают амортизаторы, отчего «каин» приседает. Одна рука кулаком бьет в пол, оставляя в нем большую вмятину. Такие же продавлены получаются в местах соприкосновения покрытия с коленом и ступней брони.

Терцио поднимается, поворачивается в сторону дверей лифта. Его взгляд фиксируется на цели и отдает приказ ракетной установке. Ординарный выстрел выпускает ракету и так разносит дверь в щепки, что взрыв превращает кабину лифта в оплавленные куски металла. Она срывается с тросов и, окутанная пламенем, падает вниз. Терцио вбегает в кабину. Сила тяжести увлекает его вниз, но тут же срабатывают прыжковые двигатели, укрепленные на икрах и спине «каина». Терцио меняет вектор движения и летит вверх.

Все это время его разум посылает тревожные сигналы, пытаясь достучаться до сознания Ватека. Но тот безупречно экранирован силовым полем часовни. Терцио бьется в глухую стену ментальной защиты. И вот она дает небольшую трещину, которая начинает разрастаться. Терцио ликует, его призыв достигает сознания Яна.

Ватек чувствует, что кто-то пытается пробиться за установленную им завесу. Но каинит не намерен уступать незваному гостю. Он уединился здесь не для того, чтобы каждый мог отвлекать его по пустякам. И Яну плевать, что за причины могут заставить безумца потревожить своего хозяина.

Но защита дает трещину. Провал растет, становится все больше. И в нем появляется ментальная проекция Терцио.

Ватек реагирует моментально. Мысленный приказ отключает голограммы. Ян выслушает своего визави, несмотря на то что тот нарушил его покой.

— Что происходит? — Ватек откладывает в сторону серпы и садится на пол, поджав ноги под себя.

— Ян, беда! Дагот здесь. И он атакует нас.

Ватек тут же встает на ноги.

— Что?! Что ты сказал?

— Бруно обезумел. Он на среднем уровне, в третьей галерее.

— Где ты?

— На подходе. Там собрался весь наш гарнизон… все, что от него осталось. Его ничто не останавливает.

— Как ты мог допустить?

— Я не знал… поверь, что-то экранирует его сознание. Нет ауры.

— Нет ауры?! Это долбаный Фелиаг, чертов выродок. Ты же помнишь его!

— Ян, ты нужен здесь. Угомони своего пса или он разнесет «веретено» в щепки.

— Его нельзя угомонить. Только смерть остановит Дагота. Держись, Терцио. Я приду.

Ватек силой отключает Терцио от своего ментального поля. Он поднимает отброшенные серпы и выходит из часовни.

Александра силится встать с койки. Набежавшие в палату медики пытаются остановить ее:

— Госпожа, вы еще слишком слабы.

Но девушка чувствует, что происходит что-то ужасное. Раз Терцио так внезапно пропал, даже ничего не сказав. И в его глазах читалось открыто и явно, что у него были на то причины.

Интерком внутренней связи сперва разражается ворохом помех, потом пробивается далекий голос:

— Срочная эвакуация! Повторяю, внутренние периметры «веретена» атакованы. Уровень опасности максимальный.

Александра едва может передвигаться. Ее качает от бессилия. Она ловит одного из медиков за ворот халата и рывком ставит хрупкого человека на колени.

— Делай все, что можешь, но верни мне силы. Понял?

— Да, но…

— Никаких «но»! Выполняй.

— Я боюсь, транквилизаторы не подействуют на вас.

— Тогда есть только один способ. — Александра открывает рот и на свет появляются ее истинные клыки.

— Ты кто? — спрашивает она, заглядывая в глаза медика.

Девушка имеет в виду, к какому роду принадлежит медтех. Посвященный ли он каинит или простой человек-послушник. Не в силах противостоять гипнотическому взгляду вампира, медик закатывает рукав, показывая татуировку недавнего посвящения.

— Человек, — улыбается Александра и наклоняется к яремной вене, бьющей маленьким родничком под кожей на шее.

Человек хрипит, силы покидают его, вместе с кровью переходя к Александре. Когда трапеза будет закончена, девушка направится в оружейную палату, чтобы приготовить себя к сражению.

12

Пока Терцио, управляющий «каином», и Ватек, вооруженный только природной силой каинитов и двумя серпами, добираются до зала, Дагот успевает закончить с остальными врагами. Каиниты и ликантропы уничтожены быстро и хладнокровно.

Короткий шипящий возглас возвещает о начале атаки. Дагот устремляется вперед, готовый сполна собрать урожай смертей. Каиниты открывают огонь. Короткие стволы мп-девятых раскаляются добела, выбрасывая из себя урановые пули. Ликантропы рушат свой строй, стараясь окружить Дагота.

Дагот врезается в их строй, подобно боулу,[1] ломающему строй фишек. Его ножи режут и рвут на части. Жгуты змей выстреливают вперед, находят жертву и возвращаются обратно для очередной атаки. Вокруг мелькают тонкие лучи лазерных приставок к автоматам. Слышен хруст ломающихся костей и крики боли.

Дагот подхватывает автомат, вырванный из рук одного из вампиров, и, вращаясь на одном месте, описывает им окружность до тех пор, пока затвор не захлебнется холостыми отстрелами. Пустые гильзы усеют пол вокруг Дагота.

Один ликантроп попытается достать Дагота в длинном прыжке, но ему навстречу рванутся живые змеи и, пронзив насквозь, бросят на пол. Второй ликантроп будет так наивен, что попытается достать Бруно в ближнем бою. Но его когти лишены той силы, чтобы пробить саван. Дагот лишь мысленно скривится и оторвет голову оборотня, использовав ее как метательный снаряд. Волчья голова полетит вперед и собьет с ног одного из стрелков, тот потеряет равновесие, но пальцы его продолжат жать на гашетку. Ствол автомата дернется вверх, потом проследует по низкой траектории, увлекаемый силой тяжести. Огонь не прекратится до тех пор, пока автоматический предохранитель не отщелкнет пустой магазин. А до тех пор урановые пули, некогда направленные в Дагота, успеют поразить несколько мишеней. И три каинита упадут замертво, пораженные своим товарищем.

Терцио успеет прийти на помощь чуть раньше Ватека. И застанет в зале одного Дагота, окруженного телами мертвых вампиров.

Терцио останавливается, он выставляет вперед руки с пулеметами и дает приказ открыть забрало. Он хочет смотреть на Дагота своими собственными глазами.

— Бруно, опомнись, прошу тебя! — кричит Терцио и голос его причудливо двоится, не миновав микрофона внешней связи, установленного в вороте «каина». — Зачем все это?

Дагот опускает руки. На время его оружие прячется внутри савана. Та его часть, которая служит шлемом, спрячется в вороте, открывая голову Бруно.

— Не спрашивай меня. Спроси Бога, — коротко отвечает он, — и сам все поймешь.

— Прекрати, пока еще не слишком поздно!

— Уже слишком, Терцио. Ни тебе, никому другому не остановить меня.

— Но чего ты хочешь?

— Закончить все это побыстрее. Поэтому не сопротивляйся и уходи, пока я даю тебе такую возможность. Мне нужен не ты.

— Ты ждешь Яна? Так он скоро будет здесь.

— Отлично! Это именно то, чего я ждал все эти годы. Я и прозрел наконец. И увидел его истинную сущность. Я отомщу за себя. Поэтому не стой между нами, потому что смерть твоя не будет простой.

— Не надо меня пугать, Бруно. Этим ты ничего не добьешься.

— А я думал, твоя душа так же прогнила, как у всех остальных. Но теперь вижу, что ты другой. И скорее всего тоже умрешь, потому что не сможешь отступить. Мне жаль тебя.

— А вот в этом я не нуждаюсь.

Терцио закрывает забрала и начинает стрелять.

Даготу в грудь впивается рой снарядов из спаренных реактивных пулеметов «каина». И им удается остановить напор Дагота. Он падает на спину. Его саван поврежден. Руки Дагота разбросаны в стороны. Он пытается подняться, перегруппировать свое тело, но Терцио не прекращает стрелять. Он наводит ракетницу и выстреливает полный заряд. Шесть тактических мини-ракет устремляются к цели. Волной от взрыва Дагота бросает на стену. Он пробивает ее и вываливается наружу. Терцио вновь наводит пулеметы.

Заваленный под грудой разрушенных перекрытий, Дагот на время теряет сознание. Но Бог, ведущий его, вдыхает в Бруно свежие силы. Саван моментально регенерирует и поднимает Дагота на ноги.

Он входит в зал. Под ногами хрустит каменное крошево. Дагот нагибается, чтобы поднять с пола автоматы. Он стреляет в Терцио, но «каин» крепко держит удар. Пули только высекают искры на поверхности брони, не в силах проникнуть в ее нутро. Терцио тратит секунду, пока «каин» не перезарядит ленты в крюйт-ранце. Он ждет, пока медленная система охлаждения отведет излишнее тепло от ракетницы и позволит использовать ее вторично. Все это время Дагот стреляет по нему. Наконец магазины пустеют и тот использует бесполезные автоматы как метательное оружие. Они свистят, разрезая воздух, один попадает в грудь «каина» и, искореженный ударом, отлетает в сторону. Второй сбивает короткая очередь из пулемета.

Но Дагот уже рядом. Он выстреливает змей и те оплетают одну из рук Терцио. Сила сплетения такова, что сминается толстый направляющий кронштейн, удерживающий пулемет. Сыпятся искры там, где рвется коммуникационная жила, питающая оружие энергией. Терцио отстреливает пиропатрон и наплечник с бесполезной пушкой падает на пол. Теперь рука «каина» свободна. Из вздутий на предплечьях открываются порты, являя свету встроенное лучевое оружие. Алый лазер связывает Дагота и Терцио нерушимой нитью когерентных фотонов. Саван в месте попадания вскипает, коллапсирует его белковая составляющая.

Змеи обвивают шею «каина» и силятся сжать ее, задушить. Но броня не подчиняется, стойко выдерживая напор. Терцио отключает второй пулемет, принимая ближний бой. Освободившейся рукой он перехватывает змей и сдирает их со своей шеи. Дагот выпускает еще одну порцию и обхватывает таз и ноги «каина». Он хочет повалить его на землю, а потом добраться до головы и оторвать ее. Но бой еще далек от своего завершения.

Дагот прыгает вперед. По размерам он сравним с «каином». Оба огромного роста, за три метра. Но «каин» шире. Если Дагот выглядит как переросший гимнаст, то «каин» скорее похож на гипертрофированного бодибилдера. Однако эта диспропорция не мешает им мериться почти одинаковой силой.

Дагот пускает в дело свои ножи. Длинные острия толщиной в одну молекулу скользят по коллоидной броне, оставляя на ней глубокие борозды. Удар за ударом с «каина» слетают куски его кибернетической плоти. Но и Терцио есть что противопоставить смертоносным иглам. Это гидравлические приводы его рук, развивающие давление в сотни атмосфер в точках приложения удара. Такую силу не выдержит даже саван Дагота. Терцио бьет армированным кулаком, метя в грудь Дагота. Тот едва удерживается на ногах. Выбросив еще одну порцию, он старается зацепиться за «каина», чтобы не упасть самому. Терцио безжалостно сжигает их своим лазером.

Но некроинженерия Дагота сложнее механики «Каина-VI». И ее энергия больше, чем у брони Терцио. Это неоспоримый факт.

Дагот восстанавливает равновесие и кидается в объятия «каина». Несколькими взмахами он истончает броню на руке Терцио настолько, что с легкостью отрывает ее.

Боль от потери конечности ослепляет каинита. Он падает на колено, еще до конца не осознав происшедшего. Тут же мощный удар сотрясает его голову. Забрало, способное вынести прямой удар тяжелого орудия, дает трещину. Что-то липкое заливает лоб Терцио, струясь со лба. У «каина» подкашиваются ноги, хрустят суставы неестественно вывернутой второй руки. «Каин» падает на колени. Дагот готов нанести завершающий удар, но голос со стороны отвлекает его.

13

— Стой! Не делай этого!

Дагот останавливается. Его кулак замирает в сантиметрах от головы Терцио.

— Не он тебе нужен!

— Да, — Дагот оставляет разбитого «каина», — ты прав, Ватек. Убить это тело не доставит мне особых хлопот. Но я пришел не за этим.

— Тогда скажи, зачем эта бойня? Зачем столько крови?

— Они не поняли меня. И попытались остановить. Если бы мне никто не мешал найти тебя, смертей бы не было.

— Ты не пытался объяснить им это?

— Смеешься надо мной, Ватек. Что ж, не ты ли учил убивать меня молча? И закрывать уши, чтобы не слышать, как меня молят о пощаде.

— Да, это был я.

— Видишь, каким способным учеником оказался твой пес.

— Ты слишком многословен для убийцы.

— Все проще, чем ты думаешь. Это он говорит моими устами.

— Кто? Мой враг с орбиты? Это ты, Фелиаг? Я прав?

— Нет, упырь, ты, как всегда, поторопился с выводами. С тобой говорит Бог.

— Его нет у меня, Фелиаг. Или Бруно, или любой другой, кто говорит со мной. Так и знай.

— Бог есть у каждого. Но это помнят не многие.

Дагот с легкостью поднимает Терцио и отбрасывает его далеко в сторону.

— Теперь, — говорит он, — нам никто не помешает.

— Ты не ответил мне, зачем все это?

— А ты до сих пор не понял, вампир, что я пришел за твоей головой. И уйду вместе с ней.

— Ты умрешь.

— Знаю, но прямой твоей виной это не будет. Ведь ты убил меня так давно. Теперь я отвечу тебе тем же. И не переживай, твой Бруно не почувствовал тогда боли и с тобой будут справедливы. Если ты не откажешься от сопротивления, твоя смерть будет очень быстрой.

— Я не сдамся.

— Почему-то я ждал именно такого ответа. Тем хуже для тебя.

И Дагот атакует.

14

Его удары стремительны и сила их огромна. Ватек едва успевает уклоняться, потому что знает: встреть он их блоками, кости его не выдержат и переломятся, словно тростинки. Его преимущество в другом. В скорости.

Ватек не отягощен броней. На нем лишь короткие спортивные бриджи и ожерелье из клыков волка — старый охотничий трофей.

Дагот же, несмотря на раны, до сих пор полон энергии.

Но он не знает того, что известно Ватеку. Слабое место в саване, сосредоточение всей его жизненной энергии. Ординарные поражения этой точки не дадут смертельного эффекта, но вот концентрированный энергетический удар вмиг разрушит витальные связи в структуре савана. За секунды пройдет реакция, поглощающая всю энергию носителя. И тогда Дагот сожжет сам себя.

Ватек юлит, уходит в низких прыжках, кружит вокруг Дагота. Тот старается достать его змеями, но каинит отсекает их мономолекулярными лезвиями серпов. Дагот бьет ножами, но они лишь рассекают воздух там, где раньше стоял Ватек. А тот уже успевает изменить свое положение, выискивая момент для решающего удара.

И время пробило. Ватек прыгает вперед, секунды останавливают свой бег, мир проворачивается вокруг соперников, оглядывая их с разных сторон. Острия серпов впиваются в точку на груди Дагота, там, где у простых смертных сходятся в тугой нервный узел солнечного сплетения жизненные токи тела. И все ментальная сила каинита направлена в этот сгусток. Вся его жизнь сконцентрирована в этой точке. И туда течет его собственная жизнь, инвертированная таким образом, что теперь это смертоносный поток.

И Дагот не выдерживает напора. Его саван истощает все свои резервы и сдается. Поток самопожирающих молекул обволакивает Бруно, сжигая того вместе с собой. Когда на полу остается только горсть черного пепла, Ватек падает рядом. Он отбрасывает оружие и погружает руки в горячий прах, который когда-то был его самым лучшим солдатом.

Глава 10

1

Око за око? Зуб за зуб? Кто выдержит бешеный ритм сердцебиения, предвещающего горечь пилюли, названной когда-то вендеттой? Только существо с экстраординарным терпением и самоотверженностью. Был ли Порфир таким созданием, известно лишь Создателю.

Но, by the way, молиться Порфир разучился давно, по доброй воле отвернувшись от лица Господня. Плакать не мог по объективной причине: хирург удалил слезные железы. Сердце же его затвердело через последовательность кровавых испытаний, выпавших на юношескую долю. Единственной наукой, которой овладел Порфир в совершенстве, стало умение ждать. Как паук затаивается в тени, пока незадачливая мушка не угодит в хитро сплетенные тенета, так и он ждал подходящего момента, пока судьба не раскинет кости в его пользу. И, казалось, такой день настал.

Правда, в этой истории все же был один нюанс. И он носил условное, как все на земле, имя — две спаренные девятки, по номеру места в монорельсовом составе.

Каинит задумчиво сидел за столом, подперев голову сцепленными в замок ладонями. Его сосредоточенный взгляд ничем не отличался от любого подобного взора, за исключением одной маленькой детали. Каждый зрачок был направлен в свою сторону. И сердцевины глаз — искусственные хрусталики цвета спелой вишни — вращались то по ходу часовой стрелки, то против. Если бы не едва уловимый шорох, который издавали зум-процессоры, то подобное явление можно было трактовать как бесовскую одержимость. Однако же в мире, где первозданная плоть все чаще оказывалась на помойке трансплантационных клиник, нежели непосредственно в теле, образ и подобие которого восходят к Нему, данный факт не был ни удивительным, ни пугающим. Никаким.

За спиной каинита зашевелилась темная масса газообразной консистенции. По прошествии незначительного временного отрезка она начала загустевать, и рассветная тишина, не омраченная гулом воздухоочистителей (для тех, кому нет нужды в дыхании, нет необходимости и в климат-контроле), огласилась протяжным выдохом, хрустом костей и тихим коротким воем.

100 воплотился в свой земной образ.

— Этот балаган был обязателен? — спросил каинит у брата.

— А мне кажется, что мило получилось.

— Лучше ответить мне на вопрос: что стоит делать с человеческим червем?

— Отдай его мне… так хочется чистой крови.

— Тебе ее всегда хочется.

100 прошелся по периметру комнаты несколько раз то в одном направлении, то в другом. Он что-то нашептывал себе под нос, урчал и издавал прочие звуки, природа некоторых из них явно восходила к ряду физиологических процессов, проистекавших в его теле. Остановился он только тогда, когда 99 с силой опустил кулак одной из рук на столешницу. 100 бросил полный удивления взгляд на брата и развел руками.

— Не вижу причин, мешающих нам выпить человека.

— У тебя только одна мысль на уме — все время есть кого-нибудь. Я догадывался, что именно из-за таких типов, как ты, мы не раз стояли на грани вымирания.

— Разве потребность в пище может привести разумное существо к гибели? Странно.

— Разумное существо не уничтожает все вокруг себя. Оно внимательно относится к тем условиям, в которых вынуждено существовать. Очень жаль, что редкие индивиды приходят к пониманию этой простой истины.

— Твоя заумь плохо переносится на голодный желудок. Однако столько слов произнесено сразу… хм, ты что-то задумал. Я прав?

— Если бы ты больше времени уделял умственным упражнениям, в таком вопросе не было бы необходимости. Да, у меня появились некоторые соображения по поводу нашего смертного друга… но еще рано говорить об этом вслух.

100 не всегда выглядел круглым идиотом, думающим только о способах насыщения. Более того, в тандеме с братом он давно и сознательно выбрал именно такую роль. И с чувством доигрывал ее до конца. Тем более всегда находились благодарные зрители, многие из которых так и не сообразили, что в этой пьесе им была уготована участь легкого десерта, который подают в антракте.

— Все же ты знаешь нечто такое, что осталось за пределами моего понимания, — тихо проговорил он, — вопрос в другом: почему так произошло?

— Не жди прямого ответа…

— Последний раз ты скрыл от меня только тот факт, что стал вампиром. С того времени то, что знал ты, знал я и наоборот. Разве теперь стало по-другому?

— Я не хочу повторяться, брат. Но в одном ты прав — изменилось многое. И кое-что очень серьезным образом. Я даже себе не доверяю в сложившейся ситуации. И не хочу ее усложнять.

— Будь добр, уволь меня от мистификаций на пустом месте. Говори прямо.

— Не могу. Это выше моих желаний и сил. Их голос стучит в голове и диктует то, что стоит делать достоянием чужих ушей, а что стоит и придержать при себе.

— Ясно… опять наши ненаглядные Патриархи. Впрочем, как хочешь, но что-то подсказывает мне, что правда рано или поздно всплывет.

— Ты прав. Прав еще и в том, что даже нам иногда стоит питаться.

100 удивленно поднял бровь и недоверчиво склонил голову набок.

— Так ты решил его съесть?! Да?

— Нет. Не решил. Но умереть от Голода не входит в нашу миссию.

100 рассмеялся.

Порфиру очень повезло в тот день. Судьба лишила его сомнительного удовольствия лицезреть трапезу двух Псов. Иначе же никто не дал и гроша за целостность разума ренегата.

2

У Порфира в тот день были дела поважнее. Предшествующим вечером он получил задание от 99 выяснить детально ситуацию, сложившуюся в клане Шерхана. Всю ночь юноша не смыкал глаз, обдумывая стратегию своих действий. Первым делом он пытался понять, почему именно в его разум вторглись Патриархи. Ведь ничего не стоило найти кого-нибудь более весомого в глазах Ватека. Не в каждое место проникнет Порфир, еще не прошедший посвящение. Не каждый каинит удосужится разговаривать с простым послушником. Все это делает перспективность исполнения задачи весьма туманной. Что-то здесь не так.

К тому же Порфиру не составило большого труда вычислить и тот факт, что одновременно с двумя каинитами, один из которых полный безумец, а другой — черт его знает что вообще себе думает, — на «попечении» ренегата оказался еще и третий Пес. Сомнения в том, что Машруш именно таков, у Порфира не возникло. К тому же глаза его собаки, если это существо было именно представителем семейства canis, теперь преследовали юношу по ночам. Нет, такое существо не могло родиться под солнечным светом. Тут не обошлось без постороннего и явно безумного хирургического вмешательства. Да если бы только хирургического. Живая фантазия Порфира представила ему на выбор полдюжины ритуалов, с помощью которых могло появиться в мире людей отродье такого типа.

На душе от всего этого скребли кошки, царапая титановыми когтями сердце изнутри.

Первым делом он наведался в кондо Шерхана, сделав вид, что озабочен поиском Попечителя. Так именовали тех каинитов, кто приводил на обряд смертных, пророча им «официальное» приобщение к вампиризму. От спонтанных актов перерождения этот механизм отличался тем, что в данном случае «жертва» осознанно расставалась с бренностью своей природы и переходила черту, отделяющую хтонические Свет и Тьму. Такой порядок завели Патриархи после того, как потеряли надежду контролировать баланс между численностью истинных вампиров, получивших билет в жизни через последовательность ритуалов и магических трансформаций, инициированных самими Патриархами, и тем количеством вампиров, которое получалось спонтанно, когда в тело жертвы попадал черный ихор и человек становился сперва упырем, созданием, чей единственный инстинкт желал крови. Много и часто. Потом искра темного разума загоралась в голове кровососа и он имел все шансы встать на более высокую ступень каинитской эволюции — стать вурдалаком, существом, худо-бедно научившимся контролировать свои желания. В таком виде кровосос мог существовать веками. Именно они боялись света, умирали от серебра, лежали в гробах, проткнутые осиной и осененные крестным знамением. Среднее звено каинитов. Именно таких существ, не знающих истинной цены своим способностям, люди увековечили в своих мифах. И только единицы достигали вершины развития — их сердце полностью вытесняло лимфу человека и начинало вырабатывать особенную субстанцию, по традиции также именуемую кровью. Тогда их естество менялось окончательно, полностью теряя связь с мирскими законами и правилами.

Такие индивиды принимались Патриархами как истинные дети ночи, собственными силами достигшие понимания того, что есть каинит по своей природе. Такие существа не боялись ничего. Но вместе с тем они понимали, что бесконтрольно существовать они не могут. Так как это самый кратчайший путь к абсолютному забвению. А уж к нему-то не стремится ни одно существо во Вселенной.

Когда настал конец людскому терпению и открылся сезон охоты на кровососов, первыми в большой войне двух Царств пали низшие звенья каинитов. Упырей не стало вовсе, и трудно сказать, что было бы дальше, если бы борьба за выживание на этом и остановилась. Быть может, как таковые каиниты и исчезли бы, уйдя в тень. Ведь истинный вампир далеко не так жаден до живой крови, чтобы набрасываться на любое человеческое существо, находящееся в прямой досягаемости. А из вурдалака проще сделать вампира, чем позволить ему жить по принятому порядку. Но люди, охваченные животным ужасом, не остановились, и война разгоралась все сильнее с каждым следующим убитым каинитом. И тогда Патриархи пошли на отчаянный шаг. Их деяния, направленные против самой сути жизни, заставили людей пойти на компромисс. В установившемся мире нашлось место всем.

Однако идея Патриархов, оказалось, имела и второе дно. Они сделали ставку на то, что люди, которые заключили контракт с вампирами, не вечны в отличие от своих визави. К тому же тяга к тотальной секретности, столь сильная в людях, станет миной с замедленным действием. Шли века, мир и покой царили в отношениях между людьми и вампирами. Но первые жили слишком мало, чтобы контроль над ситуацией постоянно находился в их руках. Уходили последние, кто помнил войну. Умирали те, кому было завещано хранить в тайне события былых времен. И люди постепенно забывали о вампирах.

Но и последние стали мудрее. Выбор между открытой властью над людьми, достичь которой можно было через новое противостояние, и теневым, скрытым существованием во имя собственных идеалов был сделан в пользу последнего. Тогда и родилась идея о том, что для поддержки собственной популяции продуктивнее обращать людей в каинитов по принципу обоюдного согласия. Таким образом, чистоту крови через ритуал можно контролировать со стопроцентной вероятностью, а все случаи непроизвольных нападений на человека трактовать через понятные людям, научно обоснованные, обтекаемые термины медицинского, оккультного или криминального свойств.

Но природа в конечном итоге рассудила по-своему. Лишенные естественного стимула бороться за свое существование, вампиры начали вырождаться. Да, они сохраняли бессмертие, сверхсилу, ловкость и иные, недоступные смертным, качества. Но то, что так или иначе делало их вампирами — жажда крови, — проявлялось не в каждом их них. Точнее, пить кровь все еще хотелось, но мутации в организме делали ее смертельным ядом. Такие каиниты были вынуждены веками сидеть на искусственных заменителях, которые, кстати говоря, были получены не сразу. А до этого смерть подобных вампиров была ужасна. Чтецы аур говорили, что ощущения от такой кончины были ненамного мучительнее, нежели смерть от потери кровных уз.

В конечном итоге все вернулось на круги своя. Правда, мысли наступать на старые грабли не было ни у одного из фигурантов этой истории.

Но вернемся к Порфиру. Судьба его не была завидной. В век, когда уровень автоматизации дошел до таких отметок, когда даже оправление естественных нужд фиксировалось в памяти домашних вычислительных систем, путей развития у каждого дополнительного человеческого детеныша оставалось не очень много. Срок жизни иных составлял считанные часы, когда родители отказывались от абортов и все же давали жизнь ребенку только для того, чтобы спустя несколько минут он попал в руки торговцев органами. А полученные деньги тут же уходили в карманы тех темных личностей, которые торговали всеми видами удовольствий — от вполне невинных до весьма опасных. Те, кому все же удавалось пережить акт собственного появления на свет, тоже не могли похвастаться обилием перспектив. Интеллект, мускульная сила, творческие дарования — все это играло на руку только тем, кому посчастливилось родиться в семьях, занимающих общественное положение гораздо выше середины. Дети простых смертных, наделенные физической силой, шли в солдаты, терзали свои тела чередой трансформацией, в конце концов становясь больше машинами, нежели созданиями из плоти и крови. Интеллектуально развитые детки в итоге становились хакерами, взломщиками информационных каналов. Но по сравнению с теми, чья жизни протекала там, где сознание делится на бесконечное количество разрозненных осколков, поддаваясь губительному обаянию наркотиков, в какой бы форме они ни были представлены, все они казались счастливыми баловнями Провидения.

На одном только Марсе соотношение тех, кто жил, и тех, кто существовал, держалось на стабильном уровне один к ста тысячам. И это притом, что это была не самая густонаселенная колония Терры. Как тут не говорить о том, что предсказания Патриархов оказались весьма удачными.

До кондо Порфир добирался пешком. Он обладал достаточным опытом выживания в пределах нижних и средних ярусов Луксора, чтобы пройти эти районы, а точнее, лучи, без особых препятствий. К тому же слава торговца оружием на определенных этапах пути вообще давала возможность чувствовать себя в полной безопасности. Правда, кое-где все же приходилось показывать татуировки, означающие принадлежность к тому или иному преступному формированию… хотя сама подобная формулировка была весьма натянутой. В мире, где закон имеет влияние только на сферу производства, грань между преступностью и ее антагонистом лежит в области пустопорожних измышлений.

Для перехода на верхние уровни города Порфиру пришлось прибегнуть к главному козырю — метке, извещающей любопытных о том, что данный субъект вхож в элитные круги, а именно — к каинитам.

В итоге весь пеший путь ренегата к сердцу ненавистного ему каинитского рода занял почти десять часов. Но Порфир обладал правом сорить часами. Ведь голос внутри него не торопил с действием, только лишь ненавязчиво подталкивая к тем или иным шагам.

Наконец, ближе к закатному мигу, Порфир остановился в нескольких шагах от здания, больше похожего на древние зиккураты, нежели на образец архитектуры, прижившийся на Марсе, — ровные, без лишних элементов прямоугольники, устремленные в небо. Но Луксор был большим городом, очень большим. Его первые строения закладывались в эпоху первых колонизаций, когда о конечной топографии города не шло даже речи. Сам вопрос о продолжительном развитии Луксора был достоянием мечтателей и романтиков от космоса.

Порфир облокотился на выступ одного из близлежащих зданий и, воспользовавшись тенью, отбрасываемой большим рекламным монитором фирмы-производителя оптических изделий, решил слегка перевести дыхание. Псевдоителлектуальный экран проецировал ролик с навязчивым слоганом «Наши глаза — ваше будущее». Ничего оригинальнее в голову креативного отдела «Cronos Inc», видимо, не пришло. Хотя скорее всего генератором этой идеи был искусственный интеллект, умеющий работать лишь с набором лингвистических библиотек, которые, какими бы объемными ни были, всегда упирались в строгие математические законы выборки. Вот вам и конечный результат.

Порфир вытянул из кармана мятую пачку сигарет и меланхолично закурил. Привычка была абсолютно пустой и бесполезной, поскольку в детстве ему посчастливилось надышаться парами отработанного силикатного сырья, который создавали инфильтраты климат-контрольных модулей. От смерти его спасло немедленное медицинское вмешательство. Оно же и лишило парня естественных легких. Денег на органический имплантат у родителей Порфира не было, поэтому пришлось ограничиться простой фильтро-насосной системой. Курить он начал до этого случая, так что легкие в любом случае нуждались в лечении. Однако устройство имплантата с легкостью поглощало любую воздушную смесь, отличную от тех сочетаний водорода, азота и кислорода, которые годились для человеческого дыхания. Но участки мозга, отвечающие за выработку никотиновой кислоты и контролировавшие центры удовольствия, не потеряли своих функций. Не стоит также забывать о не пройденной до конца оральнофекальной стадии формирования психики. Так что курил Порфир до сих пор.

Вдыхая сизый дым сигареты, ренегат сосредоточил свой внутренний взор на будущем. Вот он переходит на другую сторону улицы, оказывается в переделах небольшого дворика, предвосхищающего непосредственный вход внутрь кондо. Минует автоматическую систему проверки личности, потом живой блокпост из двух скучающих каинитов, попадает в холл… и что дальше?

Порфир огляделся в поисках места, куда он мог выкинуть окурок. Выбрав подходящее направление, он щелчком отправил туда обгоревший цилиндрик. Потом сделал несколько глубоких вдохов и начал свой путь.

3

Больше всего на свете Фелиаг опасался навязчивых идей. Ему казалось, что как только он позволит чему-либо подобному взять над собой контроль, то тут же начнет разрушаться все, что было построено за долгие три столетия. Однако, отдавая отчет в слабости любого сознания, включая свое собственное, Маг также считал, что вряд ли ему удастся достичь высшей точки просветления, когда мысль и поступок находятся в неразрывной связи друг с другом и ход времени плавен и расчетлив. Но как ни старался Маг подчинить свое бытие принципу рацио, то и дело эмоции находили лазейку.

Фелиаг ощущал, как страдание подкрадывается к нему. И первым предвестником многочасового мучения стал горячечный озноб, когда тело Фелиага сотрясалось в судорогах от того, как постепенно росла температура тела. Ни одно из привычных средств не приносило облегчения. Полулежа в кресле, подключенном к холодильному агрегату, Фелиаг с силой сжимал зубы, его скрюченные пальцы проламывали пластик подлокотников, в голове взрывались огнем болевые спазмы.

Фелиаг чувствовал, что понадобится очень много сил, чтобы пережить приступ. Но мириться с тем, что ему приходится встать у финальной черты именно в тот момент, когда дело жизни близко к завершению, ему не хотелось.

Часы медленно скатывались в ничто.

Только однажды Магу пришлось испытать точно такое же состояние. Это произошло в тот день и час, когда темная магия каинитов вызвала к жизни проклятие, обрушившееся на голову Фелиага. Тогда и только тогда его кости разламывались, словно были сделаны из сухого ломкого теста, кровь то кипела, превращаясь в пар, то загустевала острыми льдинками, разрывая ткани сосудов. Его мозг рождал страшные видения, вытесняя из жалкой оболочки последние фрагменты разума. Душа Фелиага навсегда прощалась с бренным телом.

С тех пор ни разу в своей жизни Маг не подходил так близко к краю, за которым притаилось забвение. Хотя его голову часто посещали мысли о смерти, но всегда он знал, что суждено ему уйти не раньше, чем свершится возмездие.

И вдруг он услышал голос. Не похожий ни на что на свете, незнакомый, пока еще далекий и едва различимый. Тембр и ритм речи отличались от всего, что когда-либо приходило к Фелиагу в пограничных состояниях. Он напрягся. Мышцы приобрели твердость, в мыслях и ощущениях наметился кое-какой порядок. На секунду Магу показалось, что страдания отступили. Но стоило ему потерять спасительную нить, как новые муки принялись терзать его с еще большей силой.

Вновь спасительный шепот (уже шепот?) пробился сквозь огненно-кровавую пелену, застилавшую глаза. Подобно дуновению бриза, в тело влилась живительная энергия, что дало возможность хоть на миг перевести дух. Но ожидаемого вслед за передышкой кошмара не последовало. Боль стремительно покидала плотскую оболочку, оставляя после себя невероятную слабость. Но вместе с тем ощущение легкости, словно хирургический скальпель, восстанавливало изувеченное тело, придавая ему новые силы.

Фелиаг подумал, что именно так с ним мог разговаривать Господь. Но реальность была более прозаичной. И Маг понял это в ту минуту, когда речь стала более-менее связной.

— Далеко же ты ушел, Фелиаг, — удалось разобрать Магу первые слова, — впредь не делай этого.

Фелиаг измученно улыбнулся. Нет, все же где-то есть та высшая справедливость, чаяниями которой ему удалось пережить чудовищный приступ.

Тем временем голос продолжал:

— Молчи, не трать силы понапрасну. Ведь мне и без того доступны все твои помыслы… Удивлен? Не ожидал, что где-то есть существо, способное проникнуть внутрь твоей головы? Ах, Фелиаг, ты знаешь еще так мало.

Забвение — вот чего хотел Маг в тот миг больше, чем что-либо другое. И милостивое Провидение сполна удовлетворило его желание. Когда тело Фелиага с глухим стуком упало на пол, только мигнувший зеленым огонек медицинского сканера был тому свидетелем.

— Между прочим, — напомнил голос, — ты по-прежнему забываешь сделать кое-что очень важное. Поторопись!

4

Каинит-привратник удивленно остановился у лестничного пролета, вглядываясь в мужскую фигуру, задержавшуюся у сканеров входного портала. Юноша, на вид едва перешагнувший четвертую часть века, стоял под панелью металлоискатели и ждал, пока пройдет полный цикл система проверки посетителей. Такие аппараты стояли во всех больших зданиях верхнего Луксора. Но только машина, проверяющая Порфира, имела одну особенность. Если среднестатистический сканер обращался к терминалам, установленным в офисах полицейского управления, то сейчас информационная магистраль вела напрямую в хранилище данных кондо Ватека.

Но внимание привратника привлекла не процедура фейс-контроля, сама по себе мало что значившая для вампиров, а то, что происходило с юношей. Каинит насторожился, когда его взгляд упал на начищенную до зеркального блеска тумбу, обрамлявшую подиум, на который вступал любой, желающий продолжить свой путь в глубь кондо. Сама по себе панель имела сечение в виде незамкнутой окружности с двумя пустыми секторами. Первый был входным порталом, второй — чуть более широкий — выходным. Верхняя плоскость постамента была слегка вдавлена вглубь так, что создавался эффект чаши. Но все это для каинита не представляло ровным счетом никакого интереса.

Важным было то, что пришелец по своим метрическим данным относился к смертным людям, однако же в зеркальной тумбе он не отражался. То есть невнимательный зритель вряд ли бы обратил на такой факт особое внимание, а сканер был больше заинтересован в том, какую информацию считывали его процессоры. Все остальное было вне его компетенции.

Когда привратник воспользовался способностью к видению, он был готов поклясться, что не видел ровным счетом ничего. На том месте, где в физическом мире стоял Порфир, в мире ментальном зияла пустота.

Каинит легким движением прикоснулся к собственному уху, возвращая к жизни миниатюрный коммуникатор, имплантированный в начало слухового канала. По нейронной цепи, объединявшей в единое целое весь набор имплантатов, он одновременно с этим инициировал запуск микрокамеры, вживленной в правый глаз, картинка с которой передавалась на центральный пост службы безопасности кондо.

— Что-то не так, брат, — загудело внутри головы.

Каинит сделал несколько шагов в сторону тест-подиума и лишь после этого ответил:

— Ты видишь то же самое, что и я?

— Не понял, — отозвались на том конце линии.

— Внимательно следи за его тенью и отражением.

Несколько секунд невидимый собеседник хранил молчание. Потом только отреагировал:

— Этого еще не хватало.

— Началось, — бросил привратник и ускорил свой шаг по направлению к Порфиру.

Нунцио Тальви, лорд-оружейник, был тем человеком, под полный контроль которого была отдана безопасность кондо. Сейчас, когда Шерхан умерил свои эмоции после гибели Дагота, Нунцио постепенно приводил в первоначальное состояние изрядно потрепанную армию Ватека. До этого же часа оружейник тихо сидел в своих апартаментах и ждал, когда вниз ворвется рассвирепевший Ян и оторвет ему голову. Но страшного не произошло, Ватек даже слова в адрес Тальви не обронил, лишь легким кивком головы дав понять, что случившееся он относит к разряду фатальных, но все же неожиданностей. По крайней мере Нунцио хотел верить именно в такой исход.

В тот день, когда Порфир пешком пересекал ярусы Луксора, Тальви занимался проверкой всех тех, кто стоял в длинной очереди желающих стать каинитами. Он критично качал головой, просматривая базы данных послушников, то и дело отвлекался на другие организационные дела, требующие его личного вмешательства.

Примерно за этим занятием застал его очередной вызов. Тальви движением лучевой указки перевел канал своего терминала в режим голографической связи.

— Я слушаю, — тихо произнес он, зная, что усилитель доведет силу его голоса до нужного уровня. Оружейник вообще никогда не повышал голоса, чем заслужил славу меланхолика. Хотя сам Тальви был иного мнения по поводу своего темперамента. Просто ему удачнее других удавался контроль над эмоциями.

— Внештатная ситуация, сэр! Нулевой уровень, санкция на доступ.

— И что в этом удивительного, солдат?

— Сэр, взгляните на телеметрию и видео.

Ум Тальви работал со скоростью выстрела атомный винтовки. Ему хватило сотых долей секунды, чтобы сопоставить факты, на первый взгляд казавшиеся не связанными друг с другом. И он сразу понял, почему случившееся привело охрану в замешательство. Не каждый день рядовому каиниту приходилось видеть, как Патриархи вмешиваются в обыденную жизнь.

Его приказ был коротким и четким.

— Дайте ему пройти.

После чего лорд-оружейник отключил связь. И только тут напряжение последних дней нашло свой выход. Ударом с коротким замахом Тальви обрушил всю накопившуюся ярость на консоль ручного ввода, укрепленную на тонком кронштейне к креслу. Пластик не выдержал такого напора и аппарат рассыпался бисером искореженных деталей.

Слишком много событий происходило сейчас вокруг Ватека и его семьи, чтобы не давать повода сознанию хранить спокойствие и невозмутимость.

Для Порфира сложившаяся ситуация была менее драматична. Процедуру проверки он пережил как неизбежное зло. К тому же он не первый раз посещал сердце семьи Шерхана. Порфир знал наверняка, что тест-система отслеживает и фиксирует каждый его шаг в пределах кондо и сверяется со старыми базами в любом случае, как только маршрут движения Порфира отойдет от установленного порядка. Если же блок предсказаний поведения не найдет таким отклонениям достойного оправдания, то судьба будет сулить Порфиру неприятные минуты в лапах местных инквизиторов — службы внутреннего порядка. Если же компьютерный разум решит, что пребывание Порфира в мире живых затянулось, он тут же даст команду пулеметным турелям в межэтажных пространствах, которые нашпигуют бренное тело человека несколькими килограммами тефлона и обогащенного урана.

Но сейчас Порфир боялся не этого. Ему было страшно, что чуткие к ментальным возмущениям каиниты поймут, что его лояльность дала огромную трещину, из которой во все стороны разбегаются предательские помыслы и намерения.

К тому же очень нервно повел себя привратник, сперва спокойно наблюдавший за тем, как Порфир проходит тестовую процедуру.

И только Хронос знал, что все события и мысли людей и каинитов по поводу случившегося уложились в несколько капель песка времени.

Тальви мерил периметр приемного покоя широкими шагами, то и дело останавливаясь и обращая взор к потолку, сотканному из тонких карбоновых ребер, между которыми была натянута органическая пленка светофильтра. Колония ультрафагов, скрепленная с помощью взвеси пептидных полибактерий, была единственной гранью, отделяющей внутренние покои от внешнего мира. В зависимости от времени суток по тонким шунтам, толщиной с молекулу ксенона, пробегал небольшой электрический заряд, заставляющий этот инертный газ ярко сиять. Таким образом решалась проблема искусственного освещения.

По ту сторону светофильтра вечер плавно переходил в ночь, и колония бактерий светилась несколькими оттенками аквамарина.

Шум шагов Ватека утонул в ковровом ворсе длиной в четверть метра. Дойдя до небольшого постамента, на котором были расставлены по дуге несколько кресел, Шерхан сел и жестом указал Нунцио на одно из свободных мест. Оружейник подчинился.

— Рассказывай, — начал Шерхан.

— Ян, случилось нечто, о чем должен знать только ты. Появился посланник Патриархов.

— Еще один, — криво усмехнулся Ян, вспомнив о судьбе Гиля.

— Он человек, не отбрасывающий тени.

И тут с лица Ватека сошла его ухмыляющаяся гримаса. Захотелось свежей, горячей крови.

Ватек осмотрелся, словно выискивая в окружающем пространстве предмет или личность, чье присутствие сейчас было весьма нежелательным. Хотя сам по себе жест был простым способом успокоить строй мыслей, принявшихся метаться в голове в невероятной скоростью.

— Итак, — сказал Шерхан после паузы, — ты говоришь, что он не отбрасывает тени…

— Да, привратники утверждают, что это один из ждущих посвящения. За него ходатайствовал Дерек, один из Средних детей. Я уточнил кое-что. За последнюю четверть века Средние дети провели больше всего посвящений. Ими же укомплектованы две трети наших войск.

— Нашел что-то подозрительное?

— Отнюдь, среди этой выборки никогда не было сбоев. Все предельно лояльны нам.

— Поэтому когда-то произошло так, что мы утратили бдительность… непростительно.

— Ты прекрасно знаешь, что такие экстраординарные случаи не могут остаться незамеченными. Я сравнил записи нескольких дней. Человек вплоть до недавнего времени не представлял для нас никакого интереса. В миру он подпольно торгует оружием. В этой связи несколько раз удачно сотрудничал с нашими агентами. Год назад его просьба о посвящении была принята к обсуждению. Все как обычно.

— Как обычно? Нет… совсем наоборот. Обратись к Терцио, надо внимательно прочесть его ауру. Как зовут этого смертного?

— Порфир.

— Знакомое имя. У тебя все?

— Да, Ян.

— Внимательно следи за смертным червем и докладывай только мне.

— А Терцио? Он сразу все поймет. К тому же привратники, отметившие появление посланца…

— Лишних свидетелей уничтожить. Терцио же сам все поймет.

Тальви не стал ждать лишних прощаний. Он поднялся из кресла и вышел.

Ватек остался наедине с самим собой. Что ж, он ожидал несколько иного развития событий. Несмотря на то что длинная жизнь кровососа научила его терпению, Шерхан более жаждал прямых действий, открытых столкновений, войны, наконец. Юлить и выжидать было не в его характере. Но также он отдавал себе отчет, что в открытом бою силы объединенных кланов, подстегиваемые высшей волей, с легкостью обратят все его силы в прах. Участь проигравшего будет весьма незавидной. И стоило бы воспользоваться сложившимся затишьем и ударить по врагу, пока он ждет указа свыше. Но нет… и Ватек позволил себе испустить короткий стон, задумавшись об этом. Что-то или кто-то вмешался в дела конфликтующих сторон настолько, что никто никак не решится сделать решающий ход. А стоило бы, давно стоило.

Ватек отмахнулся от назойливой мысли о том, что есть нечто, влияющее на его стратегию. Но уж слишком много кажущихся совпадений произошли одновременно. Где здесь чья воля, разбираться не было времени.

Ладно, решил Шерхан, надо лично предупредить этого Порфира, пока не случилось еще какой-нибудь неожиданности.

Шерхан улыбнулся. И в ксеноновом свете зло блеснули его обнажившиеся клыки.

Порфир зашел в кабину лифта и прислонился спиной к стене. Шахта длиной в полторы тысячи метров соединяла нижний уровень и вершину кондо, пронзая внутренность здания насквозь. Целью Порфира был предпоследний этаж, где, по его сведениям, располагался тот, кого ему следовало отыскать.

Осознание этого застало ренегата сразу. Как только он оказался внутри кондо. Сперва его тряс мелкий озноб нервного напряжения. В те секунды некоторая часть сознания еще сопротивлялась чужеродной воле. Потом сопротивление стихло и сошло на нет. Оболочка приобрела нового хозяина и полностью подчинилась его воле.

Истинное «я» ренегата забилось в тесный угол подсознания, куда едва ли доходили сигналы тела и души, и осталось там пребывать в забвении.

Существо, некогда бывшее Порфиром, упрямо продолжало свой путь.

Подчиняясь некоему высшему повелению, все, кто пересекался с Порфиром на его пути, делали вид, что сам факт присутствия человека их не касается. Ведь если так вышло, значит, это кому-то необходимо. Поэтому Порфир шел себе и шел, не встречая никаких препятствий.

5

Жизнь Ватека была неразрывно связана не только с вампиризмом, слепой страстью к чужой крови. Сквозными линиями проходили еще несколько образов, которые накрепко засели в его памяти, не желая покидать обжитые места. В частности, Шерхана постоянно тянуло в его родовой замок.

Некогда это каменное строение была той самой ойкуменой, в пределах которой существовал Ян. Жизнь заканчивалась там, где обрывался подвесной мост, который то опускали, то поднимали несколько дюжин кнехтов, используя нехитрое приспособление. Огромные цепи, выкованные усилиями дюжины кузнецов, скрипели, накручиваясь на деревянную бобину, и олицетворяли собой единственную нить, связывающую обитателей замка с окружающим миром.

В сознании молодого Ватека эти цепи были символом его детской веры в нерушимость основ мироздания. Они были ужасом его ночных кошмаров, когда с грохотом и воем рвались, и мост падал в ров, наполненный гнилой водой, запах которой густым туманом висел над замком большую часть года. Цепи символизировали счастье от ощущения собственной безопасности, когда накрепко закрывали ворота, предотвращая любое проникновение.

А еще Ян знал, что где-то чудесным образом существуют другие замки. Со своими башнями, донжонами, подвалами и тайными ходами. У тех, далеких, казавшихся лишь плодом фантазии, крепостей тоже были свои мосты и цепи, порвать которые так стремился юный Ватек в своих мечтах.

Занимаясь фехтованием, он видел картины будущего, на которых он, героическим усилием преодолевая тяготы и лишения военных походов, врывается во внутренние дворы чужих замков и превращает все в округе в пепел. Только в этом он видел способ сохранить собственный дом в мире и благоденствии. Мысль об этом на долгие годы стала единственной жительницей его головы.

Взрослея, он стал понимать, что сила меча далеко не единственная в мире. Что коварство, обман и предательство обладают такой же разрушительной мощью, как и прямой клинок. И крови на счетах этих качеств ненамного меньше, чем стекло по желобам вдоль лезвий.

Когда Шерхан стал каинитом, он покинул родной дом, потому что остаток человека в нем не мог позволить осквернить это место присутствием порождения Тьмы. Но в сердце навсегда остался знакомый образ.

Однажды Яну посчастливилось бывать в краях своего детства. Замок был давно разрушен, лишь несколько валунов да остатки некоторых строений чернели среди буйных зарослей травы. Он походил между ними, присел на один из обломков и заплакал. Было это ночью, потому что тогда вампир еще боялся солнечного света. А потом, когда глаза высохли, он спустился в долину и убивал каждого, кто попадался у него на пути.

На собственную беду, местные жители не верили старым сказкам о проснувшихся мертвецах, питающихся человеческой кровью. Опомниться никто не успел, и вампир безнаказанно вершил кровавую тризну по собственному прошлому.

Образ цепей всплыл в памяти Шерхана не случайно. Любой дом, становившийся его пристанищем на долгий период, перенимал некоторые черты родного замка. А значит, все, что или кто, покушавшееся на целостность и покой дома, подлежало немедленному уничтожению.

Посланец, не отбрасывающий тени и не имеющий отражения, кто бы он ни был и зачем послан, не должен оставаться в живых. Это было законом. И разделаться с ним Шерхан должен был своими собственными руками. Поэтому он окружил Порфира магической сетью, сквозь которую ренегат был не виден простому глазу. А значит, никто не смог бы остановить его раньше Ватека.

Шерхан позволил Порфиру дойти до самой вершины. Он уже почувствовал, что ищет человек. Осталось выяснить, почему это так важно для посланника Патриархов.

Надо отдать должное Ватеку: сейчас он не собирался идти на поводу у собственной ярости и убивать Порфира без лишних слов. Сперва надо было вытянуть из смертного всю возможную информацию. В спокойствии дожидаясь встречи, Ян уже успел обдумать весь набор пыток, которые предстояло вытерпеть ренегату.

В свою очередь, Порфир успел добраться до верхних ярусов кондо. Он точно представил себе топографию места, в которое стремился, и все задачи, которые ему надо было выполнить. Тело почувствовало приток сил, до этого момента не свойственных человеку. Разум очистился от лишних переживаний. Цель была намечена.

Дверь лифта бесшумно раскрылась. Порфир сделал уверенный шаг вперед. И замер, натолкнувшись на невидимую преграду. Он напрягся, слегка отойдя назад, повторил попытку пройти. И вновь что-то преградило ему путь. Порфир мотнул головой, стараясь избавиться от наваждения. Руками уперся в кажущееся пустым пространство перед собой и надавил. Послышался треск. Синтетический материал на руках Порфира был точно подогнан под его габариты. Когда мускулы человека увеличились многократно, ткань не выдержала и лопнула. Спортивная куртка, бывшая повседневной одеждой Порфира, разошлась, как мокрая бумага.

Когда пропавшее втуне усилие сошло на нет, фигура Порфира вернулась к первозданному виду. Мутным взором человек огляделся по сторонам и заметил тень, скрывшуюся во мраке одного из выступов, сформированных двумя стенами. Порфир склонил голову набок и протянул руку в просящем жесте. Словно обратился к неожиданному собеседнику.

На свет из до поры скрывавшей его мглы вышел Ватек.

— Ты явно не ожидал столкнуться с трудностями, червь?

— Да, — сипло проговорил Порфир, — я не ждал тебя… уйди. Ты мне не нужен.

— Слишком много людей сразу отвернулись от меня. Наверное, забыли, кто я есть на самом деле. Ты — червь! И ты не сможешь пройти дальше, пока я здесь.

— Ты не знаешь меня, вампир. Я тебе не по зубам.

— Ты — тварь. И этого мне достаточно. Никто на земле не может противиться воле истинного каинита. Даже тот, чьи мозги пусты до такой степени, что любой может взлезть в них беспрепятственно.

— Я пришел не к тебе, — упрямо продолжил Порфир.

— Да? Я удивлен. Казалось, что я главный в разыгрываемом спектакле. Неужели же Патриархи так боятся меня, что вмешиваются в жизнь второстепенных актеров, в упор не замечая главной угрозы? Так кто же теперь обязан таким высокими визитом? Моя дочь? Мои слуги? Мои пленники?

Порфир дернулся, словно коснулся раскаленной поверхности. Секунду он колебался, раздираемый внутренней борьбой между различными сущностями, нашедшими пристанище в его теле. Словно между ними произошел разлад. На разные голоса кто-то начал спорить внутри головы. От этой муки Порфир сжал череп руками и надавил, стараясь физическим усилием избавить себя от боли.

Ватек прищурился, внимательно вглядываясь в лицо ренегату.

— Я, кажется, разозлил тебя, — сказал он с усмешкой, — все еще хочешь пройти? Или ответишь мне, зачем ты пришел сюда?

Порфир упал на колени.

— Они говорят, что ты не должен мне помешать… Я не в силах бороться с этим…

— Жалкий червь. Падаль! — закричал Ватек. — Говори!

Порфир сжал зубы с таким усилием, что во рту тут же образовалось мелкое крошево. Кровь из изувеченных десен полилась сквозь губы.

— Я не должен убивать тебя сейчас, — прошамкал он, — но как же я хочу этого.

Ватек стал медленно, меряя каждый шаг, приближаться к человеку. В одной из рук блеснул в тусклом свете изогнутый клинок серпа.

— Тебе будет так больно, что завоют даже те, кто контролирует тебя сейчас.

По Порфир не собирался сдаваться без боя. Чего-чего, а становиться ягненком для заклания у него не было никакого желания даже тогда, когда собственное тело стало игрушкой в чужих руках.

Он рванулся в двери лифта и проломил ее сдвоенными ударом рук. В стороны брызнули осколки пластика. Вырвав из одной панели огромный фрагмент, Порфир метнул его в Ватека. Тот лишь спокойно уклонился от летящего в него куска.

Тем временем Порфир бросил свое тело внутрь кабины. Оказавшись внутри, он подпрыгнул, метя в потолочную панель. Распрямленной ладонью он пробил потолок и ухватился за элемент каркаса. Нечеловеческим усилием он подтянулся так, что голова и плечи врезались в пластик, завершая его разрушение. Протиснувшись в образовавшуюся брешь, ренегат оказался на крыше лифтовой кабины.

Затем, слегка присев и оттолкнувшись ногами, Порфир сделал еще один прыжок, стараясь зацепиться пальцами за полозья, по которым скользил лифт. Таким образом, прыжками и перехватами, он пробирался вверх, к крыше кондо. Когда шахта уперлась в плексобетон перекрытий, Порфир, удерживая себя на одной руке, принялся рвать его пальцами свободной конечности.

Снизу донесся голос Ватека, зашедшего в лифт:

— Беги, тварь, трусливо поджав хвост. Беги! Но помни, что я все равно доберусь до тебя!

Толщина перекрытий кондо составляла несколько метров, сквозь которые Порфир пробивался, словно крот, роющий свои проходы под землей. Наконец, когда ветер, бушующий на более чем километровой высоте, ударил ему в лицо, обжигая и пьяня одновременно, Порфир выбрался на свободу. Сюда, на вершину кондо, мало кто добирался таким экстравагантным способом. Были пути и короче и легче. Но сейчас человека это не интересовало. Едва удерживаясь на ногах, он доковылял до края крыши и посмотрел вниз. Ничего, кроме ночной мглы, он разглядеть не сумел. После этого Порфир отошел на несколько шагов назад, разбежался и прыгнул.

Но вместо того чтобы упасть вниз, он полетел, огромными крыльями опираясь на разреженный воздух. Сперва он спикировал, снижая высоту до более плотной консистенции атмосферы, потом выровнял свой курс и полетел прочь от кондо.

Ватек, выбравшийся на крышу тем же путем, который пробил себе Порфир, устало проводил взглядом человека, не отбрасывающего тени.

Очнулся Порфир в каком-то тупике, среди обломков, мусора и нечистот, разлитых по земле. Единственным, что напоминало ему о происшедшем, была разорванная одежда. Не было даже боли в мышцах, претерпевших столько метаморфоз.

Несколько бродяг грелись около костра, разведенного в старой цистерне. Сквозь ржавчину и налеты грязи еще можно было прочесть символы маркировки. Но Порфира это не интересовало. На ватных ногах он пошел к свету, то и дело опираясь на стену, когда ноги подкашивались и тело чуть было не падало.

Нищие смотрели на него с интересом. Они редко видели посторонних в своем квартале. Любой пришлый становился или угрозой их существованию, или легким способом заработать деньги. Для этого надо было не грабить чужака, который с легкостью мог оказаться таким же бедняком, а тихо пристукнуть его и сдать тело органлеггерам.

Поскольку внешне Порфир явно не походил на опасного субъекта — все же порванная одежда, шатающаяся походка и мутный взгляд, — то нищие решили, что скоро в их карманах прибудет. Без лишних разговоров от греющейся компании отделилась одна фигура и двинулся навстречу Порфиру.

В руке бродяги блеснул клинок, появление которого предвосхитил легкий щелчок. Это сработала пружина, сдерживающая лезвие под широким рукавом куртки. Когда нищий почти вплотную подошел к намеченной жертве, раздался голос:

— Не советую осуществлять задуманное.

От неожиданности вздрогнули все. Нищий удивленно вскинул голову вверх, туда, где, как ему показалось, находился источник звука.

— Двинешься еще раз, и я тебя съем, — вновь произнес голос, — убери нож.

Нищий повиновался.

— С кем ты там базаришь? — окликнул бродягу один из товарищей.

— Есть еще желающий на перо сесть? — вступил еще один.

Два человека покинули теплый угол у костра.

И остановились на половине пути.

Их взгляды были прикованы к темному тупику, в котором зажглись шесть красных огоньков. Зажглись по очереди. В начале два нижних, потом еще два точно таких же по центру и, наконец, два верхних. В итоге образовались две вертикали по три огонька.

— Хороший мальчик, — произнес голос.

Огоньки на секунду погасли. Точнее, произошло так, словно моргнули шесть глаз. Когда они опять открылись, то в центре каждого из красных кружков чернело по вертикальному зрачку.

Когда пес-мутант прыгнул на грудь одному из нищих, раздался чей-то высокий крик, наполненный болью и ужасом. Пес не спешил убивать сразу. Он повалил жертву на землю и ударил задними лапами в живот, распарывая тот острыми когтями. Потом пес переключился на следующего бродягу. Ударом мощных челюстей он вначале оторвал ему руку, перекусив кость в районе локтевого сгиба. Потом, выплюнув оторванную конечность, таким же образом откусил половину ноги. Нищий, расплескивая вокруг кровь из разорванных сосудов, крутанулся волчком и упал, оглашая окрестность криками боли.

Наметилось движение среди оставшихся бродяг. Один из них бросился бежать. Но воздух прочертила яркая вспышка, созданная летящим со звуковой скоростью метательным снарядом. Голову человека пробил насквозь широкий наконечник ножа, формой напоминающий кленовый лист, вытянутый вверх. Бродяга несколько секунд стоял прямо, пока кровь и мозг фонтанировали из раны. Потом только упал.

Оставшиеся люди, исключая Порфира, абсолютно ничего не соображающего, и первого нищего с клинком в рукаве, стали добычей того, кто упал на них сверху, материализовавшись из ночного воздуха.

Четкими мощными ударами некто разбил головы бродяг и двинулся к последнему из них.

Человек с ужасом смотрел то на приближающуюся к нему фигуру, то на страшную собаку, которая начала поедать тела своих жертв. Последнее, что почувствовал бродяга, была боль в животе. Он умер прежде, чем успел осознать происшедшее, уже ничего не видящим взглядом уставившись на руку, пробившую его брюшную полость. Также недоступным его сознанию стало следующее: убийца тут же ударил жертву второй рукой, вырывая приличный фрагмент плоти из груди, и отбросил тело прочь.

Порфир оперся спиной о стену и медленно опустился на землю. Мало что понимая, он увидел, как высокий человек подошел к нему и остановился. Порфир также увидел, что человек держит в руке что-то, что постоянно подносит ко рту. После чего начинает энергично двигать челюстями. Очень медленно ренегат осознал, что это было.

— Как ты нашел меня, Машруш? — прошептал юноша.

— Не надо, не благодари за спасение, — сперва ответил дневальщик, — а на твой вопрос ответить очень легко. Стоит лишь вспомнить о способности вампира следить за любым существом на ментальном уровне. Я ведь наполовину именно вампир.

— А, понятно. А что ты делаешь?

— Ем. Горячее человеческое мясо. Хочешь попробовать?

Порфир отрицательно покачал головой.

— А ты молодец, — сказал Машруш, прожевав очередной кусок, — у тебя на глазах порвали в клочья нескольких смертных, а ты и глазом не повел.

— Я слишком долго общался с тебе подобными, чтобы обращать внимание на пустяки.

— Да, из тебя будет толк. Хоть бы сознание потерял, а?

— Не дождешься. Слушай, я так устал…

Порфир провел ладонью по лицу.

— Отнеси меня домой.

Дневальщик засмеялся.

— Ну хорошо, хорошо.

Порфир почти потерял сознание, когда Машруш как перышко поднял его и перекинул через плечо.

— Мы будем двигаться очень быстро, так что пристегни ремни, — сказал напоследок дневальщик.

6

Порфир никогда не видел город с такой высоты. Нет, конечно же, в своих путешествиях по закоулкам Луксора он бывал на вершинах самых высоких зданий. Но сквозь пелену конденсата едва можно было увидеть такое.

На уровне человеческого глаза город был похож на огромную свальную яму, где веками гнили мегатонны мусора, источая в окружающее пространство гнилостные миазмы. А вид из окон всегда был искажен полароидами светозащиты или видеотекстурами, которые заменяли иным людям истинное лицо их местожительства.

Картина, представшая глазам Порфира, могла быть доступна только птицам, если бы таковые обитали в пределах Луксора.

То, что заставляло Машруша летать, было недоступно пониманию человека, в одинаковой степени далекого от привычных принципов авиамеханики и от секретов магии, если бы таковой человек мог бы уповать именно на них, ища ответ тому, как все же летал дневальщик.

Поначалу Порфир сам не задавал себе этот вопрос. Его сознание было слишком затуманено происшедшим. Однако по прошествии какого-то времени он все же заинтересовался этим фактом.

В ушах ревел ветер. Порфир, который сидел на спине Машруша, был вынужден вплотную прижаться к голове дневальщика и что есть мочи закричал ему в ухо:

— Куда мы летим?

Но ответа не последовало. Мимо мелькнула чья-то тень. Ренегат отвлекся и принялся вглядываться в окружающий его туман. Это обстоятельство удивило его.

Дело в том, что воздух в черте города представляет собой смесь, многократно прошедшую через различные системы и фильтры очистительных установок, определяющих степень его пригодности для дыхания. Поскольку крупные промышленные комплексы находятся далеко от границ Луксора, то атмосфера в городе с точки зрения химика может показаться идеальной. Таковым, наверное, был воздух на Терре, праматеринской планете, в те времена, когда человеку еще не были доступны секреты тяжелой промышленности.

Искусственной атмосфере также были чужды такие явления, как туман, осадки, если они не вызваны временными перебоями в работе климат-контрольных систем, что в принципе случается достаточно часто. Поэтому удивление Порфира с этой точки зрения было вполне оправданно.

Странным было и то, что туман был ярко-сиреневого цвета. А различить такой оттенок в условиях глубокой ночи мог только обладатель повышенного цветовосприятия, а Порфир не мог похвастаться таким навыком.

Ренегат опять закричал:

— Отвечай мне! Куда мы летим?!

Машруш сильно мотнул головой, словно отмахиваясь от назойливого насекомого. Затылком он больно ударил Порфира в лицо, отчего тот едва не разжал рук и не упал.

Вдруг в туман, окружавший летящих, проникло еще одно существо. Точнее, это было такое же сиреневое облако. Но на несколько мгновений оно остановилось на уровне Порфира и тот смог разглядеть смутный силуэт, что-то ему напоминавший. Порфир понял — это был ужасный пес, спутник Машруша. Значит, юноша сделал молниеносный вывод, вот как они летят. С помощью этого странного тумана.

Но это был ответ всего лишь на первый вопрос. Пункт назначения был по-прежнему неизвестен. Прошло какое-то время, и ренегат почувствовал, что дневальщик начал снижаться. Траектория полета приобрела спиралевидный характер, словно Машруш кружил над одной точкой. На самом деле именно так и происходило.

Порфир понял, что полет завершен, по толчку, который сотряс тело Машруша. Дневальщик приземлился, согнув ноги. Потом резко распрямился, развел в стороны руки и отряхнулся. Порфир разжал пальцы и упал на землю, больно ушибив седалище. Но дневальщик не дал ему прийти в себя. Он резко повернулся к юноше, схватил его за шиворот и отбросил от себя с огромной силой. Некоторое расстояние Порфир преодолел по воздуху, потом, упав, катился по бетонному покрытию улицы. Остановился он тогда, когда тело ударилось о стену ближайшего здания.

Пока Порфир приходил в себя, дневальщик сделал несколько больших шагов и оказался рядом. Он поднял Порфира над землей и припечатал к стене.

— Тебе, червь, вряд ли известно, почему мне дали такое странное имя? Не так ли?

Порфир промычал нечто нечленораздельное. Стальные пальцы дневальщика так сжали ему горло, что дыхание давалось с огромным трудом.

— Так вот, машрушами звали древних ассирийских демонов, имеющих способность к полетам. Понял?

Ренегат что-то пытался произнести, но дневальщик крепко держал хватку.

— Ты своими идиотскими расспросами чуть было не угробил нас обоих. Падение с такой высоты не убило бы меня сразу, но регенерационный процесс не успел бы за объемом поражений. Я бы долго корчился от боли. А ты бы, сученок, конечно же, сдох бы сразу.

— Почему? — едва удалось произнести Порфиру. — Почему нельзя спрашивать?

— Потому что такой закон есть для левитирующих на таких высотах. Простая способность подняться на несколько метров и передвигаться по воздуху на незначительной высоте не представляет труда для освоения. «Туман Мардука» требует полной концентрации. Плюс к этому ни в коем случае нельзя разговаривать. А для предупреждения бесконтрольных полетов у использующих секрет «тумана» просто язык чешется что-нибудь взболтнуть. А тут еще ты мне на голову свалился.

— Я не просил об этом.

— Не просил? Может, и спасать тебя не стоило? Червь, на твое счастье, ты кому-то очень нужен. Так что у меня просто нет выбора. Вот и приходится нянчиться со смертными.

Машруш сплюнул.

Когда Порфир пришел в себя, он все же задал еще один вопрос:

— Ты что-то говорил о демонах?

— Ну…

— Ассирийские… это какие, я не понял?

Машруш посмотрел на человека с таким презрением, что у ренегата появилось неудержимое желание провалиться куда-нибудь поглубже.

— Не имеет значения. Меня просто так назвали…

Порфир понимающе кивнул. Черпать знания из запаса дневальщика ему очень быстро расхотелось.

Вдвоем они шли по темным улицам луксорского дна. Какое-то время Порфир был занят раздумьями, заново переживая последние несколько часов. То, что сохранилось в его памяти, зудело красными огнями, рисуя перед внутренним взором калейдоскоп размытых образов, не говоривших Порфиру ровным счетом ничего. Все тело ныло и болело. Разыскав во внутреннем кармане помятую пачку сигарет, юноша кое-как сумел закурить. Проклятый табак никак не хотел раскуриваться. Рассеянно оглядываясь по сторонам, ренегат искал, не мелькнет ли по близости какой-нибудь загулявший дилер. Тогда можно разжиться парой амфетаминовых марок или чем-нибудь более существенным. Но любой, кто замечал приближение Машруша, за большими шагами которого Порфир едва успевал, тут же старался скрыться. К тому же количество желающих общаться с человеком резко снижало присутствие мутанта, которого Машруш упрямо выдавал за собаку.

По ходу движения человек начал узнавать окрестность. Смутная догадка поселилась в его голове. С каждым шагом ее решение становилось более четким, отчего по спине Порфира пробежала капля холодного пота. Испуганно озираясь по сторонам, ренегат мудро рассудил, что язык лучше держать за зубами. Изредка он ловил на себе взгляды дневальщика, но оттого, что глаза Машруша не были человеческими, точно прочесть смысл этих взоров не представлялось возможным.

Первый нервный смешок вырвался у Порфира, когда он увидел дом, к которому привел их дневальщик. Тут ренегат проявил некоторое упрямство.

— Я дальше не пойду, — сказал он и демонстративно отвернулся.

— Интересно, по какой причине?

Дневальщик сложил руки на груди, манерно выставив одну из ног слегка в сторону. Тут же рядом сел его пес. Со стороны эта картина выглядела как плохо исполненный гротеск. Но желающих обсудить эту проблему не нашлось.

— Я хочу услышать, что же происходит со мной. И как ты нашел это место.

Дневальщик лениво склонил голову набок. Красный глаз максимально расширился, заняв все пространство глазницы. После чего Машруш молча повернулся и вошел в здание.

7

Шаги на лестнице первым услышал 100. В отличие от брата он не тратил время на медитации, сосредоточив все свои ощущения на окружающей реальности. Затянувшееся безделье тяготило его. Отсутствие информации раздражало. А голод… нет, голод становился с каждой секундой все сильнее и мучительнее.

Обостренные сенсоры вампира уловили едва заметное колебание воздуха, когда в объем здания попал предмет весьма внушительных размеров. По тому, как начал вибрировать пол, можно было определить направление, в котором двигался незнакомец.

А по тому, какой фон был отмечен ментально, 100 без сомнений определил в пришельце вампира.

Очнулся и 99. Сигналом, выведшим его из транса, послужило волнение брата. Каиниты переглянулись. Им не нужны были слова или жесты, чтобы действовать скоординированно. Все было ясно без лишней болтовни. Оставалось только дождаться момента, когда ситуация сама даст о себе знать, и принять единственно правильное направление действий. В данном случае оба каинита склонялись к вооруженной разборке. Никто не должен был знать об их присутствии в Луксоре. А если этот факт становился кому бы то ни было известным, то такое существо необходимо было уничтожить.

100 обходился без подручных средств уничтожения, с презрением относясь к оружию в любой форме. Единственное, на что он уповал в бою, была его природная сила. 99 был менее легкомысленен, с легкостью манипулируя многими видами оружия. Кстати, наставал час, когда он мог проверить эффективность лазерного излучателя, купленного у Порфира.

Шаги становились все ближе. По их характеру пришелец не был готов к опасности. Слишком легко ступала нога. Каиниты напряглись. 100 прибег к одной из своих способностей — звуковому видению. В лобной части его мозга был вырезан фрагмент натуральной коры, которая была заменена на соответствующий фрагмент мозга летучей мыши. Направляя нейронный сигнал в эту часть мозга, 100 видел мир как отражения звука от предметов и живых существ. Это давало более четкую и панорамную картину, нежели обычное зрение. Что, в свою очередь, способствовало увеличению и без того молниеносной скорости реакций вампира, делая его абсолютно непредсказуемым и неуязвимым противником.

Человеческий силуэт, очерченный звуковой волной с каллиграфической четкостью, остановился в непосредственной близи от двери. Рука потянулся к рукояти замка…

Машруш медленно открывает дверь и делает первый шаг. Порфир, смутно подозревающий о том, что может произойти нечто непоправимое, поворачивается лицом к дневальщику и окликает его:

— Послушай, мне, собственно, плевать… я просто хочу узнать, что со мной происходит.

— Спроси у своих постояльцев. — Машруш кивает в сторону здания.

— Они не должны знать о тебе. Не понимаю, почему я говорю тебе это. Но вы не должны пересекаться.

— Не важно. Их миссия больше не имеет значения. Теперь это тебя не касается.

— Стой! Что я делал у Шерхана?! Как я оказался в той дыре?

— Слишком много вопросов.

— Я пойду с тобой, подожди.

Порфир быстро подходит к двери и втискивается в узкий промежуток между проемом и телом Машруша. Тот сперва пытается удержать человека, но потом передумывает.

Порфир обгоняет дневальщика и бегом мчится по лестнице.

Машруш колеблется несколько секунд, потом выходит на улицу и обходит дом с одной из боковых сторон.

Его пес, до этого мирно лежащий у подножия входного портала, поднимается, трясет головой. Его окутывает «туман Мардука», и пес воспаряет.

Порфир большими прыжками преодолевает лестничные пролеты.

Глава 11

1

Он ждал его появления. И хотя болезнь отняла почти все силы, разум его оставался светлым и готовым принимать решения. Рано или поздно, но пришедший должен был сказать свое последнее слово. Жаль только, что так мало оставалось до роковой черты.

Но каинит не унывал. Чудесным образом заключение примирило Ханта с неизбежностью скорой кончины. И сейчас он уже не так боялся этого, как несколько дней тому назад. Он верил — в потустороннем мире все будет иначе. Не лучше, не хуже… иначе. Все остальное потеряло остроту значения. Ведь перед лицом вечности все бренное мельчает, краски мира блекнут и не кажутся такими манящими.

Шум шагов он услышал задолго до появления их владельца. Просто почувствовал, как камень фундамента слегка колеблется под тяжестью идущего. И улыбнулся, хотя из глаз готовы были политься слезы. Но это было не его смятение. Эмпатический охотник, Хант поймал и зациклил на себе то, что теснилось в горле воем боли. А так как Ватеку не дано было плакать, рыдал за него Хант.

Дверь бесшумно открылась. Только едва уловимо щелкнули замки и длинные карбоновые «языки» запоров скрылись в стенных пазухах. Ватек перешагнул порог. Ему не нужен был свет, чтобы видеть Ханта, поэтому он не стал хлопком ладоней активировать галогенные лампы на потолке. Он только кожей ощутил, как дрожит воздух вокруг каинита оттого, что тело Ханта сотрясает истерика.

— Ты должен мне многое поведать, Хант. И от правдивости твоих слов зависит будущее.

— Чье будущее, Ян?

— Наше с тобой.

— Что до меня, то я скоро уйду. А остальное уже не имеет значения. Твои казематы оказались отличным психотерапевтом, они помогли мне успокоиться.

— А как же слова о памяти? Или то, что скажут потомки об «Ахероне», уже не держит тебя?

— Я боюсь, что ты не оставишь никого в живых, так что истории о нас будет некому рассказывать и некому слушать.

— Твоя уверенность в моей жестокости столь велика, что в это начинаю верить я сам. Хотя никогда не думал, что проливаю крови больше, чем необходимо.

— Крови никогда не бывает слишком много, и как питающийся ею ты знаешь это лучше многих.

— Поэтому я пришел сюда. Ты ведь уже знаешь, что произошло наверху, не так ли?

— Это риторический вопрос, Ян. Я прекрасно улавливаю эмоции… до сих пор, несмотря на усталость и мощность твоих экранов.

— Сегодня я потерял свое лучшее ору… лучшего солдата. Это невосполнимая потеря для моего клана.

— Ты до сих пор ничего не понимаешь.

— Так просвети меня!

— Видишь ли, Ватек, игра, которую ты затеял, изначально шла не по твоим правилам, так что менять расклад уже поздно. Остынь, сделай шаг назад и дождись финала, который ты изменить не в силах, что бы ты ни предпринял.

— Я далек от такого фатализма.

— Послушай, мои знания делают меня рационалистом и поэтому я говорю то, что говорю. Все просто, это наш с тобой мир выложил очередной козырь. Знаешь, люди зовут это эволюцией.

— Объясни.

— Старый закон — выживет сильнейший — в наше время слегка видоизменился. Выживет наиболее терпеливый, умеющий хорошо приспособиться, пойти на поводу у обстоятельств. Это не хищник, желающий активных действий, это падальщик, довольствующейся тем, что перепадает к нему от стола более сильных особей. А ты не такой, поэтому рано или поздно найдется тот, кто превзойдет тебя. А твои останки достанутся тем самым, терпеливым и приспособившимся. Борись, не борись, все тщетно. В твоей игре нет победителей. Ведь за скобки ты вынес как раз тех, кто не вписался в твое мировоззрение, — отрешенных, безучастных, словом, всех, кому удобнее смотреть, как ты рвешь себя на части в никому не нужной войне.

— Не верю.

— Твое право. Но знаешь, самое смешное то, что в итоге твои враги спляшут погребальный танец на твоих костях.

— Патриархи?

— И они среди прочих. Ведь заметь, что до сих пор ни один из них не нанес своего удара. А еще будут люди.

— Жалкие создания.

— А ты не задумывался, что именно их слабость есть лучший защитный механизм. Даже таким бесхозяйственным хищникам, как каиниты, не приходит в голову полностью их уничтожить. И они прекрасно себя чувствуют. Даже несколько сотен тысяч ежегодных жертв в ваших пастях не очень высокая цена за жизнь остальных миллиардов. Даже если вы начнете истреблять их намеренно, они выкарабкаются.

— Ты правда так считаешь?

— Не комплексуй, Ватек. Ты очень сильный игрок, и я не завидую твоим противникам. Но ваше копошение не стоит и слов, потраченных на него. Космос мудр и стар, гораздо древнее любого из нас. И мы пешки в его тайных играх, мотивы его нам неподвластны.

— Оставь высокопарный тон для иной ситуации.

— Я стою у самого порога, так что позволь мне изъясняться в удобной мне манере. Хотя, впрочем, ты прав, у остающихся здесь есть проблемы насущнее космических. Но решать их вы должны сами.

— А ты все же хочешь жить, хоть и стараешься показать свое смирение. Ты просто храбришься.

— Ты прав, а кто жить не хочет? Покажи мне это существо, и я плюну ему в глаза. Другое дело, что смерть не исключает жизнь, а просто видоизменяет ее. Делает глубже и насыщеннее. Когда ты поймешь это, твое существование резко изменится. Знаешь, ты даже можешь приобрести его смысл.

— Иными словами, жить ради смерти — это все, что стоит делать?

— Не совсем так, но в общих чертах ты прав.

— А я живу неправильно, потому что хочу для своего рода жизни, но не такой, как прежде?

— А какой же? Если твой скрытый мотив самому стать верховным каинитом, тогда это банальная война за власть, что и так происходит во всем мире с момента его основания. И не ты первый, кто начал этот крестовый поход, и не тебе его завершать. А значит, ты должен честно сказать: я ничем не отличаюсь от других, ни от людей, ни от Патриархов. Я хочу власти, и я ее добьюсь.

— Я живу третью тысячу лет и знаю, что власти нет. Есть способ добывать себе пропитание.

— Каиниты свихнулись на этом пропитании! Почему у нас все так приземленно-биологично. Съел значит выжил. Мелко все это.

— Именно поэтому я стал противиться Патриархам. Их путь ведет нас к деградации.

— Да мы никогда и не развивались, так и не сумев выйти за пределы животной стадии. Те же люди, кичащиеся своим прогрессом, всего лишь высшие приматы, недавно слезшие с деревьев.

— А мы и того ниже?

— Мы другие, но кардинальных отличий мало. Все мы одинаковые вампиры, разница только в пищевой субстанции. Это философия «Ахерона», и пока я жив, я постараюсь донести до тебя ее смысл.

— Значит, вы нашли иное оправдание для своего существования?

— Мы были очень близки к нему. Если бы не внезапная атака, наши ученые разгадали бы секрет истинной жизни.

— И в чем он, поделишься?

— Раз ты так настаиваешь, слушай.

Мы давно поняли, что разница между каинитом и человеком только в способе питания. Все остальные инстинкты практически одинаковы. Физические преимущества не так важны. В конце концов, животный мир весь построен на того или иного рода неравенстве. Все, что людям необходимо — свет, вода, воздух, — для нас или не нужно вовсе, или так или иначе вредно. Но с годами наши гены изменялись, и мы приспосабливались к трудностям. Победили светобоязнь, прочие недуги, сохранив при этом свои сверхъестественные способности.

Но, несмотря на все это, наше бытие не менялось веками. Мы прятались в ночной мгле, скрывались от людей, а порой испытывали перед ними священный ужас. Даже воли Патриархов было мало для того, чтобы заставить нас жить с ними под одним небом.

И сапиенсы отвечали нам взаимностью. Пусть даже их мифы и представления о нас примитивны. Там вампиры всегда кровожадные садисты и убийцы, которыми мы все же и стали, попав под влияние людских мыслей по нашему поводу. Мы решили, что проще быть такими, какими нас представляют, нежели изменяться и идти на контакты. И не последнюю роль здесь сыграла воля Патриархов.

Мы не знаем, кто они такие и зачем пришли в наш мир. Но нам точно известно, что добрая часть их слов — ложь. Особенно это касается всего того, что связано с вопросами нашего выживания. И то, что выдается ими за силу, на самом деле наша слабость. Порок, с которым разумное существо будет бороться. Попросту болезнь. Патриархи говорят нам, что такова воля высших существ. Но кто они такие, не знают сами Патриархи. Потому что, кроме Бога, нет никого над нами. Дагот понял это, но он не увидел пути к просветлению. Поэтому его слабое сознание приняло чужую волю за глас Неба. Итог тебе известен.

Я повторяю, что не знаю всех ответов. Поэтому не ищи их у меня. Ищи Патриархов.

— Пойми, Ватек, твоей целью, не должно быть простое уничтожение тех, кого ты счел тиранами для себя и нашего народа. Ты должен понять их, изучить, и тогда, быть может, прольется чистый свет истины.

— Твои слова утомили меня, Хант. Я хочу есть. Мне нужна кровь.

— Так воспользуйся ее искусственным заменителем. Ведь ты уже давно именно так и питаешься.

— Да, живая кровь уже не так важна для меня.

— Это только первый шаг, Ян. Ты должен это понять.

— А что мне делать с тобой? Ведь восстановить кровные узы я не в силах.

— Заблуждение, друг мой. Просто напои меня своей кровью, и я вернусь.

— Века назад мы пытались таким образом спасти своих братьев.

— В отличие от них мое сознание не готово умереть только оттого, что так сказано Патриархами. И в этом моя сила.

2

Теперь настал черед Александры сидеть перед кроватью, на которой лежал раненый Терцио. Он был покрыт присосками диагностических машин, а «пауки» бегали по его телу и брали анализы. В бою с Даготом он потерял руку, сейчас его плечо вместе с обрубком было помещено в цилиндр клон-клава. Впрочем, каинит мог регенерировать конечность самостоятельно, но механизм ускорял этот процесс.

Александра сидела рядом и держала в ладонях здоровую руку Терцио. Сейчас он находился в анестетическом сне. Что видел Терцио в грезах, оставалось известно только ему.

В палату вошел Ватек. Его лицо хранило былую мрачность. Он встал чуть поодаль и какое-то время наблюдал за дочерью.

— Что ты чувствуешь к нему? — спросил он после долгой паузы.

— Не знаю… какая разница.

— Мне это интересно.

— Отцовская ревность? Мы же живем в свободное время.

— Хватит паясничать, Александра. Мы не герои мыльных опер. Я имел в виду, чувствуешь ли ты, что исходит от Терцио.

— Он очень сильный каинит.

— Дура.

Александра вспылила, ее щеки полыхнули жаром.

— Отец?!

— Ты так ничему и не научилась! Когда ты поймешь, что жажда, проснувшаяся в тебе, — это ответственность перед всеми нами. Пока ты была как мать, лишенная желания пить кровь, я относился к тебе, как к больному ребенку.

— Я заметила.

— Но сейчас все изменилось. И если жажда опьянила тебя, то самое время прийти в сознание.

— Я не понимаю.

— В том-то и проблема. Игры закончились, Александра. Я уже не знаю, смогу ли защитить всех. Мину так и не удалось вернуть. Теперь вот Бруно… ушел. И кто бы ни завладел его разумом, ему придется за это ответить.

— Это ты ничего не понял, отец. Я видела запись вашего боя. И Бруно говорил совсем иначе. Он хотел сказать…

— Что познал Бога? Только чьего? Хант утверждает, что он один для всех нас. Веками я верил Патриархам, одновременно зная, что они во многом не правы. И ради доказательства этого я решил, что буду сражаться с ними. Но сейчас все по-другому. Пусть Хант говорит, что я упрямый ребенок. Но его правда для меня только гипотеза. Не более того. Так что война продолжается, дочка, и мы ее пушечное мясо.

— Я знала, что ты скажешь именно это.

Ватек направился к выходу. Ему больше нечего было сказать дочери. Сейчас его интересовали вещи более глобальные, и единственное, что его пугало, — вместит ли его разум все детали этой безумной головоломки.

Когда Ватек был уже у самого порога, голос Александры вывел его из задумчивости:

— Так что не так с Терцио?

— Он не отсюда, дочка. Берегись его.

3

«Веретено» зализывало раны. Боты-ремонтники восстанавливали повреждения, танатологии выносили трупы. На подземных уровнях кондо их сбрасывали в огромный бассейн крематория. Потом сверху на них лили жидкий огонь, воплощенный в расплавленном свинце.

Дежурные медики использовали суррогатный ихор, чтобы превращать послушников в новых вампиров. Это напоминало большую ферму по выращиванию метаскота. Когда в больших пиалах лежали обнаженные тела. Они были погружены в прозрачный физиологический раствор, рядом горели огоньками контрольных панелей машины по переливанию крови. Из их внутренностей выходили иглы капельниц, чьи острия впивались под кожу послушников. И по этим иглам вливался вампирический ихор, смешивался с кровью людей, превращая их в каинитов. Высшие вампиры тем временем восстанавливали свои силы более привычным путем. Тут в ход пошли законсервированные запасы Ватека, которые хранились в подземельях. Это были живые люди, до поры погруженные в анабиоз. Некоторым из них было не меньше лет, чем самому Яну.

Огромный зал перед личными покоями Ватека стал командным центром его армии. Перед «чашами» голографических проекторов, транслирующих необходимую информацию, собрались Ватек, его дочь, Терцио, еще не отошедший от ранения, но уже рвущийся в бой, и Хант, вновь обретший жизненную силу.

— Итак, — начал Ватек, — пока мы оцениваем потери, есть время распланировать дальнейшие действия. Тебе слово, Хант.

Ахеронец откашлялся. Он был одет в привычную черную сутану, в глазах горел озорной огонь, свидетель его возрождения. Ханта слегка колотила мелкая дрожь, но это было всего лишь возбуждение существа, временно обманувшего смерть. И хотя излишних иллюзий он не питал, сей факт его бесспорно радовал.

— Все, что ты теперь знаешь о Патриархах, я пересказывать не намерен. Кто интересуется, пусть ищет более походящее время для смены мировоззрения. Скажу только, что теперь основной задачей является поиск их логова здесь, на Марсе.

Терцио поднимает руку, он хочет задать вопрос, но не решается перебить Ханта. Ватек согласно кивает, и Терцио спрашивает:

— Если связаться с нашими кровниками на Земле?

— А что они нам скажут? Для начала, они так же не свободны от заблуждений по поводу драгоценнейших Патриархов и воспринимают нас как кровных врагов, предателей высшей идеи. Так что все это бесполезно. И второе, логова Патриархов на Земле нам неизвестны так же, как их здешнее пристанище.

Ватек улыбается.

— Когда было нужно, я нашел его без труда.

— Потому что они так захотели. Заметь, Ян, что они всегда дорожили секретностью своих убежищ. И еще ни один каинит не был там по своей воле.

— Значит, у нас нет никаких шансов. — Александра почувствовала себя немного брошенной и подала голос.

Ханта ее вступление в триалог почему-то развеселило.

— Шанс есть всегда, даже когда становишься чье-то пищей, — порадовался он своей шутке, но радость Ханта осталась неразделенной. — Шанс есть всегда, — повторил он уже с меньшим энтузиазмом.

— Значит, надо искать, — резюмировал Ватек, — до тех пор, пока не найдем.

— Можно всю планету перекопать, — мрачно бросил Терцио, — но с таким настроением мы вряд ли добьемся успеха.

Шпилька предназначалась Ханту, который сразу не понравился Терцио. С того самого момента, когда ахеронец бессильным приполз к порогу «веретена». Но сейчас ахеронец не был склонен вступать в словесную баталию. Он посуровел и ответил прямо:

— Если ты идиот, не выставляй это на всеобщее обозрение, а дай слово более мудрым. — Удовлетворенный, Хант тут же обратился к Ватеку: — Ты помнишь Стокера?

— Ты уже упоминал это имя.

— Он упорный малый. Я не зря верил в его талант. Кажется, ему удалось то, что многим из нас было не под силу многие века. Он понял, как искать Патриархов.

— И что это за способ? — Нетерпеливой от природы Александре хотелось поскорее приступить к активным действия, вместо того чтобы тратить время на болтовню.

— В «Ахероне» хранилась копия одного древнего трактата. Точнее, те фрагменты, что дошли до нас. Датировка приблизительная, но мы полагаем, что фолиант-оригинал был создан в начале двенадцатого века от рождения людского Спасителя. Его смысл в кратком изложении — объяснить людям, что в их мире существуем мы. Кто автор этого труда, нам выяснить не удалось. Но среди прочего книга содержала массу информации об истинной природе Патриархов. А также указание способа их нахождения. Только эта информация была или сильно искажена, или умело зашифрована. В общем, все предпринятые попытки воспользоваться ею были безрезультатны. А вот Стокер нашел ключ.

— Если это так, надо найти этого Стокера.

— Сделать это гораздо проще. Когда я привел его в «Ахерон», многие высшие иерархи признали его негодным к посвящению, как я ни настаивал. Поэтому обряд он прошел тайно. В его крови ихор брата Яза, ныне покойного, и мой. Воспользовавшись трейсером, мы вычислим его местонахождение.

— Что ж, — Ватек подвел итог, — этим займешься ты, Хант. А в помощники тебе направляю Александру. Ей полезно будет поучиться у тебя.

Девушка тут же воспарила духом.

— Не будем терять время, — сказала она и потащил за собой Ханта.

Когда они ушли, Терцио посмотрел на Ватека.

— Ты доверяешь ему?

— Я сейчас никому не доверяю. Но это лучшее решение. К тому же у нас есть дела поважнее. Пора покончить с Фелиагом.

4

На центральных уровнях «веретена» Ханту были выделены личные покои. После возвращения в мир живых он попросил отрядить ему нескольких помощников и предпринял экспедицию к руинам «Ахерона». Оттуда он вывез все, что так или иначе сохранилось после атаки на обитель отшельников. Это были останки обширной библиотеки, магические инструменты и механизмы. Многое было повреждено так сильно, что не поддавалось восстановлению. А что-то вообще было опасно хранить вблизи любого живого существа. Но Ханта сей факт особо не тревожил.

На небольшой стол он положил черный саквояж с тонкими хромированными полосами, окаймляющими ребра. Точным движением пальцев Хант отщелкнул «языки» внешних запоров. Потом каинит приложил подушечку своего большого пальца к «зрачку» гемозамка. Игла анализатора пробила кожу и взяла пробу крови каинита. Несколько секунд внутренний механизм обрабатывал ее структуру, потом сработал отпирающий механизм и медленно поднялась крышка саквояжа. Хант по очереди стал выкладывать на стол части поискового механизма.

Собирая его, каинит стал комментировать свои действия для стоящей рядом Александры:

— Это трейсер. Очень древний и хрупкий механизм. После того как мы стали вживлять в себя чипы глобального определителя координат, необходимость в таких устройствах отпала сама собой. Однако сейчас нам нужно именно такое средство поиска, работающее от нашей крови.

Трейсер был похож на большую чашу, в которой можно было хранить фрукты. Сама чаша была сделана из прозрачного материала, а ее ножка и поддон были одним целым, высеченным из черного камня. Внутренняя поверхность сосуда была разделена на четыре части небольшими выпуклыми вздутиями. Вершины вздутий, выходящие на края чаши, венчали рунические символы сторон света. Помимо этого, внутренности были покрыты сетью винтовых нарезов. Хант проверил устойчивости трейсера и продолжил объяснение:

— Принцип его работы похож на магнитный компас. Ты видишь знаки сторон света. Они определяют координаты. Нулевой точкой будет твое текущее местоположение. Потом видишь эти нарезы, которые по спирали расходятся от центра на дне чаши. Принцип следующий — надо взять каплю крови родственника и поместить ее на край чаши, словно крупье в казино бросает шар в рулетку. Капля приобретает такую же шарообразную форму и начинает скользить по углублениям. Чем ближе она будет к центру чаши, тем ближе ты будешь к своей целее.

Александра согласно кивает.

— А почему мы не пытаемся таким образом найти Патриархов? — спрашивает она.

— Дело в том, что в нас нет их крови. Первые вампиры были рождены иначе, чем все последующие поколения. Скажем, мы больше похожи на больных, инфицированных страшным вирусом, нежели на полноправных членов животного мира.

— Поняла.

— Теперь смотри внимательно. Прибор готов к использованию. Но трудность нашей работы заключается в том, что мы приобщаемся к обществу «Ахерона» иначе, нежели вы делаете своих послушников настоящими вампирами. У вас это происходит следующим способом: когда вампир прокусывает вену человека, в кровь жертвы попадает наша слюна, которая является мутагеном. Если ее слишком много, тогда человек умирает от перенасыщения своей лимфы ядовитым для него гемоликвидом, и это происходит раньше, чем вампир успеет выпить всю необходимую ему кровь. Если же концентрация мутагена не критична, наши лейкофаги пожирают большую часть естественных лейкоцитов сапиенса. Таким образом он становится вампиром, то есть теперь ему требуется пополнять свою кровь лейкоцитами другой живой крови. Иначе его будет мучить Жажда, игнорировать которую означает смерть. В принципе теперь наш генетический код перестроен таким образом, что мы можем питаться и синтетическим гемоглобином, но, во-первых, инстинкты сильнее генов и, во-вторых, питие крови подразумевает еще и вытягивания витальной энергетики из тела жертвы. Без этого мы тоже жить не можем.

— А как вы превращаетесь в каинитов?

— Мы не кусаем своих адептов. Они проходят особый обряд инициации, в результате которого их сердце начинает вырабатывать разные виды крови. Разнообразие зависит оттого, сколько отцов будет у обращенного неофита. В нашем случае в теле Стокера течет три крови — одна его собственная и две, принадлежащие мне и Язу. Настроив трейсер должным образом, мы сможем определить его местоположение.

— Тогда не будем терять время понапрасну.

— Как скажешь, дочь Ватека, как скажешь.

5

Что делать дальше…

Интонация, с которой Фелиаг задал этот вопрос самому себе, не имела ничего общего с вопрошанием. Скорее всего проснулась тяга к риторике, которую Фелиаг не спешил в себе душить.

«Пора бы уже научиться подводить промежуточные итоги», — горько подумал Фелиаг. Одного стратегического таланта явно недостаточно, когда речь идет о борьбе с таким противником, как Ватек.

Развязка неминуемо приближалась. Маг чувствовал ее особенно остро, а значит, времени оставалось совсем мало. Но вместо оживления Фелиаг ощущал, как тоска точит его душу. Она отнимает гораздо больше сил, чем все остальное.

Я знаю, в чем причина. Озарение пришло внезапно, просто вспыхнул в сердце давно забытый огонь и лопнула болезненная язва, отравляющая всю мою жизнь. Ушел страх, даже боязнь полного забвения… ее тоже нет. За это я должен благодарить тебя, мой таинственный голос. Ты дал мне достаточно информации, чтобы разрешить головоломку. Но я был настолько слеп, одурманенный местью и гневом, что увидел это только сейчас. Ты говорил мне о прозрении. И вот пелена упала с моих глаз. Теперь я должен сделать следующий шаг. И более нет на моем пути препятствий.

Фелиаг позволил себе улыбнуться. Давно его разум не был таким чистым, готовым к восприятию мира в его естественном обличье. Оставались сущие мелочи. И прежде всего надо было отдать приобретенное знание другим. Превратить врагов в союзников. Более благодатного момента для выполнения этой задачи было трудно представить.

Маг заметил, как кровь бежит по жилам все быстрее. Пусть будет так. Сгореть полностью он не может, а охлаждение приведет лишь к ненужным задержкам. Он вытерпит все телесные муки, потому что развязка близка. Стоит лишь делать, а не думать…

Комбайны приготовили все необходимое. Реанимационное оборудование, химикаты и стимуляторы — механические и медикаментозные. Оставалось только отдать последние указания, и клоны начнут свою работу. Однако Маг не торопится. Он смакует последние секунды так, словно это дорогое вино, чей тонкий вкус только портится от спешки. Фелиаг потирает руки, неожиданно ловя себя на мысли, что тепло уже не кажется ему таким опасным. Больше того, оно способно приносить легкость и наслаждение.

Он медленно прохаживается между двумя вертикально поставленными койками, к которым тонкими биолентами прикреплены тела. Одно обезглавленное, покрытое синими пятнами трупного окоченения. Второе до сего дня было погружено в анабиоз, замороженное в жидком газе, а сейчас прибывает в состоянии контролируемого сна. К его оживлению Фелиаг приступит в последнюю очередь — слишком опасно будить того, кто не смирился с пленом. А вот декапетированный вампир — отличное начало. Он долго лежал в земле, расчлененный, что, пожалуй, его эфирные ткани забыли о жизни. Работа с ним будет тяжелой, но предсказуемой.

— На какой стадии восстановление его головы?

— Клонирование тканей завершено. Однако есть небольшие трудности с восстановлением личности. Витальные связи сильно повреждены. Тело может отторгнуть racio. Возможны иные осложнения. Если реанимация пройдет успешно, нельзя гарантировать, что жизненный цикл и некоторые соматические функции будут полностью работоспособны.

— Примените некростимулирование. Пусть питается тем, что дала ему смерть. Собственным некрофоном.

— Мы можем потерять контроль над ним.

— Знаю, но это оправданный риск. Иногда лучше жалеть о сделанном, чем оплакивать возможность действия и сидеть сложа руки. Приступайте.

Пока комбайны колдуют над телом, пристраивая необходимые агрегаты к рваным краям перерубленной шеи, Фелиаг прокручивает в голове способы применения оживленного дневальщика. Конечно, былая сила к охотнику на вампиров не вернется. В качестве боевой единицы более полезным будет второй пленник. Ему стоит лишь промыть мозги, и более послушного инструмента представить себе будет весьма сложно. Но голос ясно объяснил, что для достижения цели необходимы оба — наемник и Влад, дневальщик с печальной судьбой. Возможно… да, это будет лучшим вариантом… хм, Фелиаг был весьма доволен своей сообразительностью. Любое существо в мире загробном, как его ни представляй и ни называй, является обратной проекцией существа живого. Если плотская ипостась имеет все необходимое для манипуляций с реальностью, но весьма ограничена в знаниях, то мертвая личность знает гораздо больше всех живущих. Если это знание снабдить силой, то полученное в итоге существо станет незаменимым оружием в предстоящей битве. Маг корил себя только за то, что эта мысль не посетила его раньше. Он потратил столько времени на выяснение бесполезных вопросов, его внимание было слишком сильно приковано к проблеме природы каинитов, к их биологии и эволюции. А ответ лежал совсем в иной плоскости. Знания, полученные Фелиагом за три века ожидания, были нет так уж и важны. Сил к борьбе они не добавляли, только отвлекая и отнимая силы на поиск новых ответов на вновь возникающие вопросы. А ведь так можно было жить вечно, не приближаясь к итогу. Слишком слеп был Маг, и теперь его мучило раскаяние перед всеми, кто стал жертвой вампиров за то время, пока он, Фелиаг, блуждал в иных сферах, лелея собственные страдания. Весьма безответственное поведение.

Пришла пора положить конец произволу каинитов. Более терпеть и ждать Маг не собирался.

Едва удалось унять дрожь нахлынувшего возбуждения. Пусть личность комбайнов весьма условна, но устраивать перед ними истерику было ниже достоинства Фелиага.

Тем временем хирургический автомат закончил сращивание тела дневальщика с головой. По прозрачным трубкам, вживленным в плоть, потекла кровь и питательные смеси. Тело постепенно начало розоветь. Кардиостимулятор подал на сердечную мышцу электрический заряд, после чего начались медленные сокращения. На экране ультразвукового сканера Фелиаг увидел, как забилось сердце дневальщика. С каждой секундой пульс нарастал. Комбайны засуетились, один из них сделал инъекцию, предотвращая растущую тахикардию. Постепенно приборы стали отмечать восстановление функций остальных органов. Дело оставалось за малым — запустить работу головного мозга.

Фелиаг подошел к комбайну, сидящему за неким подобием пульта, который используют для работы с потоками звука в аудиосистемах. Перед тем как инициировать биологическое пробуждение головы, необходимо было восстановить нейронные связи, отвечающие за формирование личности оживляемого. Ловко манипулируя шкалами потенциометра, комбайн управлял сигналами нейротрансфертов, кодируя генетическую и психоморфологическую матрицу. Когда показатели, транслируемые диагност-компьютерами, приравнялись к эталонам, Маг уверенно кивнул. Комбайн отрегулировал несколько нейронных цепей, чьи показатели никак не приходили к равновесию.

— Некрофон нестабилен. Трудно перераспределяются витальные потоки. Это может привести к необратимым мутациям.

— Работай, работай. Пусть его смерть станет причиной для новой жизни.

Тонкие пальцы комбайна порхают над пультом. Легкими движениями он перемещает рычажки программатора, по экрану пробегают синусоиды контрольных измерений. Фелиаг вытирает вспотевший лоб.

Комбайны переворачивают койку с трупом в горизонтальное положение. С помощью новых би-оптических лент они еще больше прикрепляют тело к ложу. Деловито и обстоятельно крепят на коже «липучки» датчиков и измерителей — кровяное давление, температура, пульс. Разноцветные кабели интерфейсов тянутся от датчиков к громоздким блокам аппаратуры. На мерцающем экране кардиографа дрожит прерывистая линия амплитуды сердцебиения. Она говорит лишь о том, что сердце начало перегонять по венам искусственный гемоликвид, принимая его за натуральную кровь. Но тело по-прежнему мертво. Эти колебания не более чем простой электрический импульс, не имеющий с жизнью ничего общего. Фелиаг собственноручно проверяет, крепко ли пристегнуто тело и как близко к аккупунктурным точкам прилеплены сенсоры. Он поправляет волосы, слипшиеся от пота, не чувствуя, как в рабочем азарте постепенно разрушается его собственная плоть.

Маг лично открывает плотно сжатые веки и закрепляет их пластиковыми зажимами. Он сам удивляется точности и плавности своих движений. Впереди остается самое главное.

В операционную входит комбайн, неся в руках большой ящик из черного металла. Верхняя грань, служащая крышкой, сделана в виде мелкоячеистой решетки, чтобы внутрь мог проникать воздух. Из нутра ящика доносятся громкие скрежещущие звуки. Еще два комбайна натягивают от стены к стене полупрозрачную пластиковую занавесь, отгораживая основное помещение от койки с трупом. Еще несколько клонов расставляют по периметру помещения огромные звуковые излучатели различной частотности. Тяжелые корпуса, сделанные из синтетического материала, акустические показатели которого равны древним деревянным саунд-мониторам. От них разворачиваются толстые проводы, разъемы которых присоединяются к небольшому md-ридеру. Фелиаг подает беззвучный знак комбайну.

Рука в скрипучей каучуковой перчатке ныряет в глубь ящика и тут же выныривает обратно. В ней беспомощно трепыхается добыча, уверенно взятая за тонкое горло, — гигантских размеров черный петух с несколько помятым, но не утратившим траурного великолепия хвостом. Маг повелительно протягивает руку, и комбайн кладет в раскрытую ладонь тонкий скальпель с ослепительно сверкающим в лучах галогенных ламп лезвием. Хирургически точный и молниеносный удар перечеркивает горло птицы, и из разрезанной артерии хлещет густая кровь, льется на грудь и живот трупа, капли, упавшие на пол, собираются в вязкие лужи. Пунктирные линии кровавых следов пятнают белоснежные халаты комбайнов. Агонизирующее тело затихает в ставших скользкими резиновых ладонях, и лужа на полу увеличивается. Несколько последних капель падают на лицо трупа. Мертвую птицу уносят, а Фелиаг руками размазывает кровь вокруг губ и ноздрей мертвеца.

Комбайны закончили настройку звуковой аппаратуры. Под оптическую иглу ридера лег диск с колдовской мелодией. Фелиаг, словно ди-джей, пришедший из самых глубин Ада, удаляется за ширму, чтобы сменить обличье. Первым делом он надевает длинный балахон, окрашенный в черный и алый цвета. Затем комбайн наносит на его лицо узор шаманской раскраски. Лицо Мага становится маской, лицом трупа, лоб и скулы которого разрисованы венозными спиралями, губы и веки подведены черным. Выпученные глаза смотрят с маски, выражая голод и страх. Выпученные демонические немигающие глаза, над которыми бесится приливная волна волос. И становится ясно, что никакая это не маска, что такое лицо и есть истинный облик Фелиага, данный ему от природы. Отвратительная личина оборотня, питающегося кровью. Раскрашенная пугающим образом и неподвижная, как лакированное изделие из содранной человеческой кожи.

Дальнейшее теряет смысл, когда воздух разрывают звуки Вуду-мелодии. Фелиаг отплясывает танец вокруг мертвого тела, призывая его к жизни. Вслед за пассами рук над трупом сгущается эфирный поток, и тени, а может быть, призраки, чья жизнь питается эманациями мертвых тел, оживают. Их жадные губы присасываются к венам мертвеца, выпивая его суррогатную кровь. Черная, желтая и белая желчи текут на тело сверху, прямо из пустого воздуха. Жирные потоки обволакивают дневальщика, желчь проникает внутрь через микропоры кожи в рот, глаза и нос мертвеца. Музыка доходит до вершины и водопад магии обрушивается на тело, вмиг очищая его от скверны. В конвульсиях сокращаются мышцы, но крепкие путы сдерживают его. Крик разрывает горло, сообщая миру о новом рождении.

Обессиленный Маг падает на пол, потеряв сознание. В глазах дневальщика загорается огонь разума, и Влад просыпается от долгого сна.

6

Шерхан стоит, расслабленно облокотившись на поручни балкона на верхней террасе, обрамляющей большой оружейный зал. Внизу, между стеллажами с амуницией и боеприпасами, одетые в боевые костюмы каиниты завершают свою экипировку. Даже с учетом вновь приобщенных людей войско Ватека едва насчитывает половину от того состава, с которым он начинал свой крестовый поход. Рядом уже нет тех сил, с помощью которых он мог стать реальной угрозой для остального сообщества вампиров. Но даже эта, изрядно поредевшая стая, а иначе и не назовешь, еще умела кусаться. И каждый из каинитов Ватека стоил весьма дорого, чтобы раньше времени списывать со счетов восставшего кровососа.

Прошло так мало времени, и в плотно сжатом кулаке этого призрачного песка становилось все меньше с каждым сокращением сердца. Ватек не в первый раз задумался над этим. Ведь сердце каинита не бьется, оно вообще не работает. И кровь больше не течет по венам, питая все тело. Не функционируют легкие, ведь вампиры не дышат воздухом, желудок не источает сок, а печень не вырабатывает соответствующие ферменты. А то, что перепадает каиниту вместе с кровью жертвы, сразу же впитывают омертвевшие ткани, чтобы совсем не распасться на составные части. На мельчайшие атомы… чтобы не исчезнуть навсегда.

— Ведь это еще не конец? — Тихий голос Терцио выводит Шерхана из забытья.

— Смотря о чем мы говорим.

— О нас с тобой.

— Он давно настал… просто мы были упрямее других, потому и прожили такие долгие жизни. Пора бы уже поставить точку.

— Тогда к чему все это?

— Хранитель ауры испугался. Но напомню, что у тебя был шанс не вмешиваться. Ты его не использовал.

— Было бы глупо умирать от руки твоего Пса.

— Значит, суждено погибнуть от руки совсем других псов. Да, да, нас растерзают. Но до этого дня еще очень далеко.

— Что все это значит?

Ватек направляется к витой лестнице, ведущей вниз.

На первой ступени он останавливается и оборачивается к Терцио.

— Пойдем вооружимся. А после я тебе кое-что расскажу.

Внизу к Ватеку подходят техники. Они помогают ему надеть модули «каина». Это особая модель, с изменениями, которые Ян внес собственноручно.

Обычная броня типа «каин» устроена так же, как аналогичные модели ВАОП.[2] Помимо защитных функций подобные агрегаты усиливают мышечный потенциал носителя, давая возможность использовать те виды оружия, которыми обычный солдат может манипулировать только как оператор. Это крупнокалиберные баллистические виды оружия, ракетные установки, плазмоэнергетические бластеры и прочее. ВАОП увеличивает скорость передвижения, маневренность, жизнеспособность, тактическая программа определяет меткость, позволяет ориентироваться в любых условиях, делает солдата независимым от видимости, погодных условий и характера окружающей среды. Если когда-нибудь будет создан искусственный интеллект, способный полностью заменить живой мозг, то такая платформа станет настоящим заменителем живого бойца. Конечно, такие системы все еще уступают эхолетам, ховер-танкам и другой тяжелой технике, но они увеличивают конкурентоспособность живого человека на поле боя.

Каинит, чья плоть так же уязвима, как и человеческая, в тех случаях, когда речь заходит об оружии тяжелых классов, не может обойтись без подобной машинерии. В таких случаях он облачается в «каина» и использует всю его мощь.

«Каин» Ватека использует самые новейшие разработки в области средств уничтожения. В основном это тяжелые частотные энергоизлучатели с длиной луча в тысячные доли микрона. Такой лазер несет на себе энергию, сравнимую с системами планетарного подавления, установленными на внеатмосферных кораблях космического флота Земли и колоний. Миомерные кристаллоформы, используемые в конструкции мышечного каркаса, увеличивают силу Шерхана многократно. Удар закованной в полиметалл руки сравним деленным на три взрывом квазитермальной бомбы класса «один-один». Для сравнения, чтобы уничтожить Луксор полностью, необходимо шесть таких бомб. Правда, в случае их применения о Марсе как об обитаемой планете придется забыть на очень долгое время.

Джет-блок «каина» дает возможность левитировать, не используя врожденную способность каинита к полетам. Таким образом сохраняя магическую энергию вампира для более эффективных ментальных атак. А микрокапиллярный фасет-слой, которым покрыты внешние слои брони, делают Ватека невидимым для любых средств обнаружения.

Шерхан играет со своей броней, проверяя точность и скорость реакции, с которыми отзываются системы контроля оружия. Настройка брони происходит через коррекцию нейросигналов, которым мозг каинита обменивается с тактическим процессором «каина». Когда результат достигнут, оператор и платформа становятся единым целым.

— Как я выгляжу? — пытается шутить Шерхан.

— Отвратительно.

Позже, уединившись в личных покоях, Ян и Терцио обсуждали стратегические подробности. Терцио прямо заявил, что конфликт завис на той стадии, когда любая пассивность ведет только к гибели. Ватек спокойно слушал все доводы хранителя аур, пока наконец тот не закончил свою весьма эмоциональную эскападу.

— Я все это прекрасно понимаю. Но я не собираюсь наносить главный удар до тех пор, пока не расквитаюсь со старыми врагами.

— Ты постоянно распыляешь наши силы, Ян. Это глупо. Тебе не стоило так расточительно использовать ресурсы.

— И в чем же я допустил промах?

— Сперва мне показалось, что та внезапность и таинственность, с которой ты начал войну, станет нашим преимуществом. Но потом ты повел себя весьма странно. Твоя эмоциональность привела нас на край гибели!

Терцио в порыве слепой ярости ударил по столу кулаком. Ватек удивленно вскинул бровь. «Ты ли это, спокойный и рассудительный хранитель ауры, который пошел бы за мной до самого конца, не терзая себя пустыми страхами и сомнениями? Ты ли это…»

— Послушай, умерь пыл, Терцио. Ты столького не знаешь.

— Так объясни мне.

— Я не хотел говорить об этом при всех. Саша не знает многих подробностей, составляющих жизнь истинного каинита, древнего как все наше мироздание. А Хант ослеп в своей вере в иную правду, по его мнению определяющую суть нашего существования.

— Ты не веришь ему?

— Почему же… в ряде его слов есть смысл. Выводы… неверные.

— Его словам я вообще не склонен придавать значения.

— Вот именно, словам. А вот задумайся над тем, откуда он вообще взялся.

— Что ты имеешь в виду?

— Слушай меня очень внимательно, Терцио. И все встанет на свои места…

7

Возвращение наемника к жизни было процессом куда менее драматичным. Пока комбайны занимались психологической обработкой его и Влада, Магу выпало несколько часов передышки. Он спал простым, спокойным сном. Гладкая водная поверхность, без единого изъяна, спокойная и уравновешенная — вот лучшая метафора, описывающая состояние его души. Холод и осознание правильности выбранного пути выполнили свою целительную функцию, восстановив баланс сил. Фелиаг спал, и сон наполнял его энергией.

Ты сделал все правильно. Неожиданно тонкое решение. Мне как-то показалось, что данная тебе информация может оказаться недостаточной. Но ты все понял, Фелиаг. А значит, мой выбор верен.

Этот голос зазвучал в голове Мага в тот самый миг, когда Морфей был готов полностью освободить его сознание.

Но ты по-прежнему враждебно настроен ко мне. Да, ты не показываешь этого открыто. Но то, с каким упорством ты спешил, заставило меня задуматься над тем, что твои мысли обо мне не так чисты. Подумай, ведь тебе нечего бояться. Мне нет смысла подвергать твою жизнь каким-либо угрозам. Ты сам сотворишь свой конец. Это предначертано. Не в моей власти перечить божественной воле.

Но смертны мы все, так что не страшись этого. Закончи свое дело и упокойся с миром. Остальное уже не в нашей власти.

Твой враг по-прежнему силен. Но так ли опасно его присутствие в одном пласте реальности вместе с нами? Задумайся и не спеши с ответом. Так ли важны личные мотивы тогда, когда заходит речь о равновесии в нашем шатком космосе? Не торопись и хорошенько взвесь свой ответ. Ты не имеешь права ошибиться.

Мне неизвестно точно, почему началось все это. Более того, цель также весьма туманна. Но мне кажется, что все мы лишь инструменты. Есть воля куда более могущественная, и именно она руководит нами. Стоит с этим примириться.

Понятно твое желание отомстить. Но помни, что теперь на тебе лежит куда более высокая ответственность. Так что не торопись и тщательно вымеряй свой следующий шаг. Пора встать лицом к лицу с врагом и разрешить затянувшийся конфликт. Будь осторожен, Фелиаг, не промахнись, когда будешь выбирать свою следующую цель. Тебе лишь повезло в первый раз. Настоящая победа дается куда более высокой ценой.

Помни об этом.

Маг открыл глаза. Он криво усмехнулся. Значит, вот какая роль отведена ему во всем этом. Пешка, слепо идущая туда, куда протянется указующий перст гроссмейстера. Что ж, пожалуй, сейчас неподходящее время, чтобы ломать свое мировоззрение. К тому же есть дела более важные, чем установление душевного покоя, потревоженного мыслью о своей вторичности. Оставим высокопарные речи о высших целях и задачах. Пусть те, кому нравится сражаться за идеалы, малопонятные непосвященным, играют в свои собственные игры. А он, Фелиаг, будет чувствовать себя гораздо спокойнее, если не станет морочить себе голову всем этим. Он мстит, и это единственное, что имеет значение.

Вот с таким настроением он начал новый день. Настала пора вновь заявить кровососам о том, что кошмар их прошлого вполне реален и сейчас. И он так же могущественен, как и тогда. Вампиры нашли способ ограничить его плоть. Но так и не смогли уничтожить. Это было их огромной ошибкой. Фатальным промахом. Второго шанса он не даст никому. Пусть сколько угодно звучит в голове чужой голос, призывая неизвестно к чему. Да, Маг может лишь сказать слова благодарности за то, что некто просветил его, дал ключ к решению задачи. Но требовать большего никто не вправе.

Где были все эти высшие силы тогда, в те дни, когда именно Фелиаг вершил свой суд, неся крест за всех, угнетенных вампирами?! Теперь судьей ему будет только Господь. Но его голос он услышит только в последний час. До тех же пор Фелиаг сам распоряжается своей судьбой. Его мало интересует справедливость, имеет значение только удовлетворение оскорбленного сердца. Все остальное — прочь с дороги. Не старайтесь диктовать ему свою волю, он не будет послушным орудием, безмозглым и слепым исполнителем. Он не станет вести за вас войну, начатую не им. У него свой собственный путь, и чашу эту он выпьет до дна.

Фелиаг доволен собой. Давно он не испытывал такого подъема. И судьба отблагодарила его за терпение. Сейчас на руках у Мага все козыри, дающие ему право на победу. Он воспользуется ими единственно верным способом. Он подойдет к своей финальной черте с высоко поднятой головой.

— Хант… Задумайся, брат, почему среди немногих каинитов, поселившихся на Марсе, именно община «Ахерона» заняла второе по величине место? Что повлекло их сюда вслед за Патриархами?

— Если верить его же рассказам, то, пожалуй, их извечный поиск каких-то иных ответов на вопросы нашей природы.

— При чем здесь наша природа? Кому и когда это было настолько интересно, чтобы возводить подобный поиск в ранг навязчивой идеи? Кроме нескольких десятков умалишенных кровопийц. Здесь есть нечто, куда более глубокомысленное.

— Что ты выяснил?

— Конкретно очень немногое. В основном я продолжаю только догадываться. Но тот энтузиазм, практически переходящий в слепой фанатизм, с которым он мне доказывал собственную правоту, натолкнул меня на некоторые подозрения. И я задумался над этим всерьез. Вспомни, на Терре к переселенцам стали относится как к изгоям, добровольно поставившим себя вне общества, за пределы принятых законов. А все потому, что мы прилетели сюда, подчиняясь только собственным интересам.

— Да, старая история.

— Но отношение к «Ахерону» осталось неизменным. Его эмиссары регулярно посещали Терру, по-прежнему вели свои собственные дела. Ни разу никто не задумался над тем, что, собственно, сам их образ жизни изначально вне принятых устоев.

— Не понимаю. Мне редко приходилось сталкиваться с «Ахероном» напрямую. Другие семьи часто использовали их как дополнительный источник информации. Нередко в межклановых интригах они участвовали как посредники, двурушничая и то и дело меняя союзников…

— …и постоянно выходили сухими из воды любых передряг. Ты когда-нибудь слышал, чтобы «Ахерон» был преследуем Псами или подвергался прямым гонениям? Нет! Их игнорировали, но никогда не относились с открытой враждой и не стремились навязать им свою волю и желания. Я делаю вывод, что эти сектанты связаны с Патриархами. Я не знаю, каким образом и по каким причинам. Но я более чем уверен, что у всего этого есть логическое объяснение.

— И какое же?

— Понаблюдаем за Хантом некоторое время. Думаю, он сам приведет нас к разгадке. Внезапное уничтожение его клана не было случайным. И тот факт, что только пронырливый Хант остался в живых, тоже каким-то образом можно объяснить.

— Что ж, эта не самая большая проблема на сегодняшний день. Кстати, почему именно Александру ты выбрал ему в помощники?

— Ей стоит побыть наедине с собой некоторое время. Миссия Ханта будет отличным поводом для такой профилактики.

— Удаляешь ее от меня?

— Тебя это как-то беспокоит?

— В общем нет, просто откуда такое внимание?

— Отцовская ревность.

— Ян, мы давно уже не люди, а ты все еще цепляешь за остатки былой личности. К чему все это приведет?

— А если я перестал тебе доверять? Многое изменилось с прежних времен. И жизнь дочери сейчас приобретает для меня особенный смысл.

— Я сделаю вид, что не слышал о доверии. А ее жизнь мне дорога не меньше.

— Один раз ты уже подверг ее опасности.

— Роковая случайность.

— Отнюдь, Терцио, вовсе не роковая и точно не случайность. Ты когда-то сам участвовал в создании оборонительных рубежей города. Тогда мы готовились к очередной войне с сапиенсами, которая, к счастью, так и не началась. Мы ждали, что орды разъяренных людей ворвутся в Луксор. Мы были достаточно слабы в то время, и Марс был весьма враждебной планетой.

— Да, смутное было времечко. Мы опоздали на какие-то полвека, а сапиенсы уже были повсюду. Пустынные кочевники, бродяги, добытчики шальных денег. Новые города росли из самого силиката этой планеты.

— Приятно вспоминать прошлое. Ведь, пожалуй, впервые в нашей истории мы решили пойти на весьма оригинальный компромисс. Люди сами избавили нас от опасности своего повсеместного присутствия. Достаточно было натравить их молодые корпорации друг на друга. Немного подстрекательства, гомеопатические дозы шантажа и взяток, политические интрижки. Ведь ни один каинит не пролил даже капли собственной крови. Чистая победа.

— Но заградительные кордоны были построены.

— Перестраховка никогда не бывает лишней. Слишком ценными нам кажутся наши проклятые души и бессмертные тела. Ты рассказал, что вы подверглись нападению хищника из пустыни. И простая тварь была достаточно настырной, чтобы атаковать двух каинитов с таким упорством и агрессией.

— Я не думал над этим.

— И на пустом месте мой лучший воин решил напасть на меня в моем же доме!

— Дагот лишился разума. Это был предсказуемый процесс.

— Но не такой быстрый! Я признаю, что сам допустил неосторожность в контроле за ним. Но Бруно в его очеловеченном состоянии никогда не давал повод сомневаться в себе.

— Я все понял, Ян. Ты видишь связь между этими событиями.

— Я во всем вижу связи. Я могу не понимать деталей всех процессов вокруг меня, могу что-то уловить с опозданием. В конце концов, мой разум также небезупречен, как любой другой. Но слепцом я не был никогда. И особой наивностью не отличаюсь. Есть две мощные силы, концентрирующиеся вокруг нас. Одна из них, безусловно, связана с Патриархами. И призраки из прошлого, которые внезапно решили напомнить о себе именно сейчас.

— Фелиаг?

— Да, мы уже поняли, что это он. Но какова его основная роль в разыгрываемом спектакле? Я не знаю.

— Я пытался отследить его ауру. Непохоже, чтобы старый знакомый был настолько силен, чтобы отыгрывать такие козыри.

— Ты недооцениваешь упорство сапиенсов. Их ненависть к нам может служить отличным источником силы. Но я согласен с тобой. После трех веков забвения его возвращение на арену кажется слишком спонтанным и резким. В одиночку он никогда бы не справился с нами.

— Могут ли наши враги объединиться?

— Да он понятия не имеет о Патриархах. Вспомни, с чего начался его крестовый поход. Простой охотник на вампиров, наделенный какими-то сверхкачествами, вдруг слишком озаботился проблемой нашего физического совершенствования. Он с маниакальным упорством не только охотился за нами, но и изучал. Ты помнишь хотя бы одного сапиенса, которому мы были интересны с такой точки зрения? Серебро и осина, на большее их воображения никогда не хватало. А тут такой подход, система, рвение.

— В конце концов он проиграл затеянную схватку.

— Он выжил, а уже дает повод уважать его как достойного соперника.

— Такой же червь, как и все остальные люди. Примитивный разум, недостойный своего существования.

— Брось, хранитель, тебе никогда не шел образ прожженного людоненавистника. Ты слишком утончен для этого.

— Комплимент?

— Укор! Ненависть! Вот главный дар Отца всем каинитам. А все остальное не более чем занятные отклонения. И только всепоглощающее желание приносить боль, страдания и смерть, наконец, есть наша жизнь. Без этих чувств вампир превращается в недоразумение в стройном порядке вещей. Ущербное создание, пьющее кровь для собственного сохранения. Только ненависть к солнцу переборола наш страх перед ним. Только желание смерти врагу сделало наши тела неуязвимыми к оружию врага. Только так.

Глаза Ватека вспыхнули бешеным огнем. Он так завел себя, что более не мог спокойно сидеть, вскочив и принявшись широкими шагами мерить периметр покоя. Все же он был таким же рабом своего естества, как любой на земле, человек или же каинит, что, в сущности, было не так важно. Его нутро охватило злое пламя агрессии. Злость клокотала в груди яростным вулканом, вот-вот готовым вырваться наружу.

— Все мы достойны друг друга. Если бы не слабость сапиенсов, они давно уничтожили бы нас без всяких сожалений и сомнений. Они нисколько не отличаются от нас. Что, тем более, делает их отнюдь не безмозглыми тварями. Я ненавижу их именно поэтому. Ни одно живое существо во Вселенной не имеет права главенствовать над нами. Это та причина, по которой я уничтожу Патриархов. Я восстал против Него только потому, что Барьер висит над моей головой немым напоминанием о моей зависимости от божественного провидения. Я стану Отцом для нового рода каинитов, единолично правящих над всем и вся.

— Я сразу сказал тебе, что власть — вот единственное, чего ты жаждешь по-настоящему.

— Нет! Вы все не видите дальше собственного носа. Вы меряете меня, согласуясь с мелочностью собственных душ. Дав жизнь новой крови, я восстановлю баланс, добровольно переступив Барьер. Но в тот миг я всего лишь расстанусь с надоевшей мне плотью, но мой дух и моя кровь вечно будут присутствовать в тварном мире. Это моя единственная цель!

— Александра? Зачем ты держишь ее?

— Отрадно, что ты проявляешь о ней такую заботу. Но ты поздно обратил на нее внимание, Терцио. Слишком поздно, чтобы я мог доверить ее жизнь кому бы то ни было. Ты ведь помнишь историю Каина, не так ли? Подумай над тем, кем станет моя дочь, если ей удалось побороть в себе свой страшный недуг?!

Глава 12

1

Стокер был измотан. Силы покидали его тело. Он остро ощущал, как времени, отмеренного ему в земной юдоли, становилось все меньше и меньше. Но он не мог сдаться. Слишком долгим был путь, чтобы вот так просто остановиться, не узнав всей правды. Но обиднее и больнее были не мысли о скорой смерти, а тот факт, что догадки прошлого были не более чем попытками слепого не натолкнуться на препятствие и не упасть, не имея сил подняться вновь. А то, что все это время разум блуждал в потемках, боясь смотреть в корень проблемы, чтобы, не дай Бог, не найти там ключа к разгадке.

И вот теперь, когда сил изменить и исправить цепь событий уже не осталось, ответ пришел сам собой. Он был настолько очевиден, что Стокера охватила апатия. Он стал абсолютно безразличен к своей судьбе. Он просто остановил ховермобиль, вышел из него и пошел куда глаза глядят, тупо уставившись себе под ноги.

Обжигающий свет, рожденный преломлением солнечного потока сперва на поверхностях марсианских спутников, а потом в атмосфере самой планеты-воина, лился на голову каинита. Но Стокер не чувствовал страха. Он знал, что умрет по другой причине.

Он медленно переступал с ноги на ногу. Тяжелые сапоги поднимали в воздухе песок и каменную крошку. Эта смесь оседала на одежде. Через несколько часов беспрерывного пути Стокер был весь покрыт красной пылью. Грязное лицо осунулось, на нем отчетливо выделялись глаза, огонь которых все еще не желал угасать. Но это было делом времени. Изредка вампир останавливался, вытирал пот со лба и продолжал двигаться. День был в самом разгаре, ослепительно яркий, горячий воздух плыл вокруг, превращая абрисы предметов в нечеткие разводы на воде. Одинокая фигура каинита приближалась к горизонту. Но тот, повинуясь старинному закону, лишь становился дальше, как долго ты ни иди к нему.

Все это было безразлично Стокеру, который думал только о том, что лучше бы смерть поторопилась.

Жажда! Она мучила его очень долго. Ее ненависть к нему была такой сильной, что, казалось, Стокер стал единственным существом во всей вселенной, на чью голову выпала доля страдать за всех, испытывающих голод по живой, горячей крови. Запасы гемоликвида давно закончились. Но они были плохим средством борьбы с недугом. Ведь тот голод, который следует за потерей кровных уз, нельзя утолить никаким способом. Один раз на его пути попался какой-то звереныш-мутант. Существо было крохотным, едва ли несколько сантиметров. Но его микроскопические глаза сверкали такой злостью, что Стокер не мог пройти мимо, не отреагировав. Чудом ему удалось собрать силы и загипнотизировать зверька. Когда тот замер, уставившись тупыми глазенками вдаль, Стокер ударом сапога размозжил ему голову. Каинит упал на колени и приник губами к изуродованному телу. Он стал жадно впитывать в себя те кровавые крохи, которые дало ему сердце мутанта. На короткое время легкое насыщение облегчило муки. Но это была передышка, доступная только телу. Разум же по-прежнему умирал, и это было действительно больно.

Несколько раз Стокер чуть было не падал, полностью лишенный сил. Но мобилизовав остаток воли, он вставал и продолжал путь. Глаза уже не воспринимали картину окружающего мира. Они были полностью прикованы к чашеобразному прибору, укрепленному у него на поясе.

Маленькая капля его собственной крови катилась по спиральным желобкам, выточенным по внутреннему периметру параболоидной поверхности, являющейся главным органом Компаса ведьм. И с каждым шагом Стокера она приближалась к центру, скатываясь вниз, на дно.

2

Он быстро свыкся с новым способом существования. Первое время он пытался найти причину своего смирения. Но потом, наблюдая работу Яза с вновь обретенными адептами, начал понимать, что так же, как эти флагелланты, не ведающие, кому станут поклоняться, он был подвергнут жесткой психической обработке. Хотя скорее всего — и в это он с какого-то момента стал верить больше, чем в опыты братьев в области психики — причиной его смирения стало некрообаяние вампира, которое, хочет этого он или не хочет, всегда берет верх в борьбе между двумя половинами личности — человеком и кровососом.

Кстати о поклонении. Внешне члены «Ахерона» старались выглядеть независимыми ревнителями истины, чьи сознания свободны от каких бы то ни было оков и догм. В сущности, средние и низшие звенья жили именно по тому принципу, который исповедовали. А вот в отношении вершины иерархии не все было так однозначно. Каждый день в особо определенный час в главном здании «Ахерона» собирались все лидеры организации. Они запирались в большом зале под землей и никто не знал, что там происходит. Обычно эти мероприятия длились не больше часа. Но главы клана возвращались из-под земли в весьма подавленном состоянии. Первое время этот ритуал, а Стокер решил, что будет называть это не иначе, не привлекал к себе его внимания. Но вскоре бывший эсквайр, а теперь член весьма одиозной каинитской секты стал чрезмерно любопытным.

Причиной этому стал тот факт, что Стокер был весьма благодарным учеником. А его наставником был тот самый импозантный старик, брат Хант, который привел юношу в «Ахерон».

Они часами проводили в библиотеке, занятые изучением литературного наследия вампиров прошлых столетий. В основном это были сугубо прикладные труды, посвященные черной магии, некромантии и прочим сторонам ночной жизни. Списки существ мрака, подчиняющихся вампирам, колдовские рецепты, подвиги вампиров в борьбе с людьми. Хант постоянно говорил Стокеру о необходимости не слепой веры в написанное, а острой критичности в оценке. Он настаивал, что большая часть всех этих фолиантов представляет собой не более чем бред воспаленного сознания, не нашедшего способ изжить из себя человеческую сущность. Но капли истины порционно разбросаны и здесь. Надо обладать фантастической внимательностью, чтобы за описанием кровавых событий уловить подлинное значение этих историй. Сам Хант признавался, что, несмотря на почтенный возраст, он не смог постичь даже тысячной доли правды, хотя знал всю библиотеку наизусть.

В глазах юного Стокера Хант и равные ему каиниты выглядели сверхъестественными существами. Он очень долго стеснялся приобретенной силы, умения трансформировать реальность, подгоняя ее под свои задачи. А сам факт необходимости убивать будил в нем комплекс вины. Но время послужило ему лучшим лекарством. Он так увлекся интеллектуальной игрой, предложенной Хантом, что стал считать, что его бессмертие есть инструмент, с помощью которого он выполнит свое предназначение и откроет все тайны каинитов. Как наивен он был…

Но стоит отдать должное его учителям. Они боялись переусердствовать в своих попытках превратить Стокера в идеальный инструмент познания. Особенности его ума, которые привлекли внимание Ханта и позволили ему рекомендовать юношу к посвящению, таили в себе не только возможность приоткрыть завесу тайны в вопросах происхождения каинитов, но и были опасным оружием. Стокер, обогащенный силой седой древности, мог стать существом с абсолютной властью над реальностью. Он мог стать причиной гибели всего живого.

В сущности, ничего драматического в этом не было. Поскольку ни одна сила во вселенной не может быть сосредоточена в чьих-то конкретных руках. А самоуверенное осознание владения такой способностью еще не говорит о реальной силе. Просто иерархи здраво полагали, что Стокер, прежде них постигший опыт предыдущих поколений каинитов, может стать существом, равным перворожденным Патриархам. А поскольку его разум не готов кроме силы взять на себя еще и груз смирения и не противиться вселенским законам, то инициатива юного каинита могла бы стать отличным поводом для войны таких масштабов, что в нее были бы вовлечены все живые существа. И старейшины «Ахерона» не тешили себя иллюзиями на этот счет. Победителей в той войне не предполагалось. А значит, они должны были не только использовать Стокера с особой осторожностью, но и тщательно следить за глубиной его изысканий.

Но не все были готовы смиренно наблюдать за ходом событий, когда шанс стать венцом мироздания сам шел в руки. И прежде всего такой искус выпал самому Стокеру. Как бы бдительны ни были его опекуны, он весьма скоро осознал, что тайны космоса постепенно открываются именно ему.

Он понял — существование каинитов, созданий, питающихся чужой кровью, не просто шутка темной ипостаси Создателя. Это скорее та ключевая причина, по которой строится жизнь их жертв, людей. Но назначение вампиров никак не поддавалось его уму. Он блуждал в тумане, хватаясь за каждую возможность узнать истинный порядок вещей. Он узнал и постиг множество тайн, но не зазнался, а значит, не стал довольствоваться малым тогда, когда впереди было все. ВСЕ.

Стокер научился скрывать, что может и хочет постигать новые и новые знания. Он стал обманывать, юлить и таиться, проводя собственные исследования. И в первую очередь он направил свой взор на «Ахерон».

3

Начать открытое расследование истории возникновения клана он не решался весьма долго. Официальная картина была скучна и весьма типична. Однако, как в случае с любой отговоркой, чья роль не в разъяснении а, как раз наоборот, в затуманивании, в сокрытии правды, для аккуратного наблюдателя она представлялась в виде грубо скроенного полотна из откровенных небылиц, полуфактов и недосведений, из которых были исключены самые важные подробности. Хотя в целом для профанов и легковерных она выглядела вполне убедительно. Стокер начал копать глубже.

Он пришел к выводу, что постулирование свободы от любой веры, отрицание необходимости подчинения иными идеалами, кроме чистого, всеобъемлющего знания, на самом деле не более чем ширма для прикрытия чего-то более существенного. И разгадка тайны лежит в области поведения иерархов «Ахерона». Стокер начал следить за своими учителями. Первой целью он наметил разгадку ежедневных сборищ.

Первым шагом стало протоколирование самих подземных собраний. Проанализировав чередование времени и длительности, он нашел четкую нумерологическую закономерность.

Для начала он обратился к способу исчисления времени, принятому у каинитов. Эталоном служил Черный зодиак. В принципе та же последовательность неких сочетании времени по астрономическому влиянию конечного числа созвездий. То же число 12 в основе. Но если зодиакальный круг, почитаемый у людей, основывался на чередовании знаков в строгой последовательности, то вампиры не стали привязывать свой звездный круг к такому правилу. Зодиак дня и часа вычислялся по иному принципу, поэтому применительно к конкретной дате знаки никогда не повторялись. Поскольку сама система Черного зодиака не была общественным достоянием всех вампиров, то этот факт наводил на интересные выводы.

Если иерархи привязывали свои собрания к определенному времени, но не хотели афишировать это или будить ненужные подозрения, то лучшим способом планирования, нежели использования круга Эреба, как иначе именовался зодиак каинитов, придумать было сложно. Доступная посвященным логарифмическая таблица сопоставлений знаков прошлого, на основе которой вычислялись знаки будущего, была задачей, решить которую мог только знающий человек. Внешне все выглядело невинно — собрания проходят в случайный час, удобный всем иерархам, со случайной длительностью. Словно это совет, который требует ровно столько времени, сколько уходит на обсуждение узкого круга насущных вопросов.

В реальности же это было время мессы, которую служили иерархи своему богу.

Выдвинув такую гипотезу, Стокер очень долго собирался с духом, чтобы проверить ее практическую состоятельность.

И наконец момент был выбран. За несколько дней до ключевого события в своей жизни Стокер отметил, что опекающий его Хант и его верный друг Яз пребывают в особо напряженном состоянии. То во время бесед Хант надолго замолкает или при поставленном вопросе ответ свой строит так, будто бы услышал совсем иное, а потом спохватывается и начинает что-то объяснять по новой, думая, что таким образом может загладить допущенную оплошность. Но от внимательного Стокера такими дешевыми трюками не откупишься. Вы можете сколько угодно морочить голову тем, для кого вершиной будет питие чужой крови. А для него это всего лишь трапеза, сама по себе лишенная ценности вне контекста физиологических процессов. Культ крови пусть останется уделом большинства, Стокер же весьма прилежный ученик. Он знает, что это не главное.

Да, он тоже не безгрешен. И удовольствие от того, как острые клыки впиваются в источающую приятный аромат кожу, как перегрызают артерию и рот заполняет горькая густая масса, которая течет дальше, в горло, он получает неизмеримое. Как он ощущает, как клетки его тела впитывают в себя витальную ману жертвы… о, это нельзя передать стандартным набором эпитетов. Эйфория, возможно; удовольствие — само собой; приток сил — для того и пьется кровь… а все остальное пусть будет личным делом каждого каинита. Не стоит об этом говорить.

Подметив странное поведение иерархов, Стокер решил действовать. Проделав такую работу по разоблачению своих хозяев, он просто не мог игнорировать то, что назревает нечто весьма важное. Но решительные действия необходимо было предпринимать, тщательным образом подготовившись.

4

Он устал. Ноги подкашивались, не желая больше идти. Но его воля только лишь дала трещину, все еще сохраняя целостность. А значит, не было и речи о том, чтобы остановиться раз и навсегда.

Однажды упав, он долго лежал, прижимаясь к горячему песку. Он чувствовал, как степной ветер перекатывает тонны мельчайших песчинок, а значит, улавливал движение всей этой массы камня и пыли. Он подумал, что если лежать так миллионы лет, то земля сама приведет его к цели, не надо тратить собственные силы. Какая мелочь, это время, по сравнению к жизнью всей вселенной. Так, пустяк, не стоящий упоминания. И только мысль о том, что каинит Стокер умрет гораздо раньше, заставила его подняться и идти дальше.

Прошел еще один день. Но он ни разу не остановился по собственной воле. Знал, что если прервет шаг, то так и сгинет, а прах его станет частью этой пустыни. Почти перестал чувствовать боль, сжигающую его изнутри. А на лишения внешней плоти он просто не обращал внимания. Они тускнели по сравнению с Жаждой, извечным бичом рода вампиров. Ведь нет муки более страшной, чем та, которая черпает свою власть из самой природы существа. Не так боялось бы все живое смерти, если бы по окончании плотского существования не останавливался бы ход того времени, внутри которого пребывают все близкие и родные. Ведь не тело слабо, если рукой можно с легкостью пробивать сталь и крушить камень, а дух, стесненный чувством боли.

Но это были мысли из его прошлого. А сейчас он сомнамбулически брел вперед, думая только о том, что рано или поздно это прекратится. И боялся он только того, что Жажда окажется более быстрым способом расстаться с жизнью, нежели о ней принято думать. Только это заставляло его черпать новые силы практически из воздуха. Он представил себе, что Голод покинул его нутро и оказался за спиной. Что он преследует его так, как охотник ступает по следам добычи. А значит, стоит держать нос по ветру и не замедлять хода, иначе можно быть настигнутым.

5

Ожидание нового дня было возбуждающе тревожным. Стокер с трудом подавил волнение, захватившее его целиком. Он понимал, что подобное состояние способно высушить его до дна, обессилить. В подобном случае накопленная с огромным трудом витальная энергия будет растрачена в пустую, в то время как намеченная цель ускользнет и, следовательно, станут достоянием Вечности долгие дни поисков, сопоставлений, лжи и долгого, мучительного, болезненного ожидания.

Он ждал намеченного часа с замиранием сердца, боясь неосторожным шумом дыхания спугнуть… кого? Иерархов, ослепших от осознания собственной вселенской значимости или, с равным исходом, оттого, что их глаза были больше привычны к мраку подземных книгохранилищ и пыточных камер, в которых удовлетворялись не столько их садистские наклонности, сколько позывы высыхающих желудков к удовлетворению голода? Той высшей силы, стоявшей над сообществом вампиров и регламентирующей каждый их шаг? Или сам себя испугался каинит, едва осознающие данные ему силы.

То время, которое человек, бывший когда-то Абрахамом Стокером, мог потратить на решение подобной дилеммы, вампир Стокер потратил на раскрепощение своей новой сущности.

Он примерил на себе новый образ жизни с той легкостью, с которой модница подбирает очередной наряд, удачно подсмотренный по фэшн-каналу пиратской ретрансляционной станции, — а это значит, что нормальный человек не согласится даже умереть в подобной одежде. Стокер не без удовольствия насладился новым ощущением неподвластной времени и пространству — суть двум основным силам, управляющим космосом людей — энергии, бурлившей в нем с первых мгновений посвящения, и это затмило для него весь тот рацио, по законам которого он строил свою жизнь до этого дня. Смешение Жажды и ураганных порывов темной витальности, которую получает каждый каинит в обмен на бессмертную душу, отданную на откуп Сатане — хотя все это сказочки для непосвященных, — с одной стороны, раздирало его плоть и дух на миллионы осколков, перебирало его генный код с ловкостью жонглера, тасующего карты, и выстраивало их в новой последовательности, отчего каинит одновременно идентифицировал себя с абсолютно разными по природе существами, иным из которых не было места в той части реальности, которая с незапамятных лет есть объективность для большинства, данная ему в ощущениях и прочее.

Как алкоголик, ищущий забвения на дне винного сосуда, Стокер находил отдохновение в кровавых запоях. Он заманивал неосторожных людей в самые темные уголки городов, в которые забрасывали его охотничьи инстинкты вампира, гипнотизировал их магнетическим взором и выпивал до остатка, не особо гнушаясь антропофагией и некрофилией. Ветер гнал его рваную тень по земле, в которой, как в ловчих сетях, бились тени жертв, закланных на алтаре Голода.

Только постановка суперценного в рамках отдельно взятой личности вопроса, маниакальное отклонение, усугубленное повышенным уровнем адреналиновой секреции и звериной жестокостью, наметила ряд направляющих, которые удерживали буйного Стокера в некоторых пределах. Обогащенный новым знанием, со слепой любовью самки к потомству, лелеющий мысли о разоблачении, он притаился, выжидая подходящего момента, чтобы нанести свой удар. Редуцированные ощущения обиды и боли, которые он перенес, расставаясь со своей человеческой сущностью, в итоге трансформировались в метафизическое желание отомстить любой ценой.

И час пробил. Он долго смотрел на лист бумаги, лежащий перед ним, потом обратил свой взгляд на табло лазерного таймера, проецирующего свои показатели на потолок кельи, в которой жил адепт Стокер. Затем снова посмотрел на листок, исписанный тонким почерком, — за четкие вертикальные границы которого выскальзывали непослушные завитки некоторых согласных. И вновь глаза жадно впились в таймер…

Стокер взъерошил волосы, потер виски указательными пальцами. Встал и немного побродил по комнате. Захотелось свежей крови. Живой. Горячей, с непременным сопровождением в виде криков, плавно переходящих в хрипы умирающей жертвы. Но вампир остановил полет своей фантазии. Если числовой метод определения дат Черного зодиака верен, то до намеченного события оставалось лишь несколько часов. Очень длинных часов, если коротать их в маленькой подземной камере наедине с собственной нервной системой. И очень коротких, если вдыхать ночной воздух, таясь во мраке переулков и поджидая жертву. Тогда очень просто увлечься охотой и пропустить событие. Позволить себе такую халатность Стокер не мог. Он собрал волю в кулак и сел на пол, сложив ноги крест-накрест, поверх голеней положил расслабленные руки открытыми ладонями вверх, прикрыл веки и принялся терпеливо ждать.

Он часто представлял себе, что должно или может произойти. Но так до конца и не понял, зачем стал воплощать в жизнь свою затею. Чего он хотел добиться в действительности? Какая-то часть его сознания упрямо твердила, что остатки человека не смогли примириться с новой судьбой, архитипичность образа кровожадного монстра довлела над умом Стокера-человека и одно это делало невыносимой мысль о том, что в старом теле теперь живет разум совершенного иного, чуждого ему существа. Но это лишь отговорка. Прямых негативных чувств к вампирам Стокер не испытывал, на какие бы субличности ни распадалось сознание. Психология каинита с каждым днем набирала силу, вытесняя все лишнее. Скорее всего на некотором этапе психологической мутации и произошел тот сбой, который привел Стокера к мысли об уничтожении своих кровных отцов.

Он знал, что существа, повязанные кровными узами, не могут от желания смерти друг другу перейти к воплощению этого желания. Поскольку это противоречит инстинкту самосохранения. Всем хорошо известно, к чему приводит разрыв уз. Но поскольку Стокер не был самоубийцей, а был очень прилежным учеником, то этот факт не стал препятствием на его пути. Он нашел способ разрешить такое противоречие. И убрал со своего пути главную преграду.

Один только раз его посетила тень сомнения. Пробираясь сквозь нагромождение метафор и аллегорий, которыми пестрел текст очередной инкунабулы, каиниту показалось, что некая посторонняя воля ведет его сквозь вереницу истлевших страниц, подсказывая единственно верный способ интерпретации написанного. Ведь не может же быть так, что тысячи раз читанный и перечитанный текст так никому и не поддался. Неужели все эти древние книги ждали момента, удобного для раскрытия своих тайн. И на месте Стокера мог оказаться любой… или нет… или любой… Конечно же, каинит был далек от мыслей о собственной исключительности. Но отрицать отсутствие планомерности в рождении целой лавины новых знаний и истин он не мог.

На уровне генов каждый каинит получает некий набор предподобранной информации. Это помогает раздираемому противоречивыми эмоциями и состояниями сознанию пережить период трансформации с наименьшими последствиями. Встраиваясь в геном человека, ДНК каинита также добавляет фрагменты родовой, генетической памяти. Вплоть до осознанных картин псевдоиндивидуального прошлого, которое аккумулируется случайным образом из соответствующих событий из жизни каинита-инициатора. Поскольку новый геном Стокера пережил слияние с тремя геномами каинитов, то соответственно и его память впитала в себя фрагменты истории трех разных существ. На этапе формирования уникальной личности вампира пары-основания ДНК ложились таким образом, что Стокер получил кратковременный доступ к метаполю истории всех вампиров. Это и дало ему возможность не просто прикоснуться к тайнам древних каинитов, но и стать их носителем.

А вместе с тем и родилась идея покончить одним ударом со своими отцами. Как искра между вольфрамовыми дугами, как эхо от залпа орбитального орудия «Мьелнир» — калибр, между прочим, 471 tactics, — он вспомнил чужую жизнь, наполненную жаждой уничтожения. Там, в вихре противоречивых желаний, из водоворота событий и лиц выступал черный монолит мести, причины и следствия которой стоили намного меньше самого акта пролития чужой крови. С того самого мига крупицы чужого разума вступили в симбиоз с ego Стокера и подавили некоторые его имманентные качества.

В среде адептов «Ахерона» на особом месте стояло умение гадать, основанное на футархе. Набор из 23 рун плюс еще одна, пустая руна. Каждый символ имел свое имя, несшее в себе сакральный смысл, числовой эквивалент и два значения — прямое и перевернутое.

Особых успехов в руническом гадании достиг адепт по имени Ар. В небольшом кошеле, сшитом их кожи представителей трех людских рас, он хранил свой футарх. Каждую руну он вырезал собственноручно из черепных костей своих первых двадцати четырех жертв. Каждую руну он посвятил одному из двадцати четырех демонов терранского суточного цикла. Гадал Ар исключительно раз в семь лет. На поочередное вытягивание рун и их интерпретацию у него уходило двадцать четыре дня — сутки на одну костяшку. С составленным подобным образом гороскопом сверяли свои жизни все остальные адепты.

Со временем футарх стал подчинять себе того, кто мнил себя хозяином древних рун. Со временем, все больше и больше, души умерщвленных Аром людей вмешивались в его существование и в результаты его предсказаний. В итоге та сухая оболочка из мертвой плоти, которой самое место было в потустороннем мире, с разумом комнатного растения, живущая за счет гемоликвидных инъекций, давно перестала быть Аром, так умело раскладывающим руны.

Футарх, лишившийся своего владельца, пылился в подвалах «Ахерона», среди подобных ему артефактов, которым каиниты не могли найти достойного применения.

Стокер и сюда засунул свой нос. В Книге Гейрреда он нашел намек на то, что рунические последовательности, наносимые на клинки мечей, изменяли свойства оружия, добавляя ему невиданные качества. Обретенное знание было весьма кстати. В своем деле Стокер планировал нападать и убивать. Делать это надо было быстро и эффективно. Ах да, болезненность также входила в свойства смертей, которые подготовил каинит для своих жертв. Он уже потирал руки в предвкушении всех стонов, криков, плачей и молитв о пощаде, которые польются в его адрес из уст умирающих иерархов.

Проникнуть в архив не представлялось сложной задачей. Вынести футарх было еще более простым делом. Найти ему правильное применение заняло гораздо больше времени.

У уличных торговцев оружием Стокер приобрел два автоматических гаусс-пистолета «шрек».[3] У ювелиров каинит приобрел нанорезаки и ручные лазерные буры. Затем на поверхность каждой пули он нанес узор, сложенный из последовательности тех или иных рун. Из всех возможных комбинаций были выбраны три руны, чьи сакральные смыслы наилучшим образом подходили для того, чтобы безгильзовая пуля F-F с проникающей энергией в пятьсот килоньютонов приобрела бронебойную способность легкой тактической ракеты, к тому же если интеллектуальный блок поиска мишени позволял подобному снаряду искать цель до тех пор, пока кинетическая энергия не приравняется к нулю под действием сопротивления атмосферы и сил тяготения, то руническая вязь устраняла этот недостаток. Снаряд мог вечно преследовать жертву и рано или поздно настиг бы ее. В итоге силой Стокера стало не только знание, но и весьма смертоносные воплощения извечного людского мортидо.

6

Биологические часы сработали, как всегда, точно. Ровно за четверть часа до вступления в силу очередного Зодиака глаза Стокера открылись. Он поводил головой из стороны в сторону, разминая затекшие мышцы шеи. Совершил несколько круговых движений руками, плавно встал. Медленно подошел к небольшому шкафу, вмонтированному в стенную нишу. Прикосновение подушечки пальца к оптическому замку заставило сработать систему папиллярного считывания. Сверив рисунок Стокера с записями в своей памяти, замок открылся. Стокер достал из оружейного сейфа двойную наплечную перевязь со «шреками» и надел ее. Перед выходом из кельи он в последний раз осмотрел свое жилище. В самом центре помещения, в нескольких дюймах от места медитации, его взгляд остановился на небольшом черном чемодане. По лицу Стокера поползла злая усмешка. Опустив левую руку в карман брюк, каинит извлек оттуда небольшой пульт с одной-единственной кнопкой. Утопив переключатель большим пальцем, он бросил пульт к ногам и раздавил его резким ударом ботинка. На небольшом дисплее, вмонтированном в торцовую панель чемодана, включился таймер обратного отсчета.

Стокер закрыл за собой дверь и твердым шагом направился к галерее, ведущей в подвалы «Ахерона». За его спиной остался ждать своего часа вариант «В», который сработает в любом случае. Но если Стокер не уложится в отмеренный промежуток времени, то огонь взрыва поглотит и его. Черный зодиак даст ему чуть больше часа, в течение которого даже общей силы иерархов не хватит на отражение атаки. Они будут умирать как беспомощные черви, не способные к защите.

На длинной винтовой лестнице, ведущей в подвал, Стокер неожиданно услышал голос, зовущий его по имени. Он остановился. В шуме ветра, порождающего сквозняк, он явно слышал голоса, принадлежащие человеческим существам. Они наперебой спорили, то призывая его повернуть назад, и в этом случае он слышал угрозы и ругательства, или же, наоборот, зовущие его вниз, убеждающие в правильности выбранного пути. Стокер мотнул головой, стараясь сбросить наваждение. Тело сковала внезапная усталость. Он обратил внимание, как полумрак, царящий на лестнице, сгущается и обволакивает его, словно кокон. Это мешало дышать, двигаться вперед. От тела поползли в окружающее пространство тонкие изумрудные щупальца. И по ним, будто бы по проводящим каналам, потекла из него жизнь.

Каинит на мгновение потерял равновесие, что заставило его схватиться рукой за холодный камень кладки. И тут же он отдернул ладонь. Ожог огромной силы пронзил конечность, пробираясь по ней к сердцу и мозгу. Ледяные иглы вонзились в глаза. Захрипев, Стокер сполз на пол. Он случайно вновь коснулся спиной стены, но вместо того чтобы почувствовать боль, ему показалось, что только так, скрючившись на полу и обхватив себя руками, он сможет дожить до конца. Ему стало тепло и спокойно. А в это время части кладки вокруг него, словно живое существо, потревоженное ото сна, ожила и потекла по направлению к каиниту. Сперва движущаяся субстанция очертила контуры его тела, а потом начала отпускать ростки, которые вытягивались и стремились оплести тело.

Но наваждение, сковавшее Стокера, не смогло полностью овладеть его разумом. Прошло несколько секунд, и он почувствовал, как мощная волна энергии рождается внутри его тела. Она плавно растекается по всем органам и членам, наполняя их силой и мощью. Он резко вскочил на ноги, едва успев вырваться из плена щупалец, которые протягивала к нему стена. Выхватив «шреки», он навел их стволы на стену и спустил «собачки». Шесть раз звучали звуки выстрелов и шесть раз вслед за ними по коридорам катакомб разносился дикий вопль боли. По кладке в местах попаданий потекли струи янтарной субстанции, которая была кровью существа метаморфа, охраняющего подход к святая святых «Ахерона».

Уничтожив преграду, Стокер перезарядил оружие и бегом ринулся дальше вниз. Наконец, преодолев все лестничные пролеты, он оказался перед огромной дверью из цельных листов кованого железа. Осторожно приблизившись вплотную к двери, Стокер провел рукой по ее поверхности, ладонью ощущая грубость обработки. Затем он коснулся большого кольца, вмонтированного в нос мифического уродца, служившего роль ручки. Он знал, что, отстучав, секретный ритм, он сможет открыть преграду. В противном случае рожденное существо уничтожит его так быстро, что вряд ли он успеет что-либо понять.

Так

Так-так-так

Так

Так

Так-так

Так

Дверь бесшумно открылась. Вновь в руках каинита тускло сверкнули вороненые пистолеты. Большими пальцами Стокер взвел курки. Затворы автоматически отщелкнули текущий заряд, подставляя под головку бойка очередную пулю. Каинит сделал еще один шаг.

7

Когда он брел по пустыне, то ощутил свое абсолютное одиночество. Никого вокруг, ничто в мире его более не держит. И это было хорошо. Поскольку любая привязанность, к чему или к кому она ни относилась бы, служит отличной пищей для страха. А страх — это, пожалуй, единственная сила в мире, способная разрушить любой замысел, любое начинание. Сперва он появляется в виде сомнения, потом заставляет выдавать оценки и расставлять приоритеты, потом приводит к жертвам. И все это время сохраняется устойчивое впечатление, что ситуация полностью под контролем. Но это далеко не так. Сперва микротрещины, потом все расширяющиеся и расширяющиеся провалы, перерастающие в пропасти, раздирают человека на части, растаскивают его в разные стороны. В итоге все превращается в прах.

Удачей Стокера было то, что ни разу ему не пришлось ощущать страх. Даже когда так ладно распланированная комбинация рассыпалась на отдельные составляющие, когда он был вышвырнут из подвалов «Ахерона» огромной невидимой силой и лежал искалеченный в подворотнях Луксора, зализывая раны, томимый Жаждой, он все равно знал, что не боится ничего, и это придавало ему новые силы. Более того, всегда у каинита была надежда. Не то светлое чувство, которое культивируют в себе обычные люди, а некий эрзац, подобие веры в то, что все содеянное есть истина.

Стокер понял, что стоит неподвижно весьма долгое время. И его глаза не могут оторваться от чаши Компаса, в самом центре которой пульсирует капля его крови. Каинит моргнул, словно бы пытался отогнать наваждение. Но после того как веки поднялись, картина перед ним нисколько не изменилась. Стокер сел на песок, заняв свое любимое положение — ноги скрещены, ровная спина, руки лежат на щиколотках открытыми ладонями вверх. Еще раз оглядевшись по сторонам, каинит отметил, что по-прежнему находится в полном одиночестве. Только легкий ветер и песок. Над головой низко провисает вечернее небо, усыпанное редкими пятнами далеких звезд. И как насмешка — уверенная капля крови в центре чаши.

Но все же некоторые изменения произошли. Во-первых, усталость ушла бесследно, а ее место заняло чувство, сродни апатии, только без яркого отрицательного привкуса, при котором мир кажется неудачным смешением градаций серого. Отступила на второй план Жажда, а чувство близкого конца притупилось настолько, насколько может привыкнуть к собственной скорой кончине неизлечимо больной, решивший прожить последние дни с максимальной пользой для себя.

В промежутке между торсом и ногами каинит раскопал небольшую лунку в песке. Затем отстегнул поясные крепления компаса и аккуратно положил артефакт в углубление. Без малейшей тени удивления он принялся наблюдать за тем, как песок начал медленно поглощать перевязь и компас. Когда волнение силиката прекратилось, на ровной желтой поверхности осталась темная капля крови. Случайный порыв ветра присыпал ее крошечными песчинками. Капля дрогнула и втянула их в себя.

Стокер склонил голову к левому плечу и закрыл глаза. Теперь, когда он нашел Патриархов, оставалось только ждать их воли. Долго ли, быстро ли ответят они Стокеру, большого значения не имеет. Вряд ли верховные повелители вампиров проявят такое безразличие во времена, когда на важном счету может оказаться любая жизнь.

Ответь нам, дитя, как долго ты предполагал испытывать наше терпение? Не торопись, у нас впереди много времени. Нам очень любопытно услышать твой ответ, понять мотивы, которые двигали тобою.

Хм, ты удивляешься? До сих пор ты сохранил смелость и пытаешься оспаривать наши слова? Возможно, в иной ситуации мы могли бы по достоинству оценить твои качества. Но сейчас нам нет дела до возмутителей порядка. Нам более привычным кажется уничтожение смутьянов. Так что мы просто будем смотреть на тебя и ждать, когда иссякнет источник твоего бунтарства и ты признаешь вину. Просто запомни, что чем быстрее это произойдет, тем проще будет твоя смерть.

Ты ведь еще не забыл, как мы умеем убивать? Не прячь глаз, атавистические замашки людей не имеют здесь никакого значения. Ведь мы видим тебя насквозь, все, что происходит в твоей душе, прозрачно для нашего взора. Дитя, оставь попытки к бесполезному сопротивлению, ты попросту теряешь время. Знаем, знаем, ты давно смирился со своим концом. Но не забывай, что у твоих хозяев есть сила, способная вернуть тебя к жизни. Достаточно одного слова, как в твоих жилах вновь затеплится огонь. Ты ведь еще не забыл вкус крови? Хочешь пить? Мы дождемся твоего ответа… не стоит торопиться.

Что? Ты не можешь избавиться от страха? Что-то подсказывает нам, что ты впредь всегда будешь его испытывать. Такова цена, и мы видим в этом проявление высшей справедливости. Дети, не выказывающие должного повиновения, должны испытывать страх, это сдерживает их порывы. Когда мы посмотрели в глаза твоих братьев, то увидели там схожие чувства. Не кажется ли тебе, что их причиной было не твое внезапное появление.

А получилось бы весьма интересно, если бы мы позволили тебе довести начатое до конца. Но у нас были свои мотивы для вмешательства. Ведь мы не только требуем от вас служения и подчинения. Мы помним и о собственном долге перед детьми. И не делаем ни для кого исключений в том случае, когда кто-нибудь из вас нарушает установленный порядок. Поверь, дитя, порядок должен быть во всем, он несокрушим, единственно верен и непререкаем. Иначе всех нас ждет одна участь — гибель, постыдная и мучительная. Ведь разве не хотим мы лучшей доли для вас? Разве можем мы спокойно смотреть, как вы сгораете в огне противоречий между правилами и желаниями. Дитя, мы горячо любим вас, но мы закон, а закону не ведомы эмоции.

Вот видишь, твое сердце начинает оттаивать. Прости, в происшедшем есть немалая доля нашей вины. Мы слишком сильно увлеклись воспитанием твоих старших братьев, оставив без должного внимания твою неокрепшую душу. И это привело тебя к последней границе. Но мы не можем просто сменить гнев на милость, сделав исключение для одного тебя. Потому что затем и остальные будут просить о том же. И равновесие пошатнется.

Дитя, ты говоришь, не ведая. Не смей упрекать нас в том, что является проявлением естественной иерархии, во имя которой существует все во Вселенной. Ты искал смерти для тех, кто дал тебе новую жизнь. Теперь ощути то, что почувствовали они. И более не смей поднимать руку на брата своего. Не повторяй грехов своих родителей.

Теперь слушай и запоминай каждое наше слово. Каиниты «Ахерона» должны были умереть только за то, что приняли наше попущение за признак того, что им дарована вседозволенность к свершению своих дел без оглядки на судьбы всех вампиров. И наказанием за грех гордыни стала их смерть в последний миг перед прозрением. Они первыми поняли, что есть порядок, и стали возносить ему молитвы, минуя нашу волю. Но порядок глух к чьим бы то ни было словам, он просто есть, холодный и бездушный. Не он существует для нас, а мы для него. Твои братья забыли или не поняли это. Вот почему нам пришлось наказать их. Единственное, что мы не смогли учесть, было твое рождение. Кровь, влившаяся в твои жилы, слишком долго бурлила в свободных телах. Их мысли поразили ее своей греховностью. Они испортили ее.

Мы дали шанс твоим братьям самостоятельно встать на путь исправления. Но они не поняли посланных им сигналов. Хотя нам показалось, что не захотели понять. Это был испытанный прием, но почему-то сейчас он не сработал. Что ж, искать причины происшедшего нам более неинтересно. Впредь мы будем карать без промедления.

Ты спрашиваешь о нем? Мы ответим, хотя при упоминании этого имени наши сердца обливаются кровью. Нам больно видеть, как лучший из каинитов сжигает себя в пламени отступничества. Но меч уже обнажен и занесен над его головой. И этим мечом суждено стать тебе. Нет, хватит вопросов. Время говорить ушло, мы намерены только действовать. Чувствуется приближение большой катастрофы. Порядок может быть нарушен. Ведь ты понимаешь, что допускать этого нельзя? Отлично, дитя, мы не ошиблись в тебе.

Но, к сожалению, мы уже не в силах исправить то, что сделал ты своими необдуманными действиями. Но мы можем простить тебя, что наверняка сделает твою смерть несколько легче. Решать тебе, на чьей стороне ты предпочтешь остаться.

Пойми же наконец, что любой грех против порядка должен быть наказан. Вы все, нарушившие правила, идете своими непохожими путями. Но финал каждой дороги упирается в двери, за которыми наш мир ожидает хаос. В этом случае нам нет дела до того, кто и как может открыть ворота в бездну. Мы должны оградить мир от коллапса, и мы сделаем это в любом случае. Но искупление может заслужить даже бунтарь, иначе и быть не может. Так что, дитя, мы надеемся, ты примешь правильное решение. Выбери наконец, на чьей ты стороне.

Стокер внимательно наблюдал за тем, как одно за другим на песке появляются письмена каинитов, из которых складывается послание Патриархов. Он запоминал каждое слово, впитывая крупицы дарованного чуда. Прямой диалог с повелителями был дарован именно ему, что само по себе могло быть расценено как величайшее благо. Но стоило ли ради этого балансировать на тонкой грани между существованием тела и благостным покоем души.

Когда песок успокоился, сообщая о том, что более слов не будет, Стокер завел руку за спину и из-под рубашки достал пистолет, который был с ним всю дорогу. Он покрутил оружие перед глазами. В стволе мирно ждал своего часа последний заряд. Каинит мог поднести холодный ствол к виску или засунуть его в рот, нажать на курок, и тогда один удар начиненного сильным концентратом аргентума снаряда покончит со всем. Однако стоило ли тогда тащиться по пустыне, умирая от жажды, чтобы вот так просто уйти. Стокер криво ухмыльнулся.

Если Патриархи ждут ответа, они получат его. И более действительно не стоит терять время в пустых беседах о смыслах жизни. Или же о ее полной бессмысленности. Вот его решение.

Как он мог не понять такой простой истины раньше. Что, какая сила, чья воля держала его в узде, мешая прозреть. Под чью дудку он мог плясать всю свою жизнь, упуская из виду такие элементарные вещи. И сейчас, когда они ждут слов, нет ничего более естественного, чем просто промолчать. Встать и пойти своим путем.

Стокер видит каплю крови, дрожащую под ветром. Он направляет ствол «шрека» перпендикулярно земле, жерлом накрывает каплю и спускает курок. Гулкий выстрел разлетается по пустыне. Маленькие вулканчики силикатной пыли взметаются вверх и медленно оседают. Каинит далеко отбрасывает бесполезный пистолет и падает на спину, бессильно раскинув в стороны руки и ноги. Его глаза устремлены в небо.

Скоро должно наступить утро.

Утро наступило. Палящие лучи солнца, преодолев миллионы километров, ровным потоком струятся сквозь атмосферу, накаливая силикат до того состояния, когда отдельные крупицы превращаются в жидкость, тут же застывающую и превращающуюся в стекло. И эта сперва вязкая, а затем сгущающаяся субстанция служит отличным отражателем, направляя свет обратно в космос. И только фигура каинита, одиноко бредущего по пустыне, находится в стороне от этого процесса. Она существует вне данной реальности, явно выказывая свое полное безразличие ко всему окружающему.

Стокер неторопливо идет, оставляя за спиной километры песка и слепящего света. Его шаг легок, практически невесом. Ноги едва касаются земли, оставляя лишь намек на полноценный след. Может показаться, что каинит парит над пустыней, играя с силами притяжения в одному ему известную игру. Он бодр, сила бурлит в его жилах, он не знает усталости. Ведь впереди его ждет еще очень многое. Он верит, что дойдет.

8

Старика разбудил шорох, раздавшийся за спиной. Он поднял голову и начал пристально вглядываться в окружающий мрак. Но плотная ночь стала отличным прикрытием для незнакомца, пришедшего из глубины пустыни.

Забытое ощущение опасности заполняет собой пространство, отведенное человеку на небольшом пятачке синтетического полового покрытия, уложенного поверх силикатной насыпи. Старик протягивает руку, чтобы нащупать холодную сталь оружия, припрятанного неподалеку. Но голос из темноты предвосхищает его порыв.

— Не стоит, я не причиню тебе вреда.

Старик мучается сомнением, но все же рука останавливается на полдороге, оставив оружие в стороне.

— Мне кажется, что я уже слышал твой голос… не могу припомнить, когда и где.

— Это было очень давно, старик.

— Да, наверное.

Незнакомец делает шаг вперед, входя в зыбкий круг света, порожденный простой пьезогорелкой.

— Позволишь?

Старик кивает в ответ.

— У вас один голос на всех. Быть может, тогда был не ты…

— Возможно, а может быть, именно я.

— Ты молод.

— Это просто внешность. Ты не поделишься водой?

— Я думал, что в этом нет необходимости.

— Кое-что сильно поменялось. Ты здесь один?

Старик садится, упираясь спиной в тюки с поклажей.

Из нагрудного кармана он достает узкий портсигар, закуривает сам и протягивает сигарету пришельцу.

— Будешь?

Незнакомец сомневается, но вскоре его рука берет предложенную сигарету.

— Все же, как насчет воды?

— Рядом с тобой должны быть пакеты с концентратом. Там же найдешь эмиттер и реагент. Что привело тебя сюда?

— Точно сказать не могу. Возможно, позднее я пойму это. А пока… не знаю.

— Понимаю. Мне знакомы твои чувства.

— Я вижу, ты многое понимаешь. Скажи мне, что ты чувствуешь?

Старик кашляет, вытирает рот тыльной стороной ладони. Затем медленно поворачивает голову сперва слева направо, затем наоборот. Когда он перестает двигаться, то в тусклом свете электрического огня можно увидеть, как закатились его зрачки. Большие бельма глаз светятся голубым огнем, и в окружающем полумраке это производит устрашающее впечатление. Некоторое время старик пребывает в трансе, изредка издавая звуки, похожие на стоны. Когда он приходит в себя, его руки заметно дрожат, а со лба по лицу капли пота прочерчивают глубокие бороздки на запыленном лице.

Незнакомец меняет положение. Раньше он сидел на коленях. Теперь его ноги скрещены на земле, а руки лежат на щиколотках. Открытые ладони смотрят вверх, давая возможность небу утонуть в узоре линий на коже. В уголке его рта дотлевает сигарета, пепел падает на ворот одежды.

Старик едва приходит в себя.

— Мне не зря показался знакомым твой голос. Я видел тебя когда-то.

— Боюсь, та встреча не была приятной.

— Я ощущаю, как прошлое все еще имеет власть над тобой. Но не могу понять, что дает тебе новые силы.

— Моя смерть, по-видимому.

— Ты встречался с ней.

— Повезло разминуться. Но мы были очень близки. Кажется, что-то нарушило ее планы.

— Я тоже видел смерть. Но в тот момент ей не было до меня никакого дела.

— Тебе повезло. Обычно подобные встречи не кончаются ничем хорошим. Посмотри на меня внимательно, что ты еще можешь увидеть.

— Достаточно для того, чтобы прекратить этот разговор. Боюсь, встреча с тобой не сулит мне добра.

— Извини.

— Ничего страшного. Я давно жду, что произойдет нечто подобное. По правде сказать, я только этим и живу последние годы. Другой участи не будет.

— Ты прав. Но мне все равно жаль. Я думал, что ты будешь подготовлен.

— Ничего. Ничего. Когда мы приступим?

— У нас есть несколько часов. Не будем торопить их. Ведь мы еще не закончили разговор.

Больничная палата. За дверью суета и шум бегущих ног. Скрип колес от мобильных коек, звон разбивающихся склянок. Руки в силиконовых перчатках. Лица, закрытые стерильными повязками. Холодные, отстраненные взгляды эскулапов. Это за дверью.

А внутри тихий гул вентиляторов, увлажняющих воздух. Тихо шуршит помпа искусственного легкого, когда ее края трутся о плексигласовые стенки поршневого цилиндра. Мигают огни контрольных приборов.

Две руки крепко держат друг друга. Одна с силой сжимает пальцы, другая почти расслаблена. Лицо пациента настолько бледно, что сливается с окружающей белизной интерьера. Из двух людей один молчит, не имея сил ни к чему. Другой возбужденно шепчет себе под нос слова, адресованные лежащему. Но в ответ он не услышит ничего, кроме хрипа.

В палату входят трое. Они облачены в медицинские халаты. Волосы скрыты под матерчатыми шапочками. На лицах — маски. Один остается у дверей, слегка подперев их натренированным плечом. Остальные встают по разные стороны от кровати.

— Ты знаешь, зачем мы здесь. Не мешай нам довести дело до конца.

— Она уходит от меня… оставьте, дайте мне побыть с ней наедине.

— У нас нет времени. И у нее тоже. Хозяин не станет больше ждать. Нам надо торопиться.

— Будьте вы прокляты.

— Этого у нас не отнять, человек. Благодари, что нас ты не интересуешь.

— В чем она виновата? Что сделала?

— Пустые вопросы. Адресуй их кому-нибудь другому.

— Ей не будет больно?

— Не более, чем сейчас. Зато она вернется к жизни.

— Но ее уже не будет среди людей.

— Это проблема?..

Старик вытирает вспотевшее лицо куском материи.

— Ты, наверное, знаешь эту историю?

— Нет.

— Значит, это был не ты. Я обознался. Твой голос ввел меня в заблуждение, он так похож.

— Тебе больно вспоминать о том случае. Но вампиры редко меняют принятые решения. Он сделал выбор за обоих. Ты в любом случае не смог бы помешать ему.

— Никогда.

— Ты все правильно понял. Пожалуй, я должен сказать тебе, зачем пришел.

— Я догадываюсь.

— Тебе неинтересны мои мотивы? Ты так безразлично готов отдать свою жизнь.

— Она более не нужна мне. К тому же ее смысл давно стал достоянием прошлого. Сразу после того, как один из вас отнял у меня Мину.

— Да, кажется, ее звали именно так. Ты не интересовался ее дальнейшей судьбой?

— Нет. Как ты думаешь, она помнит меня?

— Едва ли. Хотя по вашим меркам прошло достаточно много времени, такая долгая жизнь. Но для нас эта река течет с несколько иной скоростью.

— Расскажи мне, каково чувствовать себя бессмертным.

Незнакомец смеется. Точнее, ему кажется, что он смеется. На деле его связки издают звук, похожий на карканье. Впалые щеки становятся еще более тонкими и прозрачными. Проступают обескровленные вены на лбу, отчего лицо кажется разрезанным на крупные мозаичные фрагменты.

— Я не знаю, человек. Ни разу об этом не задумывался. Мне нечего тебе сказать.

— Жаль. Я думал, что хотя бы один из вас может задать себе подобный вопрос. Но, видимо, у вас не хватает силы на подобные шаги.

— Сколько пафоса в тоне. Видимо, ты все еще считаешь себя выше нас. Даже после всего произошедшего.

— А что, собственно, произошло? Вампир посчитал, что моя сестра может стать его женой. После чего он выпил ее кровь, заменив своим ихором. А я должен был доживать остаток своих дней здесь, в песках, потому что каждый вампир в любом городе Марса перегрыз бы мне глотку, стоило бы мне пересечь границу.

— Человек, ты же остался в живых! Тебе мало этого?!

Старик неуверенно пожимает плечами.

— Я понял одно, вампир, что с такими, как вы, лучше не иметь дела. И каждое твое слово стало мне отличным доказательством своей правоты.

— Будем считать, что момент светской беседы подошел к концу.

— Да, именно так.

— Тогда я скажу тебе, зачем пришел.

— Мне кажется, я давно догадался.

9

Если ты не будешь бояться меня, человек, то боли не будет. Поверь, я знаю это наверняка. В свое время мне пришлось пережить нечто подобное. Но прежде, я хочу хоть как-нибудь оправдаться перед тобой. Я долго страдал, испытывая неприязнь к своему новому способу существования. Все, что было мне дорого в прошлой жизни, стало ворохом никому не нужных воспоминаний, которые со временем вытеснялись из моей головы совсем иными вещами. Сейчас я уже не смогу отрицать того, что все это было мне действительно неприятно. Но, как бы то ни было, я стал тем, кем стал. И не собираюсь противиться естеству. Я избавил от бремени жизни не одну тысячу людей. Я делал это, испытывая истинное наслаждение. Кто-то уходил быстро, насыщая меня своей кровью. А кому-то пришлось долго и мучительно умирать, захлебываясь болью.

Ты вряд ли сможешь придумать столь изысканные проклятия, которые я слышал в свой адрес. Только перед лицом гибели человеческая фантазия до конца исчерпывает свой ресурс.

Моя история проста и вместе с тем достаточно занятна. Тебе понравится.

Меня пытались убедить в том, что мой порыв, приведший к гибели семьи, этих напыщенных выродков, есть заранее спланированное волеизъявление наших богов. Но я чихал на это. С момента перерождения меняется не только наша физиология, помимо стресса, который испытывает наше тело, мы, естественно, переживаем и психологический дискомфорт. Большинство каинитов не пытаются понять, в чем же состоит истинная причина такой ломки. Но я понял это.

Представь себе, что вампир с ихором родителя получает не только качества психосоматического свойства, но и устойчивую веру в наличие некоторых канонов, чья нерушимость является гарантией существования твоего персонального универсума. Что любое нарушение, несоответствие, отход от принятых правил расценивается как величайшее преступление. Такое должно караться немедленно и жестоко.

Каково же было мое потрясение, когда я обнаружил, что семья, членом которой мне суждено было стать, не просто закрыла глаза на возможную ересь, а активно культивирует ее, выращивая семена порока и безверия в каждом своем собрате. Игнорировать такое вопиющее неуважение к канонам я был не в состоянии. Все мое естество противилось этому. Я долго искал решение сложившейся дилеммы. А потом понял, что иначе, как через уничтожение ереси, через выкорчевывание нечистых посевов, нельзя спасти остальной урожай. И орудием должен быть я сам.

Но те, кому я так смиренно молился, прося поддержки, не просто не услышали меня. Зная обо всем, Патриархи медлили с окончательным ударом. И нанесли они его именно в тот миг, когда я сам подошел к завершению собственного замысла. Они решили, что мой порыв настроен против них. И приготовили мне тяжелое испытание.

Тогда я решил, что имею право более не слушать их приказов. Я начну свою собственную войну.

Но для этого мне нужна твоя кровь, человек. Не сопротивляйся и не бойся. Тогда боли не будет.

Глава 13

1

Тускло мерцают люминофоры, чьи колонии искусственно привиты на поверхность нескольких полиуглеродных пилонов, укрепленных на стенах. Но этого света более чем достаточно для комфортной беседы двух старых знакомых. К тому же, перерождаясь в процессе фотосинтеза, бактерии обладали способностью менять свой цвет, отчего настроение в помещении также изменялось. Но самое удивительное, что подобные метаморфозы неразрывно связаны с тем, в каком направлении пойдет беседа. И тот из участников диалога, кому открылась закономерность таких превращений, будет иметь преимущество в разговоре, неявно влияя на его течение.

— Ян?

— Да?

— Есть в нашем прошлом таинственные истории, истинный смысл которых от меня ускользнул?

— Будь терпелив, всему свое время.

— Ошибаешься, если думаешь, что все еще обладаешь властью над временем.

— Хорошо, ты прав. Во всем. Итак, в начале я расскажу тебе о переселении.

Морщина пролегла по лицу. Глубокая морщина. Издали она была похожа на тонкую полосу тени. По мере приближения ее размер увеличивался. Сперва тонким ручьем, затем широкой рекой и, наконец, глубокой пропастью разделила она лицо на две неравные половины.

Шерхан молча стоял на берегу океана, внимательно вглядываясь в туманную дымку. Ожидание начинало утомлять его, но он был вынужден смириться с этим. Иного выбора в сложившейся ситуации не было. Возможно, что это было к лучшему.

Ватек переживал интересное состояние. Он учился терпению, что ранее было ему недоступно. Выводы, сделанные им за прошедшие несколько дней, ясно показали, насколько несовершенными были его первоначальные планы, с каким высокомерием и дерзостью пренебрег он возможностями своих противников. За что начал расплачиваться, и выставленные счета оказались слишком велики. Иные, менее сильные личности, восприми они произошедшие события как знак неизбежного поражения, давно бы опустили руки и сложили бы оружие. Но Шерхан был вылеплен из особой глины, крепкой как сталь. Он все еще был очень далек от подобных мыслей, несмотря на то что многие его соратники были готовы сдаться в любой момент, уповая на милость Патриархов. Он чувствовал это, с каждым днем волна неприятия, катившаяся от окружающих, набирала силы. Туманные знамения, если они действительно являлись таковыми, имели на каинитов, слабых духом, огромное влияние. С этим приходилось бороться. Но Ян отдавал себе отчет в том, что репрессивные методы могут только усугубить сложившуюся ситуацию, но уж никак не способствовать ее позитивному изменению. Прежде всего проблема крылась в отношении рядовых вампиров к тем силам, против которых выступил их лидер. И это была неразрешимая проблема. Движение, зародившееся внутри туманной завесы над линией горизонта, отвлекло Шерхана от гнетущих мыслей. Он напряг глаза, подался вперед. Постепенно до него стал доноситься шорох, который могли издавать только большие кожистые крылья вампира, предпочитающего полет прочим видам передвижения.

Ночь. Холодное дыхание ветра заставляет плотнее кутаться в одежды. Шум моря, по кромке берега, омывая босые ступни в соленой воде, идет человек. Он сильно сутулится, вжимая голову в плечи, руки заведены за спину. Тот, кто ожидает его уже несколько часов, стоит в некотором отдалении, опираясь спиной на базальтовую глыбу, единственного свидетеля климатической трансформации, имевшей место на этом берегу. Он поднимает голову и смотрит на приближающегося. Хотя никто не произносит ни слова, им обоим все ясно. Вместо приветствия они обмениваются кивками и весьма многозначительным молчанием. Пришедший хочет что-то объяснить, но уверенный жест собеседника прерывает его. Не стоит, сверх уже сказанного лишним будет любое слово. Но все же для долгого молчания наступит более подходящий момент, а пока им есть что сказать. Пауза будет длиться ровно до тех пор, пока один из них не наберется смелости нарушить тишину. Но для лишних свидетелей звук речи утонет в реве прилива.

Шерхан улыбается. Выходит фальшиво, но, пожалуй, от него трудно ожидать чего-либо другого. К тому же его гостю нет никакого дела до подобных проявлений эмоциональности. Сейчас, когда его крылья складываются, кроме щемящей боли в лопатках, его более ничто не интересует.

— Все же, старый друг, ты откликнулся на мой призыв. — Ватек помогает трансформировавшемуся вампиру подняться с земли.

— Да, я тщательно все обдумал и понял, что не могу оставить между нами даже намека на недосказанность.

— Это похвально, но мне больше хочется знать, не поменял ли ты своего решения.

— Нет, Ян, более ни слова об этом. Я, мой клан останемся здесь. Мы никуда не полетим.

— Но почему, Ратклифф, почему ты так упрям.

— Я ждал высшей воли, но ответа не получил. Значит, для меня еще не настало время.

— И не настанет никогда, если ты продолжишь оставаться таким упрямым. Я не раз говорил тебе, что каждый каинит имеет полное право вершить свою судьбу без оглядки на Патриархов.

В течение беседы каиниты мерили шагами полосу прибоя. На последней фразе Ватека его собеседник остановился. Встретились их взгляды. Несколько секунд каждый вампир пристально изучал собственное отражение в чужих зрачках.

— Мне все ясно, Ватек. Абсолютно все. Ты не пророчишь мне новое будущее. Ты подстрекаешь меня.

— Ты не слышишь меня.

— Нет, Ян, это ты глух к моим словам. Тебе известно, какие слухи ходят о тебе?

— Вполне.

— Я не придавал им большого значения. И, видимо, напрасно. Я думал о нашей дружбе, не подозревая, во что ты втягиваешь меня. Это бегство, и ты призываешь меня пойти той же дорогой, которую уготовили для ренегата.

Ватек молчит. Больше всего он хочет убить Ратклиффа. Пожалуй, это может стать отличным прощанием с Террой. Да, закрыть дорогу назад кровью побратима.

Почувствовав холодное излучение, исходящее от Ватека, Ратклифф делает несколько шагов в сторону, слега поворачивается к Шерхану боком, прикрыв рукой левую половину груди.

Но Шерхан не доводит мысль до воплощения.

— Почему ты веришь им больше, чем мне, Ратклифф? Почему?

— Они создали наше общество. Они — наш закон.

— Тогда объясни мне, почему твой закон бежит, поджав хвост, без оглядки, оставляя нас на враждебной планете.

— Твоя оценка их поступков пристрастна и неверна. Это не бегство, это колонизация. Но ее плоды не будут принадлежать нам. Это вотчина Патриархов и только их. Наше время придет гораздо позже.

— Но ведь они не запрещают нам покидать Терру! Не запрещают!

— Но и не дают разрешения.

— Что ж, старый друг, в таком случае нам более нечего сказать друг другу. Прощай.

Терцио внимательно выслушал Ватека. Долго хранил молчание, после чего все же высказался:

— Я полагаю, это только часть истории.

— Верно. Продолжение будет куда занимательнее. Но сперва несколько подробностей.

В сущности, до того, как развиваются люди, каинитам не было никакого дела. Прежде всего решающее значение имели только два вопроса — безопасность и пропитание. Пока агрессивность людей не переходила тот порог, за которым перед слепой волной человеческой злобы не устоит ни одно существо в мире, вампиры относились к ним не иначе как к пищевому ресурсу, безмозглому и безвольному. Однако способность корма давать отпор зачастую делала подобные максимы не более, чем фигурами речи.

Как бы то ни было, развитие людей не могло идти отдельно от развития вампиров. Особенно тесная взаимосвязь наметилась после первого серьезного противостояния этих двух биологических видов.

2

— Ты говоришь о войне, после которой Патриархи наложили Ограничение.

— Да. Отныне и впредь вампиры не могли нападать на людей по собственному произволу и уничтожать их бесконтрольно. Люди же обязались не учинять охот на нас до тех пор, пока действуют условия перемирия.

— Все это мне известно.

— Согласен. Но кое-какие сведения тех времен многие из нас стараются не вспоминать. Например, когда ты получил перерождение?

— В конце двадцатого века. Я младше тебя меньше чем на пять сотен лет.

— Дело не в этом. Главное — помнишь ли ты свое перерождение?

— Это достояние моего человеческого прошлого. А с тех пор я более не человек.

— В две тысячи сто тринадцатом году люди и вампиры схлестнулись в первом и единственном конфликте, охватившем почти всю Терру. В войну были вовлечены также и низшие Дети, внимание к которым у Патриархов было не таким пристальным, как к вампирам. Огонь вражды горел почти триста лет.

А началось все следующим образом. Выяснилось, что Патриархи очень плохие родители. Хотя с разных точек зрения и оценка может оказаться разной. Так, для людей, еще помнивших о теплоте чувств друг к другу, полное безразличие к собственному потомству было неприемлемо и невозможно. Попечительство над детьми в ряде случаев принимало весьма резкие формы, что, впрочем, в не меньшей степени зависело и от самих детей. Патриархи же практически не интересовались судьбами тех, кто принял перерождение из их рук. Тем более что подобных вампиров, носителей чистейшей из кровей, было совсем немного. Чуть более двух десятков. Именно они, каждый в свой срок, стали основателями могущественных кланов или семей, чье потомство с каждым поколением приобщенных и кровных родственников становилось дальше и дальше от Вершины, на которой устроили свой трон Патриархи.

Более того, последние оказались недостаточно дальновидны, упорно пренебрегая тем, что происходит с каинитами на биологическом уровне.

— Однажды мы обнаружили, что не боимся солнечного света. Мутации, происходившие в наших организмах, рано или поздно должны были привести к чему-нибудь подобному, но вряд ли кто-либо мог предугадать, чем в конечном итоге все это завершится. С одной стороны, у нас стало на одну слабую сторону меньше. С другой стороны, окажись мы более прозорливыми, это явление возложило на нас некоторую ответственность, коей мы пренебрегли.

— Да, это все весьма поучительно. Ян, я не думал, что ты будешь скармливать мне хрестоматийные истории.

— Усмири свое нетерпение, Хранитель ауры. Все самое интересное еще по-прежнему впереди.

Помимо избавления от светобоязни были обнаружены и следующие изменения. Серебро из разряда смертоносного вещества стало просто сильным аллергеном. Конечно, в зависимости от пропорций и объемов аргентума в оружии сапиенсов оно по-прежнему представляло для нас немалую опасность, но уже не было панацеей в борьбе с нами. Но все это было не так важно.

Сузился Барьер…

— Постой! Барьер? Я был плохим учеником в свое время. Ха, я читаю ауры, а это должно было стать лучшим способом увеличивать собственные знания. Что ты вкладываешь в смысл этого слова?

— Для большинства из нас Барьер — не более чем осколок старой мифологии. О нем сейчас редко кто помнит, даже для посвященных Барьер стал практически мифом, неким иррациональным напоминанием о правампирах.

— А что же имеет место на самом деле?

— Что ж, постараюсь объяснить в нескольких словах.

Барьером называли границу, отделяющую миры людей и каинитов. На уровне метафор считалось, что таким образом именуют те психосоматические признаки, по которым отличаются наши виды. Однако некоторые древние книги повествуют о первых каинитах, носферату или неумерших кровососах. Практически все хроники уничтожены, а то, что сохранилось, является не более чем беллетристикой. Согласно их преданиям, Барьер был создан богом сапиенсов с целью раз и навсегда отделить порождения тьмы от его мира. Но поскольку их бог отличался склонностью к всепрощению, он создал ряд заповедей, соблюдая которые, любой каинит, — соблюдай он законы в точности по духу и букве, — имел шанс на обратное перерождение. Да-да, вампир, добровольно отказавшийся от пития живой крови, мог вновь стать человеком. Говорят, что первые носферату поступили именно таким образом.

Жизнь их мало отличалась от скотского существования, вряд ли достойного таких могущественных существ, которыми они являлись. Мотивы их выбора нам неизвестны, да и искать их уже не имеет смысла. Правампиры сделали свой выбор и стали людьми. Они жили в пещерах, загнанные под землю не только страхом перед светом солнца. Люди постоянно шли по их следам, желая уничтожить во что бы то ни стало. Некоторые носферату не выдерживали условий обета и срывались. Все они, рискнувшие выйти из убежищ, были уничтожены. Те, чье терпение и сила воли были несравненно крепче, достигли желанной цели. Объятия сердобольного бога ныне были открыты для них.

Но эта история имела бы мало смысла, если бы не содержала ряд подводных камней и вторых, сразу неразличимых, смыслов. Барьер касался не только вампиров. Любая нечисть, обладающая собственным разумом, имела тот же шанс, который был дан носферату. Однако воспользовались им только носферату. Вервольфы и ликантропы, малефики и колдуны предпочли остаться во мраке.

Их души, бесспорно, были настолько черны и непроницаемы для семян добра, что, пожалуй, в мире долго еще не будет силы, способной изменить их сущность.

Прошло несколько столетий. И люди стали замечать, что ночь вновь запахла кровью и страхом. Произошло это следующим образом.

Осень выдалась слишком дождливой. Дороги превратились в хлюпающие зловонной жижей трясины, в которых застревали все, без кастовых, сословных и имущественных различий. Кем бы ни был путник, от простого смерда до титулованного лорда, он не был застрахован от того, чтобы его конь или повозка или он сам не застрял бы в грязи и мутных селевых потоках. День практически не отличался от ночи. Тот же шум ветра, та же мелодия дождя, от которой в ушах стоит нескончаемый переливчатый звон.

Страшнее бездорожья может быть только гниющий на полях хлеб. Не завершившие созревание колосья, полные больших зерен, которые могли быть собраны и перемолоты в отличнейшую муку, из которой искусные пекари приготовили бы горячий хлеб, под потоками воды превращались в кашеобразную, источающую слизь массу, осыпающуюся на посевные земли. По лесам звери разбредались по берлогам и норам, чтобы хоть как-то спрятаться от всепроникающей влаги. Их зачаточные разумы, все их инстинкты говорили об одном — если, так или иначе, вода не уничтожит все живое, голод завершит ее черное дело.

В церквях, церквушках, скитах и отшельнических пещерах люди неустанно молились только об одном — о прекращении ненавистной непогоды. Но даже если на небе и прислушивались к их голосам, к их плачу, то просветления небосвода, когда сквозь свинцовую тучу мелькнет яркий росчерк солнечного света, были весьма непродолжительны.

Одной такой ночью, когда гроза бушевала особенно свирепо, расточая без скупости молнии и громы, на окраине небольшой деревушки полночную тишину разорвал на части крик ужаса и боли. Именно им была завершена трапеза вампира, попросившегося к очагу.

Скрипят половицы, прогибаясь под тяжестью человека, идущего по ним. Скрипит старая дверь, ее остов рассохся, впитывая в себя влагу из окружающего воздуха, а петли покрылись толстым слоем ржи, забыв, что значит быть хорошо смазанными. В руках искрится кремень, он только что познакомился с яростной лаской огнива. Теплится пугливый огонек, обвивающий фитиль масляной лампадки.

В дверь начинают стучать более настойчиво.

— Кого там черти принесли? — скрипучим голосом произносит старик, хозяин домишка.

За дверью некто пытается ответить:

— Добрый хозяин, не приютишь ли ты пилигрима, спешащего в святые земли?

Старик ворчит, не злобно, но едко и громко:

— Да кому нужны эти святые земли. В такую-то погоду.

— Нужны, хозяин, нужны. Ты открой дверь, приюти путешественника.

— Что ж, коли ты божий человек, греха в моем доме от тебя не прибавится. А если ты разбойник или иной лиходей, то брать у меня нечего, сам убедишься.

Засов тоже старый, как и весь этот дом, покосившийся, вросший одним из углов в землю так крепко, что если найдется сила, готовая оторвать строение от земли, то она унесет с собой только три угла, а этот, северный, оставит как есть.

Но в сильных руках старика замок подчиняется и открывает двери. За порогом, под проливным дождем, стоит человек, не высок, но и не из низкорослых. Потертый дорожный плащ блестит в сумрачном свете лампады, настолько он промок.

— В том доме жили простые люди, двое мужчин, отец с сыном, и их женщины, чьи-то жены, чьи-то матери. Вампир, нашедший у них приют, не собирался никого убивать. В сущности, он даже не осознавал себя вампиром.

Еще ребенком он удивлялся тому, как тяжело ему находиться днем на улице, под лучами солнца. Его кожа сразу же покрывалась страшными волдырями, которые лопались, источая черный гной и зловоние. Он кричал, прятался по подвалам, убегал в лес, где мог долго жить, прячась в звериных норах и питаясь тем, что давали ему растения. Его водили к священникам, пытались лечить травами, заговорами и молитвами. Ничего не помогало.

Он рано осиротел, стал предоставлен сам себе. Родные места пришлось покинуть, слишком многие с радостью сожгли бы его как бесовское отродье. В его же планы не входил ранний исход из жизни. Первый приют ему привычно предоставил ближайший лес. Близилась зима. По утрам на ветках оседал кристаллизованный иней, утяжеляя их и пригибая к самой поверхности земли. К вечеру дул пронзительный ветер, гонящий по самому низу раннюю порошу.

Первые четыре дня голода он вытерпел более или менее стойко. Но на пятый день желудок предъявил ему весь спектр претензий и жалоб. Началось все с устойчивой колющей боли в брюшине, от которой острые иглы спазмов доставали до самого черепа, перед глазами крутили хороводы разноцветные пятна и искорки. Он попытался было перекусить сухими ягодами, которые чудом уцелели на кустарнике, не ободранные зверьем и не сорванные ветром. Ягоды были сильно мороженными и практически безвкусными. Облегчения они не принесли. Он маялся еще сутки, прежде чем зародыш решения, появившийся в его голове утром, не перерос в нечто куда более зрелое. Ему предстояло выйти на первую охоту.

В свое время отец, предпочитавший более привычный людям образ жизни — дневное бодрствование и ночной сон, — не удосужился научить сына примитивным навыкам охотника, как, впрочем, и любому другому ремеслу. Во-первых, он здраво предположил, что тратить время на это не имеет никакого смысла, ребенок с таким странным недугом вряд ли проживет много. А во-вторых, просто не успел, смерть забрала его в ту весну, когда сыну исполнился пятый год.

Поэтому искусству первого из доступных смертным ремесла ему пришлось учиться самостоятельно. На некоем уровне архетипов он чувствовал, что природа наделила его всем необходимым. Он знал, что дичь обладает весьма чувствительными слухом и обонянием. Но еще мать, пока была жива, отмечала не только его болезни, но и абсолютно бесшумную походку. А также отсутствие запаха, который по идее должна была источать его кожа.

А еще он знал, что может надолго входить в некое трансовое состояние. Он не теряет связи с окружающим миром, но при этом при замедлении моторных процессов обостряются всего его чувства. Глаза, в обычном состоянии весьма слабые и болезненные, начинают видеть так, что могут позавидовать многие книжные мудрецы, изобретающие для этого особые трубы, название которых… хм, он и читать-то не умел, так, слышал разные истории. К тому же, обычно слабые, лишенные тонуса, мышцы вдруг чудесным наливаются силой, которая может сохраняться очень долгое время.

Чуть позже, став старше, он поймет, насколько удачно и прозорливо он повел себя, не став никому рассказывать о своих способностях. Поступи он так, дай волю языку и, весьма вероятно, не прожил бы более и дня. Костер инквизиции умели разводить быстро и неумолимо. Как бы то ни было, судьбе было угодно, чтобы чудесный ребенок выжил.

Терцио оказался весьма благодарным слушателем. Возможность лишний раз услышать историю первого каинита особо важным событием не являлась. И в первый миг Хранитель аур готов был продолжить свои протесты по поводу хрестоматийных историй. Но Терцио был бы плохим Хранителем, если бы не увидел, в каком направлении движется аура Ватека, через какие точки преломления она проходит и что это все может означать.

Терцио собрался, он весь был настроен на восприятие новой истины, которая не спешила раскрываться перед ним. Ватек был большим мастером в области мистификаций. Это доставляло ему особое удовольствие. Картина мечущегося между разнообразных огней Терцио заставляла каинита внутренне заходиться в приливах смеха.

Наконец Шерхан дошел до ключевого события в старой истории.

— По идее Патриархов, по-своему трактующих переломный момент в жизни Каина, он был изначально настроен на питие людской крови. Он пришел в деревню именно за ней. Он чувствовал, что есть сила, препятствующая ему в осуществлении задуманного, но вместе с тем реальной угрозы для своих планов и себя лично он не обнаружил. Повинуясь смутному инстинкту, он стал проситься на ночлег. На третий раз ему повезло и дверь открыли. После чего вампир совершил свою кровавую трапезу.

— Верно, так записано в наших канонах. Также там говорится о Девяти Лордах, рожденных женщинами сапиенсов от Каина, которые положили начало остальным Семьям.

— Да, но со временем носителей чистой крови Каина практически не осталось. Их подвела буйная и агрессивная наследственность. Их кланы были малочисленны в силу того, что большинство их жертв просто съедались, а единицы, получившие перерождение, не могли стать хорошей базой для роста популяции. Очень скоро Девять Лордов были уничтожены. Но их семя уже было посажено. В каком-то смысле мы все так или иначе их дети, потомки Каина.

— В каком-то смысле?

— Лорды были сыновьями, прижитыми Каином от женщины-вампира. От обращенной им женщины. Многие ли из нас могут похвастаться такими родителями?

— Что ты имеешь в виду?

— Патриархи навязывают нам вариант канона, который подвергся массированной редакции. Почти полностью. Канон фальсифицирован.

— Но канон, как ты его называешь, просто свод негласных максим, устно оформленная воля самих Патриархов.

— Верно, но так было не всегда. Текущие правила появились только после войны с людьми. Той единственной полномасштабной схватки между нами и сапиенсами.

3

Александра вышла из душной кабины ховермобиля и, присев на скошенном ребре пилона, вытащила из нагрудного кармана стальную табакерку, в которой помещалось несколько унций наркотического порошка. Приняв весьма объемную дозу, девушка заглянула обратно в кабину, где на тесном месте рядом с водителем рылся в своем скарбе Хант. По всем внешним признакам он был весьма взволнован. Редкие седые волосы были сильно всклокочены, отдельные пряди упрямо топорщились в разные стороны. В глазах горел странный огонек, руки явственно дрожали.

Хант суетился, никак не мог найти удобного положения в тесной кабине. Но неизменно его взгляд был прикован к Компасу.

— Замечательно, замечательно.

Александра хмыкнула что-то себе под нос и вновь высунулась наружу. Она закурила, распустила волосы.

Солнце клонилось к закату. Девушка посмотрела на горизонт, где словно из ниоткуда вырисовывались силуэты спутников Марса, отражающих далекий свет, исходивший от звезды. Но ворчание, доносившееся из кабины ховера, заставило ее отвлечься от созерцания природных явлений. Александра спрыгнула с вездехода и медленно побрела в сторону от машины, в сторону от вечно всем недовольного Ханта.

Но найти искомое уединение ей было не дано. Хант догнал ее, тронул за плечо, остановил и заставил выслушать себя. Чего девушке хотелось меньше всего. А вот что ей было действительно нужно, так это свежая человеческая кровь. Горячая, сладкая, живительная. Но там, где она была вынуждена находиться, не было ничего подобного. Только силикат и ветер.

— Мы почти нашли его.

— Стокера?

— Да, дочь Ватека, да и еще раз да. Значит, этот чертов Компас работает.

— Забавно. Так ты направился на поиски с прибором, чья работоспособность, оказывается, находится под большим вопросом.

— Дочь Ватека, ты должна научиться быть более терпимой к древности. Этому прибору столько же лет, сколько всем нам в совокупности. Он был сделан существами куда более высокого порядка для более важных целей. Мы всего лишь бездеятельные свидетели мастерства прошлых лет.

— Во-первых, перестань называть меня «дочь Ватека»! А во-вторых, конкретные данные твой Компас выдает?

— Нет, но посмотри, капля практически приблизилась ко дну. Стокер где-то поблизости. И скоро наши пути пересекутся.

Александра пристально посмотрела на Ханта. Внезапная догадка обожгла ее мозг. Отчего-то внутри стало как-то холодно и неуютно, смутные волны непонятных чувств заструились по телу. Она сделала несколько шагов в сторону, села на песок, поджав под себя ноги, и случайно расстегнула клапан кобуры, укрепленной на правом бедре.

— Хант, ты можешь ответить на один простой вопрос?

— Конечно, всю свою жизнь я занимался именно этим. Отвечал на вопросы.

— Тогда это не заставит тебя тратить слишком много сил. Зачем мы здесь?

— Это твой вопрос?

— Именно.

— Мы ищем Стокера.

Александра была очень эмоциональным человеком. Обычно разумная подоплека тех или иных шагов и поступков придумывалась ее post factum. Но в данном случае она проявила исключительную выдержку. Имей Хант возможность увидеть ее мысли, он бы изрядно удивился.

— Я могу ошибиться в ряде деталей, но ты сказал отцу, что Стокер обладает знанием о местоположении Патриархов. Для того чтобы достичь той же цели, мы в первую очередь должны найти самого Стокера. Верно?

— Да. Что именно тебя смущает?

— Сущий пустяк. Ты также утверждал, что в своих поисках Стокер руководствуется указаниями такого же трейсера, какой есть и у тебя. Так зачем мы ищем Стокера, вместо того чтобы искать непосредственно Патриархов? А?

Александра ожидала любой развязки. Независимо от того, были ли ее подозрения обоснованы или нет, любая предсказуемая реакция Ханта была ей известна. Но каинит удивил девушку. Он глубоко вздохнул, поставил на песок Компас, до этого так нежно сжимаемый в руках, и раздавил его ударом ноги.

— Развеян очередной миф, — сказал он не без горечи в голосе, — любой каинит связан с Патриархами узами такой силы, что не нужны никакие побочные приспособления, чтобы разлученные судьбой дети и родители могли вступать в связь друг с другом. Ты абсолютно права, Александра, но вряд ли ты понимаешь, что истинные наши цели не входят ни в какое сравнение с честолюбивыми попытками воевать за власть.

— Оставлю твое последние заявление без внимания. По крайне мере до тех пор, пока ты толком не объяснишь, что мы здесь делаем.

Девушка рывком вскочила на ноги и направила на Ханта ствол своего оружия. Тот лишь ухмыльнулся.

— Импульсивность тебе к лицу, Александра. Правда, это абсолютно бесполезно… я имею в виду твое оружие.

За считанные мгновения Хант превращается в облако тумана. Александра пытается стрелять, но реактивные пули зря прошивают навылет горячий воздух пустыни. Девушка отбрасывает бесполезное оружие и сама пытается трансмутировать, чтобы принять иное, более подходящее обличье. Но тут к атаке приступает Хант.

Из того облака, в которое превратилась его плоть, бьет мощный поток концентрированной энергии. Его острие впивается в грудь Александры и отбрасывает девушку на землю. Когда ее спина касается поверхности, поднимая вокруг облако силикатного крошева, Хант подлетает и, зависнув над ее головой, выпускает из себя еще несколько субстанциональных отростков, оплетающих шею Александры.

— Охлади свой пыл, дочь Ватека, и выслушай меня.

— Этот Стокер, почему он так важен для нас? Я долгое время искал этому должное объяснение. Почему мой выбор в свое время пал именно на него? Почему, несмотря на всеобщее неодобрение, я и Яз приняли решение об инициации Брема? Как мы могли не заметить, что происходит с ним, какие мысли терзают его душу… Столько вопросов.

Первое время он весьма сильно тяготился стезей вампира. Он не мог пить кровь людей не в силу болезненной патологии, а по убеждению. Но однажды что-то сломалось в нем, и ярость, которую он выплеснул на сапиенсов, не имела примера. По крайней мере в прошлом «Ахерона». Мы не ошиблись только в одном — древнее знание действительно открылось Стокеру. Но он не пожелал делиться полученными сведениями. Ровно как и не пожелал дать новую жизнь забытым тайнам.

— Скажи в принципе, как он стал каинитом?

— Мы многие века собирали наследие нашего рода. Книги, фолианты, инкунабулы. Мы берегли их от людей, поскольку написанное кровью на дубленой коже девственниц вряд ли вдохновило бы их на нечто иное, нежели на желание к уничтожению подобной литературы. Мы же, лишенные способности прочесть и, соответственно, понять знания предков, не только стали хранителями этого бесценного материала. Мы знали, что если удастся найти удачное сочетание инициирующих кровей, то перерожденный каинит станет носителем способности расшифровать все то, что написано в этих книгах.

Эмпатическая охота, которую я вел, затянулась настолько, что была практически потеряна всякая надежда на успех. Мы инициировали несколько сотен новых адептов, но ничего, кроме рождения очередных вампиров, не достигли. Мы аккуратно и четко записывали и анализировали все события, происходящие с нами. Мы учились предугадывать, как изменится тренд нашего развития, по какой из возможных дорог мы двинемся в будущее. Вслед за Патриархами мы отправились на Марс, обосновались здесь, перевезли в наш новый дом все наше наследие, накопленное за века кропотливой и неблагодарной работы.

И вдруг я нахожу его. Молодого человека, ищущего нечто свое собственное в оккультных знаниях и мистификациях. Упорно изучающего вопросы с изнанки привычного ему мира. И в его глазах я читаю то, что уже не надеялся найти. Я принимаю решение допустить его до инициации.

— Перерождение?

— Мы называем этот процесс иначе. Я уже говорил тебе об этом. Мы не кусаем своих адептов, а просто переливаем им кровь, смешанную с некими препаратами, которые заставляют сердце пациента вырабатывать его уникальный ихор. Таким образом люди становятся каинитами клана «Ахерон».

— Я помню. Продолжай.

— Мне тяжело вспоминать это. Ведь все происшедшее так или иначе случилось по моей вине. Я привел Стокера в клан, я настоял на его инициации. Я патронировал его развитие и допустил ряд оплошностей.

— Какова была цель всех этих манипуляций?

— Создать существо с функциями уникальной дешифровальной машины. Свойства его мозга должны были превзойти все вычислительные ресурсы, которые так или иначе были вовлечены в процесс изучения письменного наследия каинитов. В частности, Канона Каина.

— Канона? Впервые слышу это название.

— Об этой книге не знает практически никто. Несколько избранных да, пожалуй, сами Патриархи. Ведь они так старались если не уничтожить Канон, то хотя бы как следует спрятать его.

— Почему ты рассказываешь об этом именно сейчас. Здесь и мне, а не моему отцу?

— Его будет тяготить любое лишнее знание. Энергия Ватека питается тем, что он не имеет никакой лишней информации о природе существ, против которых восстал. Даже небольшая капля, гомеопатическая доза информации, может разрушить его уверенность в правильности выбранного пути. Делать это нельзя ни в коем случае. Ватек должен завершить начатое. А вот те, кто будет рядом с ним и к чьим словам он будет прислушиваться, они-то должны будут ненавязчиво подталкивать его, корректировать. Иначе же ошибки будут неминуемо совершаться и это разрушит все.

— Ватек не будет слушать никого. Я в этом уверена.

— Что ж, Александра, время покажет.

Есть кое-что в этой истории, что я хотел бы оставить при себе. Никто не должен знать, что истинно формирует то связующее звено, которое держит меня и Стокера в единой цепи событий.

И есть главный вопрос: почему из всего клана выжили только я и он? Что содержит его голова и чего не могу увидеть я. Я боюсь, дочь Ватека, что дело не только и не столько в Патриархах. Но тебе не нужно знать этого. Тебе также может навредить любая лишняя информация.

— Он уже близко. Я чувствую его присутствие без помощи подручных средств. И есть что-то, сильно изменившееся в нем.

Александра вновь сидит за пультом управления ховером. А Хант ходит кругами, описывая неравномерные сегменты эллипса вокруг транспорта.

— Ты останешься внутри. Я создам Стену Преломления, чтобы сделать тебя невидимой. В нужный момент ты поможешь мне пленить Стокера.

— Он по-прежнему так важен?

— Да. Я предвижу, что его поиск увенчался успехом. Но как он достиг этого? Как?

— Компас?

— Дело не только в этом. Конечно, прибор мог привести его к Приюту здесь, на Марсе. Но у нас был аналогичный компас. Если Стокер шел, ориентируясь на каплю собственного ихора, а я, в свою очередь, цеплялся за то, что его сердце частично вырабатывает и фрагменты моей крови, то рано или поздно мы пришли бы в одно и то же место. Но этого не произошло.

— Значит, врет твой прибор?

— Девочка, инструменты правампиров не могут врать.

— Пусть будет так. Продолжай.

— Есть некое условие, ключевое состояние и еще что-нибудь. И Стокер нашел этот ключ. Поэтому Патриархи открыли ему местоположение своего Приюта.

4

Ватек делает небольшую паузу. В принципе он доволен тем впечатлением, которое удалось произвести на Терцио. Почему он не сделал этого раньше? Ян не может сказать однозначно. С одной стороны, ему с самого начала хотелось поделиться с собратьями открывшимся ему знанием. Ведь это началось задолго до убийств в Соборе. Еще не было конфликта, связанного с Миной. Да, были только смутные подозрения и нестерпимое жжение в сердце…

Терцио потрясен. Но всеми силами старается сдержать тот бурный поток эмоций, который изнутри бьется об стенки кожи, лезет наружу через глазницы, рот и носовые полости. Оплетает внутренности, расплющивает кости, превращая их в студень. Терцио боится. За целостность своего разума. Основы его мировоззрения всегда казались ему весьма прочными конструкциями. И вот по ним нанесен сокрушительный удар. Он переводит дух. Закуривает. Пытается собраться с мыслями.

— Я не думал, что твой рассказ будет иметь такое влияние на меня.

— Что ж, ты коснулся лишь подножия пирамиды. Впереди нас ждет долгое восхождение.

— Стоп, Ян, не торопись. Мне нужна некоторая пауза.

— Верю, старый друг. Охотно верю. Ведь все это началось задолго до нашего переселения сюда.

— Об этом ты пытался рассказать Ратклиффу?

— Приблизительно. Конечно, с тех пор я продвинулся далеко вперед. Но до сих пор остаются моменты, не поддающиеся моему пониманию.

Шерхан выходит на галерею, обрамляющую залу по внешнему периметру. Сквозь тонированное стекло он смотрит, как солнце поднимается на востоке.

— Мы проговорили всю ночь. Раньше встреча восхода была бы последним, что мы бы увидели в своей жизни. А теперь же ненавистное солнце не более чем источник света, далекая звезда, сгусток плазмы. Забавно.

— Что?

— Как мы могли бояться всего этого.

— Проклятие Каина.

— Какого из Каинов? Библейского братоубийцы? Или мальчика Каина, чье имя, данное ему по рождению, он сменил на звучный псевдоним?

— И того, и другого. Ведь я так понял твой рассказ?

На пороге стоял дряхлый старец в простой льняной рубахе, перепоясанной пеньковым шнуром. Длинные седые волосы, такая же борода, обрамляющая лицо. Глубоко посаженные глаза и пергамент кожи, глубоко и часто расчерченный морщинами и шрамами.

Старик же, со своей стороны порога, видел несколько иную картину. Юноша, почти еще мальчик, одетый в драный плащ, явно снятый с чужого плеча. Осунувшееся лицо, заросшее острой щетиной. Блуждающий, но ясный и твердый взгляд. Сильное тело, однако не совсем ясно, как в столь юном возрасте молодец смог обзавестись своей силой. А впрочем, для того, кто покинет утром этот дом, не имеет смысла оставлять здесь слишком много частиц от себя.

— Позвольте переночевать?..

— Проходи, раз уже открыто. Как звать-то?

— Каин.

— Плохое имя. И откуда ты, Каин?

— Из-за холмов. В лесу живу… то есть жил.

— И что же заставило тебя пуститься в путь?

— Глас Божий. Он позвал меня, и до тех пор, пока не найду я искомое, не будет мне отдыха.

— Я тебе уже говорил о твоем имени?

— Да, хозяин.

— Что ж, повторюсь, плохое имя.

Старик провожает Каина в комнату, сажает у огня. Дает еды и питья. Путник благодарит, но к пище не притрагивается.

Кроме старца, юноша знакомится с остальными обитателями дома. Все они крестьяне, старшие по давней традиции обрабатывают металл, куют то оружие, то утварь и инструменты, смотря на что спрос больше. Жены и дочери прядут, ткут и шьют. А еще кормят и рожают детей. Все как всегда.

После трапезы рассаживаются вокруг очага. Старик молится перед темной иконой, висящей в углу. Под ней — ладанка. Крестьяне осеняют себя крестным символом. И даже Каин следует их примеру. Пока…

— Пятьдесят лет.

Терцио слегка задумался, погрузился глубоко в себя, поэтому не обратил внимания на реплику Яна. Но тот повторил:

— Пятьдесят лет.

— Да?

— До последнего времени я не пил живую кровь пятьдесят лет. Символично…

— Находишь?

— Каин питался кровью животных ровно столько же. И за все это время его внешность не изменилась ни на гран. Он словно застыл на своем пятнадцатилетии. Вот почему приютившие его крестьяне так удивлялись молодому паломнику и тем историям, которые он рассказывал. Он задержался в их доме на три коротких дня. На рассвете, еще раньше их пробуждения Каин старался уйти куда-нибудь, чтобы спрятаться от солнца. Он не хотел афишировать эту особенность. Возвращался после заката. Чтобы снять с себя подозрение, он приносил с собой дичь, объясняя это особой охотничьей удачей, доставшейся ему в наследство от отца. Правды так никто и не узнал. На третий день случилось то, что навсегда изменило жизнь Каина.

— Он был изгоем. Он не мог понять причин своего отличия от людей. Вот потому-то и выбрал такое имя.

— Да, отчасти было именно так. Отчасти. Помни, что от носферату, правампиров, до рождения Каина прошло несколько веков.

— Каким образом в его кровь попал наш ихор?

— Не было ничего подобного. Скорее всего сам Барьер дал некий сбой, причины которого уже не найти. Природа сама заполнила опустевшую нишу. На осознание того факта, что мы необходимы этому миру, у нее ушло совсем немного времени. По космическим меркам.

— Почему Патриархи стараются скрыть от нас эту историю? Что ими движет?

— Помни, старый друг, пятьдесят лет Каин не знал человеческой, живой крови. Да, солнце губительно влияло на него, и он прятался от его лучей. Возможно, он также опасался серебра, хотя сейчас это не главное. Половину века он не испытывал Жажды. И это главное.

Терцио улыбается.

— Ян, а почему я не понял этого сам?

— Ты же вампир. Терцио.

Третья вечерняя трапеза. Третий вечер у очага. Старые легенды, библейские предания, молитвы. Мужчины чинят инструменты, женщины шьют.

Каин сидит в некотором отдалении. Почти дремлет. Неожиданно, как и все случайное, в сумрачной тишине раздается нечаянный вскрик. Из рук одной из женщин падают пяльцы, ткань расстилается по полу. А глаза внимательно смотрят, как по подушечке указательного пальца расплывается пятно крови.

Мужчины хмыкают. Кто-то убегает в другую комнату за куском чистой материи. Ведь надо перевязать рану. И никто не смотрит в сторону Каина. До него никому нет дела.

Он раздувает ноздри, чтобы вдохнуть как можно больше воздуха. Потому что грудь сдавила внезапная боль. В желудке вдруг образовалась бездонная дыра, в которую за считанные секунды унеслись все силы. Каин едва смог сдержать крик, теснившийся в груди.

В груди раздается толчок. За ним еще и еще. Что-то стучит в грудную клетку, хочет вырваться наружу. Это второе существо, новая сущность, до поры спящая в легких, в сердце, в голове, решает, что настал подходящий момент, чтобы явить себя миру. Оно, это второе «я», это древнее чудовище, нашедшее приют в слабом теле сапиенса, хочет вырваться на волю, переродиться. Оно чувствует кровь. Живую, полную сладкой витальной субстанции, дающей право на существование. И тварь недоумевает, почему пришлось так долго ждать.

Каин, прежний молодой человек со своими маленькими странностями, медленно поднимается из своего угла. Он подходит к женщине, сжимающей раненую руку. По воле злого случая простой укол о швейную иглу стал причиной обильного кровотечения. Каин садится на пол рядом с женщиной и смотрит прямо ей в глаза.

— Ты станешь матерью моих детей. Их будет девять у нас.

Каин прикасается губами к кровоточащему пальцу и начинает пить кровь.

Так он открывает для себя Жажду.

5

Хант практически завершил свои приготовления, когда из-за ближайших дюн вышла слегка сутулая фигура. Незнакомец остановился, присел на край песчаного холма, склонил голову к плечу и принялся наблюдать, как каинит внизу ходил кругами вокруг плотного сгустка тьмы неясной природы.

Александра увидела его сквозь визор внешнего наблюдения. Хант приказал ей закрыть фильтр остекленения кокпита, так что девушка оказалась полностью отрезанной от окружающего мира. Единственное, что связывало ее с действительностью, были системы электронного слежения. В первые мгновения Саша подумала, что визоры не справляются с помехами, вызванными начинающейся песчаной бурей. Но, переключив канал в спектр инфракрасного излучения, она поняла, что первое ее впечатление было обманчивым.

Среднесуточная температура на поверхности марсианской пустыни достаточно велика. Любое тело или предмет, обладающий более низкой температурой, в ИК-диапазоне будет выглядеть как пятно, градиентно окрашенное в бело-серые разводы. Поскольку температура тела каинита практически равна нулю, то на экране теплочувствительного радара можно различить только контур.

Саша напряглась. Сомневаться в том, кто именно предстал перед ней, не приходилось. Но вот как стоило бы поступить в этом случае?

Девушка едва поборола первое желание покинуть кабину. Хант четко и ясно дал ей понять, какой силой мог быть наделен Стокер. И что этого ему могло хватить на уничтожение нескольких десятков каинитов. А само применение подобной мощи зависело только от настроения вампира. Чего никто предугадать не мог. Поэтому Хант настоял на том, чтобы Александра не просто запечатала кокпит ховера, но и поставил жесткий временной замок. Теперь открыть доступ внутрь транспорта можно было или дождавшись срабатывания таймера, или же вскрыв корпус специализированным резаком, который обладал бы достаточной силой для того, чтобы разрезать многослойную броню на основе изомерного композита карбон-углерода.

Стокер ожидал найти своего суррогатного отца. Поэтому открывшаяся его глазам картина не стала сюрпризом. Без всяких приспособлений, основываясь на гипертрофированной чувствительности к энергетике окружающего мира и дьявольской интуиции, каинит знал, что по его следу неустанно идет некто, давно знакомый и отчасти родной. Когда силы вновь вернулись к нему, Стокер не без удивления обнаружил, что его разум скрывает в себе целую гамму чудесных и одновременно страшных талантов. И одним из них был дар всезнания.

Каинит жил во времени. В том смысле, что он не просто менялся с тем, как уходили в прошлое мгновения его жизни, а в смысле того, что он сам стал частью эфемерного хронического потока. Он мог совершать поступки, одновременно отождествляя себя с первым и третьим лицом. Он стал и вершителем, и свидетелем своих действий. Решение, мысль и дело потеряли свои различия в аспекте времени. Что было первичным, что вторичным, где полагалось следствие, а где была его причина — все стало одним целым. Одним существом.

Он открыл это для себя и удивился тому, каким плоским может быть мир для разума, не способного развиваться во времени. Поскольку само по себе время есть субстанция постоянная, просто лишенная массы покоя. Только конечность всего и вся отличает движущееся от недвижимого, живое от мертвого. Только так можно увидеть развитие и финал существа или процесса. Когда же оказываешься вне этого, то не знаешь, благодарить ли судьбу, или проклинать, скорбя по былому.

Даже бессмертие, будучи прежде всего явлением материальным, не дает такого эффекта. Спасибо памяти, умеющей очищаться от ненужных данных. Благодарность телу, способному видоизменяться.

Когда-то Стокер испытывал чувство, похожее на зависть. Он наивно полагал, что было бы очень кстати ощутить себя существом, равным какому-нибудь божеству. А достигнув желаемого, он уже не знал, радоваться этому или же оплакивать себя.

Она услышала чей-то крик. Звук был так силен, что ей пришлось плотно заткнуть уши руками, чтобы ее голова не лопнула изнутри. Тут же удар необычайной мощности сотряс ховермобиль. Сила, воздействующая на него снаружи, была достаточной для того, чтобы продавить бронелисты. Из разошедшихся швов со свистом выходил воздух, словно бы давление внутри ховера было выше, чем снаружи.

Александра испугалась. Из ее глаз хлынули холодные струйки слез.

Хант оставил в покое приборы и пристально всматривался в горизонт. В раскаленном воздухе пустыни предметы теряли свое четкое обличье, их абрисы превращались в искаженные кривые, переплетающиеся друг с другом. Но на зрение Хант никогда не полагался, он больше доверял своим чувствам, интуиции, дару прорицания. Он без труда уловил ментальный поток, который шел к нему от медленно бредущего существа, появившегося из-за песчаного холма далеко на стыке земли с небом.

Хант поправил пояс, которым был перевязан его длинный балахон. В одном из многочисленных кошелей, подвешенных на нем, он нашел колбу с запечатанной в ней магической суспензией. Осторожным движением распечатав пробку, он начертил вокруг себя защитный круговой контур, стараясь по возможности экономить порошок. Когда песок пропитался веществом из колбы, по окружности загорелся синий огонь, от которого силикат превратился в подобие вулканического стекла.

Хант выпрямился, вытер пот со лба. Бросил короткий взгляд в сторону ховера. Пусть эта девчонка сама придумает способ защитить себя, он же будет беспокоиться только о себе. Почему-то сейчас ему меньше всего хочется переживать за других. Тут хотя бы самому уцелеть. Но и малодушничать старый вампир тоже не собирается. Он включает переговорник.

— Дочь Ватека?

— Да?

— Мы нашли его… он нашел нас, — Хант делает особое ударение на второй части фразы, — он нашел…

— Что теперь делать, Хант?

— Тебе лучше всего закрыться в машине и при первой же возможности смыться отсюда.

— А ты? А миссия?

— К черту любые миссии, дочь Ватека! Ты и так уже достаточно узнала, чтобы продолжать спокойно жить. Слушай меня внимательно и передай это Ватеку. Никто и никогда не искал Патриархов, потому что…

Хант остановился. У него осталось не так много времени, чтобы продолжать постоянно сомневаться. Пришло то время, когда хотя бы самому себе он мог сказать правду. Но что-то по-прежнему сдерживало его.

Хант провел языком по обветренным губам, слегка заныли десны от того, что клыки полезли наружу. Вампир подвигал нижней челюстью, разминая ее.

— Хант! Говори же!

— Дочь Ватека, это очень важно… Они…

Вновь словно бы груда камней появилась в гортани, разрывая мягкую плоть. Вампир схватился руками за горло, стараясь размять внезапно затекшие мышцы.

— Слушай меня внимательно. Стокер должен встретиться с Ватеком сам. Но он не жаждет мира и будет убивать. В том числе нас с тобой. Я постараюсь задержать его, а ты предупреди отца.

Мощный удар воздушной волны опрокинул Ханта на землю. Он недоуменно посмотрел на то, как на мгновение заискрился воздух вокруг него. Он вскочил, бросил взгляд на землю. И завыл от отчаяния. Стеклянный контур рассыпался на осколки от мощной атаки Стокера.

— Уходи, Александра. — Хант сорвал с головы обруч с переговорником и, бросив его на песок, растоптал несколькими мощными ударами каблука.

— Мне больше нечего сказать тебе. — Последнюю фразу Хант произнес одними губами. Вокруг не было никого, кто мог бы услышать его.

В запасе у старого каинита оставались еще некоторые козыри, с помощью которых он мог продать свою жизнь по высокой цене. Однако возможный покупатель был весьма привередлив. Старик понимал, что судьба отмерила ему несколько болезненных мгновений, прежде чем передать его в холодные лапы смерти. Забвения Хант не боялся, ему было жаль только того, что слишком много ценных знаний уйдет вместе с ним. Но кому они будут нужны теперь, когда многие основы его мира стремительно меняют очертания, превращаясь из ценностей в пустяк. Он мог бы заплакать, но понял, что время сокрушаться и жалеть осталось в далеком прошлом. Настала пора расплаты за былую слепоту и гордыню. Он был готов к этому.

Стокер остановился в нескольких шагах от Ханта. Он сел на песок в любимую позу и подпер рукой голову.

— Здравствуй, отец, — тихо проговорил он, — в твоих рукавах еще припрятаны фокусы для нерадивого отпрыска?

Хант молчал. Он знал, что не сможет заговорить с собратом. В его словаре не было подходящих слов. Все остальное было бы простой тратой времени.

— Почему ты испугался меня, отец? Я не причиню тебе вреда. Ведь это ты дал мне возможность стать тем, кем мне удалось стать.

Старый вампир посмотрел на Стокера. Лишь бы не поддаться на его провокацию. Лишь бы не открыть рта. Ведь что он может сказать? Извиниться? Или продолжать настаивать на собственной правоте? Или, быть может, принять точку зрения заблудшей овцы, возомнившей о себе бог весть что? Бессмысленно. Никто не удосужится прислушаться к его словам. Для Стокера это не более чем лепет.

— А ты был прав. — Стокер поднял голову и посмотрел на Ханта. Он изучал вампира, внимательно следил за его реакцией. — Ты был прав, я повторю. То, что я искал, мне более недоступно. Как и прежде, им удалось ускользнуть от меня. И так будет всегда. Любой, решивший отыскать их по собственному произволу, ничего не достигнет. Потому что ищет не там, идет к ним не той дорогой. А ведь они близко. Ты просто руку протяни и коснешься их тел, почувствуешь, какой запах они источают. Разве это не просто? Отец, почему ты молчишь?

Он был сильнее. Он что-то понял, постиг, и это придавало ему огромные силы. Хант был беспомощным котенком, игрушкой в руках существа, наделенного огромным могуществом. И не мог ничего противопоставить этой силе, чьим единственным желанием было только лишь уничтожение всего вокруг.

— Предки были правы в своем решение перейти Барьер. Я давно подозревал, что они преследовали какие-то свои цели. Но все же их поступок казался таким глупым. Добровольно отказаться от власти, от той силы, которой они обладали. Вряд ли хотя бы один из нас решится на нечто подобное. Но я понял, зачем они это сделали.

Носферату были наделены особым даром. Они всеми фибрами своей души ощущали ту шаткость равновесия, которое поддерживалось во Вселенной. Они знали, что дальнейшее существование таких, как они, приведет к всеобщей гибели. Человеческая кровь стала тем катализатором, который завершил реакцию, и их глаза открылись. Я думаю, увиденное повергло их в такой ужас, что правампиры решили добровольно уйти. Видно, будущие страдания были многократно больше сиюминутной боли смерти. Ты ведь тоже так считаешь?

Хант сломался.

— Нет. Я думаю иначе.

— Ты всегда думал иначе. Почти как я. Но мне удалось вырваться из сетей твоего ордена. Мне удалось уничтожить вашу заразу. Такие, как ты, на словах провозглашали наше превосходство, а на деле всеми силами старались найти способ уничтожить всех одним ударом. Вы не зря так тряслись над своей рухлядью из прошлых жизней. Все ваши знания — суть орудие, которое вы так и не смогли применить.

— Что они сказали тебе, Стокер? Что они сказали тебе?

— Что все знали с самого начала, что вели меня к цели, следили за каждым шагом. Они были везде, слышали каждое мое слово, контролировали каждый вдох. Но я им не поверил! Как всегда, ведь я и раньше сомневался во всем, что слышал от вас.

— Неисправим! То, что ты сделал, не поддается пониманию!

— Лукавишь, отец, пытаешься закрыть глаза на очевидные факты. Скажи мне, когда ты понял, что все идет не так, как должно? Когда ты понял, в чем их слабость, где их уязвимое место?

— Не так давно, как тебе кажется. Но это не дает нам права…

— Нет! Это у них нет никаких прав превращать нас в бездумное орудие!

— Да, они были предвзяты. Как, в общем, любое существо, наделенное властью. Но тот порядок, который они обеспечили нам, был во благо. Благодаря им мы выжили!

— Мы не должны были выживать, мы должны были властвовать.

— Я уже слышал подобные слова из уст другого каинита. Это ничего не решает. Нас сломала наша же сила. Изуродовала.

— Каин хотел того же.

— Твой Каин был просто одним из сынов Его, который пошел по неверному пути.

— Об этом ты мне и расскажешь! Как получилось, что один из девяти сынов Каина предал его, скрылся, спрятался в тот самый миг, когда отцу нужна была помощь всех его детей. Как получилось, что один из девяти архонтов встал на сторону жалких тварей, кичащихся своей разумностью, а вместе с тем живущих подобно червям, пожирающим плоть земли, давшей им жизнь?!

— Ты ничего не знаешь об этом?

— Да?! А как получилось, что его память нашла уголок в моей голове? Через твою кровь, Хант, мне стали доступны тайны каинитов, которые ты так хотел скрыть. Почему ты дал жизнь целому роду, который продолжал воспевать Бога, против которого восстал твой отец?!

— Мальчишка! Ты даже не представляешь себе, куда мог завести нас Каин?

— И не хочу знать! Поскольку если тогда у меня не хватило на это сил, то я наверстаю упущенное сейчас.

Глава 14

1

Это было больно. Причем весьма. Отнялись обе руки и шея практически потеряла свою чувствительность, в центре груди зияла обширная рана с обугленными краями. 100 слегка приподнял голову, что стоило ему практически всех оставшихся сил, и увидел, как дырка такого же диаметра, как и в его теле, дымится в центре входной двери. Рядом с головой что-то с силой хлопает об пол. Скосив глаза, 100 видит прямо перед своим носом мощную собачью лапу с кривыми когтями. Потом нечто горячее капает ему на лоб.

Раздается очередной выстрел, и дверь слетает с крепежных полозьев. Вслед за этим раздается крик 99, потерявшего руку от меткого выстрела из наплечной гаусс-пушки. Когда эхо от залпа сходит на нет, кроме стонов двух раненых вампиров, старающихся всеми силами регенерироваться, в комнате остается только скрип сорванного отрикошетившим снарядом с крепления оконного сегмента.

— Джентльмены, я прошу прощения за столь громкое начало.

Машруш входит в комнату слегка пригнувшись, чтобы головой не зацепиться за верхнюю планку дверного портала. Затем, сделав несколько шагов в глубь помещения, он останавливается и присаживается на колено рядом с телом 99, отдачей прижатого к стене, в которой его спина проделала внушительную пробоину. Дневальщик средним и указательным пальцами приподнимает голову 99 за подбородок и внимательно осматривает лицо. Ладонь второй руки он кладет на затылок вампира и резким движением пригибает голову вниз так, чтобы длинные волосы каинита также приподнялись, обнажив участок кожи на самом стыке черепа и шеи.

— Так-так-так, — на лице Машруша расплывается улыбка, — так-так-так.

Он оставляет 99 в покое и повторяет манипуляции с его братом. В углу пес дневальщика принимается грызть оторванную конечность 99.

— У меня не было времени распланировать иной ход нашей встречи, господа. Я слишком поздно почувствовал ваше присутствие. Если бы наш общий знакомый не был столь скрытен, то мы бы избежали массы неудобств.

100 чувствует, как к нему возвращается способность передвигаться. Постепенно затягивается рана, хотя при этом боль не проходит, на некоторое время то ослабевая, а то вновь усиливаясь. С некоторым усилием вампир поворачивается на бок и приподнимается, опираясь на полусогнутую руку. Мутным взором он осматривает помещение. Больше всего его внимание привлекает стоящий неподалеку гигант с непропорциональным телом и большой грушеобразной головой. На его плече еще дымится сизыми клубами огромный ствол реактивного орудия. К тому же весьма интересно наблюдать за тем, как что-то, потемневшее от ожогов, поедает его спутник, зверь неясной этимологии. Но более всего странно то, с каким спокойствием на пороге стоит червь Порфир и молча курит, рассматривает носы своих солдатских ботинок.

— Сучонок, — протягивает 100.

Эта фраза никак не хочет до конца покинуть рот, застревая между зубами. Но вместе с сиплым выдохом все же она соскальзывает с губ и растворяется в воздухе.

Порфир медленно кивает. 100 чувствует, как чьи-то сильные руки отрывают его от пола и переносят к стене. Наконец он приземляется рядом с 99, по-прежнему прибывающем в бессознательном состоянии. Практически тут же, повинуясь ментальному приказу хозяина, пес в зубах приносит руку и кладет ее между ног 99. В его глазах читается запоздалое раскаяние за то, что конечности нанесен некоторый дополнительный урон.

— Нам все же стоит поговорить, джентльмены. Правда, придется несколько подождать, пока к нам не присоединится твой брат.

— Мы не родственники. — 100 презрительно щурит глаза.

— По крови — нет. Но вы связаны одной печатью Представителей. Что делает вас несколько ближе друг к другу.

— Что с того?

— Я тоже Представитель, — Машруш слегка спускает тяжелый пояс своей набедренной повязки, обнажая небольшую татуировку в виде ромба с вписанной в него стилизацией орла, — а это значит, что у нас гораздо больше общих тем для разговора, чем может показаться на первый взгляд.

100 кривится от нового болевого приступа. Он смотрит на брата, начинающего приходить в себя. Когда наконец 99 открывает глаза, его первым желанием становится вновь ринуться в бой. Однако он с ужасом понимает, что не может пошевельнуть ни одной своей конечностью. Поскольку от сильного удара о стену сломался его позвоночник, на регенерацию которого должно уйти очень долгое время. Смирившись с беспомощностью, 99 ругается сквозь зубы. Поскольку тело все еще реагирует на нервные импульсы с некоторым затруднением, артикуляция получается нечеткой.

Порфир наконец проходит в комнату и присаживается на ветхий диван. Тут же у его ног оказывается пес дневальщика, который не ложится, а буквально падает на пол, тяжелым телом придавив одну из ступней Порфира. Человек кривится, но остается неподвижен. У него нет желания связываться с чудовищем, способным в одиночку разорвать несколько десятков противников, чье физическое состояние во много раз крепче его собственного.

— Как носителям печатей, нам стоит обсудить ряд вопросов. — Машруш выбирает себе место в одном из углов, откуда просматривается все помещение, и с удобством располагается там.

— Во-первых, кто из вас обладает Полномочием?

99 внимательно смотрит на дневальщика, через некоторое время сдавленно произносит:

— Выполняя волю своего господина, Полномочием наделен я.

— Что ж, милорд… — после чего Машруш произносит нечто на древнем языке каинитов, — в моем лице рад приветствовать… — и снова с его губ срываются острые звуки темной речи.

100 сплевывает красную от сукровицы слюну и зло произносит, обращаясь к брату:

— Почему мне ни слова не было сказано о Полномочии?!

— Это не так принципиально, брат. — Спокойствие постепенно возвращается к 99, к тому же его больше интересует регенерация поврежденной руки.

Ведь со всем остальным можно разобраться позже. Но вслух он говорит совершенно иное:

— Надеюсь, все согласятся со мной, что более нет смысла обсуждать происшедшую потасовку. Единственный факт, весьма меня интересующий, — почему этот червь до сих пор жив?

Порфир закуривает еще одну сигарету. Несколько дней постоянного общения с вампира ми разного калибра заместили в его душе чувство постоянного страха на абсолютное безразличие ко всему, что происходило вокруг. Пожалуй, если бы этого не произошло, то разуму человека была бы нанесена достаточно глубокая психическая травма. Стоило бы ответить на вопрос 99 самостоятельно, тем более что ответ был понятен Порфиру. Точнее, той второй сущности, которая начала зарождаться внутри его сознания, не как отдельная личность, а скорее всего как некая новая грань его прежней. Зато с быстрым ответом нашелся Машруш, добровольного взявший на себя роль барьера между вампирами и человеком:

— Он несет на себе следы перерождения.

— Чья кровь?

В этом состоит одна из загадок, которую нам стоит разрешить.

— В каком смысле?

— Я перестал отбрасывать тень. — Порфир все же не выдерживает тяжелой ноши безучастного зрителя.

99 и 100 переглядываются между собой. 100, чья рана практически затянулась, встает, чем привлекает к себе внимание монструозной собаки. Та рычит, но не двигается с места. Вампир подходит к брату и помогает тому подняться.

Обращаясь к Порфиру, 99 произносит:

— Ты должен был сохранять наш визит в тайне, червь… Вместо этого ты привел к нам дневальщика, служащего Патриархам.

— Точно так же, как служите им вы, джентльмены. Просто мы с вами стоим на стороне разных фракций. Нами руководят разные силы со своими собственными целями. В этом нет ничего тайного.

Но вампир не обращает внимание на комментарий Машруша. Он продолжает обращаться к человеку.

— Я оцениваю твое поведение как предательство. Впрочем, у тебя это в крови. Сперва Ватек, потом мы. Я не сильно удивлюсь, когда дневальщик пострадает именно от твоей руки, слизняк.

— Мы начинаем заходить в тупик. — Терпение Машруша оказывается весьма скоротечным. — Этот человек вряд ли сможет ответить на все твои претензии, вампир. Наши роли были сыграны без нашего участия. Или ты будешь отрицать то, что с нетерпением ждал моего появления?

— Отрицать не стану, но не скажу, что встреча была приятной.

— Мне пришлось поступить так, иначе бы вы не стали меня слушать. Я тоже прибыл сюда не столько из-за действий Шерхана. Более того, моего господина это, в принципе, не интересует.

— Не все Патриархи озабочены восстанием? — Тут уже наступает черед удивляться 100, который все яснее понимает, насколько слеп он был в прошлом. — Разве мы не должны покарать отступника?

— Нет, — в голосе 99 читается некоторая грусть, — мы обладаем Полномочием для ведения переговоров, а не Дисциплиной, с помощью которой Ватека можно убить. Но на прямой контакт этот упрямец не согласится.

— Для этого вам нужен был я? — Порфиру надоедает то, что все знают куда больше его самого.

— Да. Но ты не справился.

— Отнюдь, наш человеческий друг с помощью некоторых таинственных сил превосходно выполнил свою работу. После того как он побывал в логове Шерхана, последний с удовольствием прислушается к нам.

99 вскидывает бровь от удивления.

— Я не удивлюсь, если червь все выложил Ватеку. И теперь нам стоит приготовиться к визиту его церберов. И после всего этого ты настаиваешь на том, чтобы до их пор позволять жить этой собаке?!

— Порфир стал носителем первообраза. Он, оставаясь человеком на уровне своей физиологии, стал превращаться в вампира. Это ли не повод хорошенько задуматься, во что выльется все, затеянное Ватеком. Прежде всего мой господин интересуется вопросами подобного свойства. Междоусобная возня не обладает достаточной силой, чтобы привлечь его внимание.

После такой пламенной тирады дневальщика неизбежно состоялась пауза весьма тягостного характера. Порфир, окончательно потерявший интерес к происходящему, занялся изучением своего нового внутреннего мира. Вампиры были поглощены финальными стадиями восстановления и начинали чувствовать голод. С одной стороны, более лакомой цели, которую представлял собой человек, было сложно придумать. Но присутствие дневальщика, явно имевшего намерение сохранить жизнь Порфира, накладывало определенное ограничение. Первым, что странно, затянувшуюся тишину прервал пес Машруша. Он поднялся, широко раскрыл пасть в зевке, обнажив ряды своих мощных клыков, и стал кругами ходить по пространству комнаты, громко цокая когтями по керамическому полу. Он по очереди смотрел то на хозяина, то на его оппонентов, пытаясь предугадать, в чью глотку стоит вцепиться в первую очередь.

По мнению пса, человек был наименее интересен в разрезе того, стоит ли кого считать врагом хозяина. Однако животное, более чуткое к тонким материям, ощущало эманации некой, неведомой до сего дня энергии, которую излучал Порфир. Это заставляло собаку неуютно топорщить жесткую шерсть на загривке и скалиться. Каждая мышца, составляющая борцовское тело, была до предела напряжена. Собака чувствовала опасность.

Не менее нервозно ощущали себя вампиры. Слова Машруша заставили их посмотреть на свое пребывание в Луксоре с иной точки зрения. И увиденное не доставило им особой радости. Собственно, никакой радости не было в том, что братьям пришло выступить в роли ширмы, дешевой приманки в то время, когда за их спинами разворачивалось действо более высокого порядка. Первым это понял 99, что естественно. Ведь он был куда более мудр и рассудителен, нежели его брат, склонный к импульсивности.

— Получается, что Патриархи не знают, что делать в сложившейся ситуации, — изрек он и сам испугался смелости суждения.

Ни разу за свою долгую жизнь вампир не мог даже предположить, что руководящая им воля может быть несовершенной, слабой, сомневающейся. Это было так же противоестественно, как и добровольный отказ от пития крови. Это было невозможно.

Машруш кивнул. И в этом жесте можно было прочитать особенную печаль, поскольку дневальщик сам тяготился осознанием того, что не может точно сказать, кому и зачем он служит. Момент всеобщего катарсиса разрушил Порфир.

— Вы все еще хотите видеть Ватека? — спросил он тихим, осипшим голосом.

2

Вампир долго шел к этому поступку. С самого начала он знал, что должно пройти очень много времени, пока он смирится с неизбежным. Но то удивительное превращение, которому он подвергся, было так тесно связано с самым опасным врагом любого каинита, что вопросы психологического барьера, невидимые при первом приближение, оказались самым серьезным поводом к тому, что прошло несколько долгих лет, пока он не решился на Поступок.

Он назвал его Первым Шагом. С большой буквы, произносить стоит с пафосным придыханием. Первый Шаг. Первый. Это слово нравилось ему больше всего на свете. Он мог часами сидеть в своем убежище, забыв про Голод, и произносить его разными голосами, по-разному артикулируя звуки, пробуя слово на вкус, смакуя его. Ему не было большого дела до того, как и почему трансформация коснулась именно его. И был ли он одинок в своих метаморфозах. Его интересовало только то, когда страх, съедающий его все с меньшей силой, отступит окончательно и позволит совершить желаемое. Сделать Первый Шаг.

Свое чудесное свойство он обнаружил совершенно случайно. С некоторой целью ему было необходимо совершить достаточно дальнее путешествие. Но заключительной его путь пересекся с двумя дневальщиками, нанятыми сапиенсами для инфильтрации. Охотники выследили его достаточно быстро. Ведь вампир не предполагал, что может столкнуться с сознательным противостоянием. Он просто шел своей дорогой, изредка появляясь из ночного мрака, чтобы очередная человеческая жизнь была принесена в жертву его Голоду. Дневальщики же стали весьма неприятным сюрпризом.

Их было трое. Старик, обладающий знанием. Воин, мощный и беспощадный. И юноша, готовившийся стать убийцей. Все — дети смертных женщин, зачатые вампирами. Все — на стороне скотов-сапиенсов, недостойных даже самого факта своих жизней. Но тем не менее.

Они шли по его следам. Он понял это с некоторым запозданием, поздно обнаружив признаки слежки. Это потом, когда разодранные тела охотников частично были употреблены в пищу, а частично оставлены гнить на солнце, он вспомнил некоторые косвенные признаки, по которым охоту можно было вычислить раньше. Первым прокололся юнец, он плохо владел своей аурой и волнение выдало его. Вампир, чьим временным убежищем от палящих лучей солнца стала станция метро, заметил его ближе к рассвету, когда, перемещаясь по заброшенным туннелям «мертвых» веток, обратил внимание, что ветер принес ему вполне определенный запах с севера. То есть со спины.

Вампир остановился. Насторожился. Он прижался спиной к холодному своду, накрывшему полотно монорельса, и начал трансформацию. Через несколько секунд от пола к потолку метнулось облако плотного тумана, в центре которого тускло горели два алых глаза, лишенных зрачков.

Но дневальщик не спешил совершать опрометчивые поступки. Несмотря на свой возраст, он имел кое-какое представление об охоте. Вместо того чтобы со всех ног броситься на вампира и взять его в одиночестве, он ждал. Вампира это злило. Он уже успел почувствовать приближение остальных охотников. От одного веяло дикой силой, он представлял собой реальную угрозу. Опасный, безжалостный, быстрый противник, сражение с которым отнимет очень много сил. Второй гораздо слабее, но это не повод сбрасывать его со счетов раньше времени. Все же трое дневальщиков на одного вампира — расклад достаточно серьезный, не дающий права на недооценку врага.

И вампир это прекрасно знал. Он жил не первую сотню лет. В прошлом у него были как победы, отмеченные обилием крови и изуродованных тел, так и черные времена, когда он был вынужден месяцами питаться кровью животных, борясь с людьми и Голодом, который приносил страдания, одно страшнее другого. Сейчас он представлял собой опасного и искушенного противника, которого не проведешь дешевыми трюками и уловками. Даже если на сей раз судьба вознамерится сыграть с ним какую-нибудь шутку и фортуна повернется к каиниту своей изнаночной стороной, он в любом случае не даст врагам повода к празднованию победы. Ведь он сможет забрать их с собой. Впрочем, сегодня вампир не планировал умереть.

Его первой жертвой стал старик. В ходе преследования он вынудил дневальщиков разделиться. Пустив по одной из веток своего фантома, он отвлек внимание воина. На юнца он напустил один из мороков, в которых был большим мастером. А вот старику он позволил последовать за собой. Он заманивал его все дальше и дальше в глубь катакомб, пока оба не оказались в перроне одной из заброшенных станций. Охотник вышел из туннеля, выбрался на плац и осмотрелся. В несколько сторон расходились ветки пересадочных транспортеров.

Дневальщик в очередной раз проверил оружие. Внезапно некоторое движение на периферии взгляда привлекло его внимание. Он насторожился. На его выбор было пять дорог, по каждой из которых мог пойти преследуемый вампир. Ошибка могла закончиться бессмысленным блужданием по пустым туннелям. А вот правильный выбор пути предоставлял несколько больше альтернативных вариантов развития. Но отчего-то старику не хотелось встретиться с вампиром лицом к лицу. Он не чувствовал в себе достаточных сил для единоличного поединка с врагом, но и отступать тоже не решался. Слишком много сил и времени было отдано на то, чтобы выследить и загнать жертву.

Если бы дневальщик знал, о чем именно думал в этот момент вампир, он бы не раздумывая повернул назад. И побежал бы не оглядываясь. Поскольку каинит не был расположен к актам милосердия. Он не просто хотел сбросить охотников со своего следа. Он хотел наказать их за дерзость, с которой они намеревались убить его. И, более не собираясь откладывать, он нанес свой первый удар.

Старик не успел отреагировать на темное облако, которое налетело на него со спины, окружило со всех сторон и обездвижило. В первую очередь после того, как его сердце сковал страх, дневальщик ощутил давление большой силы, которое железным обручем обхватило его голову. Он не выдержал напряжения. Выронив оружие и схватившись за волосы, он упал и принялся кататься по полу, визжа и воя от боли. Внутри облака, по-прежнему держащего его в плену, полыхал огонь, сжигающий кожу и добирающийся до внутренностей. Там, где мраморного пола станции касалось истерзаемое тело дневальщика, оставались черные лужи ожогового экссудата. Наконец, когда вампир завершил атаку, от старика осталось совсем немногое. Вампир вновь принял свое антропоморфное обличье и позволил себе слегка улыбнуться. В первую очередь потому, что не рассчитывал уничтожить дневальщика полностью, желая поживиться его кровью. Но азарт поединка оказался слишком сильным и вампир не успел остановиться. Но ведь впереди его ждали еще двое.

Юношу он нашел там же, где оставил в объятиях морока. Дневальщик, не обладающий достаточным опытом, не мог сбросить с себя чары и избавиться от наваждения. Вампиру это только облегчило работу. Он «встроился» в сущность иллюзии, став ее неотъемлемым звеном. Там, за гранью реальности, в которой молодой вампир-киллер стоял истуканом посредине двухполосного железнодорожного полотна с пустыми глазами, направленными в одну точку, и вокруг него клубился голубовато-серый туман, в котором изредка вспыхивали яркие цветные огоньки, каинит принял обличье морской волны, которая окружала плывущего в призрачных волнах юношу, которому казалось, что только в продолжении плавания есть смысл его существования. Он плыл по спокойным водам, не думая более ни о чем. Все, что не касалось окружающей его воды, не имело смысла и значения. Только волны, поддерживающие его тело на плаву, были ему в радость. Он говорил с ними, открывая все свои тайны и секреты. Он делился с океаном своими мыслями, желаниями и стремлениями. И не чувствовал, как с каждым взмахом руки, с каждой новой волной, обтекающей его, уходят в ничто его силы. Он не видел и не мог видеть того, как частично материализовавшийся вампир обнял его за плечи и острыми клыками впился в яремную вену. Совсем скоро все было кончено.

Воин доставил вампиру больше всего хлопот. Не тем, что был мощным противником, которого нельзя было победить трюкачеством или испугом. А тем, что прежде всего надо было выйти с ним в открытое противостояние. А для этого воина надо было найти. Но с этой задачей вампир справился достаточно быстро. Одно смущало его. По внутреннему ощущению время снаружи, за толстым пластом земли и бетона, который служил рукотворным небосводом метрополитена, солнце подошло совсем близко к рассветной точке. Что не преминуло отразиться на самочувствии каинита. Сколько бы крови и витальной энергии он ни поглотил, суточный цикл не становился от этого некоторой абстракций, не имеющей смысла. Каинит устал, его тянуло в сон. Выпитая кровь приятно согрела внутренности, но она же и отяжелила тело, сковала и обездвижила его. В битве с охотником это могло повлиять на исход. Но вампир заставил себя мобилизоваться, отбросив прочь все лишние мысли.

Вот они сошлись. В целом тот бой стал для каинита не более чем серым, пустым воспоминанием. Ведь он, как обычно, вышел из него победителем. Но одно обстоятельство, заставляющее его переживать те мгновения снова и снова, оставалось для него большой загадкой.

В целом линия событий развивалась по следующему сценарию. Вампир и дневальщик, каждый в свою очередь, израсходовали весь арсенал доступных им средств взаимного уничтожения. Но победа той или иной стороны все еще была достоянием будущего. Оба противника устали. Вампир тратил много сил на регенерацию ран, дневальщик же боролся с иллюзиями и мороками, также ему приходилось следить за тем, чтобы вампир не добрался до его вен. Боезапас его оружия был практически полностью израсходован. Оставался только короткий клинок, чья режущая кромка была выкована из сплава стали и серебра.

Но до рукопашного поединка дело не дошло. Дневальщик стал жертвой собственного удивления. А вампир… победил лишь потому, что, повинуясь законам природы, его организм удачно трансформировался.

Итак, охотник, прежде чем обнажить меч, воспользовался мощным ксеноновым прожектором. Свет, излучаемый им, по своему спектру был близок к солнечному, а стало быть, служил отличным оружием против каинитов. Но в тот день дневальщик был сильно удивлен тем фактом, что, несмотря на мощный поток фотонов, который по всем правилам должен был превратить кровососа в небольшое количество пепла, вампир без всякого видимого усилия прошел сквозь луч света и оказался в опасной близости. Охотник не успел отреагировать, и каинит, сбив его с ног, впился клыками в шею, выпил дневальщика до последней капли.

И после этого забился в судорогах мощной истерики. С большим опозданием до его сознания дошло, что по всем законам он должен был если не сгореть полностью, то по крайней мере получить серьезные ожоги. Слегка успокоившись и разобравшись с происшедшим, вампир поднял прожектор. Повертел его в руках, укусил ручку. Так, абсолютно немотивированно. После чего решился на эксперимент. Он включил прожектор.

Несколько секунд он просто освещал им стены вокруг себя, стараясь по возможности смотреть на сам луч. Потом, набрав в легкие как можно больше воздуха, он осветил ладонь второй руки. И… ничего не произошло. Вместо того чтобы покрыться волдырями, лопнуть, а затем и сгореть дотла, его рука не претерпела никаких изменений. Дневной свет больше не был для нее губителен.

Могло ли такое быть? Быть может, смысл был сокрыт не в нем, вампире с чудесным иммунитетом, а самом прожекторе? Он осмелел, начал освещать разные участки своего тела. Но вместо того чтобы отбросить прочь прожектор и скрючиться в болевом спазме, он не ощущал ровным счетом ничего болезненного. За исключением психологического дискомфорта от самой мысли о соприкосновении с солнечным светом. Но чтобы полностью удостовериться в своей неуязвимости, вампиру стоило подвергнуть себя воздействию лучей настоящего солнца.

Именно к этому шагу, нет — Шагу, он и шел несколько следующих лет. Прежде всего преодолевая внутреннее сопротивление и страх.

3

— У вас практически не осталось времени. Так что, если Ватек все еще интересует вас, рекомендую поторопиться.

100 полностью восстановился. Вместе с частицами нового тела к нему вернулись былые агрессивность и постоянная жажда крови. В связи с этим его внимание опять было приковано к Порфиру, которого он до сих пор не мог представить в качестве, отличном от пищи. Только присутствие Машруша, в чьем физическом превосходстве вампир уже убедился, да предостерегающие жесты и взгляды брата удерживали его от конкретных действий. Не будь всего этого, человек давно бы был выпит. Никто не мог дать точный ответ, каких усилий стоило 100 не думать об этом.

Порфир переместился к окну и посмотрел вниз. Всего час назад он стоял там и в нерешительности гадал, на чьей он стороне и что в сущности-то происходит. Сейчас оттого Порфира осталась только внешняя, плотская оболочка. За кратчайший срок ее внутреннее содержание превратилось в существо абсолютно иного свойства и характера. И хоть оно до сих пор оставалось Порфиром в том смысле, что хранило все его воспоминания, желания, планы действия, на уровне мотивации и склонности к тем или иным поступкам это был совершенно иной человек. Порфир отдавал себе в этом отчет. Но что с того?

Тем временем 99 постепенно начинал тяготиться пустой болтовней. Для себя он уяснил одно — как бы-то ни было, он прибыл в Луксор с вполне конкретной целью. А это означало, что как бы ни менялись обстоятельства вокруг него, он должен был выполнить задуманное. В этом выражался не только кодекс чести, негласно действующий в среде Посланников, но и сказывалось влияние высшего разума, чьи замыслы 99 воплощал в реальность.

Но вслух каинит озвучил несколько иную мысль.

— Сейчас опасно вступать в контакт с Шерханом. Своим необдуманным поведением человеческий червь лишил нас фактора внезапности.

Порфир несколько изменил тактику общения. В первые минуты его забавляло то, как упорно вампиры не обращали внимание на его присутствие. Но с тем, как неумолимо беседа приближалась к главному вопросу, его терпение иссякало все быстрее. Теперь он решил вести разговор только с дневальщиком, который так или иначе не игнорировал его сознательно.

— У нас есть шанс увидеть Ватека до того, как он покинет Луксор.

Машруш приподнял бровь, без слов задавая свой вопрос.

Порфир понял, что хочет услышать дневальщик.

— Я почувствовал это. Атмосфера в логове Шерхана однозначно настроена на приготовления. Там затевается нечто весьма серьезное, большого значения и размаха. Надо торопиться.

— Хорошо. — 99 по прежнему вел беседу только с Машрушем. — Предположим, мы осуществим проникновение в логово Ватека. И что произойдет дальше? Что теперь мы будем должны ему сказать?

— Планы моего мастера не изменились. Он по-прежнему желает наладить диалог с Шерханом. Открытое противостояние, к которому все неминуемо движется, приведет только лишь к очередным проблемам. Мы не можем точно предсказать объем бедствий, могущих обрушиться на наши головы.

— У нас послание иного рода. Но сейчас это практически бессмысленно. Ватека непросто напугать, даже если это предполагает под собой некоторый смысл.

— Пугать? Что это, насмешка?

99 попытался улыбнуться, кивнуть, но вовремя спохватился, поскольку горячий нрав Машруша мог превратно отреагировать на подобное проявление эмоциональности запутывавшегося каинита. Вместо того чтобы раскрыть свои карты так же, как сделал это дневальщик, вампир продолжал плести кружево интриги, к которой призывал его внутренний голос. Тому, кто стоял за спиной Машруша, было бы лучше не знать всей правды…

— Будь по вашему. — 99 глубоко вздохнул, имитируя глубокую озабоченность. — Как нам следует поступить?

Порфир повернулся к вампиру и попытался взглянуть в его глаза.

Перед выступление следовало подобающим образом подготовиться. В сжатом виде Порфир объяснил, каким образом можно проникнуть в кондо Ватека, не вызывая излишнего желания к расспросам у службы безопасности.

— В худшем случае нам придется применить силу. Но сопротивление не будет особенно сильным. Скорее всего Шерхан сам проявит желание к разговору с нами. Другое дело, что на это все же уйдет некоторое время.

— Мы с псом послужим отличным прикрытием. — Машруш, довольный собой, щелкнул пальцами, демонстрируя, с каким нетерпением он ожидает начала операции.

— Не стоит недооценивать солдат Ватека. Он мобилизовал силы всех кланов, входящих в его Семью. Сейчас за ним стоят несколько тысяч каинитов, не считая младших Детей.

— Вервольфы и прочая шелуха меня не интересуют. На этот случай найдется несколько отличных средств.

— Оставим эту тему. Главное — не вступать в полномасштабное сражение. У нас совсем иные цели. Мы должны сделать так, чтобы у людей Ватека вообще не было желания нас атаковать.

100 хмыкнул себе под нос. Он долго хранил молчание, предпочитая быть зрителем. Но когда заговорили о возможности проявить свою силу, он не выдержал. Так же как и дневальщик, он предпочитал активные действия пустой болтовне.

— Мы только тратим время, — он посмотрел на Машруша, надеясь найти в нем союзника, — что толку в предугадывании того, что может произойти?

4

Вампир решил поселиться в Стальных Ящерах. Это был ультрамодный район, выстроенный по уникальной технологии, — дома не строили, а выращивали, используя как основу полисиликатные волокна, которые под действием солнечного света и особых химикатов вели себя подобно растениям. А с помощью специальных машин и роботов, выполняющих роль своего рода садоводов, строениям придавалась необходимая форма.

После того как общий каркас здания приобретал нужную конфигурацию, его извне обрабатывали особым составом, который при высыхании становился похож на отполированную сталь. Ящерами же эти дома назвали в честь нескольких первых построек, которые своим видом очень сильно напоминали игуан — любимых животных архитектора, руководившего выращиванием.

Свой первый день пребывания в Ящерах вампир отметил долгой прогулкой по залитым ярким солнечным светом улицам. Он переживал широкий спектр ощущений, которые в целом можно характеризовать как истерическая эйфория. Со стороны, с точки зрения обывателя вампир был похож на сумасшедшего, который, вместо того чтобы быть упеченным в лечебницу, праздно шатался по улицам. Несколько раз его останавливали служители правопорядка. Но каинит прибегал к своим способностям гипнотизера и все закачивалось. Ближе к ночи он почувствовал первый укол Голода.

В течение всего прошедшего дня в его голове созрел план. Он поработит всех этих людишек и станет их единоличным хозяином. Он будет обращаться с ними, как с неисчерпаемым пищевым источником. Он будет контролировать их репродукцию, обеспечивать безопасность и приемлемые условия существования. В частности, необходимо ограничить покушения со стороны сородичей, но его новые способности станут в этом смысле отличным оружием. Каинит предполагал, что будет выслеживать конкурентов, ориентируясь на психополе, и днем нападать на их схроны.

5

Окруженный горячими языками пламени, шаттл приземлился в нескольких сотнях километров за границей Луксора. Вокруг не было ничего, кроме алого песка и раскаленного воздуха, чьи плывущие от накала пласты превращали все вокруг в мутную амальгаму. Люди внутри шаттла некоторое время не подавали признаков активности. Необходимо было дождаться, пока активное энергополе вокруг челнока поглотит излишний жар. К тому же выходить из стального нутра корабля до тех пор, пока не будет уверенности в отсутствии посторонних глаз, было бы опрометчиво.

А зрители внезапной посадки были. Стая местных хищников притаилась за дюнами, напуганная грохотом и огнем, внезапно спустившимся с неба. Одиноко парящий в облаках пернатый мутант кружил над пустыней в поисках пищи. Его зоркие глаза едва не вытекли, когда волны раскаленного воздуха, смешанные с поднятой вверх силикатной крошкой, обхватили его со всех сторон и бросили в турбулентное пике. Едва выровняв курс, птица издала гортанный крик и умчалась прочь.

Но редкая марсианская фауна не могла доставить пассажирам шаттла никакого неудобства. Они опасались иных незваных гостей. К тому же человек, управляющий шаттлом, давно не бывал ни на одной из обитаемых планет. Он вообще давно нигде не был. Необходимость вступить на твердую почву, где нет привычного гула стабилизаторов искусственного притяжения, где за каждым шагом не присматривает услужливый интеллект мощных вычислительных систем, пугала, и сердце билось так сильно, что будь здесь медицинский компьютер, обычно подключенный через нейромост к центральной нервной системе человека, то он бы впрыснул в кровь лишнюю порцию успокоительного. Но все это, привычное и жизненно необходимое, осталось далеко, на заброшенной космической станции.

Изумрудное марево защитных экранов медленно погасло. Теперь солнечные блики плясали на неестественно гладком корпусе корабля, выписывая янтарные узоры на серебряном металле покрытия. В центральной части шаттла, там, где бугрятся овальные вздутия корпуса, за которыми скрываются основные системы жизнеобеспечения, поползли черные трещины открывающихся порталов. С шипением вырвался наружу едкий пар из гидравлических замков. Трещины стали шире, соединились в единое целое, открыв доступ внутрь шаттла. Сработал пьезопривод трапа, соединив корабль с землей пролетом из двух дюжин ступеней.

Первыми корабль покинули двое в одинаковых одеждах. Длинные плащи, сшитые по лекалам армейской одежды, скрывали множество оружейных перевязей, перевивающихся на их телах.

Наемник, спустившись первым, остановился у последней ступени и сел на нее, одна рука легла на бедро, торс слегка отклонился. Вторая рука, чья кисть сжимала рукоять атомной винтовки, переложила свою ношу на плечо.

Влад, второй из сошедших персонажей, был настроен несколько иначе. Долгое время его дух существовал отдельно от тела, пребывая в Лимбе, месте весьма трагичном и глухом. Теперь же, получив второй шанс для плотской жизни, он спешил восстановить утраченную связь с телом, вспомнить, как кровь может бежать по жилам. Он неспешно спустился, прошелся по песку. Затем лег на землю лицом к небу, раскинул конечности в стороны, и замер, позволяя солнцу греть его. Его дыхание несколько успокоилось, вошло в ритм с сердцебиением.

Фелиаг покинул корабль последним. Он долго не мог совладать с тахикардией, нервная дрожь заставляла его дрожать. Маг впервые за последние три столетия понял, как долго он не испытывал такого простого чувства страха. Всегда рациональное, направленное на конкретные объекты или персоналии, это чувство посещало его только в те моменты, когда опасение носило исключительно умозрительный характер, касаясь его не столько с точки зрения проявлений реальности, сколько с позиции адекватности планов и чаяний. Сейчас же он боялся совсем по другому поводу. Смятение по поводу собственного излечения, необходимость от размышлений, питавших его ум и душу, перейти к активным действиям. Наконец, страх боли и смерти в случае неудачи, чей шанс был весьма велик.

Маг посмотрел на своих спутников и задумался над тем, как эти двое могут быть его оружием, если за спиной антагониста, ненавидимого Ватека, стоят сотни обученных вампиров и прочая нечисть. Ведь вдесятеро меньшая сила способна смести эту импровизированную армию в считанные секунды. Но что-то подсказывало, что коль жребий уже выпал, то бессмысленно отступать. Мысли о поражении опасны не менее чем реальный противник, чью силу стоит еще проверить на практике.

Фелиаг тронул наемника за плечо, заставив того покинуть насиженное место. Сперва Маг активировал систему маскировки шаттла. Когда корабль полностью стал невидимым, Фелиаг и дневальщик легли на землю рядом с Владом, став тремя радиусами воображаемой окружности: их ноги соединились в центре, а головы стали точками на линии длины.

— Итак, джентльмены, теперь вы знаете все необходимое. Вас я оживил отнюдь не потому, что я испытываю обостренные чувства к жертвам произвола каинитов. К тому же назвать вас жертвами можно с большой долей условности. Как вы могли понять, у меня есть некоторые планы на ваш счет, следовательно, не обольщайтесь возможностью вернуться к прежнему образу жизни.

Они оба лежат, прикованные к койкам тонкими жгутами из биоволокна. Первые несколько часов после пробуждения каждый из них имел шанс опробовать путы на прочность. Освободиться не смог никто. Комбайны Фелиага отлично справлялись со своей работой. Однако дальнейшее поведение наемника и Влада шло по разным сценариям.

Оба, будучи закаленными бойцами, проявили редкую сдержанность, которую обычно не ждут от существ, вернувшихся с того берега Стикса. Отличались только мотивы. Для Влада не было ничего более желанного, чем вновь ощутить себя в рамках физической ипостаси, но инстинкты дневальщика подсказывали ему, что излишняя активность может негативно отразиться на неокрепшем организме. Наемник же прежде всего был заинтересован в том, чтобы поскорее выбраться из внезапного плена, чему могло помешать излишнее нетерпение. Стоило проявить сдержанность и выждать удобный момент. Надежды каждого из них рассыпались в тот миг, когда с ними заговорил Фелиаг.

— Я не могу отпустить вас, — сказал он вместо приветствия. — Я знаю, что значит для вас это заключение, но если вы добровольно не согласитесь оказать мне ряд услуг, я буду вынужден вас уничтожить. Поверьте, мне нелегко будет сделать это, но иного выхода нет. Сейчас вам будет сделана инъекция, после которой вы узнаете ряд деталей и это должно как-то оправдать мою позицию. Однако я не намерен ждать, пока ваш разум сам придет к осознанию необходимости сотрудничества со мной.

Комбайн появляется из-за спины Фелиага и сперва подходит к наемнику. В руках комбайна зажат инъектор, в сосуде которого в растворе физиологического состава плавают нанокристаллы информационных носителей. Попав в кровь, кристаллы вступят в реакцию с лейкоцитами и, растворившись, впитаются в клеточную цитоплазму. Вторым уровнем реакции будет высвобождение из кристаллической оболочки субатомных частиц, которые выступят генераторами нейронного сигнала и станут частью долгосрочной памяти реципиента. Если бы не масса болевых ощущений, то такой способ, применяйся он в образовательных целях, мог бы в разы уменьшить время усвоения новых знаний.

— Боль не должна продлиться слишком долго, — голос Фелиага гипнотизировал и успокаивал, — несколько мгновений, правда, не самых приятных, и вы будете знать те детали, на рассказ которых ушло бы несколько недель. А сейчас, пока препарат не начал действовать, я расскажу вам о своих дальнейших планах…

Ваша воля будет подчинена мне всецело. Но мне нельзя травмировать ваш разум, поэтому мы обойдемся без варварской промывки. Повторю — вы должны будете сами встать на мою сторону, иначе все дальнейшее бессмысленно. Если же вы начнете сопротивляться, то введенный вам препарат активирует инстинкт самоуничтожения. Учтите, умирать вы будете очень долго, ваши организмы найдут самый долгий, мучительный и болезненный способ уйти из мира живых. Я не садист, это просто сбой в механизме работы кристаллов.

Должен отметить, что в случае согласия я также не гарантирую спокойной и долгой жизни. Нам суждено сражаться, и этот бой вряд ли позволит насладиться победой, каким бы исходом он ни ознаменовался. Более того, большую часть нашей дальнейшей жизни мы проведем как единый организм. Общая воля, одно тело, одна цель.

Впрочем, я не буду торопить события.

Прошел час. Трое лежали, сохраняя молчание, погруженные каждый в свои мысли. Над ними небо меняло узоры облаков по прихоти горячего ветра, под ними шуршал песок, потревоженный неосторожными движениями. Прошел еще один час, и песок вокруг лежащих тел начал просыпаться вниз, уходить в глубь почвы. Через некоторое время тела оказались на небольших постаментах, приподнятых над контурами окружности, которая также проступила на поверхности силиката из-за того, что часть песка ушла вниз. Постепенно песок стал перемещаться таким образом, что ложа под людьми начали завиваться в сектора кольца. Тела искривлялись вместе с ложами. Ветер наносил на них случайные песчинки, но они тут же скатывались вниз, подчиняясь неким силам. Только легкий слой оставался на лицах, скрывая их истинные очертания под нарастающим слоем красной сажи.

Самое необыкновенное стало происходить в точке, где соприкасались ноги людей. Сперва единым целым стала их одежда. Потом она рассыпалась на частицы, похожие на сгоревшую бумагу, и была унесена ветром. Обнаженные ноги тут же покрылись той же субстанцией, что и лица, и постепенно начали сливаться воедино. По ходу времени этот процесс разрастался.

К тому времени, когда закат приблизился к своему финалу, на месте трех людей осталась масса плоти, окруженная полупрозрачным коконом из серого эпителия, за которым дрожал студень первичной биологической плазмы, в которой зарождалось новое живое существо.

Фелиаг ходил из угла в угол, лекционным тоном посвящая слушателей в свои планы. Влад и наемник, освобожденные от пут, сидели на неудобных стульях. Первый сосредоточенно изучал свои ноги, второй постоянно скреб шею, поросшую колючей щетиной.

— Каждый из нас обладает рядом уникальных способностей. Я могу управлять реальностью, использую силу мысли и духа. Реакция и боевой опыт одного из вас уравновешивают пыл и горячность вампира в другом. Но если мы будем действовать как отдельные организмы, наша общая эффективность не будет достаточно высокой.

— Способ увеличить нашу боеспособность на первый взгляд кажется отвратительным. Но нам не приходится выбирать. Мы станем големом, смертоносным соединением трех организмов в одном, и ничто не будет способно остановить нас. В каждый момент времени, согласно ситуации, контроль будет переходить к той или иной личности или же к их комбинациям. Таким образом мы станем весьма опасным противником для любого, кто станет на нашем пути.

6

Порфир наслаждался случайной властью над вампирами. Желание мести трансформировалось, преломившись в призме трансформаций его психики.

— Ватек знает о вашем существовании. И он будет готов к разговору. Единственное, чего стоит избегать, так это лишних провокаций. Он напряжен до того предела, после которого он будет бить и только потом интересоваться, кто попал под удар. Следовательно, действовать необходимо деликатно и осторожно. Если у вас припасены варианты диверсий и предательских ударов, то лучше отложите их до более подходящего момента.

Машруш, более расположенный к вдумчивым разговорам, внимательно посмотрел на Порфира.

— Давай вначале выясним, кем ты стал.

— Это не имеет значения.

— Отнюдь, — Машруш сделал шаг в сторону человека, — я не намерен оставлять за спиной потенциально опасных персон, как бы они ни старались показаться дружественными. Так что тебе придется все нам рассказать.

Порфир вздохнул.

— Я сам не понимаю, что происходит. Еще вчера я дрожал от страха при каждой необходимости видеть любого из вас. Но потом что-то стало меняться во мне. Нечто постороннее рождается у меня в голове, и это пытается меня контролировать. При этом мой собственный разум не отторгает чужие мысли, не пытается с этим бороться. Я просто говорю что-то, а внутри растет уверенность в том, что я это всегда знал, чувствовал, только не мог найти правильных средств для выражения. Странно.

100 проворчал нечто неразборчивое, но, перехватив укоризненный взгляд брата, решил, что лучше будет впредь хранить молчание. Каким бы необузданным ни был его нрав, он понимал всю серьезность происходящего. Для обиды в том, что от него скрывают львиную долю информации, не было места.

Тем временем Порфир продолжил импровизированную исповедь.

— Когда я вошел в логово Шерхана, я почувствовал, как некая волна накрыла меня, отгородила от окружающего мира непроницаемой оболочкой. Я стал снарядом, выпущенным из мощного оружия. Не было преград, способных меня остановить. Раньше я полагал, что, добившись справедливого возмездия, стану свободным от прошлого. Но теперь знаю, что ничего подобного не будет по той причине, что в том прошлом жил совсем другой человек. Я же сам, моя потаенная часть, существует отныне с совсем иной целью. Я более не хочу мстить каинитам, потому что начинаю чувствовать как они.

— Ты же человек? Каким образом тебе стал доступен наш образ мысли?

— Это объяснить еще труднее. Как и тот факт, что мне очень хочется выпить чью-нибудь кровь…

99 рассмеялся. Он сделал это так неожиданно, что 100 и Машруш не нашли ничего лучше, чем схватиться за оружие и направить его на каинита. Тот лишь рассмеялся еще громче. Только Порфир, грезивший наяву, остался невозмутим.

— Скажите, — спросил он тихим голосом, — я становлюсь вампиром?

К тому времени, как на местном небе четко проступили силуэты марсианских спутников, вампиры пришли к общему мнению по поводу проникновения в кондо Ватека. Машруш, на чье усмотрение были отданы вопросы тактического прикрытия команды, решил положиться на удачу. Более острожный 100 долго упирался, настаивая на молниеносной и неожиданной атаке. Его брат, давно решивший полагаться исключительно на собственные силы, активного участия в дискуссии не принимал. Окончательный вердикт вынес Порфир, к голосу которого прислушивались уже практически беспрекословно.

— Ватек не проявит особой агрессии в наш адрес. Более того, он с нетерпением ждет нас.

— Без ловушек не обойдется. — Машруш, отчасти довольный собой, спокойно чистил оружие, изредка поглядывая в окно на ночное небо.

— Конечно, не обойдется. Но Шерхан не намерен уничтожать нас до того момента, пока не получит от нас всей возможной информации об активности Патриархов.

100 и 99 переглянулись. Человек ухитрился в очередной раз поставить их в тупик.

— Какой информации? — 100 старался довести свою интонацию до максимально спокойного тона. В ряде случаев ему это удавалось.

Порфир не смог ответить сразу. Смысл сказанного был весьма расплывчат и для него самого. С одной стороны, он уже привык к тому, что внутри него другая личность варится в своем собственном информационном соку. Но он постоянно забывал о собеседниках, вольно или невольно становившихся свидетелями перманентного раздвоения его личности.

— Я что-то знаю, — проговорил он наконец, — и Шерхан постарается сделать все возможное, чтобы эти знания достались ему. Только вот к каким методам он прибегнет?

— Не стоит особо нервничать на этот счет. Я так понял происходящее — в его логове есть что-то, провоцирующее твои метаморфозы. И чем ближе ты находишься к этому источнику, тем быстрее изменяешься. — Машруш изменил свое положение, отойдя от окна и присоединившись к своему псу, мирно дремавшему в одном из углов комнаты.

Дневальщик сел на корточки, положив одну руку на голову зверя, другой рукой он начал вычерчивать в воздухе ему одному известные узоры. Внешне он был похож на колдуна, вершащего некий обряд, смысл которого был недоступен невольным зрителям. В конце процедуры Машруш встал и направился к 100.

Без слов поняв намерение дневальщика, вампир преклонил колени, позволив Машрушу осенить себя тайными знаками. Затем по очереди так же поступили 99 и Порфир.

Когда обряд завершился, команда приступила к осуществлению намеченного.

Три тени упали на глянцевую поверхность дорожного покрытия. Затем к ним присоединилась еще одна, отделившись от одной из первых теней, самой крупной. На дороге вырисовался силуэт пятого существа.

Колагенный осветитель, работающий в трехфазовом световом режиме, отработал вторую фазу и переключился на равномерный заливающий свет, который ложился на предметы, передавая им свою цветовую компоненту. Размытые тени приобретали большую четкость, а предметы становились несколько ярче, чем им полагалось быть в ночное время.

Первым из темноты тупика вышел Машруш, за ним проследовал верный пес. Животное втянуло широким носом холодный воздух и мотнуло головой. Дневальщик слегка наклонился вниз, чтобы потрепать зверя по лысой голове. Собака дернула ухом и оглянулась. В тени тупика молча стояли остальные члены команды. Затем, одновременно подчинившись спонтанному порыву, они также покинули убежище.

На другой стороне проезжей части возвышался шпиль небоскреба, последние этажи которого укутывались в рваные полотнища облаков. Редкие окна излучали тусклый свет, перед огромным стеклянным порталом, разделяющим внутреннее пространство холла с внешним миром, неторопливо прохаживалась охрана. В их жестах и поведении читалась напряженность, а на ментальном уровне вампиры улавливали отголоски того, что можно было бы назвать страхом. Но особых иллюзий на счет свиты Ватека посланники Патриархов не питали. Опытные Псы, чьи жизни были наполнены сражениями и сопутствующими им переживаниями боли и страдания как жертв, так и палачей, давно научились абстрагироваться от всего того, что непосредственно не касается самого поединка. Высшей же стадией такого умения было полное неприятие каких-либо эмоций, что позволяло доводить тело и контролирующий его разум до той степени концентрации, когда само время изменяло свой ритм и направление в угоду поединка.

Только Порфир, чье естество по-прежнему в большей части оставалось человеческим, испытывал нечто, доступное только людям. В течение мгновений его дух претерпевал весьма широкий спектр эмоциональных изменений. И только огромным усилием рассыпающейся на мириады самостоятельных частиц воли он приказывал себе идти по намеченной траектории. Он чувствовал, как ментальная трансформация затрагивает и его физиологию, как в организме начинаются процессы, доселе ему неизвестные. Особенно заставляли его нервничать усиливающийся зуд в деснах и желудочные спазмы, порой настолько сильные, что человек с трудом сдерживал стоны, пытающиеся вырваться из горла.

Тем не менее должное случиться неотвратимо приближалось к своему завершению. Четверо персонажей готовящейся драмы и их четвероногий спутник сделали первый шаг к логову Шерхана.

— Они уже близко… — Ватек потер ладони рук, предвкушая скорую забаву.

Он еще не принял решения, как будет вести себя с посланцами Патриархов. Каста Псов, зарекомендовавшая себя слепыми вершителями высшей воли, никогда не вызывала в сердцах остальных каинитов особо теплых чувств. Вызвавшиеся служить только Патриархам, прошедшие необходимые испытания, самостоятельно обрекали себя на жизнь изгоев. Неприязни к ним никто не скрывал, открыто выражая свой страх и порой ненависть к тем, кто не гнушался омывать себя кровью собратьев. Что в условиях ограниченной популяции всегда расценивалось как предательство, карающееся только полным уничтожением. Но Псы никогда не испытывали на себе те муки, которым подвергали оступившихся собратьев, поскольку выданная им индульгенция была тем самым щитом, правом быть над всеми, который служил им верой и правдой многие годы.

Навлечь на себя гнев Псов считалось проклятием страшнее иных мук, могущих выпасть на долю каинита. Многие предпочитали не доводить дело до суровой развязки, добровольно уходя в лучший из миров. Изначально Ватек не знал, как отреагирует на неизбежную встречу с палачами, посланными за его головой. Неоднократно в своей прошлой жизни ему приходилось балансировать на тонкой грани, играя терпением высших сил, но тогда ни разу ему не приходилось иметь дела с Псами. Сложившаяся ситуация так или иначе имела своим следствием противостояние именно с этой категорией существ, встреча с которыми не предвещала ничего хорошего.

Но сейчас неуверенность Шерхана не зависела ни от репутации Псов, ни от его естественного страха перед ними, ни от чего бы то ни было еще. Семена сомнения посеял Терцио.

— Я не понимаю их, — тихо проговорил Спатта.

Он только что поднялся с коврика для медитаций, на котором просидел последние несколько часов. На его лице застыла маска недоумения, как будто бы в своих ментальных поисках Терцио увидел нечто, доселе им непознанное.

— Ян, я в растерянности… — Извиняющийся тон соратника удивил Ватека не меньше, чем самого Терцио, едва не закрывшего рот руками, когда до него дошел смысл им же сказанного.

— Да? — Шерхан с большим усилием подавил желание придать вопросу саркастический оттенок. Получилось весьма убедительно.

— Они… Псы…

— Не морочь мне голову, Терцио. Что ты увидел?

Спатта посмотрел на Ватека, но при этом его глаза сфокусировались на чем-то другом, вряд ли находящемся в одной физической реальности с Яном. Шерхану стало неуютно рядом с Хранителем ауры. Но от его слов зависело достаточно много в данном случае. Игнорировать умение Терцио постигать энергетику реальности было бы весьма опрометчиво. А прослыть слепцом в планы Ватека не входило.

— Ну же! Не испытывай мое терпение!

Терцио перевел дыхание.

— Они боятся тебя, Ян. Псы испытывают неподдельный страх. И они разобщены.

— Ты уверен в этом?

— Абсолютно. Рисунок их аур неровен, он лишен целостности. К тому же нити, ведущие к Патриархам, весьма тонки и непрочны.

— Они осознают это?

— Не думаю, иначе бы их поведение было бы несколько другим. Мне кажется, что сейчас Псы действуют как любой другой каинит, напрямую неподвластный контролю Патриархов.

Ватек задумался. Он готовился к встрече с холодными, расчетливыми убийцами, а получил горстку жалких, сомневающихся вампиров с неустойчивой психикой. Это обстоятельство могло коренным образом изменить ход событий.

— Что еще тебе удалось почувствовать?

— Этот человек… о которым ты говорил. Он странный.

Ватек позволил себе усмешку.

— Он по-прежнему не отбрасывает тени?

— Да, к тому же и сапиенсом его назвать можно весьма условно.

— Объясни.

— Его физическое состояние никак не связано с тем, какой рисунок выстраивает его аура. Он очень похож на нас, но это естественное перерождение.

— Такого просто не может быть! Ты противоречишь всем возможным законам!

— Знаю, меня сейчас трудно понять, но я говорю то, что вижу. Разве такое невозможно?

Вампир наслаждался единоличной властью. Но врожденное чувство осторожности все еще держало его в некоторых рамках. Своих детей он также старался держать на поводу, не позволяя буйствовать без должной необходимости. Но вскоре ставшие насущными вопросы пропитания и безопасного жилья поставили его перед необходимостью жесткого выбора между прежней, скрытой от посторонних глаз, жизнью и активными действиями по расширению угодий.

На некоторое время проблему удалось решить за счет вытеснения с оккупированных земель прочих каинитов. Действия в этом направлении были сопряжены с неизбежными конфликтами, но до поры вампиру удавалось осуществлять свою экспансию, оставаясь вне подозрений. Он интриговал, выплетал сложные паутины заговоров, ловко играя на вечной борьбе с сапиенсами. Но такое положение дел не могло сохраняться вечно. Рано или поздно, и это он осознавал весьма отчетливо, все тайное всплыло бы на поверхность.

Перспектива оказаться между двух огней его не прельщала. Наступило время активных действий.

Между тем облюбованный им район Ящеров стал пользоваться дурной репутацией. Люди, замечающие частые случаи исчезновений себе подобных, сторонились некогда весьма популярного места, жить в котором считалось особым престижем. Каиниты же, озабоченные слишком активными действиям охотников за вампирами, предпочитали переместить свои убежища на более безопасные территории. Если бы тогда кто-нибудь из них вышел на след вампира, многих трагедий в будущем можно было бы избежать. Но уловки последнего оказались слишком изощренными для привыкших верить в свое превосходство каинитов. Никто из них не мог подумать, что сородич может быть причиной, по которой многие вампиры уходят из мира живых. Условно живых, конечно же.

Наконец вампир приступил к завершающей стадии своего плана. Первым шагом к тотальному контролю стала ночь страшной резни. В течение нескольких часов он и его импровизированная армия превратили всю землю Ящеров в оплот темной силы.

Это были часы боли, крови и смерти, которую вершили над всеми, не глядя ни на пол, ни на возраст. Вампир лично участвовал в особо изощренных казнях, которым были подвергнуты плененные сапиенсы. Он наслаждался их мучениями, питаясь ими как обычной кровью. Он давно заметил, что его физические трансмутации оставляют отпечаток и на сознании. Что эмоция становится таким же кормом, как и плоть. И это доставляло ему ничуть не меньшее удовольствие.

Многих своих жертв он сделал вампирами. Его семя, смешанное со свежей людской кровью, дало жизнь существам более могущественным, чем другие каиниты. Сотни вампиров, не страшащихся дневного света, были готовы к тому, чтобы обрушиться на остальной мир и подчинить его своей власти. Во главе их стоял он, довольный собой как никогда. И в предвкушении грядущей власти вампир неизбежно допустил ошибку.

Когда Патриархи обратили на него свое внимание, он позволил себе уничтожить их эмиссаров. Делегация из полудюжины Псов, обученных каинитов, готовых убивать любого, кто встанет у них на пути, продержалась не так долго, как могло бы быть в случае обычного мятежа. Он напал на них днем, когда Псы не могли оказать никакого сопротивления. Вампир убил их быстро, понимая, что сам факт совершенного преступления и так вызовет у Патриархов особое желание с ним посчитаться. Но он был готов и к такому повороту.

Вампир не собирался останавливаться на достигнутом. Когда Ящеры превратились в нагромождение мертвого камня и металла, среди которых тенями скользили каиниты, ищущие новых жертв, он вновь атаковал. За считанные дни окрестные земли были залиты новой кровью. Казалось, что черную волну насилия ничто не остановит.

Поскольку силы людей, направленные на борьбу с ночными монстрами, никогда не отличались ни масштабом, ни сплоченностью, то очевидно, что успеха в борьбе с новой заразой они не имели. Проще говоря, редкие отряды дневальщиков и охотников за упырями были сметены и уничтожены одним филигранным ударом. Многие из них были приобщены к растущей армии вампиров, не боящихся ничего на земле.

Чума разрасталась. Вместе с ночными ветром в другие города прибывали хладнокровные убийцы, повсюду сеющие одно и то же — смерть. Они больше не делали различий между человеком и каинитом, уничтожая любое существо на своем пути. Днем или ночью, в любое время каждый мог стать их очередной жертвой. Казалось, против этой инфекции нет никакого противоядия.

Несколькими часами раньше Ватек дал приказ не чинить препятствий существам, желающим проникнуть в его кондо. Он распорядился таким образом, имея в виду существ, имеющих стойкое желание встречи с ним. Сейчас же он был готов основательно пересмотреть первоначальный план. Раньше он полагал, что Псы станут весьма интересными собеседниками. Кому, как не им, знать о желаниях Патриархов, через их уста Ватек услышит то, что должен был узнать с самого начала. И, конечно, убийство Псов в таком случае станет его основной победой на данный момент.

Но то, что он узнал от Терцио, было неожиданностью, к которой Ватек был не готов. Он даже мог смириться с тем, что в бою с Псами мог погибнуть. Теперь же ему предстояло говорить с каинитами, трясущимися от страха. И, что было очевидно, боялись они отнюдь не Шерхана. Тогда в чем же причина их странного поведения?

Затянувшийся момент сомнений прервал конкретный Тальви:

— Милорд, мы обнаружили их.

— Думаю, Нунцио, они и не пытались скрываться. Они уже на территории?

— Да. Как было приказано, им не препятствуют.

— Правильно… Терцио?

Спатта, на время вновь погрузившийся в транс, ответил не сразу.

— Псы меня не беспокоят. Их состояние стабильно. А вот человек… или как его теперь называть…

— Черт возьми!

Ватек понял, что сдерживать зарождающиеся порывы гнева он больше не сможет. Он боялся признаться, что давно потерял способность контролировать происходящее. Но только недавно он понял, почему так произошло. Удивительно, но вдруг он понял, как именно надо сложить те разрозненные фрагменты мозаики, чтобы получить полную картину. И от этого мороз пробежал по коже Шерхана, на мгновение сковав разум стальными тисками первобытного ужаса. Когда в судорогах агонии его память прокручивала перед внутренним взором всю его прошлую жизнь, стараясь там найти помощь, уцепиться за спасительную нить, ведущую к выходу из опасного лабиринта, он увидел то, что старательно пытался забыть.

Огонь.

Ватек дернулся, словно пораженный электрическим разрядом.

— Терцио, оставайся здесь и попытайся захватить их разумы. Тальви! Готовь всех, способных сражаться. Немедленно! Остальных уводи в схроны. К утру ни одной души не должно здесь остаться.

Глаза оружейника округлились. Никогда он не видел своего лорда в таком состоянии.

Мудрый Терцио лишь тихо вздохнул. Ведь он знал кое-что такое, отчего некоторые могли бы запросто пожелать собственной смерти. Желательно, быстрой и безболезненной.

7

Прошло несколько недель. Земля Терры горела огнями пожаров. На пепелищах отплясывали дьявольские танцы младшие дети вампира. А он стоял над ними и ухмылялся, особо не пряча окровавленные клыки, которые с недавних пор перестали втягиваться в десны, придавая ему сомнительный облик простого человека.

Вампир праздновал свой триумф. К рукотворному пьедесталу, сложенному из останков жертв, его слуги приносили новые тела. Уже мертвых предавали огню, еще живых он превращал в новые орды кровососов. В его глазах блестели отражения искаженных лиц тех, кто подвергался пыткам во славу его ненасытной жестокости. Но за чудовищными злодеяниями, которыми отмечался его путь, скрывалось нечто такое, что могло бы любого загнать в тупик недоумения. Как любой тиран, независимо от своей природы, вампир испытывал страх перед любым явлением или существом, способным покончить с его существованием. Странный психоз, поразивший его в самом начале пути, разрастался, причиняя вампиру массу неприятностей. Свою собственную боль он выплескивал на окружающий мир, многократно ее преумножая. Правда, теперь страданиям подвергался не он сам, а все те, кто вставал на его пути.

Сейчас он был абсолютно другим. Если раньше в его жизни бывали мгновения, когда нечто похожее на обычные чувства заставляло его сожалеть о содеянном, то отныне он более не испытывал ничего подобного. Чувство собственного превосходства вытеснило из его души все лишнее.

Железной рукой он направлял свои легионы по земле, оставляя лишь уголь и прах от сгоревших в огне людей и каинитов. Он не вел счет собственным потерям, компенсируя их новыми вампирами из посвященных жертв. Ему было все равно, что случится в конце безумного марафона уничтожений. Он желал остаться единственным существом на планете. Даже перспектива собственной кончины не могла заставить его прекратить бесчинства.

Ему противостояли не только оставшиеся в живых, сама природа противилась тому, с кем пришлось столкнуться ее детям. Катаклизмы и стихийные бедствия стали ее оружием, но даже этого было мало. Его орды, словно лавина, сметали все и вся на своем пути. Без разбора, без тени сомнения, без жалости. И, несмотря на все это, сил вампира не хватило на то, чтобы дойти до конца.

Необходимость, подкрепленная неувядающей тягой к жизни, заставила людей и каинитов заключить хрупкий мир, чтобы в объединении избавиться от общего врага. Под покровом ночи, когда даже звезды весьма экономно расходуют свой свет, обе стороны пришли к соглашению и единой армией начали противостоять чудовищным ордам. Началась великая война, итог которой был одинаково плачевен и для победителей, и для побежденных.

Война длилась несколько лет. В течение долгих месяцев две армии сталкивались друг с другом во множестве сражений. Независимо от масштабов схватки, в живых удавалось остаться немногим. Три генетических набора, три разные крови смешивались в один коктейль, рождавший доселе невиданных существ. И каждая из сторон пыталась использовать их только в собственных интересах. В итоге людям и каинитам удалось уничтожить общего врага, но это не принесло долгожданного мира.

Его загнали в угол, обложили со всех сторон, как опытные охотники поступают со своей жертвой. Он давно понял, что все закончится именно так, но не желал сдаваться быстро, уповая на то, что ему будет дарована быстрая смерть. Он не ждал пощады так же, как сам никого не щадил. Эксперименты каинитов с мутациями и генной селекцией привели к тому, что против его войска были выставлены силы, побороть которые у вампира не было сил. Чаша весов качнулась в сторону его противника и неумолимо перевешивала с каждой проигранной битвой. Наконец в древнем Колизее он нашел свой последний приют вместе с горсткой уцелевших родичей.

Свою последнюю ночь он провел в импровизированной молитве, слова которой были обращены к тому, кого он счел нужным именовать своим Богом. А именно к случаю, который дал ему когда-то шанс побороть естественную слабость организма и вернуть себе возможность наслаждаться солнечным светом. Он благодарил за это судьбу. И тут же проклинал ее за, что так или иначе этот же свет должен будет погубить его на рассвете.

Его последний бой был жесток и кровав как никогда раньше. Он убивал, не видя различий между своими и чужими, он рвал врагов голыми руками, а их изуродованные тела использовал как оружие. Его не брали ни пули, ни магия, ни иное оружие. Залитый кровью убитых, израненный и уставший, он как берсерк презрел физическую боль и продолжал биться до тех пор, пока последние капли жизненной силы не вытекли из сосуда его плоти.

Его тело разорвали на тысячи кусков, сожгли их в разных частях планеты. Часть праха была похоронена в глуби земной тверди, часть была развеяна по ветру, а остальное утопили в океанской воде. Его имя было предано забвению. Любой, кто стал бы вспоминать его, должен был быть немедленно казнен.

Расквитавшись с демоном, люди и каиниты встали перед новой проблемой. Далее их совместное существование должно было коренным образом видоизмениться.

Глава 15

1

Он умел изменять скорость течения времени. Он представлял себе все эти мириады секунд, складывающиеся в годы, века, эпохи, как простую нить, натянутую на космическую прялку. Он мог становиться ткачом, которому была подвластна эта прялка. Стоило просто сконцентрироваться и увидеть, как время обретает плоть. Он ловил конец времени, медленно наматывая эту нить на руку — от ладони к локтю, от локтю к ладони, — захватывая столько пряжи, сколько считал нужным. Он мог наматывать клубок до тех пор, пока скорость времени не замедлялась настолько, что несколько его мгновений становились вечностью для остальных, он мог раскрутить петлю над головой и метнуть ее с такой силой, что оказывался в далеком будущем или одновременно пребывал в разных временах и вершить свои дела.

Он мог позволить себе войти в одну и ту же воду столько раз, сколько хотел. И он воспользовался своим даром.

Обычно спуск с верхних этажей вниз, где в просторном холле переминались с ноги на ноги Псы, не зная, что же им делать дальше, Ватек проделал бы за несколько секунд. Это в простом режиме он воспользовался бы ортодоксальным лифтом или же просто телепортировался в нужную точку пространства. Но сейчас ему нужно было время. И он прибегнул к способу контролировать эту субстанцию.

Он вспомнил о жене. Мина, всегда далекая и отчужденная. Она была последним существом из людского рода, которое смогло пробудить в нем некие чувства. Он никогда не пытался разобраться с этим. Он просто сделал ее своей женой, только на алтаре перерождения рассказал правду о себе. И она не испугалась, стойко выдержав обряд. Став же вампиром, она все равно поступила по-своему.

Ватек знал, что ничто не случайно. И странное поведение его последней жены, ее упорная вера в людского Бога и внезапно прошедший недуг их ребенка — все это звенья одной цепи. Ватек боялся только того, чтобы подобное не стало системой.

Он долго скрывал отклонения Мины от окружающих. Всесильный каинит боялся, что рано или поздно это откроется. Были минуты, когда Шерхан направлялся в покои Мины с намерением покончить с этим одним ударом, но как только он видел ее глаза, его стойкость давала трещину. Он долго говорил с ней, понимая, что слова — не лучший способ исправить положение. Он сам отказался от крови, питаясь химикатами, он обращался к древней магии. Но вера Мины была лучшим щитом против всех его уловок и ухищрений. С годами Ватек смирился с тем, что женат на уроде, позорящем род вампиров.

Любил ли он? Кто знает…

Псы стояли неплотным кольцом, окружив Порфира, с которым происходило что-то неладное. Переступив порог кондо, человек вдруг резко упал на колени, запрокинув голову. Он закричал, отчего керамические пилоны светильников лопнули и осыпались мелким крошевом. Человек дернулся, упал, не удержав равновесия, согнулся, подтянув ноги к голове, которую он обхватил руками, словно защищая от чего-то. По его телу пробежали волны там, где взбугрилась кожа оттого, что внутренние ткани начали видоизменяться. Но, видимо, Порфиру удалось взять трансформацию под контроль. Он вытянулся в струну и затих.

Псы окружили его, сочтя необходимым защитить того, чья голова наверняка хранила не одну тайну. Обнажив собственное оружие, каиниты решили стоять до конца, к чему бы все это ни привело.

— Видимо, долго мы не проживем, — философски резюмировал Машруш.

Дневальщик посмотрел на своего пса и едва заметно кивнул ему. Мутант застыл в стойке, вытянув морду вперед. Его глаза быстро вращались, улавливая любое агрессивное движение в доступном ему секторе.

— Мы не можем стоять здесь вечно и чего-то ждать. — 100 утомила игра по правилам, которые меняются ежесекундно. В конце концов, он любил определенность и прозрачность во всем, что касалось его собственной жизни.

— Может, еще не поздно прекратить все это? — Его брат не был столь же хладнокровным, больше всего ему хотелось оказаться где-нибудь подальше от логова Ватека.

— Боюсь, нам уже некуда отступать. Я хоть и продолжаю относиться к Порфиру как к червю, брат, но подозреваю, что он давно контролирует каждый наш шаг.

Машруш посмотрел на каинита. В его глазах 100 прочел некое согласие. 100 кивнул едва заметно и сказал:

— Ты давно понял это. И вот почему ты защищал его.

— Скажу больше, брат, — дневальщик заговорщически прищурился, — я с самого начала был послан именно за этим.

— Кем?

— Одним из Патриархов… Это долгая история, как-нибудь я расскажу ее тебе.

Порфир оставался недвижим. Он тяжело и часто дышал, его глаза под закрытыми веками судорожно вращались, а скрюченные пальцы скребли пол. Приблизительно в подобном состоянии он застал приход Ватека.

Шерхан медленно спускался по ступеням, вымеряя каждый шаг. Прямая и напряженная спина, руки, медленно покачивающиеся в такт шагам.

— Я вижу, братья, вы набрались смелости и посетили мою скромную обитель. Не забывайте, что вам здесь нет места. Но я дам вам шанс высказаться. Было бы неучтиво убивать вас, не позволив объяснить причины такого внимания ко мне.

— Не торопись, Шерхан, у нас еще будет возможность пролить немало крови.

Машруш вышел вперед, нарушив круг. За ним последовал пес.

— У меня была цель убить тебя, вампир. Но многое изменилось. Так же как и ты, я хотел бы постичь природу этих изменений, но не все теперь зависит от наших желаний. Тебе было бы любопытно узнать, кто стоит за мной?

— Весьма.

— Боюсь огорчить тебя, но я сам не знаю, чьим Псом я был. И не горю особым желанием что-либо узнавать сейчас. Гораздо интереснее то, что всем нам предстоит.

— Я устал от загадок, дневальщик. Так что не испытывай мое терпение. Я готов к поединку с любым из вас, кто бы или что бы ни было тому виной. Убить Пса будет удовольствием для меня.

— Шерхан, ты продолжаешь жить в неведении и совершаешь столько ошибок. Впереди у тебя будет еще много возможностей продемонстрировать свои навыки бойца. Сейчас же просто дай нам шанс все объяснить.

— Я только этого и жду. Ты же упорно говоришь мне о вещах, пользы в которых нет ни на грамм. Поверь, ты отнимаешь время и от собственной жизни. Ведь она может оказаться такой скоротечной.

— Слушай же, Ватек. Слушай внимательно.

Я долгое время был простым охотником на таких, как ты, пока один человек не предложил мне работать на него. Он обещал неплохую цену за свои услуги. К тому же, как и прежде, я должен был делать то, что умел лучшего всего на свете. Убивать вампиров.

Когда-то я был почти таким же, как все люди. Но время и выбранная стезя заставили меня во многом измениться. Будучи сыном вампира, я испытывал Голод, и однажды я перестал подавлять его. Я выпил живой крови, и это придало мне дополнительные силы. А после знакомства со своим новым хозяином я стал еще могущественнее.

Очень скоро я узнал, кому и с какой целью служу. Я стал Псом, моим хозяином стал Патриарх, один из тех, кто определяет законы вашего сообщества. Не буду врать, мне это не доставило особой радости. Ведь все же я считал, что служу правому делу. Однако вместо борьбы с той заразой, которой вы являетесь, я превратился в простой инструмент контроля.

Мне не описать, с каким наслаждением я продолжал искоренять ваше семя. Но мой хозяин был таким же упырем, как вы все. И я ненавидел его ничуть не меньше. Данная мною клятва была единственной сдерживающей силой. И это меня тяготило.

Со временем я узнал то, что многим каинитам недоступно. Я увидел, что на самом деле происходит с вашими хозяевами. Я понял, как можно жить, зная все это, и не потерять собственное душевное спокойствие. Впрочем, это не относится к нашему делу.

Наши пути пересекались и раньше, Ватек. Ты, пожалуй, не вспомнишь о тех временах. Бывало, что мы сражались на одной стороне. А иногда я вершил суд над твоими собратьями. И вот ты сам стал моей целью.

Хозяин предупредил меня о том, что на земле есть существо, во власти которого может оказаться весь род каинитов. Это создание будет настолько могущественным, что даже Патриархи испытают на себе силу его гнева. Во что бы то ни стало я должен был найти это существо и обеспечить ему охрану. Я был послан на Марс именно с этой задачей. И я выполнил ее.

Порфир, случайный человек, ждущий своего посвящения, оказался сосудом для этого, безусловного высшего, существа. Теперь нам всем стоит просто дождаться его окончательного перерождения. Я и мои собратья по оружию, другие Псы, сделаем все возможное, чтобы это случилось.

— И это все, дневальщик? Ты рискуешь своей шкурой неизвестно ради чего? Откуда такая преданность?

— Скорее всего я просто потерял контроль над какой-то частью себя. Дела это не меняет.

— Что ж, кем бы ни оказалась та тварь за твоей спиной, она вряд ли доживет до рассвета. Мне абсолютно неинтересно то, во что она собирается превратиться. И тем более я не допущу присутствия врага в своем доме. Он слишком дорог мне.

Ватек, разве тебе не любопытно узнать, чего так боятся Патриархи?

— Подозреваю, что я уже знаю это.

— Что ж, нам действительно не избежать боя.

Ватек легко тряхнул руками. Из широких рукавов в его ладони выпали две рукояти. Легкие щелчки замков возвестили раскрытие широких лезвий. Теперь Шерхан в ладонях сжимал два боевых серпа. Его противники были вооружены огнестрельным оружием, но почему-то они отказались от мысли о его применении. В стороны полетели более бесполезные стволы. Машруш полностью положился на физическую силу и тонкие костяные иглы, выскочившие из-под кожи у основания кистей рук. С тонких жал закапал белковый яд, опасный даже для каинита.

— Почему мы делаем это? — Голос 100 едва уловимо дрожал. — Почему?

— Уже нет времени обсуждать что-либо, Пес. — Ватек принял боевую стойку, яркий свет отразился в лезвиях серпов и разлетелся на тысячи преломленных фотонных потоков.

100 и 99 встали рядом с Машрушем. Принятая Псами атакующая формация напомнила лезвие топора, но только не выпуклое, а вогнутое. 100, более не полагающийся на надежность своих лазеров, начал превращаться в другое существо. Его примеру последовал и 99.

За несколько мгновений вампиры полностью видоизменились. Трещала по швам одежда, расползаясь под напором растущей мышечной массы. Пол царапали мощные когти, каждый длиной в несколько дюймов. Чудовищные пасти ощерились рядами острых клыков.

Ватек улыбнулся.

— Что ж, добро пожаловать на ваши похороны, джентльмены. Я не буду милосерден, поэтому умирать вы будете с максимальными страданиями.

Шерхан атаковал первым. Он сделал мощный прыжок вперед, перегруппировался в воздухе. Всей своей массой он налетел на Машруша, обрушивая на его голову острые лезвия серпов. Дневальщик едва успел подставить перекрещенные иглы, присел на колено, компенсируя силу удара.

Рванулся к Ватеку 100. Он выбросил вперед лапу с огромными когтями. Но Ян отразил удар. Использовав тело Машруша как базу для рывка, он оттолкнулся второй рукой от все еще скрещенных рук дневальщика, его тело сделало полный оборот в воздухе, отчего второй серп получил необходимое ускорение и обрушился на незащищенный бок 100. Раненый вампир взвыл и на мгновение выбыл из боя, распластавшись на полу.

Его брат метнулся навстречу Ватеку, но, неудачно раскрывшись, получил мощный удар открытой стопой в грудь. 99 отлетел к стене, впечатавшись в нее. Посыпались осколки покрытия, обнажая переплетение инженерной арматуры.

Дневальщик, поднявшись с колен, попытался достать Ватека резким выпадом в его сторону, но тот ловко увернулся и выбросил навстречу свой серп. Только отточенные рефлексы спасли Машруша от немедленной декапитации. Он отдернул голову, отчего лезвие едва коснулось кожи на шее. Ватек сам перешел в атаку, применив излюбленный прием. Он ударил на ментальном уровне, ослепляя врага, вместе с тем скрещенные на груди руки резко были выброшены впереди. Серпы просвистели, рассекая сперва воздух, а затем упругую плоть на груди дневальщика.

Машруш закричал от боли. Вместе с ним взвыл и пес, по-прежнему не сдвинувшийся с места. Он должен был охранять тело Порфира, но опасность жизни его хозяина пересилила все остальные чувства.

Дневальщик упал на колени, схватившись руками за чудовищные порезы, сквозь пальцы сочилась густая кровь. Машруш снова закричал, призывая на помощь пса.

Мутант с места прыгнул на Ватека, метя мощными челюстями в горло. Но каинит был готов к любой неожиданности.

Он резко наклонил свой корпус вперед, сгибаясь пополам и позволяя псу пролететь над ним. Одновременно с этим он оттолкнулся ногой от пола, отчего его тело, как закручиваемый винт, совершило три четверти оборота. Послушные руки, подчиняясь центростремительной силе, взметнулись вверх и перерубили тело мутанта на две половины. С громким шлепком останки пса упали на пол. Тварь выпустила из легких последнюю порцию воздуха и затихла.

Порфир дернулся, судорога повторилась еще несколько раз. Он резко открыл глаза, заморгал с огромной частотой. По его телу вновь пробежала волна превращений. Внутренности скрутило, внутри загорелся мистический огонь, от которого кровь превращалась в пар. Порфир начал ловить ртом воздух, издавая сипящие звуки. Его тело колотила такая дрожь, что казалось, будто бы он подпрыгивает.

100 перегруппировался, вскочил на лапы и бросился Ватеку на спину. Он обхватил шею каинита, пытаясь задушить того. Тут же 99, оклемавшийся от удара головой, в длинном прыжке оказался рядом с Ватеком и ударом снизу вверх оставил четыре глубоких пореза на его груди. Шерхан закричал. Он резко ударил головой назад, пытаясь поразить 100 мягкие ткани звериного носа, но вампир ожидал нечто подобное. 99 тут же ударил еще раз, слева направо. Но этот удар Ватек отразил ногами, потянувшись, используя 100 в качестве опоры.

Не рассчитав сил, 99 не удержал равновесия и упал на колено, оказавшись боком к Ватеку, все еще сжимаемому в смертельных объятиях 100. Но Шерхан не планировал сдаваться. Он круговым движением кистей перехватил оружия и ударами рук назад вонзил острия серпов в плечи вампира.

100 закричал. Зловонный воздух выплеснулся на Ватека, отчего Ян на мгновение едва не задохнулся. Он резко дернул руки вниз, отчего серпы рассекли грудные дельты 100, причиняя ему дополнительные страдания.

Порфир попытался подняться. Глаза застилал багряный туман, из трещин на коже сочился гной. Он стекал по телу и конечностям, заливая пол. Порфир увязал в нем словно насекомое, попавшее в охотничьи тенета паука. Порфир пытался что-то произнести, но его связки превратились в студень, не способный рождать связную речь. Получались одни хрипы и стоны.

Дневальщик отошел от болевого шока. Он еще сохранил достаточно сил, чтобы продолжить бой. Его железы выработали еще одну порцию яда, да с таким напором, что тонкие струи обжигающей жидкости брызнули с игл на пол. Машруш с силой расправил плечи и тут же бросился на Ватека, одновременно с этим нанося колющий удар руками.

Костяные иглы вонзились в Шерхана, яд попал в кровь. Внутри взорвался вулкан боли, от которой Ватек на секунду потерял сознание. Он резко дернулся вперед, высвобождая тело от пронзающих его игл Машруша.

Под ноги подкатился перегруппировавшийся 99. Ватек потерял равновесие и полетел вперед. В воздухе он воспользовался способностью к левитации и, вместо того что бы упасть, взмыл вверх. Но подобный же маневр совершил и 100. Два тела с силой столкнулись в воздухе. Ватек вслепую ударил серпами, один из которых все же нашел цель. На теле 100 появилась еще одна рана, из которой тут же ударил тугой фонтан крови.

Порфир едва поднялся на ноги. В его голове уже не осталось признаков былой личности. Глазами совершенно иного создания он смотрел на окружающий мир. Но он был по-прежнему слаб. Тело не слушалось сигналов мозга, испытывая к новой власти полную неприязнь. Человек сделал шаг вперед и чуть было не упал вновь. Его ноги разъехались в разные стороны, руки яростно замесили воздух, пытаясь сохранить тело в вертикальном положении.

100 упал на пол, пробивая в нем воронку изрядных размеров. Тонкие трещины побежали в разные стороны от того места, где в покрытие впечаталась тяжелая туша вампира. Скорее всего при падении он сломал себе позвоночник, потому что неестественно изогнутая спина выгнулась слишком сильно, а раскинутые в стороны конечности затрясло мелкой дрожью. 100 широко раскрыл пасть, из которой с бульканьем потекла черная кровь.

99 взвыл. Боль от потери брата затмила разум. Обуреваемый слепой яростью, он бросился на Ватека, больше озабоченный атакой, нежели защитой. Шерхан не преминул воспользоваться промахом врага.

Он, оставаясь на месте, отклонил корпус в сторону, ногой подсек 99. Когда вампир начал падение, Ватек вонзил в его спину острия своих серпов.

Резко падая на колени, Ватек умножил силу собственного удара на силу тяготения, в клочья разрывая внутренности Пса. 99 в последний раз выдохнул воздух из легких, дернулся в предсмертных конвульсиях и затих.

Мощный удар смел Ватека с места. Это дневальщик собрал последние силы и одним ударом припечатал Шерхана к стене, схватив за горло. Свободной рукой он начал вонзать в грудь и живот Яна свои отравленные иглы.

Порфир… хотя уже никто не поручился бы за то, что это был именно он. Существо встало. Его взгляд наконец-то сфокусировался. Увиденное потрясло существо.

Собравшись с силами, превозмогая боль и чужеродность тела, разум послал свой сигнал в гортань, на голосовые связки.

— Ватек! Ян… прошу тебя!

Машруш остановился. Сигнал чужой мысли пронзил его мозг и подчинил себе. Он опустил руки, освобождая израненного Ватека. Тот обессиленно сполз по стене, уперся спиной в холодное покрытие. Его тело сжигал огонь отравы.

Машруш сделал несколько шагов, пятясь спиной от поверженного противника. Потом он остановился и сам упал на колени, руками упираясь в пол. Из открытого рта потекли струйки крови, образовывая на уровне лица мутную лужу.

Существо, бывшее Порфиром, приблизилось к Ватеку и встало на колени рядом с ним.

— Ян… очнись… Ян!!! — Существо закричало.

Веки Ватека дрогнули. Его раны были опасны, но вампир был далек от смертельного порога. Он почувствовал, как что-то липкое коснулось его лица. Он инстинктивно дернул головой, но только лишь причинил себе лишние страдания. Едва сдерживая стон, Ватек открыл глаза и увидел перед собой такие знакомые черты.

— Ты? Но как?..

2

Хранитель ауры был потрясен информацией, открывшейся ему. Слезы, простые, свойственные только людям, потекли из его глаз. Настолько сильным был полученный шок. В его голове просто не могло уложиться ничего подобного. Ведь как ни крути, он был зависим от тех простых вещей, из которых складываются законы и устои любого сообщества. И так как он был подчиненным существом, ощущение своей свободы только на первый взгляд казалось даром. На практике же естество слуги, раба, кого угодно, но только не равного, жаждало и впредь подчиняться и бояться. Он был просто не готов нести ношу, неожиданно упавшую на его плечи.

Он понял, в чем причина растерянности Псов. Он увидел, что должные быть крепкими узы, связывающие их с Патриархами, истончились. Да их уже практически не было. Терцио мог сказать, что это взволновало его. Но только при том условии, что общие законы его микрокосмоса остались бы прежними. А когда он оказался в роли несмышленого младенца, рукой нерадивой матери выброшенного из колыбели, то естественное волнение переросло в панический страх.

В конце концов, он сам был не более чем Псом, от которого зависело выполнение весьма важной миссии. Теперь, когда некому было подчиняться, когда никто не будет спрашивать о результатах, хранитель ощутил свою полную бесполезность. Ему невыносимо захотелось смерти.

Терцио, погруженный в транс, напоминал восковое изваяние. Открытые участки кожи пожелтели, отчего можно было предположить, что и скрытое одеждой тело не минуло такого изменения. Четко проступили скулы, губы были сжаты так крепко, что скорее были просто черной чертой в районе ротовой полости. Открытые, но ничего не выражающие глаза запали, бельма были испещрены мелкой сетью набухших сосудов.

Руки, до поры спокойно лежащие на коленях, вдруг сами взмыли в воздух и начали хаотичные круговые движения.

— Я слушаю. — Терцио выдавил из себя этот вопрос.

Таинственный собеседник, к вниманию которого взывал каинит, ответил без промедления:

— Мы дошли до самого конца, сын. Теперь мы более не властны над ходом событий. Наше время истекло. В твоих руках окончательное решение.

— Да, я повинуюсь.

— Ты долго хранил верность, за что мы не можем воздать тебе должное. Время вышло. Ты волен сам вершить свою судьбу и судьбы тех, кто окажется рядом с тобой.

— Что я должен делать?

— Более ни о чем не спрашивай. Ты свободен. От клятв, от обязательств. От всего. Нам больше нет места в одной реальности с вами, нас ждет Барьер. Такова цена, и мы готовы ее заплатить.

— Я понял. Я все сделаю как должно.

— Помни, прародитель вернулся. Мы пытались помешать этому, но за любым глобальным событием стоит куда более могущественная сила. Спаси тех, кого еще сможешь. Ваша кровь не нужна Каину. Так же как и ваши жизни.

— Все так просто? Этого не может быть! Столько лет тайного служения, столько незавершенных дел. И все бросить в одну секунду? Разве это возможно?

— Мы всегда готовили тебя к чему-то подобному. Верили, что твоя сила не в том, чтобы слепо идти туда, куда будет указано. Ты был наделен даром понимать нас. Так воспользуйся им.

— Я всегда сомневался… во многих вещах, в том числе и в вашей правоте.

— Это было твое неотъемлемое право. И хотя восторга по этому поводу мы не испытывали, помешать тебе мы не могли. Ведь как ни прискорбно это признавать, но мы не самые высшие существа в этой Вселенной. Мы бываем не правы, даже чаще, чем дозволено поводырям.

— Да… поводыри… вы всегда так называли себя. Не Патриархи.

— Что с того? Мы сдерживали вас не потому, что власть над вами давала нам какие-то преимущества. Мы пытались сохранить ваш род. Со времен великих войн с сапиенсами мы предвидели, что ваша эволюция рано или поздно приведет к тому, что вы сами окажетесь на грани великой катастрофы.

— Поэтому были нужны все эти ограничения.

— Именно. Когда люди заключили с нами Великий Договор, главы самых больших кланов дали обет, согласно которому развитие каинитов будет находиться под неустанным контролем. Вы слишком быстрыми темпами приближались к тому моменту, когда ваше полное физическое превосходство над сапиенсами вновь станет причиной масштабного противостояния. Ваши мощь и ненависть к людям станут отличными компенсаторами их численного превосходства. В новой войне не будет победителей.

Первый вампир, почувствовавший на себе действие эволюционных законов, распорядился новым даром, преследуя свои низменные цели. На несколько долгих лет он погрузил жизни людей и каинитов в горнило войны. Когда мы столкнулись с тем, что, возможно, ждало нас в будущем, мы поняли, что наш род сам для себя таит опасность уничтожения.

Один за другим уходили в прошлое наши страхи. Мы стали почти как люди, мы перестали нуждаться в их крови. По крайней мере в том ее количестве, в котором она была необходима нашим предкам. Но у нас остались бессмертие, сила, жажда власти и неуемная жестокость. Оставалось догнать сапиенсов по размерам популяции. Мы более не были живыми мертвецами. Рано или поздно наше потомство унаследовало бы все наши таланты, став полностью вровень с сапиенсами. И тогда такие существа уничтожили бы все вокруг, поскольку с каждым годом наша греховность брала бы над нами верх.

— Но что же произошло сейчас?

— Ватек… нам стоило остановить его раньше, но нас сгубила собственная самонадеянность. Он предвосхитил эволюцию. Его дочь могла бы стать родоначальницей нового поколения вампиров, поскольку, рожденная с пороком, лишенная жажды крови, она была практически обычным человеком. Бессмертная, жестокая, практически лишенная чистой крови каинита. Ее дети перешагнули бы через несколько веков размеренных трансформаций, приблизив неминуемый конец.

— Но если такой исход был известен давно, почему ничего не было предпринято для того, чтобы все исправить?

— Мы — дети Тьмы. Что бы ни происходило, мы не можем исчезнуть, поскольку наше существование необходимо свету так же, как и его жизнь нужна нам. Мы не могли добровольно перешагнуть по ту сторону Барьера, поскольку иначе бы в мире не осталось темных порождений. Мы единственные создания мрака, имеющие собственную волю, а значит, мы единственные, кто в полной мере дополняет существование сапиенсов. Одновременно мы друг для друга и стимул, и тормоз к дальнейшему развитию. Это сложный закон, цель которого держать в рамках ту стихию, которой мы все являемся для Вселенной. Без нас человек зашел бы так далеко, что предсказать исход такого развития было бы под силу только Ему. Подобное справедливо и для нас.

Значит, мы постоянно должны были жить, но знать при этом свои границы. Мы убивали и становились жертвами ради одной и той же цели — ради всеобщего существования. Без нас бы человек не боялся ночи, а без страха не было бы осторожности, без осторожности не было бы осмотрительности, а без нее человеческие дела привели бы к гибели все на свете.

Сейчас мы попали в собственную ловушку. И вызвали к жизни те силы, которые не стоило бы будить даже в случае величайших катастроф. Возродившийся Каин уничтожит всех каинитов, чтобы дать начало новому роду, отбросив нас к самому началу эволюции.

3

На некотором удалении от городской границы, скрываясь за завесой небольшой песчаной бури, к Луксору приближалось весьма интересное создание. Явно антропоморфная внешность выдавала в нем существо гоминидного вида, однако некоторые морфологические признаки могли поставить в тупик любого, знакомого с видом прямоходящих приматов.

Существо отличалось гигантским ростом, явно превышающим трехметровую отметку. Все его тело было покрыто толстым роговым покровом, за которым угадывались мощные переплетения мышц и сухожилий, достойно описывающие силу существа. Трехпалые руки были несколько непропорциональны по длине, к тому же число суставов на них также выбивалось из возможных стандартов. Существо имело несколько неправильную осанку, отчего его голова и грудь были всегда наклонены вперед, при этом чрезмерно длинные руки при ходьбе цеплялись за землю.

Но более удивительным было то, каким образом были организованы мощная голова и длинная шея существа.

В его облике угадывались вполне конкретные, вполне человеческие черты. Но там, где у простых смертных начинался подбородок, у этого создания наблюдалось нечто, похожее на дополнительный сустав, сразу под ним на шее было некоторое мышечное уплотнение, которое представляло собой вертикальный сфинктер. Под сфинктером вновь можно было обнаружить сустав, аналогичный вышеописанному, а под ним второй сфинктер.

Периодически существо поворачивало голову в ту или иную сторону. При этом, когда «основное лицо» было повернуто, раскрывался один из сфинктеров и на свет появлялось еще одно «лицо», черты которого отличались от первого.

Но могло быть и так, что «оба» лица смотрят в разные стороны, отчего шея создания была похожа на винтовой штифт. Тогда вперед смотрели глаза «лица», скрывающегося за вторым шейным сфинктером.

Существо передвигалось стремительно, иногда совершая длинные прыжки. Когда расстояние до Луксора сократилось до минимума, существо взобралось на одну из песчаных дюн, и глаза всех трех «лиц» уставились туда, где в силикатной дымке проступали черты пограничных районов города.

Мы почти на месте. Нам осталось совсем немного. Но стоит поторопиться, мы чувствуем, что происходит там. Они боятся нас, и мы понимаем этот страх. Мы сами боимся, что потеряем контроль и будем всюду сеять смерть. Но мы не ищем оправдания и встретимся с любым достойным соперником. Мы дойдем до самого конца.

Мы более никого не слышим. Нам более никто не сможет помочь, направить на верный путь. Мы сами по себе. Но мы не испытываем сомнения, потому что уже поздно что-либо менять. Мы стали одним целым. И в этом залог успеха нашей миссии.

Мы не боимся. Мы готовы к боли. Мы готовы причинять боль. Мы забыли о высших целях, о великих идеалах. Для нас теперь все это не имеет значения. Мы никто, мы нигде. Мы уже совсем близко.

Мы чувствуем их передвижения.

Создание присело, напряглась мускулатура на бедрах и голенях. Мощным толчком существо направило самого себя в высокий прыжок. Уже в воздухе оно сильно отвело плечи назад и тут же резко вернуло их в исходное положение. От напряжения несколько больших чешуек на лопатках существа лопнули и оторвались. И тут же два жестких крыла раскрылись на спине, позволяя существу летать.

Зверь сделал круг над дюной и понесся в город.

Тальви всегда был очень исполнительным и аккуратным. Любой приказ своего архонта он воплощал в жизнь с точностью до слова, никогда не интересуясь подоплекой. Он знал, что думать самостоятельно стоит лишь в особых случаях, когда, как в большинстве ситуаций, можно положиться на чужой разум.

И раз оружейник получил приказ к эвакуации кондо, то немедленно приступил к его исполнению.

Сейчас обитатели кондо насчитывали более полутысячи каинитов, так или иначе готовых к любым ситуациям. Также в распоряжении Тальви было полторы сотни ликантропов. От реанимации низших Детей было решено отказаться, сохранились только переносные капсулы самых полезных видов. Остальные были оставлены в потайных склепах. Оставлены, вероятно, на верную смерть.

В достаточно удаленных районах марсианской пустоши у любого клана вампиров были выстроены их тайные схроны. Места, где при условии крайней необходимости каиниты могли пережить любые потрясения, впав в некогда привычный летаргический сон. Дорогу к таким местам знали лишь высокопоставленные вампиры, чем обеспечивалась необходимая в подобных ситуациях секретность. К одному из таких схронов Тальви решил направиться.

Его путь лежал через подземные галереи, лежащие ниже уровня транспортных и дренажных артерий Луксора. В своем роде это был автономный подземный город, где при некотором желании можно было спрятаться ничуть не хуже, чем в самом сердце любой из пустынь. Лишь проявив редкую сноровку, посторонний глаз мог проникнуть сквозь толщу естественного грунта и рукотворных преград и попасть сюда, в тайные ходы вампиров. Но параноидальные черты характера не давали покоя каинитам и здесь. Поэтому ходы вели так далеко за пределы города. А между Луксором и последним пристанищем была смонтирована целая система сложных оборонительных конструкций, призванных беречь чуткий сон вампиров от возможных незваных гостей.

Тальви ошибся только в одном. В узких и темных галереях каиниты становились весьма уязвимы. Такой массовый исход вампиров, больше похожий на типичное бегство, мог стать не спасением, а гибелью. Что, собственно, и произошло.

Напоследок Ватек сказал Тальви нечто такое, что оружейник предпочел бы не слышать.

— Нунцио, будь очень осторожен. Возможно, мы больше не увидимся с тобой. Если так и случится, не пытайся искать ни меня, ни Александру. Скорее всего Терцио ты также больше не увидишь. Когда ты доберешься до схрона, жди не больше трех суток. После чего весь род должен уснуть. Я думаю, с надлежащей защитой ты справишься сам.

— Нас будут искать Патриархи?

— Нет, скорее всего им до вас не будет никакого дела. Однако оставаться на поверхности будет весьма небезопасно. Произойдет нечто, что коренным образом изменит ход нашей истории. Я не берусь предполагать, как именно это будет выглядеть, но мне это и неинтересно. Твоя же цель — во что бы то ни стало сохранить нашу кровь. Уйдите в тень, надолго. Возможно, на несколько сотен лет. Никто не должен покидать убежище до тех пор, пока не будет полной уверенности в безопасной жизни на поверхности.

— Что конкретно тебя тревожит?

— Полное перерождение, брат. Причем инициированное очень высокими силами.

— Ведь такое уже было прежде.

— Ты прав, но никогда не приобретало такого масштаба. К тому же мне нет нужды цепляться за собственную жизнь, но я не мог оставить гибнуть весь род. Иначе зачем вообще я жил все это время.

— Я останусь с тобой, Ян.

— Нет, клану нужен сильный лидер. Кроме тебя, мне не на кого больше положиться. Ты понял? Считай, что это моя последняя воля.

— Слушаюсь, мой господин.

Тальви церемонно поклонился. Ватек ответил поклоном на поклон. После чего оружейник развернулся и ушел.

Ватек долго смотрел, как фигура Тальви растворяется в воздухе. Шерхан был готов ко всему во имя сохранения жизни своих наследников. Он очень редко признавался себе в этом, но каждая смерть носителя его крови отдавалась долго не проходящей болью. Сейчас он становился свидетелем того, как на узком и ненадежном канате балансировал между жизнью и забвением весь его род. Боль, испытываемая Шерханом в этот миг, была ни с чем не сравнима.

4

Существо из пустыни пересекло границу города. Оно покружило над низкими постройками бедных районов, ловко скрываясь за облаками. Не желая быть обнаруженным раньше времени, оно ловко планировало на большой высоте, используя свое сверхострое зрение для наблюдения за городом.

И вот существо почувствовало, что пришла пора приземлиться. Умение существа считывать информацию на энергетическом уровне позволило ему уловить особое передвижение, начавшееся в самом центре Луксора и направленное к его границам.

Тварь ловко спланировала вниз, приземлилась и тут же растянулась на земле во весь свой гигантский рост. Ловко накрыв себя крыльями, она практически слилась с землей, став больше похожей на недвижимый камень. Целью такого поведения была не только необходимость маскировки, сколько желание чувствовать даже самую малейшую вибрацию почвы.

Сейсморецепторы существа определили массивный источник колебания глубоко в недрах луксорской земли. И этот источник медленно двигался, описывая сложную траекторию. Существо насторожилось.

Мы слышим их движение. Они совсем близко. Они растеряны. Мы можем убить их всех, если будем внезапны и осторожны. Никто не минует нашего гнева. Мы ждали этого часа слишком долго. И мы будем неумолимы. Мы закончим свою месть.

Существо знало, в какую точку пространства переместится огромное скопление каинитов, движущихся по подземным коридорам. Это было достаточно просто установить, обладая способностью к высокоточному сонарному видению. Точно так же тварь без труда определила слабые места в конструкции сводов тех галерей, по которым пройдут вампиры.

Если направить концентрированный сейсмический удар по конкретным векторам, то каиниты окажутся заперты в подземной ловушке, из которой будет только один выход. И в этой, кажущейся спасительной, точке оно будет поджидать их. И передавит всех до единого, как назойливых мух. Собственноручно отправит по ту сторону Стикса каждого кровососа, никому не оставив ни малейшего шанса на спасение. Да, именно так существо и поступит. Оно достаточно долго ждало подобного шанса. Сейчас провидение на его стороне, иного исхода просто быть не может.

А когда с этими тварями будет покончено, существо обратит свое внимание на того, кто дал им рождение. И это станет завершающим аккордом в упоительной симфонии возмездия.

Тальви шел впереди всех, освещая дорогу коллагенным прожектором. Он просто переставлял ноги, особо ни о чем не думая. Странное ощущение пустоты расплылось в душе мутным облаком, заволокло голову, погрузив все мысли в сонливую трясину апатии. За его спиной мерно вышагивали понурые каиниты, вынужденные бежать из собственного дома подобно крысам, бросившим корабль, получивший пробоину. За из спинами творилось нечто ужасное, с чем столкнуться рискнул бы не каждый их них, а впереди ждала абсолютная неизвестность, могущая оказаться не менее опасной.

Мощный удар, сотрясший своды галереи, пришелся весьма некстати. Погруженные в мрачные раздумья о будущем, каиниты были не подготовлены к разным неожиданностям. Землетрясение, обрушившее своды тайных ходов, привело к тому, что в рядах вампиров родилась несвойственная им паника. Тальви, больше всего опасавшийся подобного поворота дел, с огромным трудом восстановил порядок.

Когда земля успокоилась, он оценил сложившуюся обстановку. Какая-то часть его сознания понимала, что естественным землетрясение быть не могло, но то, что потолок не обрушился непосредственно на их головы, все равно не сулило ничего хорошего. Тальви сверился с картой, данной ему напоследок Шерханом. Судя по их текущему местоположению, оставался единственный путь вперед. Если у каинитов и была возможность варьировать направление, то последнюю развилку они прошли около часа тому назад. Значит, единственное, что им оставалось, это продолжить движение вперед.

Чутье упорно подталкивало Тальви к мысли, что с данного момента их бегством стали управлять. Нунцио приказал нескольким ликантропам разведать дорогу впереди.

Оборотни превратились в волков и помчались вперед, во тьму.

После сейсмического удара существо очень быстро прогрызло себе дорогу в земной тверди. Оно ловко пробиралось сквозь плотные слои грунта, приближаясь к цели. Три развернувшиеся пасти ловко проглатывали комья земли, а гипермоторная активность пищеварительного тракта тут же выбрасывала их через анальный сфинктер. Также существо, при всех своих титанических размерах, проявило невиданную гибкость, меняя направление движения с той легкостью, с которой оно могло перемещаться в более разреженной среде. Причем те деформации, которым оно себя подвергло, говорили о том, что редкое ударное воздействие может причинить вред подобному созданию.

Одновременно с этим мозг существа обрабатывал массу информации, прогнозируя течение будущей бойни. Оно понимало, что впереди его ждут не несколько десятков, а почти семь сотен готовых к любой битве каинитов. И, что весьма возможно, уничтожить их всех будет не так-то просто. Однако существо не теряло веры в себя, имея в запасе ряд смертоносных способностей.

До намеченной точки в своем маршруте существо добралось раньше ликантропов. Умело замаскировавшись, оно позволило оборотням убедиться в безопасности дальнейших передвижений и принялось ждать.

Ликантропы вернулись спустя четверть часа. Тальви внимательно выслушал их. Но от этого его сомнения не развеялись. Напротив, уверенность в том, что впереди их ждет нечто, представляющее реальную опасность, только усилилось. Оружейник погрузился в тяжелое раздумье. За его спиной нервозность каинитов нарастала с невероятной быстротой. Они начинали роптать. Достаточно спокойная жизнь на Марсе развратила вампиров. Тальви понимал, что если не вернет контроль над толпой, то может произойти непоправимое.

Оружейник первым сделал шаг вперед, подавая остальным сигнал следовать за ним. Медленно вампиры продолжили свой путь.

В тусклом свете прожекторов лица вампиров казались вырезанными из пергамента. Серые своды туннелей низко провисали, отчего самые рослые были вынуждены постоянно пригибаться. Бренчали перевязи с оружием и запасами гемоликвида. Они шли, сохраняя молчание, лишь изредка обмениваясь короткими фразами. На суровых лицах застыли гримасы апатии и сомнения.

Тальви шел, стараясь не думать о возможных проблемах, ждущих его впереди. С каждым новым шагом это удавалось все труднее. Он неуверенно чувствовал себя в роли проводника, а тем более слишком много сомнений порождала в нем перспектива возглавить род, стать для каинитов новым Ватеком. Не таким уверенным, не таким расчетливым и жестким. Да, Нунцио был одним из архонтов клана, но этот титул достался ему лишь по праву старшинства. Вампир чувствовал себя уверенно только в одной ситуации — на поле боя. В других случаях он привык полагаться на слово тех, кто более подходил для функций властвования.

Вампир сканировал скрытое в темноте пространство, используя свои ментальные способности. Возвращающийся сигнал был ровным, без каких-либо намеков на возможную опасность. Но чувство, которое многие называют интуицией, редко подводило оружейника. Неоднократно именно обостренная чувствительность к разного рода экстренным ситуациям спасала его жизнь.

Вряд ли оружейник понимал, что его смятение связано с очевидным предчувствием смерти, для которой никогда не существовало различий между теми, кто попадал в ее поле зрения. Она для всех была холодной и липкой бездной, черной дырой, из которой нет возврата. С одинаковым для всех безразличием она собирала свой урожай, будучи простым исполнителем мудрой божественной воли.

И порой смерть эта принимала такие причудливые формы, воплощалась в таких существах, что имей она возможность лицезреть себя со стороны, то была бы напугана не меньше своих жертв.

Хитрый план, в угоду которому трое посланников мести принесли в жертву свою индивидуальность, был близок к завершению. Какой бы силой ни владели Фелиаг и его спонтанные союзники, им бы никоим образом не удалось победить в предстоящем бою. Загнанные в угол, сдерживаемые узким пространством тайных лазов, истощенные бессмысленностью происходящего вокруг, вампиры и в таких условиях представляли собой весьма грозную силу, на пути которой мог бы выстоять только незаурядный воин.

Но став тварью, более уместной в самых удаленных кругах ада, фантазмом, самим своим существованием противоречащим законам мироздания, Маг, дневальщик и вампир приобрели такую силу, считаться с которой могли только куда более сверхъестественные порождения изнанки мироздания.

Неизменным оставалось только желание уничтожить врага, стереть саму память о том, что когда-то по земле ходили те, кто имел хоть какое-нибудь отношение к вампирам. Эта страсть, осененная растущей с годами личной обидой, злобой и амбициями, была отличным пушечным мясом, которое бдительной рукой подбрасывал в горнило предстоящей бойни невидимый распорядитель затянувшегося конфликта. Наконец ожидания с лихвой окупились.

Фелиаг, чья личность сохранила свои признаки даже в страшном нечеловеческом теле, был готов к любым жертвам ради того, чтобы задуманное стало явью.

Когда Тальви первым пересек воображаемую линию под существом, спрятавшимся в тени свода, Маг с огромным трудом заставил себя ждать. Он пропустил первые шеренги каинитов, сдерживая порыв упасть на них сверху карающим мечом, божественной десницей, которой давно уже нет никакого дела ни до богов, ни до людей, ни до вампиров.

Тальви услышал крики. Он резко развернулся и остолбенел от неожиданности. Увиденное повергло его в шок такой силы, что на несколько секунд вампир потерял всякую способность к действиям и размышлениям. Он застыл на месте, а его глаза были прикованы к кровавому действу, разыгравшемуся в центре колонны вампиров.

Огромных размеров тварь упала на головы каинитов, нанося мощные удары тяжелыми лапами. Длинные, слегка изогнутые когти, с которых черным потоком лилась кровь разорванных в клочья вампиров, впивались в мягкие тела, превращая когда-то целостные организмы в сгустки протовещества, размазанного по поверхности. Три жуткие пасти, усеянные длинными клыками, вонзались в плоть, перекусывали шеи, за один вдох выпивали кровь и жизненную энергию из своих жертв.

Каиниты стреляли, но пули не могли остановить тварь, нечувствительную к любому оружию. Беспорядочный огонь только усиливал панику. Тальви оглох от криков боли и ужаса, издаваемых десятками глоток. Вампиры лезли друг на друга, стараясь избежать чудовищной смерти. Пытающиеся оказывать сопротивление тут же были растерзаны на мириады кусков, разбрасываемых вокруг.

К ногам оружейника упал фрагмент чьей-то головы с оторванной частью черепной коробки. Глаза каинита еще сохранили живой блеск, а рот скривился в гримасе ужаса. Остаток воздуха со свистом вырвался наружу. И только это привело Тальви в чувство.

Он сделал шаг назад, начал трансформацию, в течение которой его человеческий облик должен был стать горсткой дымящейся плоти на земле. А на его месте вампир предстал бы в своем истинном облике. Крылатый демон с головой зверя и черным как уголь сердцем, до поры скрывающийся в личине человека.

Изменившись, оружейник бросил себя в самую гущу бою. Он слепо наносил удары, более не деля толпу на своих и чужих. Его единственной целью было достать ужасную тварь, отнимающую жизни у его собратьев.

Маг ощутил приближающийся удар за секунду до того, как Тальви, собственно, был готов его нанести. Схватив первого попавшегося вампира, Фелиаг развернулся и швырнул беднягу в лицо оружейника. Тот просто отмахнулся, сбивая летящее тело с траектории. С диким криком вампир впечатался в стену. Хрустнули кости, тело упало на землю. Дернулось в предсмертных судорогах и затихло.

Воспользовавшись мигом смятения врага, Фелиаг рванулся в глубь толпы, увеличивая количество смертей. Тальви тут же ринулся преследовать его.

Они встретились в самом центре схватки. Волны тел отхлынули от обоих, освобождая место для единоборства. Маг посмотрел на вампира. Три его пасти раскрылись в одном воинственном рыке, тело бросилось в атаку.

Первый удар в грудь отбросил вампира назад, на мягкий ковер из тел. Тварь подпрыгнула вверх, под самый потолок. Вонзив когти в каменную кладку свода, она воспользовалась этим как рычагом, чтобы придать себе еще большее ускорение. Упав на грудь Тальви, Маг принялся рвать ее своими чудовищными клыками.

Несколько каинитов вырвались вперед и практически в упор начали обстреливать монстра. Но пули лишь скользили по прочной чешуйчатой спине, в бессильной злобе отскакивая в разные стороны. Случайные рикошеты поразили нескольких вампиров из общей массы. Тальви, прикладывавший все усилия, чтобы вырваться из страшных объятий монстра, сам получил несколько ранений.

Тварь, уставшая от постоянной щекотки — а большего ущерба стрельба каинитов ей доставить не могла, — нанесла несколько резких ударов крыльями, неестественно выворачивая их назад. Прочные кости, на которых были натянуты перепонки, как паруса на реях, снесли несколько голов и проломили несколько грудных клеток. Однако внимание Мага было отвлечено, что позволило Тальви высвободиться. Он сбросил с себя монстра, откатился в сторону и резко вскочил на ноги. Тут же последовал хлесткий удар рукой, но Маг не дремал и вовремя увернулся. Он вновь подпрыгнул, меняя точку нахождения. Приземлился монстр прямо на одного из вампиров, переломав тому все кости.

Оружейник вновь бросился на врага. И эта атака была отбита. Сперва мощный удар ноги в корпус заставил Тальви согнуться пополам, судорожно пытаясь сделать вдох. Следом за ним последовал спаренный удар сомкнутыми в замок лапами по основанию шеи, от которого каинит распластался по земле, потеряв сознание. Даже его истинное тело не было готово к подобным потрясениям.

Пока главный враг прохлаждался, отправленный в глубокий нокдаун, монстр вернулся к расправе над каинитами. Вокруг него фонтанами хлестала кровь, крики слились воедино с хаотичными звуками выстрелов и треском ломающихся хребтов. Вампиры, волей случая отдаленные от эпицентра бойни, всеми силами старались найти спасение в бегстве. Но создавали лишь губительную давку, в которой вампир убивал другого вампира с единственной целью — спасти собственную шкуру. Все это было только на руку Магу, чей ликующий вой перекрывал все остальные звуки. Один за другим кровопийцы отправлялись в лучший из миров, их тела перезрелыми колосьями падали под ноги жнеца, прибывшего по их души из самого Ада.

Наконец пришел в себя оружейник. Он вскочил на ноги, озираясь по сторонам в поисках чудовища. Но вокруг себя он видел только оторванные конечности, тела, разодранные на части, кровь и изуродованные останки. Что-то тяжелое полетело в его сторону из темноты. Он инстинктивно отмахнулся, в стену с глухим стуком впечаталось тело последнего каинита, только что убитого Магом. Теперь они остались один на один друг с другом.

Тальви бросился на врага. Его мозг перерабатывал миллионы операций в секунду, пытаясь найти правильную стратегию бою. Но в глубине души оружейник смирился с тем, что если в схватке и будет победитель, то сам вампир этого не увидит. Но он не собирался продавать свою жизнь так просто и дешево. Азарт поединка полностью захватил его разум, избавив от мыслей о самосохранении. Сейчас каинит мог думать только о том, что в случае своего чудесного спасения больше никогда не сможет взглянуть в глаза любому из собратьев. Так позорно он допустил гибель целого клана.

Искупить ошибку он мог только ценой собственной жизни. Несвоевременные мысли о сохранении чести окончательно вывели его из равновесия.

Фелиаг тем временем еще не пресытился ужасом устроенной им резни. Он хотел только одного — продолжать убивать до тех пор, пока ни одного вампира не останется на земле. Для этой цели у него были на руках все необходимые козыри. Такое жалкое недоразумение, как Тальви, его нисколько не беспокоило.

Он убивал каинита медленно, испытывая особенное удовольствие от процесса. Беспомощность сопротивления так забавляла Мага, что он решил растянуть действо, играя с жертвой, как ребенок с новой игрушкой. Его удары были точны и выверены, он не стремился поразить врага сразу, дозируя силу и вред повреждений.

Глаза Тальви застилал кровавый туман. Он почти ничего не соображал, изредка предпринимая беспомощные попытки сопротивляться и даже контратаковать. Фелиаг не утруждал себя парированием этих ударов, просто уворачиваясь от них. Зато его собственные удары всегда находили цель. Защита каинита была слаба и не имела дефицита в дырах и пробоинах. С каждой новой атакой Тальви обнаруживал у себя очередную рану или повреждение. В конце концов силы вытекали из него, как вода из треснувшего кувшина.

Маг резко отпрыгнул в сторону, пропуская мимо тело Тальви, пролетевшее вперед под действием собственного, не растраченного на несбывшийся удар ускорения. Когда каинит не удержал равновесия и рухнул вперед, Маг после короткого замаха ударил его ногой в спину, тяжелой ступней вдавливая вампира в грунт. Тальви закричал, но его кости выдержали. Монстр подпрыгнул вверх и всей своей массой рухнул на Тальви. Раздался глухой удар.

Одной лапой Фелиаг прижал плечевой пояс врага к земле, а другой схватил за складку кожи на затылке. Он оттянул голову оружейника назад и с силой вдавил ее вниз, ломая нос и скулы. Вмиг лицо Тальви, точнее, звериная морда, превратилось в кровавое месиво. Лопнули сосуды на лбу, из них тут же брызнула густая кровь.

Фелиаг поднялся на ноги. Поднял тело вампира и с силой швырнул его о стену. Чудом Тальви удалось хоть как-то сгруппироваться, чтобы встретиться с препятствием боком, а не плашмя. Сползая по стене вниз, каинит мог только мысленно молить своих богов о скором избавлении. Но его смерть медлила, отказывая ему в последнем милосердии.

Маг продолжил глумление над полуживым Тальви. Он методично бил его ногами, издавая при этом вопли, которые можно было принять за радостные возгласы.

Мы добились своей цели. Свершилось то, чего мы ждали все эти годы. Вот наш враг. Он повержен и раздавлен. И мы не будем милостивы к нему. Его смерть будет ужасной настолько, что само упоминание о ней будет будить в людях пещерный страх. Мы разорвем его на куски, переломаем все его кости и съедим его мозг.

Да, мы голодны. Мы много сил потратили на избавление мира от этой заразы. И мы жаждем достойного вознаграждения.

Маг поднял изуродованное тело Тальви в воздух и швырнул на землю. Шея вампира оказалась на одном уровне со вторым «лицом» твари. Сомкнутый до сего момента кожный сфинктер раскрылся, появилось на свет лицо, некоторыми чертами напоминавшее Влада, когда-то бывшего вампиром. Раскрылся гротескный рот, тускло блеснули острые клыки. Существо изогнуло шею, позволяя «лицу» вплотную приблизится к яремной вене Тальви, тихо пульсирующей голубым лучом на землисто-сером фоне кожи. Клыки сомкнулись, и Влад принялся судорожно глотать кровь, хлынувшую ему в рот.

Глава 16

1

Стокер убил Ханта быстро, проявив таким образом свое почтение к тому, кто когда-то дал ему перерождение.

Генератор был отключен. В душной, тесной кабине ховера Александра тихо сидела на пассажирском кресле, боясь издать какой-нибудь шум. Отличная броня вездехода уже не казалась ей такой уж надежной. Больше всего на свете ей хотелось оказаться где-нибудь очень далеко отсюда. Но все это было бесполезно.

Она вспомнила отца. Его суровые глаза не выражали абсолютно никаких чувств в тот момент, когда она видела его в последний раз. Она понимала, что нечто очень важное осталось недосказанным. Но стоило ли думать об этом сейчас? Александра подтянула ноги к груди, обхватив колени руками. Поза эмбриона, самая естественная поза, которую принимает зародыш человеческого существа, находясь в утробе.

Еще ей очень сильно хотелось крови. Горячей, живой влаги, дарующей новые силы. Как она могла так долго жить без этого упоительного ощущения, когда чужая сила втекает в ее вены, даруя радость очередного микроперерождения. Когда на доли секунды сердце сжимает щемящая горечь утраты чего-то родного, но тут же на ее место приходит блаженство и радость. На мгновение она чувствует все, что было дано ее жертве, получает доступ к ее памяти, мечтам и мыслям. И эта сладкая боль и тоска, которую испытывает сама жертва, балансируя на грани между мирами.

Он видел ее. Сквозь толщу металла он мог различить контур ее тела, сжатого в комок приступом страха. Он мог почувствовать запах, исходящий от ее волос, смешанный с потом и ароматом пустыни, пропитавшим ее одежду. Он подумал, что мог бы любить ее, мог бы ненавидеть. С одинаковым успехом они стали бы друзьями или врагами. Но в данный момент это было абсолютно не важно.

Он видел ее насквозь. Это была отнюдь не метафора. Сквозь тонкую пленку кожи он различал сеть сосудов, мышечный покров, за которым, повиснув между ребер, не билось давно умершее сердце. В рисунке папилляров на коже он читал историю ее жизни и удивлялся тому, какое чудовище могло поселиться в такой оболочке. Но как свойственно вампиру, он не видел в ней предмет сладострастия и похоти. Поскольку, утратив способность чувствовать на уровне физиологии, он лишился чувств и на уровне эмоций и страстей.

Более всего остального его интересовало ее тело только лишь с функциональной точки. Ибо новому семени нужен был новый сосуд для созревания.

Он вскрыл скорлупу ховера голыми руками, разворотив лобовые плиты, закрывшие плексигласовый «фонарь» кокпита. Он вытащил Александру из кабины и положил на песок. Девушка прижалась телом к острому углу обтекателя на «крыле» ховера и закрыла лицо руками.

— Я голодна, — тихо прошептала она.

— Знаю. Ты открыта для меня, все твои желания я читаю как книгу. Я могу тебе предложить только это.

Стокер махнул рукой в сторону. Александра направила в ту сторону взгляд и увидела мертвое тело Ханта, лежащее на песке.

— Его не спасли ни знания, ни опыт, ни сила. Знаешь, он даже не пробовал сопротивляться. Все его жалкие фокусы так и не смогли остановить меня.

— Ты убил его… зачем?

— А зачем ему жить? С какой целью я мог сохранить ему жизнь?

— Я… я не знаю.

— Будешь пить его кровь?

— Нет.

— Правильно. — Стокер хихикнул. Получилось мерзко. Александру даже передернуло от нахлынувшего отвращения.

Стокер продолжил:

— Ты такая изнеженная, предпочитаешь только свежую кровь. А если речь пойдет о твоем выживании, ты будешь продолжать привередничать?

— Ничего тебе не скажу. Я ничего не знаю!

— Молчи, молчи, если тебе так будет проще. А вот на меня напало желание поговорить. Я так долго был вынужден молчать, что просто не знал, как скоро переполняющие меня знания разорвут голову на части. Но тебе, кажется, это по-прежнему неинтересно.

Стокер отошел от ховера, молча уставившись куда-то вдаль.

— Все уходит, умирает, и в этом есть печать высшей мудрости. Только превратившись в прах, можно дать простор для будущего. И не имеет значения, о чем мы говорим. Ржавый металл строения сносят, чтобы возвести на его месте новые стены. Старая плоть умирает, чтобы прокормить молодую. И это имеет смысл.

Вампир повернулся к Александре. Медленно подошел к ней, присел рядом.

— Скажи, — обратился он к девушке, — ты можешь опровергнуть правильность такого хода вещей?

Александра молча кивнула головой.

— Да, ты станешь говорить мне, что вампиры живут по другому принципу. Не спорю. Но к чему мы пришли, чего достигли?

— Если бы не такие, как ты, наш род давно бы главенствовал во Вселенной.

— Над кем ты собираешься главенствовать, дитя? Над мертвым камнем, выжженной огнем войны землей? Над вакуумом? Что будет составлять твое царство? Нас ведь ничто не остановит. Мы вечны, как сама жизнь, мы побратимы с ней. И вместе с этим мы не больше чем часть всей этой истории. Занятое нами место есть единственно верный ареал обитания таких, как мы. Это нерушимый закон.

— Как ты можешь говорить такое!

— А почему, собственно, ты отказываешь мне в праве думать так, как я хочу? Одному ли Ватеку дозволена оригинальность мышления, противоречивость и бунтарство?

— Да кто ты такой, черт возьми?!

— Твой предок, Александра, переродившийся в новом теле. Знаешь, почему я хотел уничтожить свою семью? Я расскажу тебе нечто весьма занятное на этот счет. Проснувшись однажды утром, я неожиданно осознал, что окружающие меня собратья вызывают у меня устойчивое чувство раздражения. Для вампира в целом это весьма свойственно. Мы только чудом, а точнее, железной рукой Патриархов, можем уживаться такими многочисленными стаями. По сути, каждый из нас является образцом эгоистичного индивидуалиста, живущего только собственными интересами. Только опасность может на какое-то время объединить нас или некая общая цель, достичь которой поодиночке не представляется возможным.

С ростом нашей численности мы все же умудрились создать некий намек на единое общество. У нас появились какие-то правила, мы стали лавировать в поисках достойной ниши. Научились худо-бедно уживаться с сапиенсами. Но постоянно те, кто стоял над остальными, стремились навязать нам идею превосходства над миром. В целом в отношении отдельно взятых каинитов это весьма справедливая мысль. Но мощное, агрессивное общество вампиров есть не более чем паразит, готовый уничтожить все, что встанет у него на пути.

Земле зачем-то нужен человек, мне никогда не было до этого особого дела. Мы как сила, способная этого человека уничтожить, являемся весьма опасным врагом. Но мы жили бок о бок с сапиенсами, убивали друг друга, и никто от этого не ощущал себя особенно ущемленным.

Став каинитом, я сильно удивился, когда, встречая рассвет, не был сожжен дотла первыми солнечными лучами. Более того, с ихором вампира мне не передалась даже природная боязнь этого. Как? Почему? Бессмысленно гадать, такова природа. В процессе естественного отбора наши тела претерпели множество эволюционных изменений. Наши манипуляции с генным кодом дали шанс тем, кто был рожден с пороками, лишиться их навсегда. Живи мы как прежде, тайно, небольшим числом, паритет был бы сохранен. Но мы начали размножаться. Мы захотели большего.

Я слишком поздно это понял, чтобы придумать менее радикальный способ решения проблемы. Я заметил, что экзальтация моих братьев имеет под собой не совсем тот смысл, который видят окружающие. Им был нужен повод, чтобы в их поисках им более никто не мешал и не препятствовал. Тогда они пошли на тайный сговор с Патриархами. Ценой спокойного существования была куплена сомнительная надежда открыть те тайны природы, которые сделали бы нас единственными повелителями над любым разумом во Вселенной.

Только Патриархи кое-что не учли. Их задача была проста и не требовала особых усилий для своего воплощения. Когда под вопросом оказалось наше выживание, им были даны силы противостоять гибели вампиров. Сапиенсы были весьма близки к тому, чтобы раз и навсегда избавиться от нашего незримого присутствиях в их жизни. Это Патриархи должны были заботиться о том, чтобы тот конфликт никогда больше не повторился. Вместо этого они стали мелкими подстрекателями, им захотелось абсолютной власти, они стали стремиться к божественной силе. И, естественно, промахнулись.

— Не понимаю тебя.

— Любое порождение Тьмы является прямым продолжением детей Света. Мы — как отражения в зеркале. Там, где будет жить человек, как бы ни развивался он, по какой бы дороге ни пошел, мы будем постоянно рядом. В тени, во мраке поджидать его, искушать и уничтожать. Это тривиальный порядок вещей, не требующий лишних объяснений. Только подобный дуализм дает нам возможность сравнивать и понимать, где есть добро, где зло и так далее в подобном духе. Но если Тьма достаточно нагла и амбициозна, чтобы требовать большего, неизбежно возникают трудности. Вампиры — единственные дети ночи, по форме весьма близкие к сапиенсам. Если мы уничтожим их род и тем самым займем их место в пищевой цепи, то кто станет охотиться за нами? Ты можешь себе представить тварей подобного рода?

— К чему ты ведешь?

— Не должно существовать пустых мест в космосе. Все для чего-то, есть цели, причины, есть следствия. Следствием нашего возвышения будет неизбежный упадок. Пришедший по наши души будет самым ужасным созданием, которое когда-либо видел этот свет. А так как мы бессмертны, то муки, должные выпасть нам, будут ни с чем не сравнимы.

— Это значит, что для выживания в будущем те существа, которыми мы стали, должны уйти?

— Примерно так. Видишь ли, Александра, такое уже происходило с каинитами. Был создан Барьер, через который прошли правампиры, возомнившие о себе слишком многое. Но тогда у высших сил были свои доводы на этот счет. Прошло время, пустота не была заполнена естественным образом. Тогда на земле родился мальчик, простой ребенок двух сапиенсов. И ему был дан дар чувствовать Жажду, потребность в людской крови. Когда он понял это, было ознаменовано рождение второй расы вампиров.

Мне было суждено погибнуть от рук очень сильного противника. Он был потомственным охотником на вампиров, очень изворотливым, хитрым и опасным врагом. Но к тому моменту мое семя дало обильные всходы. Каиниты, отныне вы стали зваться этим именем.

Нашим уделом была ночь, нашей пищей был человек. Нашим врагом было все, что могло нас убить. Я ушел в иной мир, не боясь за свой род. Но я жестоко ошибался. Мне была дана возможность не только породить вас всех. Но и страшное проклятие уничтожить вас сегодня. Лишь с той целью, чтобы остановить ваш прогресс, что, в свою очередь, станет причиной для многократного преумножения ваших страданий в будущем.

2

Порфира больше не было в мире живых. Юноша, практически ничего не значащий в общемировом масштабе, прожил последние несколько дней, лелея надежду стать существом некоего высшего порядка. Вместо этого он превратился в лужу дымящейся протоплазмы, первичного вещества, неопрятными комьями висевшего на обнаженной коже.

Израненный Ватек сидел, прислоняясь спиной к стене. В нескольких шагах в стороне умирал от ран Машруш, некогда бывший посланником Патриархов. Ян не смотрел в его сторону, ему была безразлична судьба врага. В те минуты он мог думать только об одном — каким образом в его объятиях могла очутиться Мина.

— Ян! Остановись, прошу тебя.

Только ее крик был способен на то, чтобы разъединить смертельные объятия, в которых слились Шерхан и дневальщик. Только ее крик. И так произошло. Опьянение боя внезапно сошло на нет. Враги посмотрели друг на друга, в их глазах читалось недоумение и удивление. Они разошлись в разные стороны, так и не поняв, что стало причиной их боя. Но это, по сути, было уже не так важно.

Ян посмотрел в ее сторону. Там, где еще совсем недавно корчился в судорогах человеческий червь, в луже чужой разлагающейся плоти он увидел ее. Шерхан вздохнул, сделал несколько неуверенных шагов. Его раны оказались достаточно серьезными для того, чтобы каинит испытывал гамму весьма неприятных чувств. Но он нашел в себе силы подойти к жене и опуститься рядом с ней. Он взял ее голову в ладони, их лица сблизились.

— Как это возможно, Мина? Ведь ты…

— Не надо слов, Ян, молчи. Это не так важно.

— Нет… действительно, не говори.

— Я звала тебя. Ты помнишь?

— А я искал тебя… не мог смириться. Я не мог подумать, что ты обладаешь такой властью надо мной… удивительно.

— Этому есть своя причина. Тело этого юноши стало мне второй утробой. Только так я могла вернуться к тебе. Но это далеко не самое главное. Обещай, что сделаешь все, что я попрошу.

— Да. Все, что пожелаешь.

— Тогда отнеси меня в свою тайную башню.

Ватек поднял жену на руки и медленной походкой пошел к лестничному пролету, ведущему вверх.

Мина, взглянув через плечо, почти незаметно кивнула, подавая Псу какой-то знак. Он также что-то уловил в ее взоре и последовал за Ватеком.

Они долго поднимались, сохраняя молчание. Ватек не смотрел вперед, его глаза были непрестанно прикованы к Мине. В ее взгляде читалась мука боли, в его — сожаление.

— Простишь ли ты меня? — спросил Ян.

После долгой паузы Мина ответила:

— Я боюсь, что прощение буду просить я. Мне суждено стать причиной твоей смерти, Ян.

— Мне уже ничего не страшно. Я больше не держусь за свою жизнь. Кажется, я начал понимать, зачем прожил свои две тысячи лет. Ради этих моментов стоило так долго ждать.

— Ты будешь горд собой, узнав, что почти добился цели. Но не все в нашей власти, кое с чем приходится мириться. Это неизбежно.

— Так расскажи мне, что я упустил, чего не смог понять?

— Есть сила, справиться с которой не дано ни тебе, ни кому-либо еще. Эта сила — мой Бог, которого ты с таким рвением старался отрицать. Он мудр и справедлив, поэтому твой удел не будет столь ужасен. Ты затеял злое дело, но, сам не ведая того, стал причиной его благостной развязки. Ты победил Патриархов, Ян Ватек, но тебе не суждено насладиться этой победой. Я открыла твоему врагу способ уничтожить любого каинита. И твой собственный конец близок.

— Я знаю это, я всегда знал, что рано или поздно мне суждено будет погибнуть. И даже в этой войне я не видел себя победителем.

— Ты так мало знаешь, мой муж. Так мало.

— Мне этого вполне достаточно. Все остальное не имеет никакого смысла. Теперь, когда ты рядом, я более ни о чем не хочу слышать.

Терцио Спатта. Хранитель ауры. Один из великих архонтов был растоптан и уничтожен. Его мозг расплавился от безумия, тело скрючилось от судорог.

В маленькой келье, служившей ему местом медитации, он получил последнюю волю от своих хозяев. Патриархи на самом краю своей гибели передали ему свои знания. Но разум Терцио был не готов к подобным откровениям. Он не выдержал напряжения и скатился в омут безумия.

Их последние слова были просты и коротки, как тот предсмертный вздох, который вскоре был испущен. Но в этих словах заключалось все то, тайное и явное, что веками заставляло каинитов испытывать нечто, похожее на веру. Погибнув, Патриархи сделали наибольшее зло своим детям, лишив их этой веры.

— Ты уже знаешь, кто идет по твоему следу?

— Да. Мы встречались с ним в далеком прошлом. В тот раз ему повезло и он остался жить.

— Он вновь придет за тобой! В ином обличье. Страшное порождение Тьмы, которое само не ведает, что ему уже приготовлен погребальный костер. Он погибнет вместе с тобой, Ян. Вы убьете друг друга.

— Да, я убью его. А он ответит мне взаимностью. Но почему ты сделала это, Мина? Ты действительно так сильно ненавидишь меня?

— Ты поступил весьма разумно, приняв меня и дочь такими, какими мы хотели быть. Ты спас нас всех. Если бы она попробовала кровь тогда, в детстве, мир ужаснулся бы от того, сколько зла ты бы вылил на него. Но время, данное ей в болезни, сильно изменило ее тело и ее душу.

— Александра все равно стала пить кровь.

— Что ж, люди иногда ошибаются в своих пищевых пристрастиях.

— Люди? Что ты имеешь в виду?

— Она стала человеком, Ян. И пусть пока она все еще твоя дочь, а значит, такой же, как ты, вампир, мои молитвы были услышаны.

— Не понимаю?!

— Она не продолжит твой род. Кто бы ни стал отцом ее детей, они родятся сапиенсами… ведь, кажется, так ты именуешь мой род.

— Это невозможно, Мина! Ведь мы вампиры! Ты и я.

— Тогда почему я не испытываю Жажды? Ответь, что со мной не так?

3

Девушка стояла в отдалении, наблюдая над тем, как вампир вынимал энергетические ячейки из двигательного отсека ховера.

— Я хочу сжечь его тело. Пусть это будет моей последней почестью для отца.

— Ты так и не объяснил, в чем была суть его деятельности.

— «Ахерон» был ищейкой Патриархов, копающихся в ворохе секретов прошлых дней. Там они жаждали найти ключ к будущему полному перерождению. Но чего-то им постоянно не хватало. Для решения этой загадки надо было обладать разумом, достойным правампиров, постигших их наяву. Так как у провидения были свои планы на этот счет, то рано или поздно на из пути оказался я. В своем человеческом теле я был носителем некоторой нематериальной субстанции, которая при условии моего перерождения давала им шанс достичь поставленной цели.

Но что-то пошло не так. Видимо, чуткие Патриархи заподозрили, что я могу стать достаточно опасным, если прошлое откроет свои секреты только мне.

Изначально они были против моей инициации.

Но Хант ничего не хотел слушать. Он пошел на нарушение их приказа и инфицировал меня своим ихором. В ритуале участвовали еще несколько архонтов. В крови кого-то из них сохранились гены Каина, настолько древним был этот ахеронец. Эти-то гены и пробудили меня ко второй жизни.

Я понял истинные намерения Патриархов. Всю их губительность и неотвратимый вред, который был причинен моему семени. Еще полностью не переродившийся, я стал искать их. Но для начала я должен был покончить с «Ахероном».

Патриархи опередили меня. Сейчас мне все равно, зачем они сделали такой шаг. Но тогда для меня это значило одно — потерю кровных уз. Неминуемый страшный конец. Только таким образом, иссушая меня, они могли противостоять моей живучести. Обычным способом с генами Каина бороться было бы невозможно.

— Ты нашел их?

— Да. И они умирали. Их силы были практически на исходе. Следствие естественного процесса, в результате которого их уход был так же предсказуем и закономерен, как любой конечный во времени процесс. Они больше не могли влиять на нашу жизнь. Их время вышло. Со смертью Патриархов путь на свободу для моей истинной личности был открыт. Я возродился в этом теле.

— Каин.

— Да, дочь Ватека. Первый из каинитов.

— Зачем ты вернулся?

— Чтобы уничтожить вас всех. И возродить вампиров в их первозданном облике. Надеюсь, ты уже поняла, как это необходимо.

— Понять еще не значит смириться.

— Ты попытаешься помешать мне?

— В моих ли это силах.

— Тогда помоги мне, Александра, стань моим союзником.

— Зачем я тебе? Ведь в моих жилах течет новая, ненужная тебе кровь.

— Ты много о себе не знаешь, дитя. Сейчас ты не больший вампир, чем им может быть любой из сапиенсов.

— Я пью кровь! Я бессмертна! Я не отражаюсь в зеркалах и не отбрасываю тень!

— Да?! Так ли это на самом деле?

Он соорудил нечто, похожее на постамент. В качестве подручного материала выступил ховер, который был буквально растащен по частям. Руки, наполненные нечеловеческой силой, легко отрывали от остова машины фрагменты корпуса, броню и прочие детали. И тут же из них он возводил основу для погребального костра.

Когда основные приготовления были завершены, он положил на вершину созданного сооружения бездыханное тело Ханта и установил вокруг него энергетические элементы.

— Забавно, нас сжигали в живом огне, и это было поистине больно. Теперь я хороню своего отца в огне химической реакции. И это не доставит ему неудобств.

— Ты все еще считаешь его отцом?

— Но ведь в моих жилах есть часть и его крови.

— Что будет дальше?

— Мы будем искать его братьев. Всех до единого. А находя, будем убивать. Этого времени будет достаточно для того, чтобы твой организм успел очиститься от заразы, от врожденного порока вампиризма. Когда ты вновь станешь человеком, я повторю твое перерождение, вдохнув в тебя новое семя каинита. Первозданное, нетронутое пагубной эволюцией. И ты станешь матерью для моих будущих детей.

— Зачем?

— Я уже сказал тебе, что в мире не должно быть пустот. Нам есть место под этим солнцем, и, значит, мы его вновь займем.

— Опять бояться, прятаться и дрожать?

— Опять служить высшему порядку. Ты пойдешь со мной?

— А есть выбор?

— Отчасти есть. Вопрос лишь в том, хватит ли у тебя сил в любом случае пойти по выбранному пути.

— А что же мне остается?

— Решай, Александра. Отказав мне, ты рано или поздно вновь встретишь со мной. Но тогда мы будем врагами. Встав же на мою сторону, ты будешь убивать и, возможно, кто-то все равно убьет тебя. Но во втором варианте разве не искушает тебя мысль стать новой королевой каинитов и властвовать над ними, как хотел бы того Ян Ватек.

— Александра Ватек — королева… хм, звучит весьма неплохо.

Стокер отвел девушку подальше от костра. Он в последний раз посмотрел на тело Ханта. Выбросил правую руку вперед, по расставленным в стороны пальцам пробежала искра и тонкий голубой луч впился в корпус энергетической ячейки. Грянул взрыв.

4

Фелиаг ликовал. Его переполняли чувства, осознание собственной мощи пьянило разум. Внутри вторая и третья части его объединенной личности довольствовались телесными радостями, полностью растворенные в мыслях Мага. Единственная мысль, которую он гнал от себя, навязчиво повторяла вопрос: а как ты будешь жить дальше, Фелиаг?

Но Маг не торопился заглядывать в будущее. Его главный враг был еще жив.

Выбравшись на поверхность, Маг уверенно направился в сторону Луксора. В своих подземных странствиях каиниты успели достаточно далеко уйти от городской черты. И хотя свои преследования монстр начал буквально с территории предместных районов, Тальви завел его достаточно далеко по направлению обратно к пустыне. Но предстоящий путь назад не отнял бы у Мага ни особых сил, ни особого времени.

Существо взлетело достаточно высоко, облака приятно царапали спину, в лицо бил мощный воздушный поток. То и дело Маг играл с его направлением, внезапно пикируя и тут же вновь взмывая ввысь. Он ловил ртом воздух, мощные крылья размеренно махали, приближая Фелиага к финалу драмы.

Он еще не придумал, каким образом расправится с Шерханом. Маг знал только одно — его месть будет долгой и мучительной для своей жертвы.

Терцио с огромным трудом восстановил способность к адекватному мышлению. Едва придя в себя, он принялся искать Яна. Но в огромном кондо не было ни души, могущей откликнуться на его зов.

В пустых коридорах и залах повисло тягостное молчание. Терцио переходил с этажа на этаж, из комнаты в комнату. Одиночество полностью завладело всеми его мыслями. Он почувствовал, что готов умереть от одной мысли о том, что никто не отзовется, не даст о себе знать. Его более ничто не держало на этом свете.

Но честь каинита, привязанность к Шерхану и память об ушедших хозяевах заставляли его продолжать поиск. Ему были известны все тайны кондо, все потайные лазы и проходы, схроны и тайные ловушки. Но он по-прежнему никого не находил.

Он попробовал коснуться ауры Яна, но натолкнулся на мощную завесу. Он воззвал к ментальному полю каинитов и с ужасом понял, что более рода Ватека не существует. Он увидел тени мертвых, медленно бредущие вдоль берега Стикса, без единого звука, без оглядки. Он оказался в их ряду, мог протянуть руку и коснуться холодной эктоплазмы привидений. Но что-то удерживало его. Звериное чутье опасной близости того, что наверняка засосет его в мир мертвых и более не отпустит. Каким муки придется испытать ему, сохранившему плоть там, где ей не место. Терцио рванулся, но лишним усилием только привлек к себе внимание мертвецов. Они обернулись. Все. В одном порыве.

Тысячи серых лиц смотрели на него. Пустые глаза без зрачков и рты, лишенные языка, черные дыры там, где должны быть носы. Гротескные маски последнего карнавала, на котором все почести получает старуха в черном балахоне.

И души умерших обратились к нему:

— На своем веку ты дал перерождение тысячам из нас. Мы, в свою очередь, продолжили сеять твое семя. Мы не чувствовали ни боли, ни наслаждения. Мы жили в короткие миги между Голодом и его насыщением. Мы чувствовали, как Зверь внутри Каждого из нас грызет прутья своей клетки и однажды ему суждено будет вырваться на волю. И тогда мы все станем ближе к Прародителю. К Богу, единому для все существ, на какой бы стороне медали ты ни оказался.

Терцио закричал:

— Зачем? Зачем? Не говорите со мной.

Хохот тысяч глоток, лишенных голосовых связок, был ему ответом.

— Нельзя говорить с мертвыми!

Они начали приближаться к нему. Протягивали свои руки. Он рвался от них, пытался убежать. Но невидимая стена перегородила обратный путь. Он столкнулся с ней, как мотылек, не могущий преодолеть прозрачное, но твердое стекло окна. Скрюченные трупным окоченением руки хватали его за края одежды, волосы. Терцио мог бы сражаться с ними, но как победить тех, кто уже умер…

— Мы помним все. И каждого. Твое лицо мы видели в тот миг, когда наши души были проданы с аукциона, доставшись Сатане. Твоими молитвами, вампир, нам заказана дорога что в рай, что в ад. И ты останешься с нами.

Он закричал, но звук потонул в победном реве тысяч мертвых душ.

— Глупцы! Ходячий корм. Вы, утратившие свою веру. Даже в таких существ, как я. Я не стану вашей добычей.

Но жизнь уходила из его членов.

— Я не боюсь вас, — успел прокричать Терцио, прежде чем его тело было растащено на тысячи кусков.

Фелиаг без труда нашел кондо Шерхана. Слишком высоким был некрофон, окруживший металл и камень, составляющие в общей сложности семьсот с лишним этажей, внутри которых каждый день лилась кровь на прокорм вампиров. А там, где облачная пелена закрывала последний этаж, острый глаз монстра увидел надстройку в виде башни. И что-то подсказало Магу, что именно там он найдет Яна.

— Он уже близко, — Мина освободилась от осторожных объятий Ватека, — пора прощаться.

— Что ж, раз так суждено. Я думаю, мы все равно вновь будем вместе. В ином мире.

— Твоя последняя надежда… пусть будет так.

— Ты ничего не скажешь мне, Мина? Так просто уйдешь?

— Я не могу уйти, ты же знаешь. Мой скорбный удел увидеть твой конец и разделить его с тобой. Мы снова испугаемся того света, который ждет нас впереди.

— Но этот страх не продлится долго, не так ли?

— Ты прав, ты всегда знал, как все будет происходить. Ты никогда не ошибался.

Фелиаг спикировал к башне и пробил прочные стены. Уже внутри он перегруппировался, приземлившись на мощные лапы. Все три лица раскрылись, три рта издали победный вопль.

— Прости, я стал причиной твоей боли.

— Все в прошлом, мой муж.

Смерть стояла за его спиной и легко толкнула Яна в плечо. «Помни обо мне», — сказала она на прощание.

Пустой длинный коридор ждал Мага. Если шаг не будет слишком широким, то не позже сорокового шага можно достичь его конца. На каждый пятый шаг в стене приходится полусферическое «гнездо» из прозрачного бронестекла, укрепленное под низким потолком. В «гнездах» видеокамеры панорамного обзора. Восемь гнезд. Восемь камер. Все камеры независимо друг от друга медленно вращаются вокруг своей оси. Тихое гудение сервомоторов — единственный звук здесь.

А еще вдоль стен расположено столько же ниш. В них стоят безмолвными стражами рыцари в доспехах разных эпох. И в каждом из них Ватек прошел по полям различных битв и сражений.

Они помнят силу ударов его врагов. Они помнят крики жертв и страсть, с которой обрушивался на их головы меч вампира.

А впереди, через сорок шагов, тварь ждут две двери. Первая, двустворчатая, ее половины отлиты из цельного куска метеорита. Вторая дверь, более массивная, одностворчатая, с колесным запором посередине, находится прямо за спинами часовых. Больше в коридоре ничего нет.

Четвертая от начала коридора камера с тихим жужжанием разворачивается в сторону Фелиага. Ее вращение останавливается и она делает «наезд». Где-то в центре кондо включается система автоматического слежения. На загоревшемся мониторе видны малейшие детали на коже монстра. Глубокие морщинистые складки, следы запекшейся крови, прилипшая земля. Нижняя челюсть второго «лица» делает едва заметные жевательные движения.

Существо идет вперед. Зашипев, двустворчатая дверь расходится в стороны, пропуская Фелиага. Маг протягивает одну из лап к замку, но тот открывается сам, впуская монстра сквозь вторую преграду. И тот принимает приглашение.

Камеры провожают его слепыми глазами объективов и по команде выключаются.

Наконец они встречают друг друга. Два давних врага, оба расставшихся со своим привычным обликом.

Вампир, сбросивший остатки человеческой плоти, предстает во всей своей красе. Мускулистое, антропоморфное тело, с головой нетопыря и парой жестких крыльев за спиной. Они сложены вдоль линии хребта и согнуты в первом, ближнем к спине суставе. Второй изгиб крыльев идет по второй, средней кости так, что третья, последняя кость каждого из крыльев поднимается по вертикальной линии к груди. Криво изогнутый палец-коготь, таким образом, ложится на каждое из плеч вампира.

Со стороны кажется, что адский нетопырь одет в плащ из собственной плоти.

На лице Ватека нет ничего, что роднило бы его с человеком. Хищный оскал, кривые желтые клыки, алый язык, снующий из стороны в стороны за ними.

Глаза — желтые бельма с алыми угольками зрачков. Длинные уши топорщатся в стороны от лысой головы, покрытой редкими пучками жесткой шерсти.

Маг широко расставляет ноги и руки, вытягивает шею далеко вперед и три его «лица» открываются.

— Обнимемся, брат, — произносят три рта одновременно.

Оба делают шаг навстречу друг к другу. Мощные руки-лапы сплетаются в один тугой узел, торсы ударяются друг о друга. Твари застывают на месте. Их дыхание успокаивается, достигая удивительного резонанса.

Они слегка сжимают объятия. Со стороны они похожи на двух закадычных друзей, встретившихся после долгой разлуки.

На полу вокруг них возникает тонкое кольцо синего пламени. Сперва оно достаточно широко. В образовавшемся ринге могут поместиться еще несколько подобных пар, приготовившихся к последнему танцу.

Но вот кольцо начинает движение, сужаясь. С каждым пройденным отрезком расстояния стена огня растет вверх. Пламя набирает силу и жар неуклонно нарастает. Вскоре вокруг фигур не остается свободного пространства. Все заполнено огнем. Он бурлит, яростным дождем сыпятся искры. Но никто не спешит разжимать объятия, никто не жаждет спасения.

Они оба готовы к неизбежному.

Им не нужно проявлять силу в бесполезных поединках. Им нет необходимости рвать друг друга когтями и клыками, стрелять друг в друга или применять иное оружие. Сила их разума, пламя, рожденное от этой силы, станет их мечом в последней схватке.

Вот уже огонь так близок, что становится нестерпимо от ощущения его жара. Он подходит все ближе и ближе, первые языки ласково прикасаются к коже, заставляя ее вскипать источающими черный гной волдырями. Огонь все ближе и ближе, и скоро он становится третьим участником последней встречи двух непримиримых врагов.

Он полностью охватывает их тела. Но боль, им причиняемая, не может заставить ни одного их них издать хотя бы стон. Они молча умирают, пожирая друг друга силой своих разумов.

Огонь бурлит, гул от горения растет, вот-вот пламя перейдет на все остальное в башне. Скрипит дерево, вовлеченное в процесс горения.

Они уже не могут стоять. И так же, удерживая друг друга, они падают на колени. Проходит еще несколько мгновений, и их тела грузно оседают на пол, заваливаясь на бок. Их руки расплетаются. Каждый объят огнем, как плотным коконом. Все по-прежнему происходит без единого звука, под яростный шум бушующего пламени.

Когда последние остатки башни рушатся вниз, низвергаясь с огромной высоты, ветер подхватывает снопы искр, смешанных с пеплом двух монстров, наконец разрешивших свой вековой спор.

Двое. Мужчина и женщина. Стоят в пространстве, залитом ярким белым светом. Их руки соединены. Их лица смотрят вперед. Они готовы сделать первый шаг к их последнему путешествию.

Примечания

1

Спортивный снаряд для игры в боулинг.

2

Внешняя активная огневая платформа.

3

Shrek — испуг, страх (нем.).

Content

Евгений Таранцев
ПРОМЫСЕЛ ГОСПОДЕНЬ: ЛЕТОПИСИ КРОВИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания