Джон Кракауэр

В диких условиях

Линде

Предисловие

В апреле 1992 года молодой человек из вполне состоятельной семьи с Восточного побережья США добрался автостопом до Аляски и в полном одиночестве удалился в дикие места к северу от горы Мак-Кинли. Четыре месяца спустя его разложившееся тело было обнаружено группой мужчин, вышедших на лосиную охоту.

Почти сразу после того, как был обнаружен труп, редактор журнала Outside попросил меня написать статью о загадочных обстоятельствах смерти этого парня. Выяснилось, что звали молодого человека Кристофер Джонсон Маккэндлесс. Вырос он, как я узнал, в богатом пригороде Вашингтона, где славился своими успехами в учебе и спорте.

Летом 1990 года, с отличием закончив Университет Эмори, он бесследно исчез практически сразу же после получения диплома. Он поменял имя, перевел все содержимое своего сберегательного счета в сумме двадцати четырех тысяч долларов на счет благотворительной организации, бросил машину и почти все свои пожитки, сжег оставшиеся в бумажнике наличные. После этого он придумал себе новую жизнь, обосновался на самой границе цивилизованного общества и начал скитаться по Северной Америке в поисках первобытных, трансцендентных переживаний. Его родные не имели ни малейшего представления о том, где он находится и что с ним сталось, вплоть до того момента, когда на Аляске были обнаружены его останки.

Сроки мне были поставлены достаточно жесткие, и работать над материалом пришлось очень быстро. Статья объемом в девять тысяч слов вышла в 1993 году в январском выпуске журнала, но и после того, как этот номер Outside уже несколько раз сменился в газетных лавках свежими волнами периодики, я не смог забыть историю Маккэндлесса. Мне не давали покоя не только обстоятельства голодной смерти парня, но и нагоняющие тревогу смутные параллели между событиями его и моей собственной жизни. Не находя сил раз и навсегда выбросить Маккэндлесса из головы, я больше года восстанавливал извилистый маршрут, приведший его к гибели в аляскинской тайге, и раскапывал подробности его странствий с интересом, больше похожим на полную одержимость. Попытки понять Маккэндлесса неизбежно заставляли меня задумываться и о других, более глобальных вопросах: о том, какую власть имеет дикая природа над воображением американцев, насколько привлекательны рискованные экстремальные приключения для молодых людей определенного склада, какими сложными и напряженными могут быть взаимоотношения между отцами и сыновьями. Результатом этих запутанных исследований и стала книга, которую вы сейчас держите в руках.

Я не возьмусь притворяться объективным биографом. Странная история Кристофера Маккэндлесса задела меня за живое и лишила возможности бесстрастно описывать постигшую его трагедию. На протяжении почти всей книги я пытался (и, мне думается, по большей мере достаточно успешно) минимизировать присутствие на ее страницах самого себя, как автора. Но читателю следует знать, что я периодически прерываю историю Маккэндлесса фрагментами повествований о событиях своей собственной юности. Я делаю это в надежде, что рассказы о пережитом мною смогут пролить хотя бы несколько слабых лучей света на загадку Криса Маккэндлесса.

Он был чрезвычайно впечатлительным молодым человеком со склонностью к упрямому идеализму, не слишком-то хорошо сочетавшемуся с современным образом нашего существования. Будучи давним поклонником творчества Льва Толстого, Маккэндлесс особо восхищался тем, как великий писатель отказался от богатой и привилегированной жизни, чтобы отправиться странствовать среди неимущих. Еще в колледже Маккэндлесс начал подражать Толстому в смысле аскетизма и нравственной строгости до такой степени, что у всех близких ему людей это поначалу вызывало большое удивление, а потом и настоящую тревогу. Отправляясь в аляскинскую глушь, молодой человек не питал иллюзий, что там его ждут молочные реки с кисельными берегами. Наоборот, он искал как раз опасностей, трудностей и толстовского самоотречения. И он все это получил, причем в достатке.

Тем не менее, львиную долю своего испытания длиной в шестнадцать недель Маккэндлесс прошел более чем достойно. В действительности, если бы не один-два вроде бы совершенно незначительных просчета, то в августе 1992 года он бы покинул леса Аляски так же незаметно, как и вошел в них в апреле. Вместо этого его невинные ошибки привели к необратимому повороту в событиях, в результате которого его имя стало известно всему миру из газетных заголовков, а ошеломленным родным осталось только судорожно цепляться за осколки мучительной, неистовой любви.

История жизни и смерти Криса Маккэндлесса произвела впечатление на необычайно большое количество людей. За недели и месяцы, последовавшие за публикацией статьи в Outside, журнал получил рекордное количество откликов. Ни одна другая статья в истории этого издания не порождала такого вала почты. Авторы писем, как и следовало ожидать, придерживались радикально противоположных точек зрения: одни выражали свое беспредельное восхищение отвагой и благородными идеалами парня, другие гневно клеймили его позором, объявляли беспечным идиотом, психом и нарциссом, погибшим по причине собственной глупости и высокомерия… и ничем не заслужившим такого пристального внимания прессы. Моя точка зрения в отношении Криса Маккэндлесса станет понятна уже в самом скором времени, а свои собственные выводы я предоставляю сделать читателю самому.

Джон Кракауэр

Сиэтл

Апрель 1995

Глава первая. Просто Алекс

27 апреля 1992

Привет из Фэрбенкса! Пишу тебе, Уэйн, в последний раз. Прибыл сюда 2 дня назад. Здесь, на Юконе, с попутками очень сложно. Но я все-таки добрался.

Всю мою почту, пожалуйста, возвращай отправителям. На Юг я вернусь, возможно, очень не скоро. На случай, если это приключение обернется для меня смертью и ты никогда больше не получишь от меня никаких вестей, я хочу сказать тебе, что ты отличный мужик. А теперь я отправляюсь в дикую глушь. Алекс.

ОТКРЫТКА, ПОЛУЧЕННАЯ УЭЙНОМ УЭСТЕРБЕРГОМ В КАРТАГЕ, ЮЖНАЯ ДАКОТА

Отъехав на шесть с лишним километров от Фэрбенкса, Джим Гэллиен заметил на заснеженной обочине дороги автостопщика. Дрожащий в свете серого аляскинского утра человек высоко поднял руку с оттопыренным большим пальцем. Голосовавший был, похоже, довольно молод. На вид ему было лет восемнадцать или, может, от силы девятнадцать. Из рюкзака у парня торчало ружье, но никакой угрозы в нем не чувствовалось. Здесь, в сорок девятом штате, автостопщик с самозарядным ремингтоновским карабином за спиной никаких опасений у автомобилистов обычно не вызывает. Гэллиен направил свой пикап к обочине и сказал парню забираться в кабину.

Тот закинул свой рюкзак в кузов «Форда» и сказал, что его зовут Алекс. «Алекс?» – спросил Гэллиен в надежде услышать фамилию.

«Просто Алекс», – ответил молодой человек, демонстративно пропустив намек мимо ушей. Росту в этом поджаром парне было где-то метр семьдесят с небольшим. Он сказал, что ему двадцать четыре и что родом он из Южной Дакоты. Потом он объяснил, что хочет добраться аж до самой границы Национального парка Денали, а там уйти подальше в леса и «несколько месяцев пожить на подножном корму».

Работавший электриком Гэллиен направлялся в Анкоридж, до которого от Денали надо было проехать еще под 400 километров по шоссе Джордж-Паркс, и поэтому сказал Алексу, что сможет высадить его в любом удобном ему месте. Весу в рюкзаке Алекса на вид было всего килограммов десять-пятнадцать, и Гэллиену (опытному охотнику и следопыту) сразу подумалось, что для нескольких месяцев жизни в безлюдной глуши, особенно сейчас, в самом начале весны, это нереально мало. «Зная, с каким количеством продуктов и снаряжения люди отправляются в такие путешествия, я могу сказать, что его запасы были смехотворны», – вспоминает Гэллиен.

Поднялось солнце. Пока они спускались с лесистых хребтов над долиной реки Танана, Алекс неотрывно глазел на простирающиеся к югу продуваемые всеми ветрами пустоши торфяников. Уж не подвернулся ли ему один из тех полоумных, что, начитавшись Джека Лондона, едут из нижних сорока восьми штатов на север с глупой надеждой прожить наяву свои фантазии, подумал Гэллиен. Аляска издавна притягивала к себе мечтателей, отщепенцев, да и вообще всех, кто думал, что любые образовавшиеся в жизни дырки можно залатать девственным безграничьем Последнего Фронтира. Однако тундра – место безжалостное, ей наплевать на людские надежды и устремления.

«Человек «оттуда», он ведь что, – неторопливо объясняет Гэллиен, звучно растягивая слова, – взял журнал «Аляска», полистал, да и думает, «а двину-ка я туда, буду кормиться чем Бог послал и хоть сколько-то поживу по-настоящему». А приехал сюда, пошел и правда в тундру, а там… ну, а там все совсем не так, как в журнале было написано. Реки широченные, течением с ног сшибает. Комарье до костей обгладывает. В большинстве мест и охотиться-то не на кого, потому что зверя не водится. Жизнь в тундре – это тебе не на пикник съездить».

Ехать от Фэрбенкса до границы Парка Денали было два часа. Чем больше они разговаривали, тем меньше оставалось у Гэллиена сомнений в нормальности Алекса. Парень был приятный и вроде бы хорошо образованный. Он засыпал Гэллиена вполне разумными вопросами о том, какая в этих местах водится мелкая дичь, какие есть съедобные ягоды… «и все такое прочее».

Тем не менее, Гэлиен не мог унять беспокойства. Алекс признался, что из продуктов у него в рюкзаке – только пятикилограммовый мешок риса. Снаряжения у него для жизни в нелегких здешних условиях (тут и в апреле все еще было покрыто толстым слоем снега) было явно меньше необходимого минимума. Обут он был в дешевые кожаные походные ботинки, которые не могли защитить его ни от влаги, ни от холода. Из маломощного ружья калибра.22 нельзя было рассчитывать подстрелить какое-нибудь более или менее крупное животное типа лося или канадского оленя-карибу, а ведь именно их мясом ему придется питаться, если он надеется прожить здесь хоть сколько-то долго. У него с собой не было ни топора, ни средства от комаров, ни снегоступов, ни компаса. Из навигационных средств у него имелась только потрепанная карта автодорог штата, которую он стащил на какой-то бензоколонке.

В полутора сотнях километров от Фэрбенкса дорога начала взбираться к подножью Аляскинского хребта. Когда они ехали по мосту через реку Ненана, Алекс посмотрел вниз на ее стремительный поток и признался, что боится воды. «Год назад я был в Мексике, – сказал он Гэллиену, – уплыл на каноэ в океан и чуть не утонул, когда вдруг начался шторм».

Спустя некоторое время Алекс вытащил свою простенькую карту и показал на прерывистую красную линию, пересекавшую шоссе недалеко от шахтерского городка Хили. Ею была обозначена проселочная дорога, носящая название Стэмпид-Трейл. Ездили по ней редко, и поэтому она даже не указывалась на большинстве дорожных карт Аляски. Тем не менее, на карте у Алекса эта извилистая штриховая линия тянулась километров на шестьдесят к востоку от шоссе Паркс и обрывалась где-то в нехоженой глуши к северу от горы Мак-Кинли. Именно сюда, заявил Алекс Гэллиену, он и хочет попасть.

Гэллиен посчитал план своего пассажира безрассудной авантюрой и несколько раз попытался убедить его отказаться от своих намерений: «Я сказал ему, что охоты в тех местах ему не будет, что добычу там, бывает, приходится искать по несколько дней. Когда это не помогло, я стал пугать его медведями. Я сказал, что взрослого гризли пуля из его мелкашки мало того что не убьет, а скорее, наоборот, только разозлит. Но Алекса все это, казалось, совершенно не беспокоило. «Тогда я залезу на дерево», – вот и все, что он мне на это ответил. Тогда я взялся объяснять ему, что в этой части штата реально больших деревьев не растет, что медведю и напрягаться не надо будет, он здешнюю тощую черную елку одной лапой завалит. Но Алекс стоял на своем. Чего бы я ему ни говорил, у него на все находился ответ».

Гэллиен сказал, что может довезти Алекса до Анкориджа, там купить ему сносный комплект снаряжения, а уже потом доставить туда, куда ему пожелается.

«Спасибо, конечно, но не надо, – ответил Алекс. – Мне и того, что есть, будет вполне достаточно».

Гэллиен спросил, есть ли у Алекса охотничий билет.

«Нету, блин, – с презрительной усмешкой ответил тот. – Как я буду добывать себе пропитание, властей совершенно не касается. Пошли они со своими идиотскими законами».

Когда Гэллиен спросил, знают ли о планах Алекса родители или друзья, сможет ли кто-то поднять тревогу, если он попадет в беду и не вернется вовремя, молодой человек спокойно ответил, что нет, никто не в курсе, а с родителями он вообще не общался уже почти два года. «Я совершенно уверен, – заверил он Гэллиена, – что ничего такого, с чем я не мог бы справиться сам, со мной не произойдет».

«Переубедить его было просто невозможно, – вспоминает Гэллиен. – Парень уже все для себя решил, и в другую сторону у него мозги уже не работали. Если говорить о его состоянии, то тут в голову приходит слово «взбудораженный». Ему просто не терпелось скорее туда добраться и начать жить, как было задумано».

В трех часах пути от Фэрбенкса Гэллиен свернул с трассы и направил свой видавший виды внедорожник вниз по заснеженному проселку. Несколько первых километров, пока Стэмпид-Трейл вел мимо разбросанных среди елок и осин бревенчатых хижин, грунтовое полотно было достаточно ровным. Но когда последние домишки остались за спиной, качество дороги резко ухудшилось. Заросшая ольхой и местами размытая вешними водами, она превратилась в разбитую колею.

Летом эта колея была хоть насколько-то проезжим подобием дороги, но сейчас ее покрывал полуметровый слой раскисшего весеннего снега. Километрах в пятнадцати от поворота Гэллиен понял, что застрянет, если попытается проехать дальше, и остановил свой грузовичок на верхушке небольшого пригорка. На горизонте к юго-западу под солнцем сверкали ледяные вершины самого высокого горного хребта Северной Америки.

Алекс уговорил Гэллиена взять себе его часы, расческу и восемьдесят пять центов мелочью (все, как он сказал, оставшиеся у него деньги). «Не нужны мне твои деньги, – протестовал Гэллиен, – да и часы у меня свои есть».

«Если не возьмете, я так и сяк все это выброшу, – весело ответил Алекс. – Я не хочу знать, который сейчас час. Я не хочу знать, что сегодня за день и где я нахожусь. Все это не имеет значения».

Когда Алекс вылезал из машины, Гэллиен запустил руку за сиденье, вытащил оттуда пару старых резиновых сапог и убедил парня их взять. «Они ему были слишком велики, – вспоминает Гэллиен, – но я сказал: "Надевай их на две пары носков и хоть как-то убережешь ноги от сырости и холода"».

«Сколько я вам должен?»

«Не бери в голову», – ответил Гэллиен. Потом он вручил мальчишке бумажку со своим телефоном, которую тот аккуратно спрятал в нейлоновый бумажник.

«Если выберешься оттуда живым, звякни мне, и я скажу, как вернуть сапоги».

Жена Гэллиена дала ему в дорогу пару бутербродов с тунцом и сыром и пакет кукурузных чипсов. Он уговорил юного путешественника забрать и эти продукты. Алекс выудил из своего рюкзака камеру и, положив на плечо ружье, попросил Гэллиена сфотографировать его у начала покрытой снегом пешей тропы, по которой он потом и удалился с широкой улыбкой на лице. Все это произошло 28 апреля 1992 года.

Гэллиен развернул свой пикап, вернулся на шоссе Паркс и повернул на Анкоридж. Буквально через несколько миль, въехав в маленький городок Хили, где был пост полиции штата, Гэллиен подумал, не стоит ли остановиться и рассказать полицейским об Алексе, но потом решил этого не делать. «Я посчитал, что с ним все будет нормально, – объясняет он. – Я подумал, что он, скорее всего, быстренько проголодается, да и вернется к трассе. Так бы сделал любой нормальный человек».

Глава вторая. SOS!

Джек Лондон – король

Александр Супербродяга

Май 1992

НАДПИСЬ, ВЫРЕЗАННАЯ НА ДОСКЕ, ОБНАРУЖЕННОЙ НА МЕСТЕ СМЕРТИ КРИСА МАККЭНДЛЕССА

Темный еловый лес стоял, нахмурившись, по обоим берегам скованной льдом реки. Недавно пронесшийся ветер сорвал с деревьев белый покров инея, и они, черные, зловещие, клонились друг к другу в надвигающихся сумерках. Глубокое безмолвие царило вокруг. Весь этот край, лишенный признаков жизни с ее движением, был так пустынен и холоден, что дух, витающий над ним, нельзя было назвать даже духом скорби. Смех, но смех страшнее скорби, слышался здесь – смех безрадостный, точно улыбка сфинкса, смех, леденящий своим бездушием, как стужа. Это извечная мудрость – властная, вознесенная над миром – смеялась, видя тщету жизни, тщету борьбы. Это была Глушь – дикая, оледеневшая до самого сердца Северная Глушь.

Джек Лондон. Белый Клык

На северной границе Аляскинского хребта, там, где тучные громады Мак-Кинли и ее сателлитов уступают место равнине, по которой бежит река Кантишна, подобно скомканному одеялу на неприбранной кровати раскинулись несколько хребтов помельче, известных под названием Внешней Гряды. Взяв начало между каменистыми пиками двух крайних бастионов Внешней Гряды, с востока на запад тянется впадина, сплошь покрытая топкими торфяниками и чащобами из ольховника и тщедушных елок. По этим-то заросшим, холмистым низинам и змеится Стэмпид-Трейл, тропа, по которой Крис Маккэндлесс уходил в дикую глушь.

Проложил эту тропу в 1930-х легендарный аляскинский рудокоп по имени Эрл Пилгрим. Она вела к залежам сурьмы, которые он застолбил на Стэмпид-Крик, ручье, вливавшемся в реку Токлат чуть выше развилки Клируотер-Форк. В 1961 году фэрбенксская компания Yutan Construction выиграла у правительства новоявленного штата Аляска (статус штата был пожалован ей за два года до этого) контракт на обустройство тропы, в результате которого она должна была превратиться в дорогу, по которой круглый год могли бы ходить самосвалы с добытой рудой. Для размещения рабочих, занятых на строительстве трассы, компания купила три списанных пассажирских автобуса. Снабдив автобусы нарами и печками-буржуйками, их прицепили к «девятке», мощному бульдозеру фирмы «Катерпиллер», и волоком дотащили до мест стоянки.

Проект закрыли в 1963 году. Около восьмидесяти километров дороги все-таки построили, но мостов над многочисленными пересекающими ее реками не возвели, и трасса в скором времени стала снова непроходимой из-за таяния вечной мерзлоты и сезонных паводков. Два автобуса дорожники вывезли к шоссе, а третий бросили на полпути, и в нем стали останавливаться проходящие мимо охотники и звероловы. За тридцать лет, прошедших с момента прекращения строительных работ, размываемая вешними водами, подтапливаемая бобровыми плотинами и зарастающая кустарниками дорога практически исчезла с лица земли, но автобус так и остался стоять там, где его оставили.

Ржавеющий антикварный «Интернэшнл Харвестер» 1940-х годов выпуска стоит, бросаясь в глаза своей инородностью, километрах, если считать по прямой, в сорока от Хили, в зарослях кипрея на обочине Стэмпид-Трейл, как раз за чертой Национального парка Денали. Двигателя под капотом нет, окна покрыты паутиной трещин или выбиты напрочь, пол салона усеян осколками бутылок из-под виски. Выцветшие надписи на сильно окислившихся зелено-белых боках автобуса говорят о том, что когда-то эта машина принадлежала Департаменту общественного транспорта Фэрбенкса и ходила по своим маршрутам под номером 142. В нынешние времена не редкость, что старый автобус не видит людей по шесть-семь месяцев кряду, но в начале сентября 1992 года обстоятельства сложились так, что в один и тот же день рядом с ним почти одновременно оказались шесть человек из трех разных групп.

В 1980 году территорию Национального парка Денали увеличили, чтобы включить в него холмы Кантишна и самую северную горную цепь Внешнего Хребта, но при этом забыли ввести в состав заповедника продолговатую низину, в народе прозванную Волчьим Селом, внутри которой и находится первая половина Стэмпид-Трейл. В силу того, что этот кусок земли размером десять на тридцать километров со всех сторон окружен охранной зоной, в нем всегда предостаточно волков, медведей, оленей-карибу, лосей и всякого прочего зверья. Местные охотники ревностно хранят этот секрет и никому не рассказывают о допущенном некогда административном ляпе. Каждую осень, как только открывается сезон лосиной охоты, группа охотников нет-нет да заглянет в гости к старому автобусу, стоящему недалеко от реки Сашаны на западном конце не вошедшей в состав заповедника половины Стэмпид-Трейл, всего в трех километрах от границы охранной зоны.

Шестого сентября 1992 года Кен Томпсон, владелец автокузовной мастерской в Анкоридже, его помощник Гордон Самел и их приятель, строитель Ферди Суонсон отправились к автобусу, чтобы уже оттуда выйти охотиться на лося. Добраться туда очень нелегко. Километрах в пятнадцати после того, как заканчивается более или менее сносная дорога, Стэмпид-Трейл пересекает стремительный поток реки Текланика, чьи ледяные воды постоянно мутны от ледниковых наносов. Проселок спускается к берегу реки совсем рядом с узкой расщелиной, в которую, бурля и пенясь, Текланика низвергает свои воды. Большинство людей, оказавшись перед перспективой лезть в этот поток цвета кофе с молоком, предпочитает просто повернуть обратно.

Но наши Томпсон, Самел и Суонсон были самыми настоящими упертыми аляскинцами, для которых характерно страстное желание проехать на своей машине там, где, по идее, на машине ездить вообще нельзя. Добравшись до Текланики, они бродили по ее берегу до тех пор, пока не нашли участок, где она разбивалась на множество относительно неглубоких потоков, а потом бесстрашно зарулили в ее быстрые воды.

«Я поехал первым, – говорит Томпсон. – Шириной там речка была метров в двадцать, а течение сумасшедшее. У меня лифтованный полноприводной «Додж» восемьдесят второго года на тридцативосьмидюймовой резине, но вода все равно доходила прямо до капота. В какой-то момент я даже подумал, что не проеду. А у Гордона на морде – лебедка на три с половиной тонны, мы подцепились, и я сказал ему, чтобы он шел прямо за мной и дернул, если я вдруг под воду уйду».

Томпсон выбрался на другой берег без приключений, а вскоре туда же вырулили и внедорожники Самела и Суонсона. В кузовах двух пикапов они везли легкие вездеходы: один трицикл и один квадроцикл. Запарковав свои тяжелые джипы на галечном берегу и выгрузив эти компактные и более маневренные машины, они продолжили путь к автобусу уже на них.

В сотне метров за рекой дорога ныряла в каскад бобровых запруд, вода в которых доходила до груди. Но трех аляскинцев этим было не остановить, они взорвали динамитными шашками построенные из ветвей и коряг плотины и осушили пруды. После этого они поехали дальше вверх по каменистому руслу ручья, продираясь через густые осиновые рощицы. До автобуса они добрались ближе к вечеру. Оказавшись там, они, по словам Томпсона, обнаружили «малость перепуганных парня и девушку из Анкориджа, которые стояли метрах в пятнадцати от него».

В автобус молодые люди еще не залезали, но когда подходили к нему поближе, почувствовали, что «изнутри жутко воняет». К ветке осины, растущей у задней двери машины, в качестве импровизированного сигнального флажка была прикреплена красная вязаная гетра, типа тех, что носят на репетициях танцоры. Дверь была приоткрыта, а скотчем к ней была прилеплена записка очень тревожного содержания. На странице, вырванной из книги Николая Гоголя, аккуратными печатными буквами было написано следующее:

SOS. МНЕ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ. Я РАНЕН, ПРИ СМЕРТИ И СЛИШКОМ СЛАБ, ЧТОБЫ ВЫБРАТЬСЯ ОТСЮДА САМОСТОЯТЕЛЬНО. Я ЗДЕСЬ СОВЕРШЕННО ОДИН, И ЭТО НЕ ШУТКА. РАДИ БОГА, НЕ УХОДИТЕ И СПАСИТЕ МЕНЯ. Я СОБИРАЮ ЯГОДЫ ГДЕ-НИБУДЬ НЕПОДАЛЕКУ И ВЕРНУСЬ ВЕЧЕРОМ. СПАСИБО, КРИС МАККЭНДЛЕСС.

АВГУСТ?

Парень с девушкой из Анкориджа были слишком напуганы содержанием записки и невыносимым запахом разложения, чтобы исследовать салон автобуса. В результате набраться храбрости и заглянуть в окно пришлось Самелу. Внутри он увидел ремингтоновский карабин, пластиковую коробку патронов, восемь-девять книг в мягкой обложке, рваные джинсы, кухонную утварь и дорогой на вид рюкзак. В самой задней части автобуса на грубых нарах лежал синий спальный мешок, внутри которого, казалось, было что-то или кто-то, хотя, как сказал Самел, «уверенности в этом не было никакой».

«Я встал на пенек, – продолжает свой рассказ Самел, – просунул руку через окно и пару раз тряханул этот мешок. Внутри точно было что-то, причем не очень-то тяжелое. И только когда я зашел с другой стороны автобуса и увидел, что из мешка торчит человеческая голова, мне стало ясно, что это там такое». К этому моменту Крис Маккэндлесс был мертв уже две с половиной недели.

Будучи человеком строгих правил, Самел решил, что тело нужно немедленно вывезти на Большую землю. Тем не менее, ни на их с Томпсоном маленьких машинах, ни на таком же небольшом вездеходе анкориджской парочки для транспортировки человеческого трупа просто не было места. Через некоторое время к месту событий подоспел и шестой персонаж, охотник из Хили по имени Батч Киллиан. Поскольку Киллиан приехал на большом восьмиколесном плавающем вездеходе «Арго», Самел предложил эвакуировать останки ему, но Киллиан отказался и стал убеждать всех присутствующих, что правильнее будет оставить все это тем, кто должен этим заниматься, то есть полиции штата.

В свободное от основной работы время шахтер Батч Киллиан исполнял обязанности медбрата на «Скорой помощи» Департамента добровольной пожарной охраны Хили, и поэтому у него на «Арго» стояла рация. Около автобуса поймать сигнал не получилось, и тогда он начал двигаться в направлении шоссе, периодически проверяя связь. Уже на закате, проехав около восьми километров, ему все-таки удалось связаться c радиооператором обслуживающей Хили электростанции. «Диспетчерская, это Батч, – сказал он. – Вызывайте-ка местных копов. Тут, в автобусе около Сушаны, человека нашли. Умер он вроде бы уже достаточно давно».

На следующее утро, в половине девятого, около автобуса в шумном вихре из пыли и осиновых листьев приземлился полицейский вертолет. Представители полиции штата наскоро проверили автобус и ближайшие окрестности на предмет чего-нибудь подозрительного и улетели, забрав с собой останки Маккэндлесса, его камеру с пятью отснятыми пленками, записку с мольбой о помощи и дневник, описывающий последние недели его жизни – 113 загадочных, лаконичных записей, сделанных на двух последних страницах справочника по съедобным растениям.

Тело доставили в Криминалистическую лабораторию Анкориджа, где было произведено вскрытие. Тело так сильно разложилось, что даже точную дату смерти Маккэндлесса установить не было никакой возможности. Тем не менее, коронер не нашел никаких переломов или признаков серьезных повреждений внутренних органов. В теле практически отсутствовал подкожный жировой слой, а мышцы серьезно усохли еще в последние дни или недели жизни. В момент вскрытия в останках Маккэндлесса было всего килограммов тридцать весу. Патологоанатомы постановили, что, вероятнее всего, молодой человек погиб от голода.

Под запиской стояла подпись Маккэндлесса, а на пленках, проявленных в полицейской фотолаборатории, обнаружились его многочисленные автопортреты. Однако при нем не было никаких документов, и по этой причине полицейские не могли установить, кто он такой, откуда взялся и что делал там, где его нашли.

Глава третья. Властелин собственной судьбы

Мне хотелось движения, а не спокойного течения жизни. Мне хотелось волнений, опасностей и самопожертвования для испытания новых ощущений. Во мне был избыток силы, не находивший места в нашей тихой жизни.

Лев Толстой

«Семейное счастье»

СТРОКИ, ПОДЧЕРКНУТЫЕ В ОДНОЙ ИЗ НАЙДЕННЫХ РЯДОМ С ТЕЛОМ КРИСА МАККЭНДЛЕССА КНИГ

Не стоит отрицать… что возможность вольно бродить по свету всегда окрыляла. Она ассоциировалась у нас с побегом от своей биографии, притеснений, законов и докучливых обязательств, с абсолютной свободой, и все дороги, конечно, вели на Запад.

Уоллас Стегнер

«Американский Запад как жизненное пространство»

Расположенный в Южной Дакоте городок Картаге с населением в 274 души представляет собой небольшое сонное скопление обшитых вагонкой домиков с аккуратными палисадниками, и кирпичных магазинных фасадов, робко возвышающихся над бескрайними просторами дрейфующих по течению времени северных равнин. Строгие ряды стройных тополей укрывают тенью сеть улиц, тишину которых изредка нарушают проезжающие автомобили. В городке всего один продуктовый магазинчик, один банк, одна бензоколонка и один-единственный бар с названием «Кабаре», в котором, потягивая коктейль и пожевывая сладкую сигару, Уэйн Уэстерберг и поделился со мной своими воспоминаниями о странноватом молодом человеке, известном ему под именем Алекс.

Фанерованные стены «Кабаре» увешаны оленьими рогами, рекламными постерами пива «Old Milwakee» и аляповатыми картинами с охотничьими сценками. От групп по-шахтерски чумазых фермеров, одетых в рабочие комбинезоны и сетчатые бейсболки, к потолку бара поднимаются струйки сигаретного дыма. Перекидываясь короткими, сухими фразами, они жалуются друг другу на переменчивую погоду и беспокоятся, что на подсолнуховых полях еще слишком сыро, чтобы начинать уборку, а в телевизоре над их головами беззвучно мелькают образы глумливо усмехающегося кандидата в президенты Росса Перо. Через восемь дней страна выберет своим президентом Билла Клинтона. С момента обнаружения тела Криса Маккэндлесса на Аляске минуло уже почти два месяца.

«Точно такую выпивку Алекс всегда и брал, – хмуро произносит Уэстерберг, раскручивая лед в своем стакане с коктейлем «Белый русский». – Садился тут, у края стойки, и рассказывал всякие чудеса о своих путешествиях. Говорить мог часами. Многие тут в городе к старине Алексу крепко привязались. А вообще странно, что с ним такое приключилось».

Уэстерберг оказался энергичным и подвижным мужчиной с широченными плечами и черной козлиной бородкой. У него было два элеватора, один прямо в Картаге, а другой – в нескольких километрах от городка, но каждое лето он собирал спецбригаду комбайнеров и вместе с волной урожая поднимался на север, от Техаса в направлении канадской границы. Осенью 1990 года он завершал сезон в северной части Монтаны сбором ячменя для пивных гигантов «Coors» и «Anheuser-Busch». Десятого сентября, на выезде из городка Кат-Банк, где он покупал запчасти для поломавшегося комбайна, Уэстерберг остановился и подобрал автостопщика, приветливого парнишку, назвавшегося Алексом Маккэндлессом.

Маккэндлесс был невелик ростом, но крепок и жилист, как странствующий сезонный рабочий. Но больше всего Уэстерберга поразили его темные глаза. Чувственный взгляд юноши выдавал присутствие каких-то экзотических кровей (возможно, среди его предков были греки или индейцы чиппева) и был настолько беззащитен, что Уэстербергу сразу захотелось взять парнишку под свое крыло. Как подумалось Уэстербергу, он обладал той нежной красотой, по которой сходят с ума женщины. Лицо парня отличалось странной пластичностью: бесстрастное и непроницаемое в один момент, оно могло в следующую же секунду внезапно расплыться в широченной улыбке. Улыбаясь, парень практически переставал быть похож на себя и демонстрировал крупные, лошадиные зубы. Мальчишка был немного близорук и носил очки в тонкой стальной оправе. Судя по всему, он был голоден.

Минут через десять после их знакомства Уэстерберг сделал остановку в городке Этридж, чтобы передать посылку своему приятелю. «Он угостил нас пивом, – рассказывает Уэстерберг, – и спросил у парня, когда тот в последний раз чего-нибудь ел. Алекс признался, что, наверно, пару дней назад. Сказал, что у него вроде как вышли все деньги». Услышав эти слова, жена хозяина дома уговорила их задержаться и приготовила Алексу плотный ужин. Умяв его за считаные минуты, парень уснул прямо за столом.

Маккэндлесс сказал Уэстербергу, что хочет добраться до Сако-Хот-Спрингс, расположенного в 380 километрах на восток по автостраде № 2. Об этом местечке он узнал от каких-то «резиновых» (так называют бродяг, передвигающихся по стране «на резиновом ходу», то есть на собственных автомобилях, в отличие от «кожаных», не имеющих своего транспортного средства и поэтому вынужденных путешествовать автостопом или «на кожаном ходу», то есть на своих двоих). Уэстерберг ответил, что сможет подкинуть Алекса всего километров на пятнадцать, потому что потом ему нужно будет свернуть с трассы на север к Санберсту, где он в данный момент убирал урожай и жил в трейлере рядом с полем, на котором работал. Когда Уэстерберг остановился, чтобы высадить Маккэндлесса, было уже пол-одиннадцатого ночи, а на улице лило как из ведра. «Господи, – сказал Уэстерберг, – мне совесть не позволяет отпустить тебя под этот чертов ливень. Спальник, я вижу, у тебя есть… так, может, поедем со мной в Санберст, переночуешь у меня в вагончике?»

Маккэндлесс прожил у Уэстерберга трое суток, и каждый день, когда работники его бригады выводили свои неуклюжие машины бороздить океаны ячменных полей, выходил трудиться вместе с ними. Когда их дорожки, наконец, разошлись, Уэстерберг сказал Алексу, чтобы он заглянул к нему в Картаге, если будет искать работу.

«Не прошло и пары недель, как Алекс приехал в город», – вспоминает Уэстерберг. Он устроил его на свой элеватор и сдал недорогую комнату в одном из двух принадлежащих ему домов.

«За многие годы я не раз брал на работу автостопщиков, – говорит Уэстерберг. – В большинстве случаев ничего толкового из этого не выходило, потому что трудиться они не очень-то хотели. Но с Алексом все было совсем по-другому. Более работящего человека я в жизни не видывал. Чего ему ни поручи, он все сделает. Выгребал гнилое зерно и дохлых крыс из бункера элеватора, брался за самую грязную работу, после которой вообще не знаешь, на кого будешь похож. И никогда не бросал ничего на полпути. Если начал что-то делать, то уж до конца. Это у него было вроде как такое моральное правило. Порядочный был до невозможности. И планку для себя ставил очень высоко».

«Сразу стало понятно, что человек он умный и образованный, – вспоминает Уэстерберг, допивая третий по счету коктейль. – Много читал. Умными словами говорил. Мне кажется, что и в беду он попал отчасти оттого, что слишком уж много думал. Иногда он прямо голову был готов себе сломать, стараясь понять этот мир, разобраться, почему люди столько зла друг другу делают. Я ему пару раз попытался втолковать, что не стоит так уж глубоко во всем этом ковыряться, но Алекс на каждом вопросе просто зацикливался и к следующему не мог перейти, пока не найдет абсолютно верный ответ на предыдущий».

В какой-то момент Уэстербергу на глаза попалась налоговая декларация парня, и он узнал, что по-настоящему его зовут не Алекс, а Крис. «Он так и не объяснил, почему поменял имя, – говорит Уэстерберг. – Из его рассказов было ясно, что он по какой-то причине не ладит со своими родными, но я в чужие дела лезть не люблю и поэтому никаких допросов ему не устраивал».

Если Маккэндлесс и чувствовал отчужденность от своих родителей, братьев и сестер, то новую семью он нашел в Уэстерберге и его работниках, в большинстве своем живших в доме Уэстерберга в паре кварталов от центра Картаге. Это был простой двухэтажный особняк викторианского стиля с большим тополем на переднем дворе. Жили четыре или пять его обитателей весело и бесшабашно. Они по очереди готовили еду, вместе ходили выпивать в бар и вместе ухлестывали за девушками (правда, без особого успеха).

Маккэндлесс быстро прикипел к Картаге. Ему нравилось безвременье города, плебейские добродетели и непритязательность манер его жителей. Городок был тихой заводью, неподвластной течению жизни, своеобразным убежищем для неприкаянных, и это как нельзя больше его устраивало. И с Картаге, и с Уэйном Уэстербергом в ту осень у него завязались особые отношения, которые он сохранил до конца жизни.

Уэстерберга в Картаге еще совсем ребенком привезли приемные родители. Теперь, на четвертом десятке, он превратился в самого настоящего «человека эпохи Возрождения»: он был и фермером, и сварщиком, и бизнесменом, и станочником, и мастером-механиком, и лицензированным пилотом, и программистом, а еще чинил всяческую электронику и игровые приставки. Однако незадолго до встречи с Маккэндлессом из-за одного из этих талантов у него начались неприятности с законом.

Уэстерберга втянули в аферу по изготовлению и продаже «пиратских» ресиверов, при помощи которых люди могли бесплатно смотреть спутниковое телевидение. Узнавшие об этой схеме фэбээровцы устроили «контрольную закупку», и Уэстерберг попал под арест. Раскаявшийся Уэйн признал свою вину по одному эпизоду, чтобы избежать более серьезного наказания, и 10 октября 1990 года, то есть через пару недель после приезда Маккэндлесса в Картаге, был вынужден отправиться на четырехмесячную отсидку в тюрьме Сиу-Фоллс. Когда Уэстерберг угодил в каталажку, элеватор встал, и лишившийся работы Маккэндлесс покинул город и вернулся к кочевой жизни. Это произошло 23 октября, гораздо раньше, чем могло бы быть при другом раскладе.

Тем не менее, привязанность Маккэндлесса с Картаге не ослабела. Перед тем как уйти из городка, он подарил Уэстербергу книгу, которой очень дорожил, «Войну и мир» Толстого 1942 года издания. На титульном листе книги он написал: «Уэйну Уэстербергу от Александра. Октябрь 1990. Слушай Пьера». (В последней фразе он имел в виду одного из главных героев книги и альтер-эго самого Толстого, незаконнорожденного альтруиста и правдоискателя Пьера Безухова.) Маккэндлесс не терял связи с Уэстербергом и позднее. Странствуя по американскому Западу, он каждый месяц-два звонил или писал в Картаге. Он договорился, чтобы всю его корреспонденцию пересылали на адрес Уэстерберга, а почти всем, кого встречал в ходе своих странствий, стал представляться выходцем из Южной Дакоты.

В действительности Маккэндлесс вырос в штате Виргиния, в комфортабельном пригороде Аннандейла, населенном самыми сливками среднего класса. Его отец Уолт был известным в своей области инженером. В 1960—70-х он работал на NASA и «Hughes Aircraft» и занимался конструированием суперсовременных радиолокационных систем для космических челноков и другими громкими аэрокосмическими проектами. В 1978 году он открыл собственный бизнес, основав небольшую консалтинговую фирму «User Systems, Incorporated», которая со временем выросла во вполне успешное и прибыльное предприятие. Его партнером по бизнесу была мать Криса, которую звали Билли. Кроме Криса, в семье было еще семь детей: младшая сестра Карин, с которой Крис был особенно близок, и шесть сводных братьев и сестер от первого брака Уолта.

В мае 1990 года Крис закончил в Атланте Университет Эмори. Во время учебы он был колумнистом и редактором студенческой газеты «The Emory Wheel», а также продемонстрировал большие успехи в изучении истории и антропологии, что подтверждалось очень высоким средним баллом по этим предметам. Ему предложили вступить в братство «Фи Бета Каппа», но он отказался, твердо заявив, что титулы и регалии не имеют для него никакого смысла.

Два последних года учебы он оплачивал из сорока тысяч долларов, оставленных ему в наследство другом семьи. К моменту окончания университета от этой суммы еще оставалось больше двадцати четырех тысяч, и родители думали, что он потратит их на учебу в юридическом колледже. «Мы совершенно не представляли, что у него на уме», – признается его отец. А еще, вылетая в Атланту на церемонию вручения дипломов, Уолт, Билли и Карин (впрочем, как и все остальные знавшие Криса люди) не представляли, что он в самом скором времени пожертвует все эти деньги Американскому отделению Оксфордского комитета помощи голодающим.

Церемония состоялась в субботу 12 мая. Семья досидела до конца длиннющей речи министра труда Элизабет Доул, а потом Билли нащелкала фотографий Криса, с усмешкой шагающего через сцену за своим дипломом.

Назавтра страна праздновала День Матери. Крис вручил Билли коробку конфет, цветы и открытку с сентиментальным поздравлением. Она была удивлена и очень растрогана этим первым за последние два с лишним года знаком внимания. Ведь пару лет назад Крис заявил родителям, что с этого момента он из принципиальных соображений перестает дарить и принимать любые подарки. Мало того, совсем недавно он хорошенько отчитал Уолта с Билли, когда те сказали, что хотят купить ему в честь окончания университета новую машину, а также готовы заплатить за юридический колледж, если у него на счету не хватит денег.

Он сказал, что у него и так отличная машина: горячо любимый «Датсун Б210» 1982 года выпуска, накатавший уже около 200 тысяч километров, немного помятый, но вполне надежный и исправный с точки зрения механики.

«Я поверить не могу, что они попытаются всучить мне новую машину, – жаловался он позднее в письме к Карин, – или подумают, что я позволю им заплатить за учебу в юридическом, если я вообще буду в него поступать… Я им миллион раз говорил, что у меня самая лучшая машина на свете, что я на этой машине объездил всю страну от Майами до Аляски и за все эти тысячи миль она ни разу меня не подвела, что я эту машину не променяю ни на какую другую, потому что бесконечно к ней привязан… но они все мои слова пропускают мимо ушей и считают, что я и впрямь соглашусь принять от них новую! В будущем мне надо вести себя осторожнее и ни в коем случае не принимать от них никаких подарков, а то они вообразят, что могут купить таким образом мое уважение».

Крис купил этот подержанный «Датсун» еще в старших классах школы. В последующие годы он взял за правило в свободное от занятий время уезжать на нем в длинные одиночные путешествия. О намерении точно так же провести наступающее лето он походя упомянул в разговоре с родителями и в тот уик-энд, когда они приехали на выпускную церемонию. Если дословно, то он сказал так: «Я собираюсь на некоторое время исчезнуть».

Ни отец, ни мать в тот момент особого значения его словам не придали, хотя Уолт и сделал слабую попытку вразумить сына, сказав: «Ты только перед отъездом к нам обязательно загляни». Крис улыбнулся, еле заметно кивнув головой, и родители, сочтя это обещанием до конца лета навестить их в Аннандейле, попрощались с ним и отправились домой.

Ближе к концу июня еще остававшийся в Атланте Крис отправил родителям последний отчет о полученных за сданные работы оценках: «пятерка» за «Апартеид и южноафриканское общество» и «Историю антропологической мысли», «пять с минусом» за «Современную политику Африки» и «Продуктовый кризис в Африке». К университетским документам была приложена короткая записка:

Высылаю вам копию последней академической выписки. Если говорить об оценках, то все сложилось хорошо, и средний балл у меня в результате получился высокий.

Спасибо за фотографии, бритвенный набор и открытку из Парижа. Похоже, вам поездка понравилась. Наверно, было интересно.

Я отдал другу Ллойду фотографию с вручения дипломов, и он говорит спасибо, потому что у него самого не было. Больше тут ничего интересного не происходит, только стало уже очень жарко и душно. Всем от меня привет.

После этого никто из родных Криса никаких вестей от него больше уже не получит.

Весь этот последний год Крис жил в Атланте не в студенческом городке, а в съемной комнате, больше похожей на монашескую келью, в которой не было практически ничего, кроме тонкого матраса на полу, стола и заменявших стулья молочных ящиков. Идеальным порядком и безупречной чистотой его комната не уступала военной казарме. А еще там не было телефона, и поэтому у Билли с Уолтом не было никакой возможности с ним связаться.

Наступил август 1990 года, и родители Криса, не получавшие от него никаких новостей после письма с оценками, решили съездить к нему в Атланту. Оказавшись у его дома, они увидели, что комната, в которой он жил, пустует, а в окне вывешена табличка «Сдается». Управляющий сказал, что Крис съехал еще в конце июня. Уолт с Билли вернулись домой и обнаружили, что все отправленные ими за это лето сыну письма вернулись одним пакетом. «Крис оставил в почтовом отделении инструкции повременить с возвратом писем до первого августа, очевидно, для того чтобы у нас не возникло никаких подозрений, – говорит Билли. – Все это нас очень сильно обеспокоило».

Но к этому моменту Криса и след простыл. Пятью неделями раньше он загрузил пожитки в свою маленькую машину и отправился на запад, просто куда глаза глядят. Это путешествие должно было стать для него одиссеей в самом полном смысле этого слова, эпическим приключением, в результате которого должна была измениться вся его жизнь. С его точки зрения, все четыре предшествующих года он потратил на исполнение абсурдного и тягостного долга – получение диплома. А теперь он, наконец, сбросил с себя этот груз и вырвался из душного мира своих родителей и сверстников, мира абстрактных понятий, стабильности и материального достатка, мира, в котором он чувствовал себя безнадежно оторванным от первобытного пульса существования.

Отправившись из Атланты на запад, он хотел открыть для себя совершенно новую жизнь, жизнь, в которой он сможет с головой окунуться в настоящую, нефильтрованную реальность. Чтобы символически оформить свой полный разрыв с прошлой жизнью, он даже поменял имя. Он перестал называться Крисом Маккэндлессом и стал Александром Супербродягой, властелином собственной судьбы.

Глава четвертая. Очень страшный день

Пустыня – это место озарений, среда генетически и психологически чуждая человеку, скупая на ощущения, абстрактная с эстетической точки зрения, исторически враждебная… Ее четкие рельефы провоцируют на поиск ассоциаций. Разум оказывается в осаде света и простора, кинестетичееской новизны ветров, состоящих из сухого и горячего воздуха. Небо пустыни величественно и ужасно, оно окружает тебя со всех сторон. В другой природной среде край неба над горизонтом либо чем-то изломан, либо чем-то перекрыт; здесь же небо, включая находящийся над головой купол, несоизмеримо больше того неба, которое высится над холмами и лесами… В полностью открытом взгляду небе облака кажутся более массивными и иногда отражают своей вогнутой нижней частью выпуклость поверхности земли. Угловатость пустынных пейзажей придает особую архитектурную монументальность не только земле, но и облакам в небе…

Именно в пустыню уходят пророки и отшельники; через пустыню бредут паломники и изгои. Здесь основатели великих религий познавали целительную и духовную ценность уединения, уединения не для того, чтобы убежать от реальности, а для того, чтобы найти эту реальность.

Пол Шепард.

«Человек в ландшафте: исторический обзор эстетики природы»

Дикий медвежий мак, или Arctomecon californica, произрастает на нашей планете только в одном месте, в самом глухом уголке пустыни Мохаве. В конце весны он ненадолго распускается нежными золотыми цветками, но все остальное время года остается невзрачным и неприметным растением, жмущимся к пересохшей земле. Arctomecon californica настолько редок, что официально занесен в список растений, находящихся на грани полного исчезновения. В октябре 1990 года, через три с лишним месяца после отъезда Маккэндлесса из Атланты, рейнджер Управления национальных парков по имени Бад Уолш получил задание отправиться на задворки Национальной зоны отдыха переписывать эти растения, чтобы федеральное правительство могло лучше понять, сколько их остается в дикой природе.

Arctomecon californica растет только на селенитовой почве, участки которой в изобилии встречаются на южном берегу озера Мид, потому именно сюда и приехал выполнять это ботаническое исследование Уолш со своей командой рейнджеров. Они свернули с шоссе на Темпл-Бар, преодолели три километра бездорожья по руслу Детритовой балки, а потом, оставив джипы на берегу озера, принялись карабкаться по осыпающемуся известняковому склону на крутой восточный берег балки. Спустя несколько минут, когда они были уже почти наверху, один из рейнджеров остановился перевести дух и бросил взгляд обратно на дно балки. «Ребята! – крикнул он. – Посмотрите-ка вниз! Что это там за ерунда такая?»

На краю пересохшего русла, в зарослях лебеды неподалеку от того места, где они оставили свои машины, виднелся какой-то крупный предмет, накрытый серым брезентовым полотнищем. Сняв брезент, рейнджеры обнаружили под ним старый желтый «Датсун» без регистрационных номеров. На лобовом стекле машины была прилеплена записка следующего содержания: «Эта рухлядь мне больше ни к чему. Если сможете вывезти ее отсюда, то берите себе».

Двери были не заперты. Пол салона был покрыт грязью, очевидно принесенной недавним паводком. Заглянув в машину, Уолш увидел в ней гитару от «Gianini», кастрюлю с горстью мелочи на 4 доллара 93 цента, мяч, мусорный мешок, забитый старой одеждой, рыболовные снасти, новехонькую электробритву, губную гармошку, набор проводов для «прикуривания» и десятикилограммовую упаковку риса. В бардачке нашлись и ключи от машины.

Рейнджеры осмотрели ближайшие окрестности, как сказал Уолш, в поисках «чего-нибудь подозрительного», а потом отправились по своим делам. Через пять дней к брошенному автомобилю вернулся другой рейнджер. Он без особого труда завел машину от аккумулятора своего джипа, сел за руль и перегнал «Датсун» на ремонтную базу Управления национальных парков в Темпл-Бар. «Всю дорогу он легко шел под сотню, – вспоминает Уолш. – Сказал, что машина как часики работала». В попытке найти владельца, рейнджеры подготовили ориентировку и телетайпом разослали ее по полицейским участкам, а также пробили VIN-код машины по базам данных Юго-Западного региона, чтобы посмотреть, не фигурировал ли автомобиль в каких-нибудь криминальных сводках. Никаких результатов все эти действия не принесли.

Со временем рейнджерам удалось установить по серийным номерам машины ее первого владельца – прокатную контору «Hertz». Представители «Hertz» сказали, что откатавший положенный срок «Датсун» много лет назад был продан частному лицу и что требовать его возврата они не собираются. «Ух ты! Здорово! – подумал, как ему помнится, в тот момент Уолш. – Халявный подарок от автомобильных богов… такая машина отлично подойдет для подпольной работы агентов отдела по борьбе с наркоторговлей. В результате так оно и вышло. Три следующих года Управление национальных парков использовало «Датсун» для «контрольных закупок» наркотиков, в результате которых в предельно криминализованной зоне отдыха национального парка были произведены многочисленные аресты. В частности, при помощи этой машины «накрыли» владельца точки оптовой торговли амфетаминами на стоянке жилых трейлеров неподалеку от Буллхэд-Сити.

«Старик и до сих пор бегает на славу, – с гордостью говорит Уолш через два с половиной года после того, как впервые увидел его на дне балки. – Брызни в него бензина на несколько баксов, и ему на весь день хватит. Реально надежная машинка. Я все это время нет-нет да гадал, почему это за ней хозяин не возвращается».

Хозяином «Датсуна», понятное дело, был Крис Маккэндлесс. Вырулив из Атланты, он направил его на запад и 6 июля, охваченный головокружительной эйфорией, прибыл в Национальную зону отдыха Лейк-Мид. Игнорируя знаки, строго запрещающие въезжать на территорию охранной зоны, Маккэндлесс свернул с дороги, найдя место, где она пересекала широкий овраг с песчаным дном. Проехав по этому пересохшему руслу около трех километров, он добрался до южного берега озера. Температура воздуха чуть-чуть недотягивала до пятидесяти по Цельсию. Впереди до самого горизонта расстилалась подрагивающая в расплавленном воздухе безлюдная пустыня. Найдя крошечный кусок тени около зарослей тамариска, Маккэндлесс поставил палатку в окружении кактусов и колючих кустарников и принялся вкушать долгожданную новообретенную свободу, наблюдая за забавной возней ошейниковых игуан.

Взяв начало у озера, Детритовая балка уходит на семьдесят пять километров в горы к северу от Кингмена и служит водоотводом для большого участка здешней территории. Почти весь год в ней сухо, как в меловом карьере. Но в летние месяцы раскаленный воздух поднимается от потрескавшейся почвы, словно пузырьки со дна кипящего чайника, и вздымается в небеса турбулентными вихревыми потоками. Эти потоки нередко создают на высоте девяти-десяти километров над пустыней Мохаве заряды мускулистых кучевых облаков. Через два дня после того, как Маккэндлесс разбил свой лагерь на берегу озера Мид, на дневное небо внезапно накатила необыкновенно плотная стена грозовых туч, и на землю обрушился мощнейший ливень, захвативший почти всю Детритовую долину.

Лагерь Маккэндлесса располагался на краю балки, на несколько метров выше дна основного русла, и поэтому у парня хватило времени собрать палатку и вещи, чтобы их не унесло валом хлынувшей с предгорий мутной коричневой воды. Машину, однако, убрать было некуда, потому что единственный путь отступления, то есть та самая дорога, по которой он и въехал в балку, теперь превратилась в бурлящую, полноводную реку. К счастью, водный поток был слишком слаб, чтобы унести с собой машину или даже причинить ей более или менее серьезные повреждения. Тем не менее, вода залила двигатель. Сразу после потопа Маккэндлесс предпринял несколько нетерпеливых попыток завести машину, но в результате только посадил аккумулятор.

С разряженным аккумулятором никакой возможности завести «Датсун» у него не было. Вернуть машину на шоссе теперь было можно, только выбравшись из балки пешком и сообщив о произошедшем местным властям. Но, обратись он к рейнджерам, ему неизбежно пришлось бы ответить на множество очень неудобных вопросов: почему он проигнорировал запрещающие знаки и зачем вообще заехал в Детритовую долину? В курсе ли он, что регистрация автомобиля истекла еще два года назад и по какой-то причине не была продлена? Знает ли он, что и водительские права у него просрочены, а машина не застрахована?

Правдивые ответы на все эти вопросы вряд ли были бы встречены рейнджерами с пониманием. Конечно, Маккэндлесс мог бы попытаться объяснить им, что он подчиняется только законам другого, высшего порядка, что, будучи современным адептом учения Генри Дэвида Торо, он безоговорочно принял принципы, изложенные в его эссе «О гражданском неповиновении», и, следовательно, считает своим моральным долгом пренебрегать законами государства, но вероятность того, что среди представителей федеральных властей найдутся люди, разделяющие такую точку зрения, была близка к нулю. Ему наверняка придется заполнять горы официальных бумажек и платить всякие штрафы. Мало того, не было сомнений, что обо всем случившемся обязательно сообщат его родителям. Но избежать всех этих досадных неприятностей способ все-таки был: он мог просто бросить «Датсун» и продолжить одиссею на своих двоих. Именно так он и решил поступить.

Такой поворот событий нисколько не обескуражил Маккэндлесса. Наоборот, он принял потоп с восторгом, увидев в нем повод избавиться от ненужного багажа. Он снял с машины номерные знаки штата Виргиния, спрятал их, а потом, как мог, укрыл «Датсун» куском брезента. Свой мощный «винчестер» для оленьей охоты и еще несколько вещей, которые могли еще пригодиться и за которыми он мог когда-нибудь вернуться, он закопал немного в стороне. А потом он сделал символический жест, которым вполне могли бы гордиться и Торо, и Толстой. Он выложил на песок все оставшиеся у него бумажные деньги (получилась жалкая стопочка долларовых банкнот, пятерок и двадцаток) и предал их огню. Через считанные мгновения казначейские билеты на сумму в сто двадцать три доллара обратились в дым и пепел.

Нам о сожжении денег и прочих последовавших далее событиях известно из его иллюстрированного фотографиями дневника, который позднее, перед отъездом на Аляску, он оставит на хранение у Уэйна Уэстерберга. Хотя тональность этого дневника, написанного от третьего лица в чрезмерно напыщенном от застенчивости стиле, нередко скатывалась в мелодраму, имеющиеся у нас свидетельства указывают на то, что Маккэндлесс никогда не искажал факты. Его кредо было – говорить только правду, и он относился к этому делу предельно серьезно.

Десятого июля, загрузив остаток своих вещей в рюкзак, Маккэндлесс отправился в пеший поход вокруг озера Мид. Решение это, как он признался в своем дневнике, оказалось «огромной ошибкой… В разгар июля здешняя жара способна довести до полного безумия». Схватив тепловой удар, он все-таки смог привлечь внимание туристов с проходившей недалеко от берега яхты, и те подбросили его до причала в Коллвилл-Бэй у западной оконечности озера, где он снова вышел на дорогу и поднял большой палец.

Следующие два месяца очарованный величием и мощью местных ландшафтов, Маккэндлесс скитался по Западу, время от времени щекоча себе нервы мелкими стычками с законом и периодически наслаждаясь компанией случайных попутчиков такой же бродяжьей породы. Отдавшись на волю случая, он добрался автостопом до озера Тахо, забрел в Сьерра-Неваду и целую неделю шел пешком на север по шоссе Пасифик-Крест, пока не оставил горы за спиной и не оказался на очередной мощеной дороге.

В конце июля Крис подсел в машину к человеку, назвавшемуся Эрни-Психом, и тот предложил ему подработать на своем ранчо в северной Калифорнии, которое, как свидетельствуют сделанные там фотографии, состояло из некрашеного, покосившегося домишки с козами и курами, окруженного огромными кучами драных матрасов, поломанных телевизоров, магазинных тележек, древних бытовых электроприборов и прочего мусора. Проработав там одиннадцать дней в компании еще шести таких же бродяг, Маккэндлесс понял, что платить Эрни никому из них не собирается, украл из захламленного двора красный десятискоростной велосипед и, докатив на нем до Чико, бросил его на автостоянке около торгового центра. После этого он вернулся к кочевой жизни автостопщика и двинул на север и на запад через Ред-Блафф, Уивервилл и Уиллоу-Крик.

У калифорнийской Аркаты, окруженной влажными лесами из мамонтового дерева, Маккэндлесс свернул направо на федеральную трассу номер 101 и направился вверх по тихоокеанскому побережью. В сотне километров от границы Орегона, рядом с небольшим городком Орик, пара бродяг, остановившая свой старый фургон на обочине, чтобы посмотреть карту, заметила, что в придорожных кустах шарит какой-то мальчишка. «На нем были длинные шорты и какая-то реально идиотская шапка», – рассказывает сорокаоднолетняя странница «на резиновом ходу» по имени Джен Баррес. Они с бойфрендом Бобом колесили по Западу, зарабатывая на жизнь продажей всякой мелочевки на блошиных рынках. «У него с собой был справочник по растениям, и он, сверяясь с ним, собирал ягоды в большую пластиковую бутылку с отрезанным верхом. Вид у него был очень жалкий, и я крикнула: «Эй, тебя подвезти никуда не надо?» Я подумала, что, может, мы его сможем накормить или еще чего-нибудь».

«Мы разговорились. Парнишка оказался симпатичный. Сказал, что его зовут Алекс. Голодный он был как волк. Очень-очень-очень голодный. Но жизнью был реально доволен. Сказал, что кормится съедобными растениями, определяя их по своей книжке. И, судя по всему, сильно этим гордился. Сказал, что шляется по стране, что это у него такое великое приключение. Рассказал, как бросил машину и сжег все свои деньги. «Это еще зачем?» – спросила я. А он заявил, что деньги ему ни к чему. У меня сын приблизительно его возраста, и мы с ним вот уже несколько лет совсем не общаемся. Я тогда сказала Бобу: «Чувак, надо взять его с собой. Ты его поучишь уму-разуму». Алекс доехал с нами до Орик-Бич, где мы тогда стояли лагерем, и он недельку прожил с нами. Очень хороший был парень. Мы в нем души не чаяли. Потом он уехал, и мы думали, что с концами, но он сам держался на связи. Следующую пару лет раз в месяц или два от него приходили открытки».

Из Орика Маккэндлесс отправился дальше на север по побережью. Он проехал через Пистол-Ривер, Кус-Бэй, Сил-Рок, Манзаниту, Асторию, через Хокайам, Хамтулипс, Куитс, через Форкс, Порт-Анджелес, Порт-Таунсэнд, Сиэтл. «Он был один, – как писал Джеймс Джойс о Стивене Дедалусе, своем «художнике в юности». – Отрешенный, счастливый, коснувшийся пьянящего средоточия жизни. Один – юный, дерзновенный, неистовый, один среди пустыни пьянящего воздуха, соленых волн, выброшенных морем раковин и водорослей и дымчато-серого солнечного света».

Десятого августа, незадолго до знакомства с Джен Баррес и Бобом, Маккэндлесса оштрафовали за бродяжничество неподалеку от Уиллоу-Крик, расположенного в золотоносных районах к востоку от Эврики. И тут он допустил весьма нехарактерный для себя ляп. Когда арестовавший его офицер полиции потребовал указать постоянное место жительства, Крис дал ему адрес родительского дома в Аннандейле. В конце августа Уолт с Билли обнаружили в своем почтовом ящике неоплаченную штрафную квитанцию.

К тому моменту родители Криса, до невозможности перепуганные его исчезновением, уже обратились в полицию Аннандейла, но там им ничем помочь не смогли. Получив эту штрафную квитанцию из Калифорнии, они и подавно потеряли покой. Среди их соседей был армейский генерал, директор Разведывательного управления Министерства обороны США, и Уолт отправился к нему за советом. Генерал вывел его на частного детектива по имени Питер Калитка, который уже не раз работал по контрактам и на военную разведку, и на ЦРУ. Он лучший из лучших, заверил генерал Уолта, и если Крис еще жив, Калитка его непременно отыщет.

Оттолкнувшись от выписанного в Уиллоу-Крик штрафа, Калитка развернул тщательнейшую поисковую операцию, отрабатывая даже потенциальные следы, ведущие далеко за границу, к примеру, в Европу и Южную Африку. Тем не менее, никакого результата все эти поиски не давали… вплоть до декабря, когда он, проверив налоговую документацию, обнаружил, что Крис пожертвовал весь остаток своего образовательного фонда Оксфордскому комитету помощи голодающим.

«Узнав об этом, мы всерьез напугались, – говорит Уолт. – В этот момент у нас не было ни малейшего представления, что у Криса может быть на уме. В штрафе за ловлю попуток не было никакой логики. Он был без ума от этого своего «Датсуна», и у нас просто в голове не укладывалось, что он мог бы бросить его и отправиться путешествовать пешим ходом. Хотя теперь задним умом я понимаю, что удивляться мне, наверно, не стоило. Крис всегда считал, что ничего, кроме того, что можно с легкостью унести на собственном горбу, человеку в этой жизни не нужно».

Когда Калитка взялся вынюхивать след Криса в Калифорнии, Маккэндлесс был уже далеко. В этот момент он уже ехал на перекладных через Каскадные горы, поросшие полынью нагорья и лавовые поля бассейна реки Колумбия, через Айдахо в Монтану. Там, неподалеку от Кат-Банка, он познакомился с Уэйном Уэстербергом и к концу сентября начал работать на его элеваторе в Картаге. Потом Уэстерберга посадили, элеватор встал, впереди замаячила зима, и Крис отправился туда, где потеплее.

Двадцать восьмого октября он поймал дальнобойную фуру и доехал на ней до калифорнийского городка Нидлс. «Как же я счастлив, что добрался до реки Колорадо», – написал Маккэндлесс в своем дневнике. Тут он свернул с автострады и пошел пешком по берегу реки на юг через пустыню. Прошагав километров двадцать, он оказался в Аризоне, в пыльном придорожном городке Топок, стоящем на федеральной трассе номер 40 там, где она пересекает границу Калифорнии. Бродя по городу, он увидел на распродаже подержанное алюминиевое каноэ и, повинуясь внезапному импульсу, решил купить его, сплавиться почти на шестьсот пятьдесят километров вниз по течению Колорадо и, преодолев мексиканскую границу, добраться до Калифорнийского залива.

В низовьях, то есть на участке от плотины Гувера до залива, река Колорадо мало чем напоминает неукротимый водный поток, с бешеной скоростью проносящийся через Большой каньон в четырех сотнях километров вверх по течению от Топока. Здесь, на юге, обессиленная многочисленными дамбами и обводными каналами, река неторопливо перетекает из одного водохранилища в другое, неся свои воды через самые жаркие и бесплодные земли континента. Маккэндлесс был глубоко тронут суровой красотой местных солончаковых ландшафтов. Пустыня обострила сладкую боль его желаний, усилила ее, придала ей форму своей засушливой геологией и косыми лучами прозрачного света.

От Топока Маккэндлесс спустился на юг по озеру Хавасу, раскинувшемуся под гигантским, пустым и почти бесцветным куполом неба. Он совершил небольшую экскурсию вверх по притоку Колорадо, реке Билл-Уильямс, а потом продолжил путь вниз по течению через индейскую резервацию Колорадо-Ривер, Национальный заказник Сибола, Национальный заказник Империал. Он плыл мимо зарослей кактусов сагуаро и солончаковых равнин, разбивал лагерь под нагромождениями голых докембрийских валунов. Вдалеке, в призрачных озерах миражей, плавали горы шоколадно-коричневого цвета. На сутки оставив реку, чтобы понаблюдать за табуном диких лошадей, Крис наткнулся на табличку, предупреждающую о том, что он нарушает границы строго охраняемой территории военного испытательного полигона Юма. На Маккэндлесса эта надпись не произвела ровным счетом никакого впечатления, и он продолжил путь.

В конце ноября, проплывая через реку Юма, он сделал небольшую остановку, чтобы пополнить запасы провизии и отправить открытку Уэстербергу, отбывавшему срок в расположенной в Сиу-Фоллс исправительно-трудовой колонии, прозванной в народе «Домом славы».

«Привет, Уэйн! – написал он. – Как там у тебя дела? Надеюсь, с момента нашего последнего разговора ситуация улучшилась. Я вот уже почти месяц бродяжничаю по Аризоне. Отличный штат, скажу я тебе! Виды тут просто фантастические, да и климат чудесный. Но пишу я тебе не столько для того, чтобы просто передать привет, сколько для того, чтобы еще раз поблагодарить за гостеприимство. Сейчас люди твоей доброты и щедрости – это большая редкость. Тем не менее, иногда я думаю, что лучше мне было бы тебя не встречать. Имея деньги, скитаться по свету слишком уж легко. Мне было гораздо интереснее путешествовать, когда у меня не было ни гроша и когда мне приходилось постоянно думать, как добыть себе пропитание. Однако сейчас я без денег долго бы не протянул, потому что в это время года здесь почти никаких сельскохозяйственных культур не растет.

Пожалуйста, поблагодари Кевина за одежду, что он мне подарил, без нее я бы давно умер от холода. Надеюсь, он передал тебе от меня книгу. Уэйн, тебе обязательно надо прочитать «Войну и мир». Я не преувеличивал, говоря, что встречал мало людей, способных сравниться с тобой по душевным качествам. Это чрезвычайно сильная и очень символичная книга. В ней говорится о вещах, которые тебе, как мне кажется, будут понятны. О том, о чем большинство людей просто не задумывается. Что же до меня, то я решил еще какое-то время продолжать жить такой жизнью. Слишком уж хороша ее свобода и чудесная простота, чтобы от них отказываться. Когда-нибудь я обязательно вернусь и отблагодарю тебя за твою доброту. Ящик «Джека Дэниелса» пойдет? А до этой встречи я всегда буду вспоминать тебя, как лучшего друга.

БЛАГОСЛОВИ ТЕБЯ БОГ,

АЛЕКСАНДР».

Второго декабря он добрался до стоящей на границе с Мексикой плотины Морелос. Подозревая, что его не пустят в страну без документов, он направил свою лодку в открытый шлюз и с бешеной скоростью спустился по водосбросу.

«Алекс быстро осматривается по сторонам на предмет неприятностей, – гласит запись в его путевом журнале, – но его переход на мексиканскую сторону либо не заметили, либо проигнорировали. Александр ликует!»

Но ликовать ему пришлось недолго. Сразу за плотиной Морелос река превратилась в лабиринт из ирригационных каналов, болот и речных тупиков, в котором он не раз терял ориентацию:

Каналы расходятся во все стороны. Алекс совершенно огорошен. Встретил группу работников ирригационной системы, которые немного говорят по-английски. Они сказали, что он идет не на юг, а на запад, к центру полуострова Баха. Алекс убит горем. Настаивает, что должен быть какой-то способ добраться по воде до Калифорнийского залива, и умоляет показать дорогу. Они смотрят на Алекса, как на сумасшедшего. Но потом среди них разгорается бурный спор, сопровождаемый изучением карт и взмахами карандашей. Через десять минут они показывают Алексу маршрут, по которому он сможет добраться до океана. Алекс вне себя от радости, его сердце вновь наполняется надеждой. Следуя указаниям карты, он разворачивается и идет по каналу до Канал-де-Индепенденсиа, где сворачивает на восток. В соответствии с картой этот канал должен пересекать канал Уэллтеко, который повернет на юг и приведет его прямо к океану. Но вскоре его надежды рушатся, потому что канал заканчивается тупиком посреди пустыни. Тем не менее, разведывательная вылазка показывает Алексу, что он просто вернулся в мертвое русло пересохшей на этот момент реки Колорадо. В полумиле от другого берега реки он находит еще один канал. Он принимает решение добраться до того канала по суше.

На переброску каноэ и снаряжения до нового канала у Маккэндлесса уходит почти три дня. Дневниковая запись от пятого декабря гласит:

Наконец-то! Алекс находит то, что, по его мнению, должно быть каналом Уэллтеко, и направляется на юг. Канал становится все уже, и Алекса вновь начинают обуревать страхи и сомнения… Местные жители помогают ему перетащить лодку через пересохший участок… Алекс видит, что мексиканцы – добрые и дружелюбные люди. Гораздо гостеприимнее американцев…

6.12 Канал то и дело прерывается небольшими, но опасными водопадами.

9.12 Крах всех надежд! Канал не ведет к океану, а просто растворяется в гигантском болоте. Алекс совершенно сбит с толку. Считает, что должен быть недалеко от океана, и решает попробовать пробиться через топи к морю. Алекс все меньше и меньше понимает, где находится, и оказывается в таких местах, где каноэ приходится проталкивать через заросли камыша или волоком тащить через жидкую грязь. Все бесполезно. К вечеру находит небольшой островок суши и разбивает лагерь. На следующий день, 10.12, Алекс продолжает поиски пути к морю, но, окончательно заблудившись, ходит кругами. В конце дня, абсолютно деморализованный и отчаявшийся, он ложится в свое каноэ и дает волю слезам. Но потом, по фантастическому стечению обстоятельств, он натыкается на группу англоговорящих мексиканцев, вышедших на утиную охоту. Он рассказывает им о своих приключениях и о стремлении добраться до моря. Они говорят, что здесь выхода к морю нет. Но затем один из них соглашается взять каноэ Алекса на буксир [привязав его к маленькой моторной лодке] и довезти до своего базового лагеря. Оттуда он обещает доставить его и его каноэ [в кузове пикапа] к океану. Все это – настоящее чудо.

Охотники высадили его на берегу Калифорнийского залива в рыбацкой деревне Эль-Гольфо-де-Санта-Клара. Там Маккэндлесс вышел в море и отправился на юг вдоль восточного побережья залива. Добравшись до точки назначения, он перестал торопиться и погрузился в созерцательность. Он фотографировал тарантулов, меланхоличное зарево заката, облизываемые ветром песчаные дюны, плавный изгиб береговой линии. Дневниковые записи превратились в короткие, дежурные отчеты о происходящем. За весь следующий месяц он не написал в дневнике и сотни слов.

Четырнадцатого декабря, устав работать веслом, он вытащил каноэ подальше на берег, забрался на песчаниковый утес и разбил на краю безлюдного плато лагерь. Он прожил там десять дней, но потом поднялись сильные ветра, спасаться от которых ему пришлось в пещере, расположенной в крутом склоне утеса на половине пути к его вершине. В пещере он оставался еще десять дней. Новый год он встретил, наблюдая за восходом полной луны над Gran Desierto – Великой Пустыней, которая, представляя собою почти четыре с половиной тысячи квадратных километров ползучих дюн, является самым большим в Северной Америке пространством, где нет ничего, кроме песка. Через день он снова спустил на воду лодку и продолжил свой путь вдоль пустынного берега.

Дневниковая запись от 11 января 1991 года начинается словами «Очень страшный день». Немного продвинувшись на юг, он причалил к расположенной достаточно далеко от берега песчаной отмели, чтобы понаблюдать за мощью приливов и отливов. Где-то через час из пустыни пришли шквалистые порывы ветра, которые, вкупе с приливными волнами, начали уносить его в открытое море. Воды в этот момент уже превратились в хаос из белых бурунов, грозивших перевернуть и затопить его крошечное суденышко. Ветер усилился до ураганного. Белая, пенистая рябь превратилась в высокие волны.

«В величайшем отчаянии, – говорится в дневнике, – он издает вопль и бьет веслом по своему каноэ. Весло ломается. У Алекса есть одно запасное. Он старается успокоиться. Лишится второго весла – погибнет. Наконец, уже на закате дня, он, изрыгая проклятья, ценою огромных усилий, все-таки достигает причала и обессиленно падает на песок. Этот инцидент приводит Александра к решению бросить каноэ и вернуться на север».

Шестнадцатого января Маккэндлесс оставил свой кургузый металлический челнок на поросшей травой дюне неподалеку от Эль-Гольфо-де-Санта-Клара и двинулся пешком на север по безлюдному берегу. Вот уже тридцать шесть дней он не встречался и не общался с другими людьми. Все это время он питался только рисом, которого у него с собой было чуть больше двух килограммов, и морепродуктами, которые удавалось выловить из океана. Именно этот факт впоследствии позволит ему думать, что он сможет выживать на настолько же скудной диете в дикой аляскинской глуши.

Восемнадцатого января он вернулся к американской границе. Попытавшись пробраться в страну без всяких документов, он был задержан работниками иммиграционной службы и провел ночь под арестом, но потом смог придумать какую-то убедительную историю, благодаря которой его выпустили из кутузки, правда, не вернув оружие – «великолепный «Кольт Питон» калибра 38, к которому он был сильно привязан».

Следующие шесть недель Маккэндлесс безостановочно перемещался по Юго-Западу, забираясь аж до Хьюстона на восток и до тихоокеанского побережья на запад. Чтобы не ограбили темные личности, правившие на улицах и под автомобильными мостами, где он часто ночевал, Крис научился закапывать все имеющиеся у него деньги, перед тем как войти в город, и забирать их на обратном пути. Как следует из дневниковых записей, третьего февраля Маккэндлесс направляется в Лос-Анджелес, «чтобы получить удостоверение личности и устроиться на работу, но чувствует себя в человеческом обществе предельно дискомфортно и понимает, что должен немедленно вернуться к странствиям».

Шесть дней спустя, разбив на дне Большого каньона лагерь вместе c подбросившими его молодыми немцами по имени Томас и Карин, он написал: «Неужели сегодняшний Алекс – это тот же человек, который отправился путешествовать в июле 1990-го? Недоедание и дорога сильно сказались на его физическом состоянии. Похудел на 11 с лишним килограммов. Но дух его высок как никогда».

Двадцать четвертого февраля, то есть через семь с половиной месяцев после того, как он бросил там свой «Датсун», Маккэндлесс вернулся в Детритовую балку. Саму машину Служба Национальных парков давно уже эвакуировала, но он выкопал ее старые виргинские регистрационные номера SJF-421 и свои припрятанные на будущее вещи. После этого он добрался автостопом до Лас-Вегаса и устроился на работу в итальянский ресторан.

«27.2 Александр закопал свой рюкзак в пустыне и вошел в Лас-Вегас без денег и документов», – говорится в его дневнике.

Несколько недель он жил на улицах в компании бродяг, бомжей и алкоголиков. Но Вегасом его история не закончится. 10 мая он снова ощутил зуд странствий, бросил работу в Вегасе, забрал свой рюкзак и вернулся на дорогу. Правда, при этом он выяснил, что если у человека хватило ума закопать в землю свою фотокамеру, то снимать ею в дальнейшем у него уже не очень-то получится. Посему иллюстраций к повествованию о периоде с 10 мая 1991 по 7 января 1992 года не будет. Но это неважно. Истинный смысл жизни можно найти только в пережитом, в воспоминаниях, в возможности ощущать беспредельный восторг и великое счастье от жизни на полную катушку. Боже, как же здорово жить! Спасибо Тебе. Спасибо.

Глава пятая. Свободная касса

Первобытный зверь был еще силен в Бэке, и в жестоких условиях новой жизни он все более и более торжествовал над всем остальным. Но это оставалось незаметным. Пробудившаяся в Бэке звериная хитрость помогала ему сдерживать свои инстинкты.

Джек Лондон

«Зов предков»

Да здравствует Первобытный Зверь!

И Капитан Ахаб тоже!

Александр Супербродяга

Май 1992

НАДПИСЬ, ОБНАРУЖЕННАЯ ВНУТРИ ЗАБРОШЕННОГО АВТОБУСА НА СТЭМПИД-ТРЕЙЛ

Испортив свою камеру, Маккэндлесс перестал не только фотографировать, но и регулярно вести дневник. Вернулся он к этой практике только в следующем году, уже на Аляске. Соответственно, о том, где он бродил после ухода из Лас-Вегаса в мае 1991 года, известно очень мало.

Из письма Маккэндлесса к Джен Баррес мы знаем, что июль и август он провел на побережье Орегона, возможно, неподалеку от Астории, где, по его словам, «порой было просто невозможно переносить дожди и туманы». В сентябре он вернулся на шоссе № 101, попутками добрался до Калифорнии, а там опять подался на восток, в пустыню. И вот, в начале октября он оказался в аризонском Буллхэд-Сити.

Буллхэд-Сити можно назвать городом, только имея в виду оксюморонную идиому конца двадцатого века. В действительности он представляет собой не имеющую ни центра, ни окраин пятнадцатикилометровую полосу из жилых кварталов и торговых центров, вытянувшуюся вдоль берега Колорадо-Ривер прямо через реку от небоскребов и игорных домов невадского города Лафлин. Главной достопримечательностью Буллхэда является четырехполосная асфальтовая автострада Мохаве – Вэлли, вдоль которой выстроились автозаправки, сетевые точки быстрого питания, кабинеты мануальщиков, видеопрокаты и сувенирные лавки.

На первый взгляд для последователя Торо и Толстого, идеалиста, с нескрываемым презрением относящегося ко всей буржуазной атрибутике мейнстримной Америки, в Буллхэд-Сити не могло быть ровным счетом ничего привлекательного. Тем не менее, Маккэндлесс сильно привязался к этому городку. Может быть, причиной тому была его симпатия к люмпенам, которыми полнились здешние трейлер-парки, кемпинги и прачечные-самообслуживания, а может, он просто влюбился в суровые пустынные окрестные пейзажи.

Так или иначе, попав в Буллхэд-Сити, Маккэндлесс застрял в нем на два с лишним месяца. Дольше он, за весь период с отъезда из Атланты до начала жизни в заброшенном автобусе на аляскинском Стэмпид-Трейл, наверно, не задерживался нигде. В октябрьской открытке Уэстербергу он говорит о Буллхэде так: «Отличное место для зимовки, да и вообще, я здесь, может, наконец, осяду и навсегда оставлю бродяжью жизнь. Подожду весны и посмотрю, что будет, потому что именно весной у меня, как правило, начинает свербить в одном месте».

В момент написания этих слов у Криса была настоящая работа. Он жарил гамбургеры в «Макдоналдсе» на главной улице городка. Внешне он жил на удивление обычной жизнью и даже открыл счет в местном банке.

Как ни удивительно, устраиваясь на работу в «Макдоналдс», он назвался не Алексом, а Крисом Маккэндлессом и дал хозяевам заведения свой настоящий номер социальной страховки. Это была очень нетипичная для него небрежность, благодаря которой родители могли бы с легкостью установить, где он находится, но она осталась без последствий, так как не попала в поле зрения нанятого Уолтом с Билли частного детектива.

По прошествии двух лет с того периода, когда он в поте лица трудился у гриля в Буллхэде, его коллеги по «Макдоналдсу» не могут вспомнить он нем ничего толкового. «Я помню только, что у него был какой-то пунктик насчет носков, – говорит помощник менеджера, тучный словоохотливый мужчина по имени Джордж Дризцен. – Обувь он всегда носил на голую ногу… просто терпеть не мог надевать носки. Но по правилам «Макдоналдса» все сотрудники постоянно должны быть одеты соответствующим образом. То есть должны носить и обувь, и носки тоже. Крис этому правилу подчинялся, но как только заканчивал смену – бац! – первым делом снимал носки. И я не вру, когда говорю, что он делал это первым делом, то есть сразу же. Я так понимаю, с его стороны это была вроде как декларация, чтобы дать нам всем понять, что он сам себе хозяин. Но парнишка он был приятный, да и работник хороший. Очень надежный парень».

У второго помощника менеджера Лори Зарзы о Маккэндлессе сложилось немного другое впечатление. «С обязанностями своими он справлялся, но работал всегда одинаково медленно и размеренно, даже в обеденный час пик. Подгонять или торопить его было совершенно бесполезно. У каждой кассы скапливались очереди человек по десять, а он не мог взять в толк, за что я на него так наезжаю. Он просто одно с другим не связывал. Он все время будто в каком-то своем отдельном мире жил».

«Но положиться на него было можно, на работу он каждый день приходил вовремя, и уволить его никто не решался. Платили за такую работу всего четыре с четвертью доллара в час, а из-за всех этих казино на другом берегу реки смена у нас начиналась в 6:25 утра, и удержать работников было очень трудно».

«Ни на какие тусовки и все такое прочее он с другими сотрудниками после работы, насколько мне помнится, не ходил. Если он и начинал говорить, то все время о деревьях, природе и всякой такой странной ерунде. В общем, мы все были уверены, что он с головой не очень дружит».

«А ушел он, в конце концов, наверно, из-за меня, – признается Зарза. – Когда он только начинал работать, ему негде было жить, и от него, когда он приходил на смену, нередко пованивало. А по стандартам «Макдоналдса» на работу с таким запахом являться нельзя. Одним словом, в результате меня отрядили посоветовать ему почаще принимать ванну. И с тех пор как я ему это сказала, между нами кошка пробежала. А потом еще и другие сотрудники, из самых добрых побуждений, начали спрашивать его, может, ему мыла принести или еще чего-нибудь. Это его ужасно бесило… ну, было видно, хоть он никогда в открытую этого и не показывал. В общем, недели через три он просто взял и ушел».

Маккэндлесс пытался скрыть тот факт, что он – бродяга и все его пожитки умещаются в одном рюкзаке. Своим коллегам он говорил, что живет на другом берегу реки, в Лафлине. Когда они предлагали подбросить его до дома, он выдумывал какие-то отговорки и вежливо отказывался. В действительности же первые недели он прожил прямо в пустыне на окраине Буллхэда, а потом перебрался в пустующий трейлер. А «как все это приключилось» он рассказал в письме Джен Баррес:

Как-то утром я бреюсь в общественном туалете, и тут заходит какой-то старик, смотрит на меня, спрашивает, не «на улице ли я ночую», я говорю, что да, и тогда выясняется, что у него есть старый трейлер, где я могу пожить забесплатно. Проблема только в том, что он не совсем его хозяин. Настоящие владельцы куда-то уехали и просто разрешили ему жить на их участке в другом маленьком вагончике. То есть мне нужно вести себя там потише и не особо высовываться, потому что он никого туда пускать не должен. Тем не менее, расклад получился очень хороший, потому что внутри в трейлере очень прилично, это целый автодом, с мебелью, некоторые розетки в нем работают и для жизни просторно. Единственный минус – это сам этот старик, его зовут Чарли, он немного ненормальный и с ним иногда очень трудно ладить.

Чарли до сих пор живет по тому же адресу, без света и канализации, в маленьком, местами проржавевшем до дыр овальном туристическом автоприцепе, припаркованном за более крупным сине-белым автодомом, где ночевал Маккэндлесс. На западе над крышами соседних мобильных домов угрюмо высятся голые склоны гор. В заросшем дворе на чурбаках стоит «Форд Торино» небесно-голубого цвета, из-под его капота торчат кусты сорняков. Из близлежащих зарослей олеандра доносится аммиачный запах мочи.

«Крис? Крис? – рявкает Чарли, копаясь в своей дырявой памяти. – Ах, этот. Ага-ага, помню его, как же». Чарли – это тщедушный, нервозный старик с перманентно слезящимися глазами и седой щетиной на лице, одетый в толстовку и рабочие штаны цвета хаки. Насколько ему помнится, Маккэндлесс прожил в трейлере около месяца.

«Хороший парнишка, ага, очень даже приятный, – докладывает Чарли. – Правда, не любил, чтобы вокруг много народу было. Характер такой. Зла в нем не было, но вот комплексов, по-моему, выше крыши… понимаешь, о чем я? Книжки любил читать этого, что про Аляску писал, Джека Лондона. Общаться не особо любил. Бывало, надуется весь, не хочет, чтобы его беспокоили. Похоже было, что ищет чего-то в жизни парень, ищет-ищет, а чего ищет, и сам не знает. Я тоже такой когда-то был, да только уж потом сообразил, чего мне в жизни надо – денег! Ха-ха, эгей и опа-опа!»

«Но, как я говорил, все время про Аляску талдычил… ага, хотел туда поехать. Может, думал, там найдет, чего ищет. Хороший парень, ну, по крайней мере, казалось, что хороший. Только комплексов была у него куча. Беда прямо у него была с ними. Когда уезжал, вроде в районе Рождества это было, дал мне пятьдесят баксов и пачку сигарет за то, что я ему позволил тут пожить. Я еще подумал, как мило с его стороны, однако».

В конце ноября Маккэндлесс отправил Джен Баррес открытку до востребования на абонентский ящик в Ниланде, маленьком городке в калифорнийской долине Империал. «На этой открытке, что мы получили в Ниланде, впервые за долгое время был указан обратный адрес, – вспоминает Баррес. – Поэтому я немедленно ответила и сказала, что на следующие же выходные мы заедем повидаться с ним в Буллхэде, поскольку были в тот момент совсем недалеко».

Маккэндлесса несказанно обрадовала весточка от Джен.

«Я так рад, что вы оба живы и здоровы», – восклицает он в своем письме от 9 декабря 1991 года.

Огромное спасибо за рождественскую открытку. В это время года очень приятно чувствовать, что о тебе кто-то помнит… Я до невозможности рад был услышать, что вы приедете меня навестить, жду вас в любое время. Очень здорово думать, что по прошествии полутора лет мы с вами снова увидимся.

В конце письма он нарисовал карту и во всех подробностях написал, как найти его трейлер на Бейслайн-роуд в Буллхэд-Сити.

Тем не менее, через четыре дня после прихода этого письма, как раз когда они с Бобом уже почти собрались выехать в Буллхэд, Джен вернулась на место стоянки и увидела около своего фургона большой рюкзак. «Я сразу узнала рюкзак Алекса. А наша собачка Санни унюхала его раньше нас. Она любила Алекса, но меня удивило, что она его до сих пор помнит. Она чуть не рехнулась от радости, когда его нашла». Маккэндлесс объяснил, что устал от Буллхэда, что ему надоело работать от и до, что его утомили «пластиковые люди», с которыми приходилось работать, и поэтому он решил бросить все к черту и свалить из города.

Джен с Бобом стояли лагерем в пяти километрах от Ниланда. Местные называли этот район «Плитами». Когда-то здесь была авиабаза ВМФ, но потом ее вывели, а все постройки сломали, оставив только целую сеть разбросанных по пустыне плоских бетонных фундаментов. Ближе к ноябрю, когда везде в стране начинает холодать, около пяти тысяч бомжей и бродяг всех мастей, то есть тех, кого называют «перекати-поле», собираются в этих инопланетных пейзажах, чтобы пожить под теплым солнцем, не тратя на жизнь почти ни гроша. Плиты становятся чем-то вроде столицы многолюдной кочевой коммуны на резиновом ходу, толерантного сообщества, состоящего из уволенных, изгнанных, неимущих и перманентно безработных. Членами этой субкультуры становятся мужчины, женщины и дети всех возрастов, люди, прячущиеся от коллекторских агентств, полиции или налоговой службы, бежавшие от разладившихся взаимоотношений, слякотных зим и изматывающего однообразия существования, характерного для представителей среднего класса.

Маккэндлесс приехал в Плиты как раз в тот момент, когда в пустыне на всю катушку работал гигантский блошиный рынок. Будучи одной из его участниц, Джен выставила несколько раскладных столиков с дешевыми, как правило, уже подержанными товарами, и Маккэндлесс вызвался следить за прилавком с обширной коллекцией подержанных книжек.

«Он мне сильно помогал, – рассказывает Джен. – Присматривал за товаром, когда мне нужно было отлучиться, разложил все книги по категориям. Очень много книжек продавал и, казалось, прямо кайф ловил от процесса. Сам Алекс обожал классиков – Диккенса, Герберта Уэллса, Марка Твена, Джека Лондона. Лондона любил больше всех. Любого проходившего мимо лотка бродягу уговаривал «Зов предков» обязательно прочитать».

Маккэндлесс влюбился в Джека Лондона еще в детстве. Пылко проклиная устройство капиталистического общества, славя первобытную природу, защищая простой люд, Лондон словно повторял мысли Маккэндлесса. Завороженный красочными описаниями жизни на Аляске и Юконе, Маккэндлесс без конца перечитывал Зов предков, Белый клык, Развести костер, Северную одиссею и Шутку Порпортука. Он был настолько очарован этими историями, что, казалось, напрочь забывал, что они были литературным вымыслом, конструктами воображения, скорее, описанием романтических представлений Лондона о жизни в субарктической глуши, чем изложением реальных фактов о такой жизни. Маккэндлесс будто намеренно закрывал глаза на тот факт, что сам Джек Лондон провел на севере всего одну-единственную зиму и в сорокалетнем возрасте покончил с собой в своем калифорнийском поместье жалким, разжиревшим безнадежным пьяницей, влачившим полурастительное существование, не имевшее почти ничего общего с воспетыми им идеалами.

Среди жителей ниландских Плит была семнадцатилетняя девушка по имени Трейси, которая влюбилась в Маккэндлесса во время его недельного пребывания в тех местах. «Это была чудесная малышка, – говорит Джен, – дочка пары бродяг, стоявших в четырех машинах от нас. Бедняжка Трейси втюрилась в Алекса до беспамятства. Все время, пока он был в Ниланде, она вертелась вокруг него, строила глазки и доставала меня просьбами уговорить его пойти с ней погулять. Алекс относился к ней по-доброму, но она была для него еще слишком маленькая. Он ее всерьез не воспринимал. Когда он уехал, она от неразделенной любви, наверно, еще с неделю страдала, не меньше».

Хоть Маккэндлесс и отверг ухаживания Трейси, из слов Баррес становится ясно, что отшельником он вовсе не был: «Ему нравилось быть среди людей, он получал от общения очень большое удовольствие. На толкучке он без конца болтал со всеми, кто только оказывался рядом. В Ниланде он завел знакомство с шестью или семью десятками людей, и со всеми у него сложились вполне дружеские отношения. Конечно, иногда ему нужно было побыть в одиночестве, но отшельником он не был. Он очень охотно и много контактировал с людьми. Иногда мне кажется, что он общался впрок, запасался этим общением на те времена, когда вокруг никого не будет».

К самой Джен Маккэндлесс относился с особым вниманием и не упускал случая пофлиртовать с ней или развеселить какой-нибудь шуткой. «Он обожал дразнить и подкалывать меня, – вспоминает она. – Иду, скажем, развешивать белье на веревке за нашим трейлером, а он меня всю прищепками облепит. Игривый был, как маленький ребенок. У меня были щенки, и он все время их накрывал корзиной для белья, а потом смотрел, как они тявкают внутри и пытаются вылезти. Делал это, пока меня до белого каления не доведет, и пока я не начну орать на него, чтобы он их выпустил. Но, если по правде, то с собаками он очень хорошо ладил. Они за ним по пятам бегали, плакали, когда уходил, спать только с ним хотели. У него просто талант был к общению с животными».

Как-то днем, когда Маккэндлесс сидел за книжным лотком на ниландской барахолке, кто-то принес Джен на комиссию портативный электроорган. «Алекс сразу схватился за него и весь день играл на нем, развлекая окружающих, – говорит она. – У него был потрясающий голос. Слушать его целая толпа собралась. До этого момента я и не знала, что он настолько музыкален».

Маккэндлесс часто говорил с обитателями Плит о своих планах отправиться на Аляску. По утрам он занимался гимнастикой, чтобы подготовиться к тяготам жизни в аляскинской глуши, а с Бобом, мнившим себя специалистом по выживанию в экстремальной обстановке, подолгу обсуждал стратегии выживания в условиях дикой природы.

«Лично я, – говорит Баррес, – подумала, что у Алекса крыша поехала, когда он рассказал нам о своей, как он ее называл, «великой аляскинской одиссее». Но он этой идеей был увлечен до невозможности. Только об этом путешествии и говорил все время».

Джен не раз пыталась расспросить его о семье и родных, но Маккэндлесс практически ничего о них не рассказывал. «Я, бывало, спрашивала его, – говорит Баррес, – «Знают ли твои о том, что ты задумал? В курсе ли мама, что ты собираешься на Аляску? Или отец?» Но он всегда отмалчивался. Закатит глаза, надуется и говорит, чтобы я перестала с ним нянчиться. И Боб тут же: «Оставь его в покое! Он уже взрослый мужик!» Но я не отставала от него до тех пор, пока он тему не сменит… наверно, из-за того, как у меня с сыном сложилось. Он ведь тоже сейчас неизвестно где, и мне бы очень хотелось, чтобы кто-нибудь за ним присмотрел точно так же, как я пыталась присмотреть за Алексом».

В воскресенье, за несколько дней до ухода из Ниланда, Маккэндлесс сидел в трейлере, смотря по телевизору плей-офф Национальной футбольной лиги, и Джен вдруг заметила, что он горячо болеет за Washington Redskins. «Я тогда спросила его, не из окрестностей ли он Вашингтона, – говорит она. – А он мне ответил: «Ага, оттуда и есть». И все, больше он мне про свое прошлое никогда ничего не рассказывал».

В следующую же среду Маккэндлесс заявил, что ему пришло время двигаться дальше. Он сказал, что ему нужно заехать на почту в Солтон-Сити, что километрах в восьмидесяти на запад от Ниланда, потому что именно туда он попросил управляющего буллхэдского «Макдоналдса» перевести его последнюю зарплату. Он принял предложение Баррес подбросить его до почты, но когда она попыталась дать ему немного денег за помощь на барахолке, он, как ей помнится, «реально обиделся. Я ему говорю: «Парень, в этом мире без денег никак не обойдешься». Но он их так и не взял. В конце концов, я уговорила его взять несколько швейцарских армейских и охотничьих ножей, убедила, что они ему очень пригодятся на Аляске или что по пути туда он сможет на них чего-нибудь нужного выменять».

Еще после длительных препирательств Маккэндлесс все-таки согласился взять у нее несколько комплектов теплого белья и некоторое количество зимней одежды, без которой, по ее мнению, на Аляске было не обойтись. «В конечном итоге, он взял все это, просто чтобы я уже заткнулась и перестала его доставать, – смеется она, – но через день я обнаружила большинство вещей у себя в фургоне. Стоило нам только отвернуться, как он вытащил их из своего рюкзака и спрятал под сиденьем. Алекс был отличный парень, но иногда доводил меня до бешенства».

Баррес, конечно, беспокоилась за Маккэндлесса, но считала, что он сможет вернуться из своего приключения живым и здоровым. «Я думала, что с ним, в конечном счете, все будет нормально, – вспоминает она. – Парень он был сообразительный. Он сам научился управлять каноэ, на котором спустился аж до Мексики, ездить зайцем на товарняках, находить место для ночевки в городах. Он разобрался во всем этом сам, без чужой помощи, и я была уверена, что и Аляска тоже будет ему по силам».

Глава шестая. Боже мой какие горячие источники

Никто еще не следовал внушениям своего внутреннего голоса настолько, чтобы заблудиться. Пусть даже результатом будет ослабление тела, сожалеть об этом нечего, потому что такая жизнь находится в согласии с высшими принципами. Если день и ночь таковы, что ты с радостью их встречаешь, если жизнь благоухает подобно цветам и душистым травам, если она стала радостнее, ближе к звездам и бессмертию, – в этом твоя победа. Тебя поздравляет вся природа, и ты можешь благословлять судьбу. Величайшие достижения обычно ценятся всего меньше. Мы легко начинаем сомневаться в их существовании. Мы скоро о них забываем. Между тем они-то и есть высочайшая реальность. Может быть, человек никогда не сообщает человеку самых поразительных и самых реальных фактов. Истинная жатва каждого моего дня столь же неуловима и неописуема, как краски утренней и вечерней зари. Это – горсть звездной пыли, кусочек радуги, который мне удалось схватить.

Генри Дэвид Торо

«Уолден, или Жизнь в лесу»

СЛОВА, ПОДЧЕРКНУТЫЕ В ОДНОЙ ИЗ КНИГ, НАЙДЕННЫХ РЯДОМ С ОСТАНКАМИ КРИСА МАККЭНДЛЕССА

Четвертого января 1993 года пишущий эти строки получил необычное письмо, написанное нетвердым, архаичным почерком, выдающим в его авторе престарелого человека. Начиналось оно словами «Получателю сего».

Мне хотелось бы получить экземпляр журнала, содержащего рассказ об умершем на Аляске молодом человеке (Алексе Маккэндлессе). Я хотел бы написать человеку, расследовавшему сей инцидент, что подвозил его от Солтон-Сити Калиф… в марте 1992… до Гранд-Джанкшн Ко.… Там я высадил его, и он собирался добраться попутками до С. Д. Он сказал, что будет держаться со мной на связи. Последней весточкой от него было письмо, полученное в первую неделю апреля 1992. В ходе нашей поездки мы вели съемки, я видеокамерой + Алекс своим фотоаппаратом.

Если у вас имеется экземпляр того журнала, пожалуйста, сообщите мне, сколько он стоит…

Я так понимаю, он был ранен. Если это так, то мне хотелось бы узнать, как он получил эти ранения, потому что у него в рюкзаке всегда было предостаточно риса + у него была теплая зимняя одежда + много денег.

ИСКРЕННЕ ВАШ,

РОНАЛД А. ФРАНЦ

Говоря о журнале, Франц имел в виду номер Outside от января 1993 года с заглавной статьей о смерти Криса Маккэндлесса. Он направил свое письмо в чикагскую редакцию Outside, а оттуда, поскольку автором материала о Маккэндлессе был я, оно было переслано мне.

В ходе своей хиджры Маккэндлесс производил на людей неизгладимое впечатление, даже несмотря на то что многие из них проводили в его компании всего несколько дней или максимум неделю или две. Однако ни на кого из них краткие контакты с парнем не оказали такого мощного влияния, как на Роналда Франца, которому в январе 1992 года, то есть в момент, когда пересеклись их дорожки, было уже восемьдесят.

Попрощавшись с Джен Баррес в почтовом отделении Солтон-Сити, Маккэндлесс отправился в пустыню и разбил лагерь в зарослях креозотового куста на краю Национального парка Анца-Боррего. Строго на восток расположено соленое озеро Солтон-Си. Этот миниатюрный океан, поверхность которого находится на шестьдесят с лишним метров ниже уровня моря, возник в 1905 году в результате грандиозного инженерного ляпа. Вскоре после завершения строительства канала от реки Колорадо, предназначенного для ирригации плодородных земель в долине Империал, река вышла из берегов в результате серии мощных наводнений, проделала новое русло и начала беспрепятственно сливаться в канал долины Империал. Больше двух лет этот канал отводил практически весь колоссальный объем ее вод в Солтонскую котловину. Уничтожая фермы и деревни, вода хлынула по некогда засушливому дну котловины, и, в конце концов, затопила больше тысячи квадратных километров пустыни, образовав море, со всех сторон окруженное сушей.

Расположенный всего в восьмидесяти километрах от Палм-Спрингс с его лимузинами, закрытыми теннисными клубами и зелеными полями для гольфа, западный берег Солтон-Си в какой-то момент превратился в арену небывалых риелторских спекуляций. Земля была распродана под застройку шикарными курортами и отелями, но реализовать почти ни один из этих проектов так и не удалось. Сегодня не освоенные в большинстве своем участки вновь постепенно пожирает пустыня. Ветер гоняет по широким, безлюдным бульварам Солтон-Сити клубки перекати-поля. Тротуары вдоль облупившихся, пустующих домов усеяны выгоревшими на солнце табличками «ПРОДАЕТСЯ». В окне «Риелторско-девелоперской компании Солтон-Сити» висит объявление с надписью «ЗАКРЫТО/CERRADO». Только шум ветра нарушает царящую тут неестественную тишину.

По мере удаления от берега земля сначала плавно, а затем круто поднимается, чтобы превратиться в иссушенные солнцем, призрачные пустоши Анца-Боррего. Предгорная равнина, или bajada, под пустошами представляет собою открытую местность, изрезанную глубокими оврагами. Именно здесь, на невысоком пригорке, местами поросшем кактусами, кустарниковой аморфой и четырехметровыми побегами фукьерии, прямо на песке под брезентовым тентом, накинутым на ветви креозотового куста, и остановился Маккэндлесс.

Когда ему нужно было купить провизии, он ловил машину или шел пешком все шесть с половиной километров до города, где покупал рис и набирал пластиковую канистру воды в супермаркете и, по совместительству, винном магазине и почтовом отделении, отделанном бежевой штукатуркой здании, являвшемся главным культурным центром Солтон-Сити. Как-то в четверг в середине января, когда Маккэндлесс, наполнив канистру водой, голосовал на дороге, чтобы вернуться обратно в bajada, его и взялся подбросить старик по имени Рон Франц.

«И где твой лагерь?» – спросил его Франц.

«А прямо за Боже Мой Какими Горячими Источниками», – ответил Маккэндлесс.

«Я в этих местах уже шесть лет живу, а такого названия ни разу даже и не слышал. Покажешь мне, как туда ехать».

Они несколько минут катили по прибрежному шоссе Боррего – Солтон, а потом Маккэндлесс сказал старику повернуть налево и углубиться в пустыню по накатанной внедорожниками ухабистой колее, ведущей вниз по узкому, извилистому оврагу. Через пару километров они добрались до причудливого лагеря, где около двух сотен человек собирались перезимовать прямо в своих машинах. По этому маргинальному сообществу можно было представить себе, как будет выглядеть постапокалиптическая Америка. Там были и семьи в дешевых раскладных туристических прицепах, и стареющие хиппи в размалеванных флуоресцентными красками микроавтобусах, и двойники Чарльза Мэнсона в проржавевших «Студебекерах», не видавших ремонта с тех времен, когда в Белом доме квартировал еще Эйзенхауэр. Значительная часть присутствовавших разгуливала по лагерю в чем мать родила. В самом центре поселения, в тени пальм, находились два неглубоких дымящихся бассейна, в которые через систему трубопроводов подавалась вода из геотермального колодца. Это и были Боже Мой Какие Горячие Источники.

Маккэндлесс, однако, жил не у источников, а отдельно, сам по себе. До его лагеря от источников нужно было еще на километр углубиться в bajada. Франц довез Алекса до самого конца, немного поболтал с ним, а потом вернулся в город, где он жил в одиночестве в разваливающемся многоквартирном доме, за которым же и присматривал в обмен на возможность не платить арендную плату.

Львиную долю своей взрослой жизни набожный христианин Франц прослужил в армии в Шанхае и на Окинаве. В новогодний сочельник 1957 года, когда он был за океаном, его жена и сын погибли в автомобильной катастрофе, спровоцированной пьяным водителем. Буквально в следующем июле сын Франца должен был закончить медицинский. Франц начал серьезно прикладываться к бутылке.

Через полгода ему удалось взять себя в руки и завязать пить, но оправиться от этой потери он так и не смог. В годы, последовавшие за аварией, в попытках избавиться от одиночества, он начал неофициально «усыновлять» и «удочерять» местных окинавских мальчишек и девчонок. В конце концов, он взял под свое крыло четырнадцать детей, старшему из них он оплатил учебу в медицинском в Филадельфии, а еще одного отправил изучать медицину прямо в Японии.

После знакомства с Маккэндлессом его давно угасшие родительские инстинкты разгорелись с новой силой. Он просто не мог выбросить из головы мысли об этом молодом человеке. Парень сказал, что его зовут Алекс (фамилию назвать отказался) и что родом он из Западной Виргинии. Мальчишка был вежливый, хорошо воспитанный и дружелюбный.

«Он показался мне очень умным парнем, – констатирует Франц с экзотическим выговором, похожим на смесь акцентов шотландцев и пенсильванских голландцев с тягучим говорком жителей Каролины. – Мне подумалось, что такому приличному молодому человеку совсем не место у этих горячих источников в компании нудистов, пьяниц и наркоманов». Сходив в то воскресенье в церковь, Франц решил поговорить с Алексом «о том, как он живет. Кто-то должен был убедить его получить хорошее образование, устроиться на работу и добиться чего-нибудь в этой жизни».

Тем не менее, когда он вернулся в лагерь Маккэндлесса и начал свою речь о необходимости самосовершенствования, Алекс перебил его на полуслове. «Слушайте, мистер Франц, – сказал он, – не стоит вам обо мне беспокоиться. Образование в колледже я получил. Я не нищий. Я живу такой жизнью, потому что мне самому так хочется». А потом он вдруг оттаял и, отбросив свою первоначальную резкость, вступил со стариком в долгую беседу. В тот же день они отправились на грузовичке Франца в Палм-Спрингс, поужинали там в хорошем ресторане, а потом поднялись на трамвае на вершину пика Сан-Хасинто, у подножия которого Маккэндлесс остановился, чтобы выкопать свой мексиканский плед и другие вещи, спрятанные за год до этого.

В течение нескольких следующих недель Маккэндлесс с Францем проводили вместе очень много времени. Молодой человек регулярно ловил попутки и приезжал в Солтон-Сити постираться и пожарить стейк в квартире Франца. Он признался, что просто дожидается весны, чтобы отправиться на Аляску и пережить там «главное приключение своей жизни». Мало того, он перевернул ситуацию с ног на голову и сам начал читать старику лекции о минусах его оседлой жизни, уговаривая восьмидесятилетнего мужчину распродать все имущество, бросить квартиру и отправиться колесить по дорогам страны. Франц воспринимал эти нравоучения совершенно спокойно и в действительности получал от общения с Крисом большое удовольствие.

Франц, большой мастер скорняжного дела, обучил Алекса секретам своего ремесла, и первым самостоятельным изделием того стал кожаный ремень с искусно выполненной серией картинок, рассказывающих историю его скитаний. На левом конце ремня красовалась надпись «АЛЕКС», а за ней следовал череп с костями в обрамлении инициалов К. Д. М. (то есть Кристофер Джонсон Маккэндлесс). Само полотно выделанного из воловьей кожи ремня было украшено картинками, изображающими двухполосную асфальтовую дорогу, знак «разворот запрещен», грозу и вызванное ею наводнение, накрывающее автомобиль, руку автостопщика с поднятым большим пальцем, орла, Сьерра-Неваду, лосося, выпрыгивающего из тихоокеанских вод, тянущееся вдоль берега Тихого океана шоссе, соединяющее Орегон с Вашингтоном, Скалистые горы, пшеничные поля Монтаны, гремучую змею из Южной Дакоты, дом Уэстерберга в Картаге, реку Колорадо, шторм в Калифорнийском заливе, палатку с лежащим рядом с ней каноэ, Лас-Вегас, инициалы Т. К. Д., залив Моро, Асторию и, наконец, у самой пряжки, букву «С» (предположительно означающую «Север»). Этот пояс, демонстрирующий креативность и мастерство автора, удивляет, как и все прочие оставшиеся от Маккэндлесса артефакты.

Франц все сильнее и сильнее привязывался к Маккэндлессу. «Боже, какой же он был головастый парень», – чуть слышным голосом произносит он. Говоря это, он опускает взгляд на песок у своих ног, а потом долго молчит. Перегнувшись в талии, он стряхивает со штанины пыль, которой там нет. В воцарившейся неловкой тишине я слышу громкий хруст суставов старика.

Снова говорить Франц начинает только через минуту-другую. Он щурит глаза, смотря в небо, и продолжает вспоминать о времени, проведенном в компании юноши. Во время визитов Маккэндлесса, припоминает Франц, его лицо нередко наполнялось злобой, и он начинал клеймить позором своих родителей, политиков или идиотизм мейнстримной американской жизни. Опасаясь оттолкнуть от себя парня, Франц во время таких эмоциональных взрывов просто помалкивал и давал ему хорошенько проораться.

Как-то раз в начале февраля Маккэндлесс заявил, что сваливает в Сан-Диего, чтобы заработать там еще сколько-то денег на свое аляскинское путешествие.

«Да не надо тебе ехать в Сан-Диего, – запротестовал Франц. – Если тебе нужно денег, так я тебе дам».

«Нет. Ты не понял. Я еду в Сан-Диего. И уже в понедельник».

«Хорошо, я тебя туда отвезу».

«Не выдумывай глупостей», – фыркнул Маккэндлесс.

«Мне все равно туда надо, – соврал Франц – Нужно кожи для работы запасти».

Маккэндлесс сдался. Он свернул лагерь, оставил большинство вещей на хранение в квартире Франца (парень не хотел таскаться по городу со спальником или рюкзаком), а потом отправился вместе со стариком через горы на побережье. Когда Франц высаживал Маккэндлесса на набережной Сан-Диего, в городе шел дождь. «Сделать это мне было очень трудно, – говорит Франц. – Очень печально было его там оставлять».

Девятнадцатого февраля Маккэндлесс позвонил Францу (за счет вызываемого абонента), чтобы поздравить его с восемьдесят первым днем рождения. Дату он запомнил, потому что сам родился ровно на семь дней раньше. Двенадцатого февраля ему исполнилось двадцать четыре. Во время этого разговора он признался Францу, что работу в Сан-Диего ему найти не удается.

Двадцать восьмого февраля он отправил открытку Джен Баррес.

Привет! – написал он в ней. – Прошлую неделю прожил на улицах Сан-Диего. В первый день, когда приехал, лило как из ведра. Миссии здесь – полное барахло, готовы запроповедовать тебя до смерти. В смысле работы ничего толкового не получается, и поэтому я уже завтра двину на север.

На Аляску я решил отправиться не позднее 1 мая, но сначала мне надо раздобыть немного денег на подготовку и оснащение. Может, вернусь в Южную Дакоту и поработаю там у своего друга, если у него найдется для меня занятие. Куда поеду сейчас, не знаю, но как только доберусь дотуда, сразу напишу. Надеюсь, у вас все хорошо.

БЕРЕГИТЕ СЕБЯ, АЛЕКС.

Пятого марта Маккэндлесс отправил еще одну открытку Джен, а также написал Францу. В послании Баррес говорилось:

Привет из Сиэтла! Я теперь железнодорожный бомж! Правда-правда, я теперь путешествую по железке. Это очень круто, и я теперь жалею, что не пересел на поезда гораздо раньше. Тем не менее, у железки есть и свои минусы. Во-первых, очень быстро становишься грязным до невозможности. А во-вторых, приходится сталкиваться с этими безумными поездными охранниками. Сижу я в скором товарняке, и тут часов в десять вечера меня фонариком находит один такой. «Вылезай оттуда, а то ПРИСТРЕЛЮ!» – орет. Я вылез и вижу, что он вытащил револьвер. Он взял меня на мушку, допросил, а потом рычит: «Еще раз тебя на этом поезде увижу, убью! Вали отсюда!» Ну и псих! Но хорошо смеется тот, кто смеется последним, потому что уже через 5 минут я забрался в тот же самый поезд и доехал на нем аж до самого Окленда. Скоро напишу еще,

АЛЕКС.

Спустя неделю у Франца зазвонил телефон. «Это была телефонистка, – говорит он. – Спрашивала, приму ли я за свой счет звонок от человека по имени Алекс. Звук его голоса был для меня как солнце после месяца проливных дождей».

«Не подъедешь меня забрать?» – спросил Маккэндлесс.

«Подъеду, конечно. Где тебя искать в Сиэтле?»

«Рон, – со смехом ответил Маккэндлесс, – я не в Сиэтле. Я в Калифорнии, недалеко от тебя, в Коачелле». Не сумев найти работу на дождливом северо-западе, Маккэндлесс, пересаживаясь с одного товарняка на другой, двинул обратно в пустыню. В калифорнийском Колтоне его поймал и отправил в тюрьму другой железнодорожный охранник. Освободившись, он автостопом добрался до Коачеллы, находящейся прямо у юго-восточной окраины Палм-Спрингс, и оттуда позвонил Францу. Франц бросился забирать Маккэндлесса, еле дождавшись, пока тот положит трубку.

«Мы заехали в ресторан, где я накормил его мясом и лобстером, – вспоминает Франц, – а после этого мы вернулись в Солтон-Сити».

Маккэндлесс сказал, что остановится всего на день, только постирать одежду и загрузить рюкзак. Парню не терпелось добраться до Картаге, так как Уэйн Уэстерберг сообщил, что на зерновом элеваторе для него есть работа. Это было в среду, 11 марта. Франц предложил молодому человеку подбросить его до Гранд-Джанкшн в Колорадо, но не дальше, потому что в ином случае он не успевал вернуться на запланированную на следующий понедельник важную встречу в Солтон-Сити. К удивлению и большому облегчению Франца, Маккэндлесс принял его предложение без споров и пререканий.

Перед отъездом Франц вручил Маккэндлессу мачете, теплую арктическую парку, складную удочку и еще несколько вещей для его аляскинского предприятия. В четверг на рассвете они выехали из Солтон-Сити на пикапе Франца. Они сделали остановку в Буллхэд-Сити, чтобы закрыть счет Маккэндлесса в местном банке и забежать в трейлер к Чарли, где Алекс оставил на хранение некоторое количество книг и прочих вещей, включая фотоальбом-дневник с отчетом о путешествии вниз по реке Колорадо на каноэ. После этого Маккэндлесс настоял, что должен угостить Франца обедом в казино «Золотой слиток», расположенном на другом берегу реки в Лафлине. Узнав Маккэндлесса, одна из официанток «Слитка» радостно воскликнула: «Алекс! Алекс! Ты вернулся!»

Перед выездом Франц купил себе видеокамеру и теперь время от времени останавливал машину, чтобы запечатлеть окружающие пейзажи. Маккэндлесс обычно уворачивался от камеры каждый раз, когда Франц направлял объектив в его сторону, но, несмотря на это, короткий фрагмент съемки с его присутствием все-таки существует. В нем он, исполненный нетерпения, стоит посреди снега над Брайс-Каньоном. «Ну, ладно, Рон, поехали уже, – протестует он в объектив камеры через несколько мгновений. – Впереди у нас будет еще куча всего интересного». Загорелый Маккэндлесс, одетый на этих кадрах в джинсы и шерстяной свитер, кажется сильным и полным здоровья человеком.

Франц говорит, что путешествие это было хоть и торопливое, но приятное. «Иногда мы часами ехали, не говоря друг другу ни слова, – вспоминает он. – Но даже когда он спал, я был счастлив просто оттого, что он рядом со мной». В какой-то момент Франц осмелился задать Маккэндлессу очень важный для себя вопрос. «Моя мама была единственным ребенком в семье, – объясняет он. – Отец тоже. И я у них был один. Теперь, после гибели моего сына, я в роду остался последний. Когда умру я, с моей семьей будет покончено, она исчезнет навсегда. Вот я и спросил Алекса, смогу ли я усыновить его, согласится ли он стать моим внуком».

Обескураженный Алекс ушел от прямого ответа на вопрос: «Рон, давай поговорим об этом, когда я вернусь с Аляски».

Четырнадцатого марта Франц оставил Маккэндлесса на обочине автострады номер 70 прямо перед въездом в Гранд-Джанкшн и вернулся в южную Калифорнию. Маккэндлесс направился на север с большой радостью. С радостью и облегчением, ведь ему снова удалось избежать близости с другим человеком, избежать дружбы и всего сопутствующего ей неприятного эмоционального багажа. Он смог вырваться за клаустрофобные рамки своего семейства. Ему удалось удержать Джен Баррес и Уэйна Уэстерберга на расстоянии вытянутой руки и убраться из их жизней, прежде чем у них возникли на его счет какие-нибудь ожидания. А теперь он настолько же безболезненно выскользнул и из жизни Рона Франца.

Безболезненно, надо отметить, это было только для самого Маккэндлесса, но не для старика Франца. О том, почему он так быстро и так сильно привязался к Маккэндлессу, мы можем только гадать, но любовь его была абсолютно неподдельной, искренней и глубокой. Долгие годы Франц жил в почти полном одиночестве. Родных у него не осталось, друзей было мало. Тем не менее, будучи человеком дисциплинированным и привыкшим полагаться только на себя, он очень неплохо справлялся, даже несмотря на возраст и одиночество. Однако с появлением в его жизни Маккэндлесса все кропотливо сконструированные стариком оборонительные рубежи рухнули. Франц наслаждался компанией Маккэндлесса, но вместе с тем их крепнущая дружба напоминала ему, насколько он был одинок. Этот мальчишка помогал заполнять зияющую в жизни Франца дыру, но вместе с этим он сорвал с нее маскировку и сделал ее зримой. Когда Маккэндлесс уехал так же внезапно, как и появился, Франц вдруг почувствовал глубокую и совершенно неожиданную для себя обиду.

В начале апреля Франц нашел в своем почтовом ящике длинное письмо со штемпелем Южной Дакоты.

«Привет, Рон, – говорилось в письме. – Это Алекс. Уже почти две недели я работаю здесь, в Картаге, в Южной Дакоте. Я приехал сюда через три дня после того, как мы расстались в Колорадо в Гранд-Джанкшн. Надеюсь, ты добрался обратно в Солтон-Сити без особых проблем. Работать мне здесь нравится, и все идет хорошо. Погода тут очень даже неплохая, и некоторые дни выдаются на удивление теплые. Некоторые фермеры уже даже начинают выходить в поле. А у тебя там, в южной Калифорнии, должно быть, уже становится достаточно жарко. Я вот думаю, была у тебя возможность 20 марта выбраться на тусовку Радуги к горячим ключам и посмотреть, сколько народу там собралось? Там, наверно, было интересно и весело, хотя, мне кажется, ты людей такого типа не очень-то понимаешь.

Слишком уж долго я тут в Южной Дакоте задерживаться не буду. Мой друг Уэйн хочет, чтобы я проработал на элеваторе до мая, а потом на все лето отправился с ним работать на комбайне, но я уже всей душой настроился на свою Аляскинскую Одиссею и надеюсь двинуться в путь не позднее 15 апреля. Это значит, что я отсюда уже скоро уеду, а тебя хочу попросить, если вдруг мне пришла какая-то почта, переслать ее на указанный ниже обратный адрес.

Рон, я искренне благодарю тебя за всю твою помощь и с радостью вспоминаю времена, что мы провели вместе. Надеюсь, что наше расставание тебя не очень сильно расстроило. Возможно, снова с тобой увидеться мы сможем очень не скоро. Но, при условии, что я выйду из этой своей Аляскинской Истории живым и здоровым, я обязательно свяжусь с тобой в будущем. Я хотел бы еще раз повторить свой совет на предмет того, что тебе, по моему мнению, обязательно нужно радикально поменять образ жизни и начать бесстрашно делать то, о чем ты раньше, может быть, даже не задумывался или просто боялся пробовать. Вокруг там много людей живет жизнью, не приносящей им счастья, но никто из них и не думает взять инициативу в свои руки и изменить ситуацию, потому что все они приучены к стабильности, единомыслию и консерватизму. Может, эти вещи приносят нам спокойствие, но в действительности для живущего в человеке духа авантюризма ничего вреднее стабильного будущего и быть не может. В самом фундаменте живой души человеческой лежит страсть к приключениям. Всю радость от жизни мы получаем вместе с новыми впечатлениями и переживаниями, а посему нет большего счастья, чем каждый день видеть, как меняются горизонты, как поднимается новое, незнакомое солнце. Рон, если хочешь больше получать от жизни, перестань стремиться к монотонной стабильности и начни вести раздолбайский образ жизни, который поначалу может показаться тебе совершенно сумасшедшим. Но стоит тебе только к такой жизни немного привыкнуть, ты сразу поймешь ее смысл и увидишь всю ее необычайную красоту. Короче говоря, Рон, бросай Солтон-Сити и отправляйся в Дорогу. Я гарантирую, ты будешь потом рад, что так сделал. Я боюсь только, что ты мой совет проигнорируешь. Ты считаешь меня упрямцем, но сам в сто раз упрямее меня. На обратном пути у тебя была волшебная возможность увидеть одно из красивейших мест на свете, Большой каньон, место, которое хотя бы раз в жизни должен увидеть каждый американец. Но по какой-то совершенно непонятной мне причине ты бросился домой, будто тебе только и надо в жизни как можно скорее вернуться к той же самой ситуации, что ты видишь изо дня в день, изо дня в день, изо дня в день. Я боюсь, что ты и впредь будешь потакать этой своей склонности и в результате так и не сможешь открыть для себя множество великих чудес, которыми нас окружил Господь. Не сиди на одном месте. Двигайся, стань кочевником, пусть каждый день будет для тебя новым горизонтом. Тебе еще жить да жить, Рон, и будет очень жаль, если ты не воспользуешься этим шансом, не перевернешь свою жизнь, не перейдешь на совершенно новый уровень существования.

Ты ошибаешься, если считаешь, что основным или даже единственным источником Счастья являются отношения между людьми. Бог со всех сторон окружил нас Счастьем. Оно живет во всех доступных нам переживаниях и событиях. Нам всего-то и нужно – набраться смелости, чтобы отказаться от привычного образа жизни и начать жить не как все.

Я имею в виду, что зажечь этот новый огонек в своей жизни ты можешь и без моей или чьей-то еще помощи. Счастье ждет тебя совсем рядом, и тебе всего лишь надо протянуть руку и ухватиться за него. Чтобы изменить обстоятельства жизни, тебе нужно победить только себя и свое собственное упрямство.

Рон, я искренне надеюсь, что ты уже совсем скоро все-таки решишься забросить в кузов своего пикапа палатку, вырваться из Солтон-Сити и поехать смотреть, каких великих чудес натворил Господь здесь, на американском Западе. Ты увидишь много красот, встретишь много новых людей и многому у них научишься. Только делать это надо предельно экономно, ни в каких мотелях не ночевать, еду готовить самостоятельно, взять за правило тратить как можно меньше, и тогда удовольствия от путешествия будешь получать в тысячу раз больше. Я надеюсь, что уже к следующей нашей встрече ты станешь совсем новым человеком, за спиной у которого будет великое множество новых приключений и переживаний. Не позволяй себе колебаться или искать всякие отговорки. Просто вставай и иди. Просто вставай и иди. Ты будешь очень-очень рад, что сделал это.

БЕРЕГИ СЕБЯ, РОН,

АЛЕКС

Отвечай мне, пожалуйста, на этот адрес:

Алекс Маккэндлесс

Мэдисон, Южная Дакота 57042»

Как ни удивительно, восьмидесятиоднолетний Франц отнесся к нахальным советам двадцатичетырехлетнего бродяги с полной серьезностью. Он перевез всю свою мебель и большинство пожитков на склад временного хранения, купил просторный «GMC Duravan» и оснастил его спальными местами и всем необходимым для жизни на природе. После этого он съехал с квартиры, отправился в bajada и разбил там лагерь.

Франц остановился там же, где некогда жил Маккэндлесс, невдалеке от горячих источников. Он замостил площадку для парковки фургона камнями, навел красоту, пересадив на участок несколько грушевых деревьев и кустов аморфы, а потом просто день за днем сидел в пустыне, ожидая возвращения своего юного друга.

Для человека на девятом десятке, да еще и пережившего уже два инфаркта, Роналд Франц (в действительности его звали по-другому, но я придумал ему этот псевдоним по его собственной просьбе) выглядит мужчиной весьма крепким. За метр восемьдесят ростом, с мощными ручищами и массивным торсом, он ходит, расправив плечи и с прямой спиной. Непропорционально велики по сравнению со всеми остальными частями тела у него не только узловатые, мясистые руки, но и уши. Когда я вхожу в его лагерь на краю пустыни и представляюсь, он встречает меня в старых джинсах, безупречно белой футболке, декоративном кожаном ремне собственной работы, белых носках и потертых черных лоуферах. Возраст его выдают только глубокие складки на лбу да горделивый, но рябой нос, словно искусной татуировкой покрытый лиловой филигранью вен. По прошествии года с малым после смерти Маккэндлесса старик взирает на мир настороженным взглядом голубых глаз.

Чтобы развеять недоверие Франца, я показал ему набор фотографий, снятых мной в прошлое лето во время поездки на Аляску, когда я попытался повторить последний путь Маккэндлесса через Стэмпид-Трейл. На нескольких первых фотографиях запечатлены окружающие ландшафты – заросшая тропа, виднеющиеся вдали горы, река Сушана. Франц рассматривает их в полном молчании и время от времени кивает головой, когда я объясняю, что на них изображено. Мне кажется, что он благодарен мне за возможность их увидеть.

Тем не менее, когда дело доходит до фотографий с автобусом, в котором умер парень, Франц внезапно напрягается всем телом. На некоторых фотографиях были видны разбросанные по салону автобуса пожитки, личные вещи Маккэндлесса, и когда Франц понял, что видит, его взгляд затуманился, и он вернул мне пачку снимков, даже не досмотрев до конца. Я бормочу невнятные извинения, а он поднимается на ноги и уходит в сторонку, чтобы немного успокоиться.

Франц живет уже не там, где когда-то стоял лагерь Маккэндлесса. Ведущий туда проселок размыло одним из паводков, и он, переместившись километров на тридцать дальше в направлении пустошей Боррего, поселился рядом со стоящей на отшибе тополиной рощей. Боже Мой Каких Горячих Источников тоже больше не существует. По распоряжению Комиссии по здравоохранению долины Империал их разровняли бульдозерами и залили бетоном. Власти графства оправдывали свои действия опасениями, что термальные бассейны могут служить идеальной средой для размножения вирулентных микробов, способных довести купальщиков до серьезной болезни.

«Может, это, конечно, и правда, – говорит продавец магазина в Солтон-Сити, – но основная масса людей думает, что источники снесли, потому что они стали привлекать в эти края слишком много хиппарей, бомжей и прочей такой швали. Ну, на мой взгляд, и скатертью дорога».

Больше восьми месяцев с момента прощания с Маккэндлессом Франц терпеливо ждал его возвращения. Он почти безвылазно сидел в своем лагере и не сводил глаз с дороги, надеясь, что на ней вот-вот появится силуэт молодого человека с большим рюкзаком за спиной. В последнюю неделю 1992 года, на следующий день после Рождества, он съездил в Солтон-Сити проверить почту, а на обратном пути подобрал двух автостопщиков. «Один, сдается мне, был из Миссисипи, а другой – индейских кровей, – вспоминает Франц. – По пути к горячим источникам я начал рассказывать им о своем друге Алексе и о большом приключении на Аляске, в которое он отправился».

Внезапно его перебил молодой индеец: «А его звали не Алекс Маккэндлесс?»

«Да, точно, это он. То есть вы с ним знакомы…»

«Очень тяжело сообщать вам об этом, мистер, но ваш друг погиб. Замерз в тундре. В журнале Outside писали, я только что прочитал».

Ошеломленный Франц устроил автостопщику длительный допрос. Подробности совпадали, история была похожа на правду. Что-то пошло не так, и случилось ужасное. Маккэндлесс уже никогда не вернется.

«Когда Алекс уехал на Аляску, – вспоминает Франц, – я молился. Я просил Бога присмотреть за парнем, я говорил Ему, что это совершенно особенный человек. Но Он позволил Алексу умереть. Поэтому 26 декабря, узнав о случившемся, я отрекся от Бога. Я отказался от членства в своей церкви и стал атеистом. Я решил, что не могу верить в Бога, который позволил случиться страшному с таким парнем, как Алекс».

«Высадив своих пассажиров, – продолжает Франц, – я развернул фургон, вернулся в магазин и купил там бутылку виски. Потом я уехал в пустыню и выпил ее. Пить я не привык, и поэтому меня стошнило. Я надеялся, что умру от алкоголя, но ничего не вышло. Мне просто стало очень-очень плохо».

Глава седьмая. Последнее великое приключение

Это правда, что многие творческие люди не умеют выстраивать зрелые личные взаимоотношения с другими, и по этой причине зачастую живут в почти полной изоляции. Также правда, что в некоторых случаях перенесенная в раннем возрасте психологическая травма в форме разлуки с родными или потери близких подталкивает потенциально креативного человека к развитию в себе тех аспектов личности, которые могут быть реализованы только в относительной изоляции. Но это не означает, что сам по себе одинокий творческий поиск является патологией…

Уклонение от внешних контактов – это реакция, сформировавшаяся для предотвращения поведенческой дезорганизации ребенка. Если перенести эту концепцию во взрослую жизнь, мы увидим, что ребенок с такой реакцией избегания вполне может превратиться в человека, основной потребностью которого является поиск какого-то смысла или схемы жизни, не полностью или даже не в первую очередь зависящих от межличностных отношений.

Энтони Сторр

«Одиночество: Возвращение к себе»

Большой комбайн «John Deere 8020» беззвучно застыл под косыми лучами вечернего света посреди недокошенного поля сорго в Южной Дакоте, вдали от любых городков и поселков. Перепачканные грязью кроссовки Уэйна Уэстерберга торчат из разверстой пасти комбайна, будто машина начала заглатывать его целиком, будто он был добычей, которую уже переваривала эта железная рептилия-переросток. «Даст мне кто-нибудь, наконец, чертов ключ или нет? – приглушенно звучит из чрева машины сердитый голос. – Или вы там все кроме как стоять руки в брюки больше ни на что не годитесь?» Комбайн сломался в третий раз за три дня, и Уэстерберг торопится до темноты заменить какую-то труднодоступную деталь.

Спустя час, успешно закончив ремонт, Уэстерберг вылезает весь измазанный машинным маслом и облепленный соломой. «Простите, что сорвался, – извиняется он. – Мы уже какой день работаем по восемнадцать часов. У меня, наверно, уже нервы не выдерживают, потому что сезон близится к концу, а у нас рабочих рук не хватает. Мы рассчитывали, что Алекс к этому моменту уже вернется на работу». С тех пор, как на аляскинском Стэмпид-Трейл обнаружили тело Маккэндлесса, прошло пятьдесят дней.

Семью месяцами ранее, в морозный мартовский день, Маккэндлесс ввалился в офис зернового элеватора в Картаге и заявил, что готов приступить к работе. «Мы утром отмечаемся, что пришли занимать свои рабочие места, – вспоминает Уэстерберг, – и тут входит Алекс со своим здоровенным рюкзаком на плече». Он сказал Уэстербергу, что планирует остаться до 15 апреля, то есть в аккурат до первой зарплаты. Он объяснил, что собирается на Аляску и поэтому ему нужно закупить целую кучу нового снаряжения. Маккэндлесс пообещал вернуться в Южную Дакоту как раз к началу уборки осеннего урожая, но к концу апреля хотел быть уже в Фэрбенксе, чтобы до возвращения успеть как можно больше времени провести на Севере.

Все четыре проведенные в Картаге недели Маккэндлесс трудился без устали, выполняя самую грязную и тяжелую работу, за которую не хотел браться никто другой. Он чистил амбары, уничтожал грызунов и вредителей, красил заборы, косил сорняки. В какой-то момент Уэстерберг решил поощрить Маккэндлесса переводом на более квалифицированную работу и попробовал научить его управлять фронтальным погрузчиком. «Алекс по жизни с техникой не очень часто общался, – качая головой, говорит Уэстерберг, – и поэтому очень смешно выглядел, когда пытался почувствовать на тракторе сцепление и разобраться в рычагах. Одним словом, с техникой он явно не дружил».

Кроме всего прочего, Маккэндлесс не страдал и от избытка практического здравомыслия. Многие знавшие его люди по собственной инициативе отмечали, что он, так сказать, с большим трудом замечал за деревьями лес. «Нет, не поймите меня неправильно, – говорит Уэстерберг, – он не был, как говорят, инопланетянином или полным психом. Но в мышлении у него были какие-то пробелы. Помню, однажды заглянул в дом, зашел в кухню и чувствую, какая жуткая там стоит вонища. Ну, я хочу сказать, запах там был отвратительный. Открываю микроволновку, а там целая лужа прогоркшего жира. Алекс готовил в ней курицу и даже не подумал о том, что стекающему с нее жиру будет некуда деться. И дело было не в лени, ему не было лень вымыть микроволновку – Алекс все и всегда держал в полном порядке – он просто не обратил на этот жир никакого внимания».

Той весной, вскоре после возвращения Маккэндлесса в Картаге, Уэстерберг познакомил его со своей давнишней подружкой, с которой он то сходился, то расходился, но никогда не прекращал общаться, по имени Гейл Бора. Это была миниатюрная длинноволосая, тощая как цапля блондинка с тонкими чертами лица и печальными глазами. Двадцатипятилетняя разведенная мать двоих детей подросткового вида быстро сблизилась с Маккэндлессом. «Поначалу он немножко меня стеснялся, – говорит Бора. – Он вел себя так, будто ему сложно общаться с другими людьми. Я просто подумала, что это все из-за того, что он слишком много времени проводил в одиночестве».

«Я почти каждый вечер приглашала Алекса домой на ужин, – продолжает Бора. – Едок он был знатный, никогда ничего после себя на тарелке не оставлял. Да и готовил тоже хорошо. Иногда звал меня в дом Уэйна и делал там на всех ужин. Рис очень часто варил. Казалось, он должен был ему давно надоесть, но не надоедал. Он говорил, что на одном десятикилограммовом мешке риса может прожить целый месяц».

«Когда мы оказывались вместе, Алекс много со мной разговаривал, – вспоминает Бора. – Обо всяких серьезных вещах. Вроде как всю душу мне выкладывал. Говорил, что мне может рассказывать все, чем не может поделиться с другими. Было видно, что его что-то беспокоит и гнетет. Он, очевидно, не ладил с родными, но говорил о них мало. Рассказывал только о младшей сестре Карин, с которой они, по его словам, были очень близки. Говорил, что она очень красивая, что мужчины оборачиваются и провожают ее взглядами, когда она идет по улице».

Уэстерберг, со своей стороны, семейными проблемами Маккэндлесса не заморачивался. «Я подумал так: если он дуется на свою семью, то у него на то должны быть хорошие причины. А теперь он умер, и я больше ничего не знаю. Если бы Алекс был здесь прямо сейчас, то я бы, наверно, постарался хорошенько его пропесочить: «О чем ты, черт побери, думаешь? Столько времени не общаешься с родными, ни в грош их не ставишь!» У меня один парнишка работает, так у него, блин, вообще нет родителей, но я от него никогда никакого нытья не слышал. Чего бы там ни произошло у Алекса с родителями, я гарантирую, что и похуже ситуации видел. А зная Алекса, я думаю, что он, наверно, зациклился на чем-то, что произошло между ним и отцом, и никак не мог оставить все это в прошлом».

Эта догадка Уэстерберга оказалась весьма точным описанием взаимоотношений Криса с Уолтом Маккэндлессом. Что отец, что сын были людьми упрямыми, нервными и вспыльчивыми. Учитывая потребность Уолта управлять окружающими и экстравагантно-независимую натуру Криса, противостояние между ними было неизбежным. Внешне Крис на удивление спокойно терпел давление отца на протяжении учебы в школе и колледже, но внутри у него все это время кипела ярость. Он без конца размышлял о том, что считал моральными недостатками своего отца, о ханжеском образе жизни родителей, о тирании их любви, обставленной многочисленными условиями и требованиями. В конечном итоге Крис взбунтовался… и сделал это, конечно, с характерным для себя максимализмом.

Незадолго до исчезновения Крис пожаловался Карин, что родители ведут себя по отношению к нему «настолько иррационально, деспотично, неуважительно и оскорбительно», что он «наконец, достиг предела прочности». Продолжил он следующими словами:

Поскольку они никогда не смогут относиться ко мне серьезно, на протяжении нескольких месяцев после окончания колледжа я позволю им думать, что они правы, я позволю им думать, что я «начинаю смотреть на мир их глазами», что наши отношения стабилизируются. А потом, когда наступит нужный момент, я одним резким и быстрым движением вышвырну их прочь из своей жизни. Я раз и навсегда перестану считать этих идиотов своими родителями и до конца своей жизни не перекинусь с ними обоими ни единым словом. Я покончу с ними раз и навсегда, на веки вечные.

Холод в отношениях Алекса с родителями, о котором догадался Уэстерберг, ярко контрастировал с теплотой, проявляемой Маккэндлессом в Картаге. Общительный и, когда у него было настроение, весьма обаятельный, он умел очаровывать людей. Когда он вернулся в Южную Дакоту, его уже дожидалась большая пачка писем от людей, с которыми он познакомился в ходе своих путешествий. Среди них, как помнится Уэстербергу, были и «письма от какой-то по уши влюбленной в него девушки, знакомой по какому-то местному Тимбукту…(город в африканской пустыне, типичная «дыра». – Прим. ред.) кажется, палаточному лагерю». Но от самого Маккэндлесса ни Уэстерберг, ни Бора никаких рассказов о романтических привязанностях не слышали.

«Я не помню, чтобы Алекс когда-нибудь упоминал каких-нибудь своих подружек, – говорит Уэстерберг. – Хотя пару раз он говорил, что когда-нибудь в будущем хотел бы жениться и завести семью. Было видно, что к отношениям с женщинами он относится серьезно. Он был не из тех, кто бегает снимать девчонок, только чтобы позабавиться».

Гейл Бора тоже быстро поняла, что в бары для одиночек Маккэндлесс захаживал нечасто. «Как-то вечером мы всей компанией отправились в бар в Мэдисоне, – говорит Бора, – и я с огромным трудом вытащила Алекса на танцпол. Но стоило ему только начать танцевать, он больше не присел ни на минуту. Мы оторвались по полной. А когда он уже умер и все такое, Карин сказала мне, что, насколько ей известно, он в жизни больше ни с одной девчонкой, кроме меня, никогда не танцевал».

В школьные годы у Маккэндлесса были достаточно близкие отношения с двумя или тремя представительницами противоположного пола, и Карин помнит, как однажды он, напившись, попытался посреди ночи провести в свою спальню какую-то девушку (они так шумели, поднимаясь по лестнице, что Билли проснулась и отправила девушку домой). Но никаких свидетельств того, что Крис вел активную сексуальную жизнь в подростковом возрасте или, тем паче, что он спал с женщинами после окончания школы, нет. (Если уж на то пошло, то нет и сведений о каких-либо интимных связях с мужчинами.) Судя по всему, Маккэндлесс чувствовал влечение к женщинам, но, тем не менее, он соблюдал почти монашеское благонравие и, возможно, даже полный целибат.

Целомудрие и моральная чистота были качествами, о которых Маккэндлесс размышлял часто и много. В действительности одной из книг, обнаруженных в автобусе рядом с его останками, был сборник, включавший в себя повесть Льва Толстого «Крейцерова соната», в которой обернувшийся аскетом дворянин отвергает плотскую любовь. Несколько фрагментов текста на эти темы были отмечены в потрепанной от многократных прочтений книге звездочками или подчеркиванием, а поля рядом с ними заполнены малопонятными примечаниями, исполненными узнаваемым, почти печатным почерком Маккэндлесса. А в Уолдене Генри Дэвида Торо, экземпляр которого был тоже найден в автобусе, в главе о «Высших законах» Маккэндлесс обвел кружочком фразу «Целомудрие есть высшее цветение человека и то, что зовется Гениальностью, Героизмом, Святостью, – все это является его плодами».

Нас, американцев, тема секса будоражит, завораживает и пугает в одно и то же время. Когда совершенно здоровый человек, особенно совершенно здоровый молодой человек, по доброй воле отвергает зов плоти, мы испытываем шок и начинаем смотреть на него с подозрением.

Тем не менее, очевидная сексуальная невинность Маккэндлесса, как правило, является сопутствующей характеристикой типа личности, которым в нашей культуре принято восхищаться (по крайней мере, в лице его самых знаменитых представителей). В своем равнодушии к сексу он подобен некоторым другим знаменитостям, чьей главной страстью была дикая природа – прежде всего, Торо (который оставался девственником до конца своей жизни) и натуралисту Джону Мьюру, – уж не говоря о бесчисленных менее известных паломниках и искателях приключений. Как и у многих из тех, кто не мог устоять перед чарами соблазнительницы-природы, главной движущей силой для Маккэндлесса служила особая разновидность страсти, заместившая собою сексуальное чувство. В определенном смысле его желания были слишком сильны, чтобы удовлетворить их контактами с другими людьми. Возможно, Маккэндлесса и тянуло к женщинам, но соблазны эти не могли сравниться для него с перспективой первобытного единения с природой, со всей Вселенной. За этим единением он и шел на север, на Аляску.

Маккэндлесс заверил Уэстерберга и Бору, что по завершении своей вылазки на север он вернется в Южную Дакоту. По крайней мере, на всю осень. А после этого видно будет.

«У меня сложилось впечатление, что эта аляскинская эскапада должна была стать для него последним великим приключением, – говорит Уэстерберг, – что потом он предполагал осесть и немного остепениться. Он сказал, что будет писать о своих приключениях книгу. Ему нравилось в Картаге. Никто, конечно, не думал, что он со своим образованием будет до конца жизни вкалывать на дурацком элеваторе. Но он явно собирался на какое-то время вернуться сюда, помочь нам в работе и прикинуть, что делать дальше».

Тем не менее, той весной Маккэндлесс ни о чем, кроме Аляски, и думать не мог. Он заговаривал об Аляске при любой возможности. Он разыскивал в городе бывалых охотников, чтобы они рассказали ему, как выслеживать добычу, обрабатывать туши и заготавливать мясо. Бора отвезла его в универсам «Kmart» в Митчелле, где он закупил остатки необходимого снаряжения.

К середине апреля работы у Уэстерберга стало так много, что просто перестало хватать рабочих рук. Он попросил Маккэндлесса задержаться еще на неделю-другую, но Алекс даже и говорить об этом не хотел. «Когда Алекс вбивал себе что-нибудь в голову, отговаривать его было совершенно бесполезно, – жалуется Уэстерберг. – Я даже предложил купить ему билет на самолет до Фэрбенкса, чтобы он поработал еще дней десять, а потом успел попасть на Аляску к концу апреля, но он сказал: "Нет, поеду автостопом. Самолетом будет нечестно. Так я себе все путешествие испорчу"».

За два вечера до отъезда Маккэндлесса на север Мэри Уэстерберг, мать Уэйна, пригласила его к себе домой на ужин. «Мама не очень-то любит общаться с моими работниками, – говорит Уэстерберг, – и перспектива встречи с Алексом у нее особого энтузиазма не вызывала. Но я не отставал, говорил, что ей обязательно нужно с ним познакомиться, и, в конце концов, она все-таки пригласила его в гости. Они моментально поладили и проболтали часов пять без умолку».

«В нем было какое-то очарование, – рассказывает миссис Уэстерберг, сидя за полированным столом из орехового дерева, за которым они с Маккэндлессом в тот вечер ужинали. – Алекс казался гораздо старше своих двадцати четырех. Чего бы я ни сказала, он сразу начинал расспрашивать меня, что я имею в виду, почему думаю так или иначе. Он жаждал знаний. И, в отличие от большинства из нас, изо всех сил старался жить, не изменяя собственным убеждениям».

«Мы несколько часов проговорили о книгах. В Картаге, прямо скажем, не очень-то много любителей побеседовать о литературе. Он много говорил о Марке Твене. Господи, как же с ним было интересно! Мне хотелось, чтобы тот вечер никогда не кончался. Я так надеялась, что осенью мы с ним снова увидимся. Он до сих пор не идет у меня из головы. Я и теперь представляю его лицо… вы сейчас сидите там же, где тогда сидел он. Если учесть, что я провела в компании Алекса всего несколько часов, его смерть подействовала на меня на удивление сильно».

В последнюю ночь перед отъездом Маккэндлесса из Картаге, бригада Уэстерберга устроила ему шумные проводы в «Кабаре». «Jack Daniel’s» лился рекой. Маккэндлесс никогда никому не говорил, что умеет играть на пианино, и поэтому сильно удивил всех присутствующих, когда сел за него и принялся выдавать мелодию за мелодией. Начав с серии кабацких песенок в стиле кантри, он перешел на регтаймы, а потом и на номера из репертуара Тони Беннетта. И он вовсе не был из тех, кто в подпитии любит навязывать свой иллюзорный талант беззащитной публике. «Алекс, – говорит Гейл Бора, – играл реально здорово. Ну, я хочу сказать, мастерски играл. У нас у всех просто челюсти отвисли».

Утром 15 апреля все собрались у элеватора попрощаться с Маккэндлессом. За спиной у него был тяжелый рюкзак, а в ботинке он спрятал около тысячи долларов наличными. Свой дневник и фотоальбом он оставил на хранение Уэстербергу. Также он отдал ему сделанный во время жизни в пустыне кожаный ремень.

«Алекс любил часами сидеть у барной стойки в «Кабаре» и словно иероглифы расшифровывать для нас вырезанные на нем картинки, – говорит Уэстерберг. – За каждой сценкой стояла длинная история».

Когда Маккэндлесс обнял на прощание Гейл Бору, она заметила на его глазах слезы. «Это меня напугало, – рассказывает она. – Он ведь не планировал расставаться с нами слишком уж надолго, а значит, не стал бы плакать, если бы не собирался пойти на большой риск и не понимал, что может в результате не вернуться. Именно в этот момент у меня и появилось дурное предчувствие, что больше мы Алекса никогда не увидим».

Рядом с элеватором пыхтел на холостом ходу большой трактор с полуприцепом. Работавший на Уэстерберга Род Вольф отправлялся с грузом подсолнечника в расположенный в Северной Дакоте город Эндерлин и согласился подбросить Маккэндлесса до автострады № 94.

«Когда я его высаживал, у него на плече висело здоровенное такое мачете, – говорит Вольф, – и я еще подумал: Господи, если он с этой штуковиной будет голосовать, никто не остановится. Но ему ничего не сказал. Я ему просто руку пожал, пожелал удачи и сказал, чтобы он не забывал нам писать».

Маккэндлесс писать не забывал. Неделю спустя Уэстерберг получил лаконичную открытку с почтовым штемпелем Монтаны:

18 АПРЕЛЯ. Приехал в Уайтфиш на товарняке. От графика не отстаю. Сегодня двину через границу штата и поверну на север. Всем от меня большой привет.

БЕРЕГИ СЕБЯ, АЛЕКС.

Затем, в начале мая, Уэстербергу пришла еще одна открытка, на этот раз уже с Аляски. Судя по почтовому штампу, эта открытка с фотографией полярного медведя была отправлена 27 апреля 1992 года.

Привет из Фэрбенкса! – говорилось в ней. – Пишу тебе, Уэйн, в последний раз. Прибыл сюда 2 дня назад. Здесь, на Юконе, с попутками очень сложно. Но я все-таки добрался.

Всю мою почту, пожалуйста, возвращай отправителям. На Юг я вернусь, возможно, очень не скоро. На случай, если это приключение обернется для меня смертью и ты никогда больше не получишь от меня никаких вестей, я хочу сказать тебе, что ты отличный мужик. А теперь я отправляюсь в дикую глушь.

АЛЕКС

В тот же самый день Маккэндлесс послал открытку с аналогичным сообщением Джен Баррес с Бобом:

Привет, ребята!

Больше от меня никаких вестей пока не будет. Я отправляюсь пожить среди дикой природы. Берегите себя, я очень рад, что с вами познакомился.

АЛЕКСАНДР

Глава восьмая. Аляска

В конце концов, возможно, именно творческим личностям присуща дурная привычка бросаться в патологические крайности, способные подарить замечательные озарения, но тем, кто не в состоянии транслировать свои душевные раны в объекты искусства или великие мысли, такой образ жизни не подходит.

Теодор Рошак

«В поисках удивительного»

У нас в Америке есть традиция «ходить на Биг-Ривер», то есть, получив душевные раны, уходить в глушь, надеясь исцелиться, измениться, отдохнуть и так далее. И если раны твои не слишком глубоки, то это срабатывает точно так, как в том самом рассказе Хемингуэя. Но тут вам не Мичиган (или, если на то пошло, и не фолкнеровский Большой Лес на Миссисипи). Это Аляска.

Эдвард Хоагленд

«Вверх по Блэк-Ривер до Чалкиитцика»

Когда Маккэндлесса нашли на Аляске мертвым, а загадочные обстоятельства его гибели стали достоянием прессы и новостных программ, многие сделали вывод, что у парня было не все в порядке с головой. Опубликованная в Outside статья о Маккэндлессе породила целый вал почты, и авторы многих писем не стеснялись в выражениях в адрес Маккэндлесса. Крепко доставалось и мне, как автору материала, по мнению некоторых читателей, воспевавшего глупую и бессмысленную смерть.

Очень много негативной почты приходило с Аляски. «На мой взгляд, Алекс – просто псих, – писал житель расположенного у начала Стэмпид-Трейл поселка Хили. – Автор рассказывает о человеке, который по доброй воле отказался от небольшого состояния, отвернулся от любящих родных, бросил машину, часы и карту, сжег в костре оставшуюся в карманах наличку, а потом поперся в «дикие места», что к западу от нашего городка».

«Лично я совершенно ничего хорошего ни в образе жизни Маккэндлесса, ни в его доктрине единения с дикой природой не вижу, – сердился другой читатель. – Отправляясь в дикую глушь намеренно не подготовленным, лучше не станешь. Максимум прослывешь счастливчиком, если повезет выжить».

Еще один прочитавший статью в Outside спрашивал: «Как мог человек, собравшийся «несколько месяцев пожить на подножном корму», забыть первую заповедь бойскаута – «будь готов»? Как и ради чего мог сын обречь на вечные страдания своих родителей?»

«Если Кракауэр не считает Криса Маккэндлесса, то есть «Александра Супербродягу», идиотом, то он сам идиот, – предположил еще один житель Аляски. – Маккэндлесс давно уже сорвался в пропасть, а на Аляске всего-навсего достиг ее дна».

Но самая рьяная критика содержалась в многостраничном эпистолярном опусе, пришедшем из Эмблера, крохотного эскимосского поселка, расположенного в аляскинском заполярье на реке Кобук. Автором письма был переехавший туда из Вашингтона белый писатель и школьный учитель по имени Ник Дженс. Предупредив, что за письмо он сел в час ночи, да еще и ополовинив бутылку виски, Дженс пускается во все тяжкие:

За последние 15 лет я не раз сталкивался здесь с личностями типа Маккэндлесса. История все время повторяется одна и та же – энергичные молодые идеалисты переоценивают собственные силы, недооценивают опасности жизни в дикой глуши и попадают в беду. Маккэндлесс вовсе не уникальный случай, эти типы бродят тут толпами и уже превратились в коллективное клише. А разница между ними только одна: Маккэндлесс сыграл в ящик, и пресса на весь мир раструбила историю его тупости… (Джек Лондон все правильно написал в своем «Костре»… Ведь в конечном счете Маккэндлесс – это всего лишь убогая современная пародия на героя Лондона, замерзшего насмерть из-за своей неуемной гордыни и нежелания слушать чужие советы)…

Погубило Маккэндлесса дремучее невежество, которое легко лечится покупкой набора топографических карт и чтением «Справочника бойскаута». Я, конечно, сочувствую его родителям, но его самого мне не жалко. Такое умышленное невежество… является, прежде всего, проявлением неуважения к природе и, как это ни парадоксально прозвучит, демонстрацией той же самой наглой самонадеянности, которая привела к крушению танкера «Эксон Вальдес», – вот вам еще один пример того, как могут напортачить своими неуклюжими действиями неподготовленные, самоуверенные люди, с недостаточным пиететом относящиеся к природе. Разница только в масштабах случившегося.

Маккэндлесс только усугубляет собственную вину своим напускным аскетизмом и псевдолитературным позерством… Открытки, записки и дневники Маккэндлесса больше похожи на пафосный выпендреж школяра с интеллектом чуть выше среднего… или я чего-то недопонял?

В основном на Аляске считали, что Маккэндлесс был просто очередным желторотым мечтателем, отправившимся в лес в поисках ответов на все свои вопросы, но нашедшим там вместо этих ответов только тучи комаров и одинокую смерть. Год за годом маргиналы такого типа десятками пропадали с концами, уходя в аляскинскую глушь, и мало кому из них удавалось надолго закрепиться в коллективной памяти местных жителей.

К примеру, в начале 1970-х годов один такой идеалист-контркультурщик побывал в деревне Танана. Перед уходом он заявил, что хочет провести остаток жизни в «общении с Природой». В середине зимы все его вещи (пара ружей, туристское снаряжение и дневники, заполненные разглагольствованиями о красоте и истине, а также описаниями малопонятных экологических теорий) были обнаружены в занесенной снегом пустой избушке неподалеку от Тофти вышедшим в полевую экспедицию биологом. Сам молодой человек исчез без следа.

Через несколько лет после этого хижину на берегу Блэк-Ривер к востоку от Чалкиитцика построил себе один ветеран вьетнамской войны, решивший «удалиться от людей». К февралю у него закончилось продовольствие, и он просто умер с голоду. Очевидно, он даже не попытался как-то спастись, а ведь в считаных километрах вниз по течению реки находился охотничий домик, укомплектованный продуктами и вяленым мясом. Описывая его гибель, Эдвард Хоагленд заметил, что Аляска – это «не самое лучшее место для отшельнических экспериментов или манерной игры в единение с природой».

В 1981 году на берегу залива Принс-Уильям и мне самому довелось познакомиться с одним таким непризнанным гением. Я стоял лагерем в лесах неподалеку от аляскинской Кордовы, дожидаясь, пока Управление охотничьего и рыболовного хозяйства откроет сезон лососевого промысла, и безуспешно пытался устроиться на сейнер матросом. Одним дождливым днем я шел в город и столкнулся с растрепанным, гиперактивным мужиком лет сорока от роду. У него была густая борода и длинные волосы, прихваченные замызганным хайратником, сделанным из нейлонового ремешка. Он быстрым шагом шел мне навстречу, сгибаясь под весом взваленного на плечо двухметрового бревна.

Приблизившись к нему, я поздоровался, он пробурчал что-то в ответ, и мы ненадолго остановились поболтать. Спрашивать его, зачем он тащит мокрое бревно в лес, где их и так хватает, я не стал. Потратив несколько минут на обмен пустыми банальностями, мы отправились по своим делам.

Из нашей короткой беседы я сделал вывод, что только что познакомился с легендарным эксцентриком, прозванным местными жителями Мэром Хипповской Бухты. Хипповской Бухтой здесь называли расположенный к северу от города небольшой заливчик, словно магнитом притягивавший к себе всю эту длинноволосую братию, рядом с которым уже много лет и жил Мэр. Большинство жителей Бухты составляли сквоттеры типа меня, каждое лето приезжавшие в Кордову в надежде устроиться на высокооплачиваемую работу на рыболовных судах или, на худой конец, подработать на консервных заводах. Но Мэр был не из таких.

По-настоящему его звали Джин Роселлини. Он был старшим пасынком богатого сиэтлского ресторатора Виктора Роселлини и кузеном Альберта Роселлини, невероятно популярного губернатора штата Вашингтон, занимавшего этот пост с 1957 по 1965 год. В молодости Джин блестяще учился и подавал надежды в спорте. Он без устали читал, занимался йогой и мастерски овладел боевыми искусствами. И в школе, и в колледже он учился c идеальным средним баллом. В вашинтонском университете, а потом и в Университете Сиэтла он с головой погрузился в изучение антропологии, истории, философии и лингвистики, набрал сотни зачетных часов, но ученую степень получать не стал. Он просто не видел в ней никакой надобности. По его убеждению, гонка за знаниями сама по себе была целью наидостойнейшей, а наличие знаний никакими бумажками подтверждать не требуется.

В скором времени Роселлини бросил учебу, ушел из Сиэтла и через Британскую Колумбию и «Ручку Аляски» (юго-восток штата Аляска. – Прим. ред.) двинул по побережью на север. В Кордове он оказался в 1977 году. Обосновавшись в лесу на окраине города, он решил остаток своей жизни посвятить амбициозному антропологическому эксперименту.

«Мне стало интересно, возможно ли жить, не полагаясь на современные технологии», – сказал он спустя десять лет репортеру Anchorage Daily News Дебре Маккинни. Ему хотелось узнать, могут ли люди жить так же, как во времена мамонтов и саблезубых тигров, или наш биологический вид уже окончательно оторвался от своих корней и не может выживать без пороха, стали и прочих артефактов цивилизации. С характерной для подобных ему упертых гениев маниакальной дотошностью Роселлини вышвырнул из своей жизни все, кроме самых примитивных, изготовленных собственными руками и только из подручных средств инструментов.

«Он пришел к выводу, что человек постоянно регрессирует и уже превратился в слабое, ущербное существо, – объясняет Дебра Маккинни. – Он поставил себе задачу вернуться к исходному состоянию. Он постоянно экспериментировал с разными историческими эпохами, имитировал то Древний Рим, то железный век, то бронзовый век. В конце концов, его жизнь во многих элементах стала напоминать жизнь человека эпохи Неолита».

Он питался корешками, ягодами и водорослями, охотился при помощи копья и самодельных ловушек, одевался в лохмотья. Зимой ему приходилось очень нелегко, но трудности, казалось, его только радовали. Жил он прямо над Хипповской Бухтой в хижине без окон, собственноручно построенной без использования пилы или топора. «Он мог несколько дней перепиливать бревно заостренным камнем», – говорит Маккинни.

Как будто просто выживать в согласии с установленными для себя самого правилами было слишком легко, Роселлини в любой свободный от поисков пропитания момент подвергал себя изнурительным физическим тренировкам. Он целыми днями занимался гимнастикой, поднимал тяжести и бегал, нередко с мешком камней на спине. Он говорил, что в обычные летние дни пробегает в среднем около тридцати километров.

Роселлини проводил свой «эксперимент» больше десяти лет и, в конце концов, почувствовал, что нашел ответ на беспокоивший его вопрос. В письме другу он написал так:

Вступая во взрослую жизнь, я придерживался гипотезы, что человек способен превратиться в обитателя каменного века. Больше тридцати лет я тщательно планировал процесс и готовил себя к этому превращению. Я могу сказать, что за последнее десятилетие испытал на себе все физические, психологические и эмоциональные реалии жизни в каменном веке. Но, если говорить словами буддистов, в конечном итоге нос к носу столкнулся с незамутненной реальностью. Я пришел к выводу, что человек, каким мы его знаем сегодня, больше не способен выживать в дикой природе, пользуясь только ее дарами.

К краху своей гипотезы Мэр Хипповской Бухты отнесся в высшей степени спокойно. Сорокадевятилетний Роселлини жизнерадостно заявил, что «пересмотрел» свои цели и теперь собирается «пешком обойти вокруг света, взяв с собой только то, что уместится в рюкзаке». «Я хочу проходить по 30–40 километров в день, семь дней в неделю, 365 дней в году», – сказал он.

Но в путешествие это он так и не отправился. В ноябре 1991 года Роселлини, лежащего вниз лицом с ножом в сердце, обнаружили на полу его хижины. По заключению коронера, смертельное ранение погибший нанес себе сам. Предсмертной записки найдено не было. В результате оставалось только гадать, почему Роселлини решил покончить с собой именно в тот момент и именно таким способом. Вероятнее всего, эта загадка останется загадкой навсегда.

О странной смерти и причудливой жизни Роселлини широкая публика узнала из передовой статьи в Anchorage Daily News. А вот злоключения человека по имени Джон Мэллон Уотерман привлекли гораздо меньше внимания. Родившийся в 1952 году Уотерман вырос и сформировался в тех же самых пригородах Вашингтона, что и Крис Маккэндлесс. Его отец, Гай Уотерман, был музыкантом и журналистом-фрилансером, среди прочих скромных заслуг которого можно назвать и спичрайтерство для президентов, экс-президентов и других выдающихся вашингтонских политиков. Кроме того, он был еще и опытным скалолазом. Троих своих сыновей он приучил к горам с самого детства. Джон, бывший средним сыном, занялся скалолазанием в тринадцать.

К скалолазанию у него был самый настоящий талант. В любой свободный момент Джон отправлялся в горы, а в остальное время упорно тренировался. Каждый день он по четыреста раз отжимался от пола и быстрым шагом проходил четыре километра от дома до школы. Возвращаясь днем из школы, он касался рукой входной двери своего дома и уходил на второй круг.

В 1969 году, когда ему было всего шестнадцать, Джон поднялся на гору Мак-Кинли (которую он, предпочитая, подобно большинству жителей Аляски, ее атапаскское имя, называл горой Денали) и стал третьим в списке самых молодых ее покорителей. За ближайшие годы он добился еще более поразительных успехов, совершив несколько сложных восхождений на Аляске, в Канаде и в Европе. К 1973 году, то есть к моменту поступления в Университет штата Аляска в Фэрбенксе, он заработал себе репутацию одного из самых способных юных альпинистов Северной Америки.

Уотерман был некрупным (от силы ста шестидесяти сантиметров ростом) человеком с лицом малолетнего проказника и жилистым телом не знающего усталости гимнаста. Своим знакомым он запомнился нескладным в общении взрослым ребенком с крайне нестандартным чувством юмора и эксцентричным поведением маниакально-депрессивной личности.

«Когда я впервые увидел Джона, – рассказывает его однокурсник и приятель по альпинистским походам Джеймс Брэди, – он гарцевал по студенческому городку в длинной черной накидке и синих очках в стиле Элтона Джона со звездой на переносице. Он таскал с собой дешевую, сплошь перемотанную изолентой гитару, и, сталкиваясь с любым готовым его послушать человеком, начинал невероятно фальшиво распевать длинные песни о своих похождениях. В Фэрбенкс всегда тянулись всякие чудики, но даже по местным меркам он был психом из психов. Да уж, с головой у Джона были еще какие проблемы! Многие вообще не знали, как себя с ним вести».

Вероятные причины психической нестабильности Уотермана представить нетрудно. Его родители Гай и Эмили Уотерман развелись, когда он был еще подростком, и Гай, по словам близких к семье людей, «практически бросил своих сыновей сразу после развода. Он перестал общаться с мальчишками, и на Джона это оказало особенно разрушительное воздействие. Через некоторое время после развода Джон со старшим братом Биллом отправились навестить отца… но Гай даже на порог их не пустил. Вскоре после этого Джон с Биллом приехали в Фэрбенкс пожить у дяди. В какой-то момент, пока они были там, Джон очень обрадовался, услышав, что отец приедет на Аляску лазать по горам. Но Гай не удосужился повидаться с сыновьями, он приехал и уехал, даже не заглянув к ним. И этим окончательно разбил сердце Джона».

Билл, с которым у Джона были очень близкие дружеские отношения, еще в подростковом возрасте потерял ногу в попытке запрыгнуть в товарный поезд. В 1973 году Билл оставил загадочное письмо со смутным описанием планов отправиться в длительное путешествие и потом бесследно исчез. Куда он делся и что с ним произошло, до сих пор остается неизвестным. А уже после того, как Джон увлекся альпинизмом, восемь его близких приятелей и партнеров по восхождениям погибли в результате несчастных случаев или покончили с собой. Без всяких натяжек можно предположить, что такая волна бед нанесла сильный удар по еще не окрепшей психике молодого Уотермана.

В марте 1978 года Уотерман отправился в самую свою дерзкую экспедицию, в одиночное восхождение по юго-восточному отрогу горы Хантер, то есть по маршруту до этого не покорившемуся трем элитным альпинистским группам. Рассказывая об этом событии в журнале Climbing, журналист Гленн Рэндалл написал, что единственными своими компаньонами по восхождению Уотерман назвал «ветер, снег и смерть»:

Пористые, как безе, карнизы нависали над пропастями в милю глубиной. Вертикальные стены льда крошились как сначала подтаявшие, а потом снова замороженные кубики льда из ведерка для шампанского. Они вели к таким узким гребням, со всех сторон окруженным отвесными обрывами, что передвигаться по ним было легче, усевшись верхом. Временами он, сломленный болью и одиночеством, впадал в отчаяние и плакал.

Изнурительное, опаснейшее восхождение длилось восемьдесят один день, но, в конечном итоге, Уотерман все-таки покорил 4442-метровую вершину горы Хантер, расположенной в Аляскинском хребте чуть южнее от Денали. На не менее опасный спуск потребовалось еще девять недель. В результате Уотерман в полном одиночестве провел на горе 145 суток. Вернувшись в цивилизованный мир без гроша денег, он занял двадцать долларов у полярного пилота Клиффа Хадсона, вывезшего его из гор в Фэрбенкс, а оказавшись в городе, был вынужден устроиться посудомойщиком.

Тем не менее, небольшое альпинистское братство Фэрбенкса объявило его своим героем. Уотерман выступил перед публикой со слайд-шоу и рассказом о восхождении на гору Хантер, который, по словам Брэди, «произвел незабываемое впечатление. Это было невероятно уверенное и непринужденное выступление. Уотерман выплеснул все свои мысли и эмоции, рассказал о страхе провала и боязни смерти. Казалось, мы все побывали там вместе с ним». Но в последовавшие за этим эпическим достижением месяцы Уотерман обнаружил, что успех вовсе не усыпил демонов его прошлого, а, наоборот, только раздразнил их.

Уотерман начал терять рассудок. «Джон был человеком очень самокритичным, постоянно анализировал себя и свои поступки, – вспоминает Брэди. – А еще он отличался маниакальной дотошностью. Таскал с собой кучу тетрадок и блокнотов и записывал в них буквально все свои действия. Помню, однажды я столкнулся с ним в центре Фэрбенкса. Пока я приближался к нему, Джон вытащил блокнот и зафиксировал в нем время нашей встречи, а потом записал и содержание беседы… хотя говорили мы обо всяких пустяках. Записки об этой встрече заняли три или четыре страницы, а до них в блокноте были сведения и обо всем, что с ним уже произошло в тот день. Должно быть, где-то у него хранились целые горы таких записей, совершенно бессмысленных для всех, кроме него самого».

Вскоре после этого Уотерман решил баллотироваться в местный школьный совет. Его предвыборная платформа предполагала легализацию среди студентов свободного секса и галлюциногенных наркотиков. Провал избирательной кампании никого, кроме самого Джона, совершенно не удивил, но он сразу же взялся за следующий политический проект, на этот раз претендуя на пост Президента Соединенных Штатов. Он выступил под знаменем партии «Накормим голодающих», приоритетной задачей которой было не допустить, чтобы хоть кто-то на нашей планете умирал от голода.

В поддержку своей выборной кампании он запланировал одиночное восхождение на Денали по ее самому крутому южному склону, да еще и в зимних условиях и с минимальным запасом продуктов. Таким образом он хотел обратить внимание на аморальность и расточительность стандартной диеты американцев. Среди прочих упражнений, входивших в курс подготовки к восхождению, были и регулярные погружения в ванну со льдом.

В декабре 1979 года Уотерман отправился на самолете к леднику Кахилтна, начал восхождение, но уже через две недели прекратил его и вернулся. «Отвези меня домой, – вспоминает его слова пилот самолета. – Я не хочу умирать». Тем не менее, спустя пару месяцев он подготовился ко второй попытке и отправился в находящуюся к югу от Денали деревню Талкитна, которая служила стартовой точкой большинства альпинистских экспедиций на Аляскинский хребет. Начать восхождение он не успел, потому что в хижине, где он остановился, случился пожар. Огонь уничтожил не только сам домик и львиную долю скалолазного снаряжения, но и огромный архив записок, стихотворных опусов и личных дневников, который он считал главным трудом всей своей жизни.

Эта потеря окончательно лишила Уотермана рассудка. Через день после пожара он лег в Институт психиатрии Анкориджа, но спустя пару недель сбежал в уверенности, что все вокруг сговорились навсегда упрятать его в психушку. Затем, зимой 1981 года, он предпринял еще одну попытку одиночного восхождения на Денали.

Будто считая, что подняться зимой, да еще в одиночестве, на вершину горы будет для него слишком легко, он на этот раз поднял ставки, решив начать восхождение с уровня моря. В этом случае только до подножия Денали от залива Кука ему нужно было прошагать больше 250 километров по труднопроходимым горным тропам. Он начал путешествие в феврале, но его энтузиазм иссяк еще на подступах к леднику Рут, в пятидесяти километрах от горы. В результате он отказался от своих планов и вернулся в Талкитну. Тем не менее, в марте он снова собрался с силами и в очередной раз отправился к горе. «Больше мы с тобой не увидимся», – сказал он, уходя из города, летчику Клиффу Хадсону, которого считал своим другом.

Март в том году на Аляскинском хребте выдался необычайно холодный. Ближе к концу месяца в верховьях ледника Рут Уотерман встретился с Магсом Стампом. Всемирно известный альпинист Стамп, который в 1992 году погибнет на склонах Денали, только что завершил сложное восхождение на соседний пик Лосиный Зуб по совершенно новому маршруту. Вскоре после этой случайной встречи с Уотерманом Стамп заехал ко мне в Сиэтл и рассказал, что «у Джона, похоже, крыша поехала. Он нес какую-то безумную хрень и вел себя как законченный псих. По идее, он был в процессе своего знаменитого Великого зимнего восхождения на Денали, но снаряжения у него с собой почти никакого не было. У него даже спального мешка не было, а одет он был в дешевый комбинезон из тех, что носят любители кататься на снегоходах. Из продуктов я у него заметил только пачку муки, немного сахара и большую банку маргарина». В своей книге «Точка излома» Гленн Рэндалл пишет:

Уотерман несколько недель промешкал в окрестностях горного домика Шелдона, небольшой хижины, притулившейся на склоне ледника Рут в самом сердце хребта. Кейт Булл, приятельница Уотермана, в тот момент тоже совершавшая восхождение в том же районе, рассказывала, что у него был очень усталый вид и что вел он себя не так осторожно, как обычно. С собой у него была взятая на время у Клиффа [Хадсона] рация, при помощи которой он вызвал его и попросил привезти продуктов и снаряжения. Когда тот улетал обратно, Уотерман вернул ему рацию.

«Больше мне эта штука не понадобится», – сказал он. Других способов вызвать помощь у него теперь не осталось.

Последнее, что известно об Уотермане, – это то, что 1 апреля он находился на северо-западном ответвлении ледника Рут. Его следы вели к восточному склону Денали напрямую через лабиринт гигантских расщелин, и было ясно, что он не предпринимал никаких попыток обойти даже очевидно опасные места. Больше его никто не видел. Предполагается, что он разбился насмерть, рухнув на дно одной из этих расщелин, когда под ним провалился тонкий снежный мост. Целую неделю после исчезновения Уотермана вертолеты и самолеты Управления Национальных парков обыскивали предполагаемый маршрут его движения, но найти ничего не смогли. Позднее группа альпинистов обнаружила на оставленном в горном домике Шелдона ящике со снаряжением Уотермана записку. «13.03.81, – гласила она. – Мой последний поцелуй 13:42».

Как и стоило ожидать, между судьбами Джона Уотермана и Криса Маккэндлесса стали проводить параллели. Также Маккэндлесса сравнивали с Карлом Макканном, приветливым, рассеянным техасцем, который во время нефтяного бума 1970-х переехал в Фэрбенкс и нашел высокооплачиваемую работу на строительстве Трансаляскинского нефтепровода. В начале марта 1981 года, то есть как раз в тот момент, когда Уотерман уходил в свое последнее путешествие по Аляскинскому хребту, Макканн нанял самолет, чтобы добраться до озера, расположенного около реки Колин на южном краю хребта Брукса в 120 километрах к северо-востоку от Форт-Юкона.

Тридцатипятилетний фотограф-любитель Макканн сказал друзьям, что летит поснимать диких животных. С собой он взял пятьсот фотопленок, два нарезных ружья, дробовик и больше шестисот килограммов провизии. Прожить среди дикой природы он планировал до конца августа. Однако Макканн почему-то забыл договориться, чтобы пилот в конце лета забрал его обратно в цивилизацию, и в результате расплатился за это жизнью.

Этот грандиозный ляп долговязого техасца вовсе не удивил Марка Стоппела, молодого жителя Фэрбенкса, хорошо знакомого с Макканном по девятимесячной совместной работе на нефтепроводе.

«Карл был приятным, простецким, как все южане, парнем, все наши его любили, – вспоминает Стоппел. – Он казался мужиком разумным и сообразительным. Но была в нем и какая-то чудаковатость, вроде он был не от мира сего. Эмоциональный был парень, любил шумные гулянки. Он умел быть человеком совершенно ответственным, но иногда мог махнуть на все рукой и начать вести себя крайне импульсивно, выезжать на браваде и личном обаянии. Нет, я не могу сказать, что удивился, когда услышал, что Карл улетел туда, забыв договориться, чтобы его вывезли обратно. С другой стороны, удивить меня не так-то уж и просто. Одни из моих друзей утонули, других убили, третьи погибли в результате странных несчастных случаев. Живя на Аляске, к такому постепенно привыкаешь».

Ближе к концу августа, когда дни стали заметно короче, а в остывающем воздухе над хребтом Брукса уже запахло осенью, Макканн забеспокоился, поняв, что за ним слишком долго никто не прилетает. «Кажется, мне нужно было вести себя гораздо осмотрительнее и четче договориться об обратной дороге, – признавался он в своих дневниках, львиная доля которых была впоследствии опубликована Крисом Кэппсом в серии из пяти статей, написанных для газеты Fairbanks Daily News – Miner. – Но скоро все выяснится».

Зима с каждой неделей подступала все стремительнее. По мере истощения продуктовых запасов Макканн начал жалеть, что выбросил в озеро все патроны для своего дробовика, оставив только дюжину на всякий случай. «Я постоянно вспоминаю о выброшенных месяца два назад патронах, – писал он. – Было пять коробок, и я, все время натыкаясь на них взглядом, думал, как глупо было тащить с собой так много. (Чувствовал себя каким-то воякой.)… гениально было с моей стороны. Кто бы знал, что в какой-то момент они могут понадобиться мне, чтобы просто не умереть с голода».

Потом, в одно холодное сентябрьское утро, ему показалось, что до спасения рукой подать. Когда Макканн, зарядив оружие оставшимися у него патронами, отправился на утиную охоту, царившую вокруг тишину внезапно разорвал рев самолетного мотора, а через некоторое время над головой появился и сам самолет. Заметивший лагерь пилот сбросил высоту, чтобы посмотреть поближе, и дважды прошел над ним на бреющем. Макканн принялся размахивать ярко-оранжевым чехлом от спального мешка. Сесть самолет не мог, потому что его шасси было оснащено колесами, а не поплавками, но Макканн был уверен, что пилот его заметил и, соответственно, в самом скором времени пришлет за ним гидроплан. Его уверенность в таком исходе была настолько велика, что он сделал в дневнике запись следующего содержания: «Я прекратил подавать сигналы еще в тот момент, когда самолет ушел на второй круг, и немедленно начал сворачивать лагерь и паковать вещи».

Но самолет не вернулся ни в тот день, ни завтра, ни послезавтра. Понять, почему это произошло, Макканн смог только через некоторое время, когда ему на глаза попалась его охотничья лицензия. На ее оборотной стороне были напечатаны рисунки, изображающие систему сигналов, при помощи которой находящийся на земле человек может общаться с пилотом самолета в экстренных ситуациях. «Мне помнится, когда самолет уходил на второй круг, я поднял правую руку на уровень плеча и потряс в воздухе сжатым кулаком, – написал Макканн. – Это был жест радости… типа как любимая команда забила гол или еще чего-нибудь такое». К сожалению, как выяснилось только теперь, одна поднятая рука является общепринятым сигналом «У меня все в порядке, помощь не требуется», а чтобы передать пилоту сообщение «SOS, немедленно высылайте помощь», нужно было поднять вверх обе руки. Но Макканн узнал обо всем этом слишком поздно.

«Наверно, именно по этой причине они развернулись и пролетели еще раз, но на втором круге я не подал им никакого сигнала (в действительности, я вроде бы даже повернулся к самолету спиной), – философски размышлял в своем дневнике Макканн. – Скорее всего, они подумали, что я какой-то ненормальный, и просто махнули на меня рукой».

К концу сентября озеро замерзло, а тундра покрылась толстым слоем снега. Когда закончились продукты, Макканн пытался собирать плоды шиповника и ставить силки на кроликов. Однажды он нашел на берегу озера тушу умершего от какой-то болезни карибу, разделал ее и добыл себе немного мяса. Тем не менее, к октябрю его организм уже переработал львиную долю подкожного жира, и Макканну стало все труднее и труднее спасаться от холода длинными, морозными ночами. «К этому моменту хоть кто-нибудь в городе уже должен был сообразить, что я слишком долго не возвращаюсь и, значит, у меня что-то пошло не так», – написал он. Но самолета так и не было.

«Это было очень похоже на Карла – ждать, что кто-то самым волшебным образом явится его спасать, – говорит Стоппел. – Он работал шофером грузовика, машина часто простаивала, и он просто отсиживал задницу в кабине, мечтал да фантазировал. Так-то он и придумал себе это приключение на хребте Брукса. Готовился он к путешествию серьезно: почти год все обдумывал, планировал, в перерывах расспрашивал меня, что нужно взять с собой. Но планы – планами, а фантазии – фантазиями, а их у него было выше крыши».

«К примеру, – продолжает Стоппел, – Карл не хотел лететь в тундру один. Изначально он вообще мечтал отправиться пожить в лесу с какой-нибудь красоткой. На работе он западал на двух девчонок минимум и тратил кучу времени и сил на попытки уговорить Сью, Барбару или кого-то там еще поехать с ним… а это, само по себе, идея бредовая. Ну не могло такого случиться, и все тут. Я хочу сказать, что в лагере, где мы работали, на седьмой насосной станции, на каждую женщину приходилось мужиков по сорок. Но Карл был мечтатель из мечтателей, и прямо до момента вылета на хребет Брукса он не переставал надеяться, что одна из наших девчонок все-таки передумает и решит махнуть туда вместе с ним».

Приблизительно то же самое, наверно, происходило и на озере, продолжает объяснять Стоппел. «Карл был из тех, кто вопреки всякому здравому смыслу будет верить, что рано или поздно кто-то сообразит, что он попал в беду, и бросится его выручать. Мне кажется, что даже на пороге голодной смерти он не переставал фантазировать, что в самый последний момент с неба спустится набитый продуктами самолет, из него выйдет красотка Сью и они закрутят страстный роман на природе. Но мир его фантазий был настолько далек от реальности, что никому и в голову не приходило мыслить аналогичным образом. В результате Карл просто сидел в лагере и страдал от голода. К моменту, когда до него, наконец, дошло, что спасать его никто не прилетит, он уже настолько исхудал, что делать что-то по этому поводу было уже поздно».

Когда продуктовые запасы Макканна почти подошли к концу, он сделал в своем дневнике такую запись: «Я уже не просто обеспокоен. Если честно, то мне становится по-настоящему страшно». Температура упала до минус двадцати по Цельсию. Обмороженные пальцы рук и ног покрылись болезненными гнойными пузырями.

В ноябре он прикончил остатки провизии. Он был до предела истощен и слаб, он страдал от головокружений, его била дрожь. Как сказано в дневнике: «Руки и нос все хуже, ноги тоже. Кончик носа сильно распух, покрылся пузырями и струпьями… Да уж, это точно медленная и мучительная смерть». Макканн подумал было оставить относительно безопасный лагерь и отправиться пешком в сторону Форт-Юкона, но потом все-таки решил, что он слишком слаб и поэтому наверняка погибнет от усталости и холода где-нибудь по дороге.

«Карл забрался в самые глухие и безлюдные места этой части Аляски, – говорит Стоппел. – Зимой там стоит чудовищный холод. Иные, оказавшись в такой ситуации, нашли бы способ добраться до цивилизации или, может, перезимовать, но для этого нужно быть человеком чрезвычайно находчивым и сообразительным. Надо уметь держать себя в руках и не падать духом. Надо быть тигром, убийцей, реальным, блин, зверюгой. А Карл был просто раздолбай и тусовщик».

«Боюсь, я больше так не могу, – гласит сделанная где-то в конце ноября запись в дневнике, к этому моменту состоявшему из сотни блокнотных листов в синюю линейку. – Господи, Отец наш небесный, прости меня, пожалуйста, за грехи и слабости. Прошу Тебя, позаботься о моих родных». После этого он улегся в своей палатке, приставил к голове ствол одной из винтовок и нажал на спусковой крючок. Второго февраля 1982 года, то есть через два месяца после этого, на его лагерь случайно наткнулся патруль полиции штата. Заглянув в палатку, полицейские обнаружили в ней окаменевший от мороза иссохший труп Макканна.

Между судьбами Роселлини, Уотермана, Макканна и Маккэндлесса можно провести много аналогий. Подобно Роселлини и Уотерману, Маккэндлесс был человеком ищущим и относился к суровой природе с непрактичной восторженностью. Как и Уотерману с Макканном, ему катастрофически недоставало здравого смысла. Но, в отличие от Уотермана, он не был сумасшедшим. А от Макканна отличался тем, что отправился в дикую глушь, не ожидая, что кто-то автоматически бросится ему на выручку, если он попадет в беду.

Маккэндлесс не очень хорошо вписывается в стандартный образ жертвы дикой природы. Несмотря на все его безрассудство, нехватку практических знаний о жизни вне цивилизации и безумную неосмотрительность, он не был человеком абсолютно не подготовленным… ведь иначе он бы не протянул в аляскинской глуши целых 113 дней. Мало того, он не был психом, не был социопатом, не был изгоем. Маккэндлесс был другим человеком… хоть и трудно сказать, кем именно. Может быть, паломником.

Получше разобраться в трагедии Криса Маккэндлесса мы можем, познакомившись с такими же экзотическими его предшественниками. А для того чтобы сделать это, нам нужно отвлечься от Аляски и обратить свои взоры на каменистые каньоны южной части штата Юта. Именно туда в 1934 году ушел, чтобы больше никогда не вернуться, чудаковатый двадцатилетний парнишка по имени Эверетт Рюсс.

Глава девятая. Ущелье Дейвис

Что же до того, когда я снова вернусь в цивилизованный мир, то, мне кажется, очень не скоро. Природа меня вовсе не утомляет. Наоборот, я с каждым днем получаю все больше удовольствия от ее красоты и своего бродяжьего образа жизни. Я предпочитаю седло трамваю, звездное небо – крыше над головой, еле заметную, полную трудностей тропу в неведомое – любой мощеной дороге, абсолютный покой дикой природы – докучливой суете городов. Как же можно упрекать меня в том, что я предпочитаю оставаться здесь, где чувствую себя на своем месте, где сливаюсь воедино с окружающим меня миром? Да, мне не хватает умного собеседника, но в мире так мало людей, с которыми можно было бы поделиться самым сокровенным, что я научился держать все в себе. Мне вполне достаточно и того, что меня окружает вся эта красота…

Даже из твоих беглых описаний я делаю вывод, что не смогу выносить монотонность и однообразие жизни, которую принужден вести ты. Мне думается, я никогда не смогу осесть и остепениться. Я уже познал глубины жизни и предпочту все, что угодно, разочарованию в ней.

ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО ЭВЕРЕТТА РЮССА БРАТУ УОЛДО, ДАТИРОВАННОЕ 11 НОЯБРЯ 1934 ГОДА

Эверетт Рюсс искал красоты и имел о ней весьма романтичное представление. Можно было бы посмеяться над экстравагантностью этого преклонения перед красотой, если бы в бесконечной преданности Эверетта красоте не было своеобразного величия. Эстетство в форме салонного позерства выглядит нелепо, а порой даже и отвратительно, но, став для человека образом жизни, оно иногда исполняется благородства. Поднимая на смех Эверетта Рюсса, мы должны точно так же поступить и с Джоном Мьюром, потому что отличались они друг от друга, пожалуй, только возрастом.

Уоллас Стегнер,

Страна мормонов

Почти весь год Дейвис-Крик остается тоненьким ручейком, а время от времени пересыхает напрочь. Взяв начало у подножия высокой скалы, известной под названием Фифтимайл-Пойнт, он пробегает всего шесть с половиной километров по розовым песчаникам южной Юты, а потом вливается в гигантское озеро Пауэлл, трехсоткилометровое водохранилище, упирающееся в плотину Глен-Каньон. По всем меркам небольшое, но очень живописное ущелье Дейвис с расположенным на самом его дне зеленым оазисом много сотен лет служит пристанищем странникам, проходящим через эти засушливые, пустынные земли. Его отвесные стены испещрены причудливыми петроглифами и пиктограммами. В укромных уголках ущелья гнездятся медленно разрушающиеся каменные жилища их авторов, из племени давно исчезнувших с лица земли кайентских анасази. Древние черепки индейской керамики соседствуют в песке с ржавыми жестяными банками, оставшимися от пастухов конца XIX – начала XX века, приводивших сюда на водопой свои стада.

Почти по всей своей длине короткое ущелье представляет собою глубокую, извилистую трещину в земле. Путь на дно этого каньона, местами такого узкого, что через него можно легко переплюнуть, преграждают нависающие со всех сторон песчаниковые стены. Тем не менее, в нижней его части имеется скрытая тропа вниз. Чуть выше того места, где ручей Дейвис-Крик впадает в озеро Пауэлл, по западной стене каньона змеится серпантин дороги естественного происхождения. Он заканчивается чуть выше уровня ручья, а дальше на дно ущелья ведет грубая лестница, больше столетия назад вырубленная в мягком песчанике мормонскими скотоводами.

Со всех сторон ущелье Дейвис окружено пустыней из лысых валунов и красного, как строительный кирпич, песка, в которой практически нет никакой растительности, а следовательно, и спасения от палящего солнца. Но, спустившись в каньон, попадаешь в совершенно другой мир. Над цветущими опунциями грациозно склоняются тополя. Ветер волнует высокие травы. Однодневные цветки калохортуса выглядывают из трещин в своде тридцатиметровой каменной арки, в кроне дуба меланхолично перекликаются вьюрки. Высоко над ручьем, прямо из каменной стены, сочится ключевая вода, орошающая покрывающие скалу пышные зеленые заплатки моха и папоротника.

Больше шестидесяти лет назад, в полутора километрах вниз по течению от того места, где на дно ущелья спускается вырубленная мормонами лестница, будучи обитателем этого очаровательного убежища, двадцатилетний Эверетт Рюсс высек на стене каньона прямо под индейскими пиктограммами свой псевдоним. То же самое он сделал и рядом со входом в небольшое каменное здание, некогда служившее анасази зернохранилищем. «НЕМО 1934» написал он, несомненно, движимый тем же самым импульсом, что заставил Криса Маккэндлесса нацарапать «Александр Супербродяга/май 1992» на стенке брошенного у Сушаны автобуса, а самих анасази – украсить каменные стены ущелья своими теперь уже никому не понятными символами. Так или иначе, оставив эти автографы, Рюсс надолго в каньоне не задержался. Он ушел из ущелья Дейвис и таинственно пропал, причем исчезновение это было явно запланировано им самим. Установить, куда он делся, не помогли даже широкомасштабные поиски. Казалось, он просто растворился в пустыне. Прошло уже больше шестидесяти лет, а мы так и не знаем, что с ним сталось.

Эверетт родился в калифорнийском Окленде в 1914 году. Он был младшим из двух сыновей в семье Кристофера и Стеллы Рюсс. Кристофер, закончивший факультет богословия в Гарварде, был поэтом, философом и унитарианским священником, но на жизнь зарабатывал, работая клерком в калифорнийской системе исполнения наказаний. Стелла же отличалась своенравием, богемными вкусами и творческими амбициями, которые распространяла на все свое семейство, издавая литературный журнал «Квартет Рюссов» с семейным девизом «Восславим день» на обложке. Кроме всего прочего, дружная семейка Рюссов тяготела к кочевой жизни. Переезжая из города в город, они успели пожить в Окленде, Фресноре, Лос-Анджелесе, Бостоне, Бруклине, Нью-Джерси и Индиане, но, в конце концов, когда Эверетту исполнилось четырнадцать, все-таки осели в южной Калифорнии.

В Лос-Анджелесе Эверетт учился в Голливудской средней школе и ходил в художественное училище Отиса. В шестнадцатилетнем возрасте он отправился в свое первое одиночное путешествие и провел лето 1930-го, ловя попутки и шагая по пешим маршрутам Йосемитского заповедника и Биг-Сура. В конечном итоге он оказался в Кармеле. Через два дня после прибытия в означенный городок он ничтоже сумняшеся постучал в дверь Эдварда Уэстона и настолько очаровал его, что он решил поддаться на уговоры восторженного молодого человека взять его в ученики. В течение двух следующих месяцев выдающийся фотограф поощрял эксперименты парня в живописи и ксилографии (по качеству работы были очень неровные, но определенные надежды Эверетт подавал) и даже позволял ему торчать в студии вместе со своими собственными сыновьями Нилом и Коулом.

В конце того лета Эверетт вернулся домой и пробыл там ровно до момента получения школьного диплома, то есть до января 1931 года. Почти сразу после этого он снова пустился бродить по стране, но на этот раз направил свои стопы в изрезанные каньонами земли Юты, Аризоны и Нью-Мексико, которые в те времена были такими же малонаселенными, окутанными флером таинственности регионами, как сегодняшняя Аляска. Если не считать короткого и безрадостного периода учебы в Калифорнийском университете (к огромному огорчению отца, он вылетел после первого же семестра), двух длительных визитов к родителям и зимы, проведенной в Сан-Франциско (где он втерся в компанию Доротеи Ланж, Энсела Адамса и художника Мейнарда Диксона), всю остальную свою короткую и яркую, как полет метеора, жизнь он провел в странствиях. Все его пожитки умещались в рюкзак, жил он на гроши, спал прямо на земле и не терял жизнерадостности даже тогда, когда по несколько дней приходилось жить впроголодь.

По словам Уолласа Стегнера, Рюсс был «желторотым романтиком, эстетом-недорослем, ходячим атавизмом, тяготеющим к скитаниям в безлюдных краях». В восемнадцать лет ему приснился сон, в котором он продирался через джунгли, карабкался по узким карнизам скал, искал романтических приключений в самых дальних уголках нашего мира. Ни один мужчина, пока в нем еще жив мальчишка, не забывает таких снов. Но Эверетт Рюсс отличался от всех прочих тем, что смог уйти из дома и воплотить эти сны в реальность, не просто поехать на пару недель в отпуск в какой-нибудь окультуренный и обустроенный всеми благами цивилизации чудесный уголок, а месяцами, даже годами, жить в окружении этого чуда…

Он целенаправленно изводил свое тело физическими нагрузками, испытывал себя на прочность, искал пределы выносливости. Он целенаправленно выбирал тропы и маршруты, ходить по которым не советовали индейцы и старожилы. Он пытался покорить такие крутые скалы, что не единожды терял силы на полпути к вершине… С места своих стоянок у водохранилищ, в каньонах или на высоких лесистых склонах горы Навахо он писал друзьям и родственникам длинные, витиеватые письма, состоящие в основном из проклятий в адрес цивилизации и прочей варварской чуши, которую так любят швырять в лицо окружающему миру незрелые подростки.

Посланий такого рода Рюсс настрочил немало. Их конверты помечены почтовыми штемпелями далеких городков и поселков, где ему довелось побывать: Кайенты, Чинли, Лукачукайи, Каньона Сиона, Большого каньона, Меса-Верде, Эскаланте, Рейнбоу-Бриджа, Каньона-де-Челли. Больше всего в письмах Рюсса (собранных У. Л. Рашо в подробнейшей биографии «Эверетт Рюсс. Скиталец в поисках красоты») поражают его страстное желание слиться воедино с миром природы и пылкая, почти испепеляющая любовь к местам своих странствий. «Со времени моего последнего тебе письма я пережил здесь, в глуши, удивительные приключения и получил потрясающие, ошеломительные впечатления, – взахлеб хвастается он своему другу Корнелу Тенгелу, – но, с другой стороны, я всегда чем-нибудь потрясен и ошеломлен. Мне это необходимо, чтобы жить».

Читая корреспонденцию Эверетта Рюсса, приходишь к выводу о его необычайном сходстве с Крисом Маккэндлессом. Вот, к примеру, выдержки из трех писем Рюсса:

Я все чаще и чаще думаю, что до конца жизни буду одиноко бродить по диким местам. Боже, как же меня манит любая тропа. Ты даже представить себе не можешь непреодолимую силу этого притяжения. Ведь, в конечном счете, что может быть лучше тропы, идти по которой можно в одиночестве… Я никогда не перестану скитаться. А когда придет время умирать, я найду для этого самый дикий, далекий и безлюдный уголок мира.

Красоты этой страны становятся частью моего существа. Я чувствую себя более оторванным от жизни и каким-то более добрым… У меня здесь есть несколько хороших друзей, но нет никого, кто действительно понимал бы, почему и зачем я тут оказался. С другой стороны, я вообще не знаю ни одного человека, способного понять меня полностью. Я слишком долго жил в одиночестве.

Жизнь, которой живет большинство людей, меня никогда не устраивала. Я всегда хотел жизни яркой и насыщенной эмоциями.

В этом году я в своих скитаниях стал больше рисковать и поэтому пережил в сто раз больше удивительных приключений, чем раньше. Какую же великолепную страну я увидел – гигантские просторы диких земель, безлюдные плато, синие горы, вздымающиеся над суриковыми песками пустынь, каньоны в сотни футов глубиной и всего в пять футов шириной, ливни, наполняющие водами безымянные ущелья, сотни покинутых тысячи лет назад домов горных жителей.

Спустя полвека Маккэндлесс практически повторяет слова Рюсса, заявляя в отправленной Уэйну Уэстербергу открытке: «Что же до меня, то я решил еще какое-то время продолжать жить такой жизнью. Слишком уж хороши ее свобода и чудесная простота, чтобы от них отказываться». Точно такие же отголоски мыслей Рюсса звучат и в последнем письме Маккэндлесса Роналду Францу.

Романтичностью натуры Рюсс не уступал Маккэндлессу, если даже не превосходил его. Мало того, оба они отличались наплевательским отношением к вопросам личной безопасности. Археолог Клэйборн Локетт, проводивший в 1934 году раскопки в горной деревне индейцев анасази и на некоторое время взявший Рюсса на работу в качестве повара, рассказал Рашо, что его «ужасало полное безрассудство, с которым Эверетт карабкался по самым опасным скалам».

И правда, Рюсс сам хвастался в одном из своих писем: «Сотни раз, отправляясь на поиски воды или развалин горных деревень, я рисковал жизнью, взбираясь по почти отвесным стенам из рассыпающегося в пыль песчаника. Дважды меня поднимали на рога дикие быки, и я чудом избегал гибели. Но до сих пор мне удавалось выходить из всех этих передряг невредимым и двигаться вперед к новым приключениям». А в своем последнем письме брату Рюсс беспечно признается:

Несколько раз я был на волоске от смерти, когда меня жалили ядовитые змеи. Когда подо мной рушились скалы. В последний раз такое случилось, когда Шоколатеро [его осел] потревожил гнездо диких пчел. Еще пара укусов, и со мной было бы покончено. Снова открыть глаза и начать двигать руками я смог только через три или четыре дня после этого.

Рюсс был похож на Маккэндлесса и тем, что его совершенно не страшили физические страдания. Наоборот, временами казалось, что он принимает их с радостью. «Вот уже шесть дней меня изводит дерматит от контакта с ядовитым кустарником… это происходит со мной каждые полгода, и мучениям моим пока не видно конца», – рассказывает он своему другу Биллу Джейкобсу, а потом продолжает:

Целых два дня было непонятно, на каком я свете. Я корчился и извивался под палящим солнцем, лицо, руки и спина покрылись коркой из засохшего ядовитого гноя, по мне ползали армады муравьев и мух. Я ничего не ел, я мог только страдать и пытаться философски относиться к своим страданиям…

Со мной такое происходит каждый раз, но сдаваться и уходить из лесов я не собираюсь.

А еще он, аналогично Маккэндлессу, отправляясь в свое последнее путешествие, взял себе новое имя, а точнее, даже несколько новых псевдонимов. В письме от 1 марта 1931 года он известил своих родных, что отныне его следует называть Ланом Рамо, и попросил «уважать мой выбор псевдонима для странствий по дикой глухомани… Как это будет по-французски? Nomme de broushe, или как?» Тем не менее, спустя пару месяцев в другом письме он говорит, что «снова поменял имя. Теперь я буду зваться Эверт Рулан. Знавшие меня ранее люди говорили, что предыдущее имя было идиотским франкофильским позерством». Позднее, в августе того же года, он без всяких объяснений снова стал Эвереттом Рюссом и продолжал оставаться им еще три года, вплоть до путешествия в ущелье Дейвис. Там он по каким-то непостижимым причинам дважды нацарапал на песчаниковых стенах имя «Немо» («никто» на латыни), а потом бесследно исчез. Ему было всего двадцать.

Самые последние письма были отправлены им 11 ноября 1934 года из мормонского поселения Эскаланте, расположенного в девяноста километрах к северу от каньона Дейвис. В этих адресованных родителям и брату письмах он сообщал, что в течение «месяца или двух» не сможет выходить на связь. Восемью днями позже Рюсс познакомился с парой пастухов, стоявших лагерем в полутора километрах от ущелья, и пару суток провел у них в гостях. Насколько нам известно, эти люди видели его живым последними.

Через три месяца после ухода Рюсса из Эксаланте его родители получили пачку своих нераспечатанных писем, отправленную по обратному адресу почтмейстером аризонского городка Марбл-Каньон, где Эверетт должен был оказаться уже достаточно давно. Взволнованные Кристофер и Стелла Рюсс связались с местными властями Эскаланте, и те организовали в начале марта 1935 года поисковую экспедицию. Начав от лагеря овцеводов, где Рюсса видели в последний раз, они начали прочесывать окружающую местность и в скором времени нашли на дне ущелья Дейвис двух осликов, с которыми путешествовал Эверетт. Животные мирно паслись в самодельном загоне, сооруженном из стволов деревьев и ветвей кустарника.

Кораль с ослами находился в верхней части каньона, недалеко от того места, где мормонская лестница пересекает его дно. Чуть ниже по течению были обнаружены следы лагеря Рюсса, а потом, в дверном проеме зернохранилища анасази, под величественной аркой естественного происхождения, поисковики увидели вырезанную в каменной стене надпись «НЕМО 1934». На расположенном неподалеку камне были аккуратно расставлены четыре древних керамических горшка анасази. Через три месяца поисковая группа нашла еще один автограф Немо чуть дальше по ущелью (обе эти надписи давно уничтожены водами озера Пауэлл, уровень которого начал подниматься по завершении строительства плотины Глен-Каньон в 1963 году), но, за исключением их и пары осликов с упряжью, больше никаких следов Рюсса обнаружено не было. Он просто исчез вместе со всеми своими пожитками, туристским снаряжением, дневниками и рисунками.

Бытует мнение, что Рюсс упал и разбился, взбираясь на одну из стен каньона. Учитывая коварство местных скал (большинство из них состоят из мягкого, податливого песчаника и в результате естественной эрозии изобилуют гладкими, но непрочными карнизами и выступами), а также склонность Рюсса к безоглядному риску, сценарий этот выглядит вполне правдоподобно. Тем не менее, поиски человеческих останков у подножия окрестных утесов никаких результатов не дали.

Но если Рюсс самостоятельно покинул ущелье с тяжелым грузом снаряжения, то почему же он тогда оставил в загоне своих вьючных животных? Этот необъяснимый факт привел некоторых исследователей к выводу, что парень, вероятнее всего, был убит бандой скотокрадов, по слухам, орудовавшей в этом районе. Разбойники могли забрать все его вещи, а тело захоронить или сбросить в Колорадо-Ривер. Эта теория тоже кажется вполне убедительной, но никаких доказательств в ее пользу найдено не было.

Вскоре после исчезновения Эверетта его отец высказал предположение, что, меняя свое имя на Немо, молодой человек, вероятнее всего, вдохновлялся книгой Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой». Эверетт не единожды перечитал этот фантастический роман, главный герой которого, прямодушный Капитан Немо бежит от цивилизации и рвет все свои связи с наземным миром. Биограф Эверетта У. Л. Рашо соглашается с оценкой Кристофера Рюсса и говорит, что «добровольный уход из организованного общества, презрение к мирским радостям и надписи «НЕМО», оставленные молодым человеком в ущелье Дейвис, дают все основания думать, что он отождествлял себя с персонажем Жюля Верна».

Заметив, как сильно Эверетт был увлечен фигурой капитана Немо, некоторые из исследователей мифа о Рюссе предположили, что исчезновение парня из ущелья Дейвис было просто хитрым трюком, что он остался жив и продолжает (или продолжал) спокойно жить под вымышленным именем. С год назад, заправляя машину в аризонском Кингмене, я разговорился о Рюссе с местным заправщиком, маленьким, дерганым человечком с крошками жевательного табака в уголках рта. Он с абсолютной убежденностью клялся мне, что «знает чувака, который столкнулся с Рюссом» у глинобитной хижины на краю резервации индейцев навахо. Это было в конце 1960-х, и, со слов этого приятеля заправщика, Рюсс был тогда женат на женщине из племени навахо и воспитывал с нею, по крайней мере, одного ребенка. Понятно, что достоверность этого рассказа, равно как и прочих свидетельств о более поздних встречах с Рюссом, вызывает немалые сомнения.

Кен Слейт, потративший на расследование загадки исчезновения Эверетта Рюсса никак не меньше времени и сил, чем все другие, уверен, что юноша погиб в 1934-м или в самом начале 1935 года, и считает, что знает, как он встретил смерть. Шестидесятипятилетний Слейт – профессиональный проводник по рекам региона, воспитанный в среде мормонов одиночка, славится своим сложным характером. Говорят, когда Эдвард Эбби работал над авантюрным романом об экологическом терроризме в краю каньонов «Банда гаечного ключа», он списал персонажа по имени Редкий Гость Смит именно со своего приятеля Кена Слейта. Слейт, сорок лет проживший в регионе, посетил практически все места, где некогда побывал Рюсс, поговорил со многими из тех, кто встречался с Рюссом лично, а также спускался вместе со старшим братом Рюсса Уолдо в ущелье Дейвис, чтобы осмотреть место исчезновения Эверетта.

«Уолдо считает, что Эверетта убили, – говорит Слейт, – но я так не думаю. Я два года прожил в Эскаланте. Я говорил с людьми, которых обвинили в его смерти, и не верю в их виновность. Но кто знает? Никогда не угадаешь точно, что способен сделать человек по секрету. Другие думают, что он свалился со скалы. Ну, это он мог, ага. Здесь такое вообще часто случается. Но мне сдается, что все было совсем не так.

Я тебе скажу, что я думаю: я думаю, он утонул».

Много лет назад, путешествуя вдоль одного из притоков реки Сан-Хуан по Большому Ущелью, что в семидесяти с небольшим километрах на восток от ущелья Дейвис, Слейт обнаружил выцарапанное на мягкой глиняной стене другого зернохранилища анасази имя Немо. Слейт считает, что этот автограф Рюсс оставил вскоре после ухода из ущелья Дейвис.

«Загнав ослов в кораль, – говорит Слейт, – Рюсс спрятал свои шмотки в какой-нибудь пещере, а сам двинул играть в капитана Немо. У него были друзья среди индейцев в резервации навахо, и я думаю, что он направился именно туда». Если бы Рюсс пошел в страну навахо наиболее логичным маршрутом, то он пересек бы реку Колорадо неподалеку от «Дыры в камне», потом миновал бы столовую гору Уилсона и Клей-Хиллс по тропе, проложенной в 1880 году мормонскими первопроходцами, и, наконец, спустился бы по Большому Ущелью к реке Сан-Хуан, за которой и находилась индейская резервация. «Эверетт высек свой псевдоним на развалинах в Большом Ущелье чуть ниже того места, где в него вливается ручей Коллинс-Крик, а потом пошел дальше к реке Сан-Хуан. Попытался переплыть ее и утонул. Вот что я думаю».

Слейт считает, что, успешно форсировав реку и добравшись до резервации живым и здоровым, Рюсс не смог бы долго скрывать свое присутствие в этом мире, «даже продолжая играть в капитана Немо. Эверетт был одиночка, но людей все равно слишком любил, чтобы до конца своих дней от них прятаться и безвылазно торчать в резервации. Почти все мы такие… я такой, Эд Эбби был такой и, судя по всему, этот пацаненок Маккэндлесс тоже был такой. Понимаешь, мы любим общение, но слишком долго в компании людей быть не можем. Поэтому мы валим куда подальше, потом возвращаемся на некоторое время, а потом опять бежим на хрен. То же самое делал и Эверетт».

«Эверетт был парень со странностями, – признает Слейт. – Какой-то был не такой, как все. Но что его взять, что Маккэндлесса, они хоть попытались поймать свою мечту за хвост. И в этом есть определенное величие. Они хоть попытались. Ведь многие даже и этого не делают».

Приблизиться к пониманию Эверетта Рюсса и Криса Маккэндлесса мы сможем, попытавшись взглянуть на их деяния в более широком контексте. Нам будет полезно обратить свои взоры на аналогичных персонажей из далеких стран и давно минувших столетий.

Невдалеке от юго-восточного берега Исландии находится барьерный остров Папос. Этот голый, каменистый остров, непрестанно терзаемый ветрами Северной Атлантики, был назван в честь своих первых, но теперь уже давно канувших в Лету обитателей, ирландских монахов, именовавшихся papar. Прогуливаясь как-то летом по его кочковатому берегу, я наткнулся в тундре на сеть еле заметных прямоугольных углублений. Это были следы древних хижин, построенных монахами за сотни лет до появления поселения анасази в ущелье Дейвис.

Монахи прибыли на остров не позднее пятого или шестого столетия нашей эры с западного берега Ирландии. Выйдя в плавание на небольших парусно-весельных открытых лодках, представлявших собой обтянутую кожей легкую раму из ивняка, они пересекли один из самых опасных участков Мирового океана, даже не зная, что их ждет (и ждет ли вообще) на другой его стороне.

Papar рисковали своими жизнями (и никому неведомо, сколько этих жизней было потеряно) не ради богатства или славы, не в попытках завоевать новые земли для какого-то верховного правителя. Как заметил великий исследователь Арктики, нобелевский лауреат Фритьоф Нансен: «В эти удивительные путешествия… они пускались в основном из стремления найти безлюдные места, где можно было бы жить в полном покое, удалившись от суеты и соблазнов мира людей». В девятом веке, когда на берега Исландии высадились первые группки норвежцев, papar решили, что на острове становится тесновато, хотя в действительности он так и оставался практически необитаемым. В результате они предпочли снова загрузиться в свои кожаные лодки, взяться за весла и отправиться в сторону Гренландии. За штормовые океанские просторы, за западную границу изведанного человеком мира их гнал духовный голод, страстное желание такой силы, что представить себе его накал современный человек просто не в состоянии.

Читая об этих монахах, не можешь не восхищаться их смелостью, безрассудной чистотой помыслов и силой духовных страстей. Читая об этих монахах, невольно вспоминаешь и Эверетта Рюсса с Крисом Маккэндлессом.

Глава десятая. Дневник и две записки

Умирающий в глуши турист описал в дневниках свои мучения.

АНКОРИДЖ, 12 сентября (Ассошиэйтед Пресс) – В прошлое воскресенье в расположенном в глубинных районах Аляски лагере был обнаружен мертвым молодой турист, погибший в результате несчастного случая. Кто это был, пока никто сказать не может. Но обнаруженные в лагере дневники и две записки рассказывают душераздирающую историю об отчаянных попытках молодого человека выжить и о том, как неумолимо таяли его шансы на выживание.

Из дневниковых записей следует, что этот человек, предположительно американец в возрасте около тридцати или немного за тридцать, получил ранение при падении и в течение трех с лишним последующих месяцев не имел возможности покинуть окрестности своего лагеря. В них рассказывается, что он пытался охотиться на животных и питаться дикими растениями, чтобы избежать голодной смерти, но, несмотря на это, все больше и больше выбивался из сил.

Одна из его записок, адресованная тем, кто мог оказаться в его лагере, пока он бродит по окрестностям в поисках еды, содержит просьбу о помощи, а во второй он прощается с этим миром…

В результате вскрытия тела, произведенного коронером Фэрбенкса, было установлено, что этот человек погиб от голода. Произошло это, вероятнее всего, в конце июля. При осмотре найденных в лагере вещей представителям правоохранительных органов удалось найти упоминание имени, предположительно принадлежавшего погибшему. Тем не менее, они отказались обнародовать это имя до тех пор, пока личность погибшего не будет окончательно установлена.

THE NEW YORK TIMES,13 СЕНТЯБРЯ 1992 ГОДА

К моменту публикации этой газетной заметки полиция штата Аляска уже целую неделю билась над загадкой личности умершего туриста. В момент смерти Маккэндлесс был одет в синюю толстовку с логотипом базирующейся в Санта-Барбаре компании по эвакуации и утилизации старых автомобилей. Тем не менее, работники компании сказали связавшимся с ними полицейским, что ни о самом владельце толстовки, ни о том, как она к нему попала, они ничего не знают. Многие из записей в найденном рядом с телом коротком и малопонятном дневнике представляли собой лаконичные описания местной флоры и фауны, и это навело полицию на мысль о том, что умерший был биологом. Но и эта версия в конечном итоге оказалась тупиковой.

Десятого сентября, то есть через три дня после выхода Times с заметкой о погибшем туристе, та же самая статья была опубликована на первой странице местной Anchorage Daily News. Увидев заголовок и сопровождавшую заметку карту с указанием, что тело было обнаружено на Стэмпид-Трейл в сорока километрах от Хили, Джим Гэллиен почувствовал, как по его телу побежали мурашки. Алекс. Гэллиен до сих пор хранил в памяти образ симпатичного, хоть и странноватого парнишки, топающего прочь по тропе в сапогах на два размера больше… в тех самых старых коричневых «экстратафах», которые он уговорил юношу взять себе в момент расставания. «Судя по статье и по содержавшейся в ней скудной информации, это был он, – говорит Гэллиен. – Поэтому я позвонил в полицию штата и сказал, что вроде бы подвозил этого парня».

«Да неужели? – ответил поднявший трубку полицейский по имени Роджер Эллис. – Откуда такие мысли? Просто за последний час вы уже шестой, кто звонит нам сказать, что знает его имя». Но Гэллиен не отступал, и чем дольше он говорил, тем меньше скептицизма звучало в голосе Эллиса. Гэллиен описал несколько не упомянутых в газете предметов снаряжения, и его описания совпали с вещами, найденными рядом с телом. А потом Эллис заметил, что первая из загадочных записей в дневнике неизвестного гласит: «Выехал из Фэрбенкса. Сижу с Гэллиеном. День кролика».

К этому моменту полицейские уже проявили фотопленку из «Минолты» погибшего и обнаружили на ней несколько кадров, на которых явно был запечатлен сам владелец камеры. «Когда они приехали с этими фотографиями ко мне на работу, – говорит Гэллиен, – сомнений не осталось. На карточках был Алекс».

Поскольку Маккэндлесс назвался Гэллиену уроженцем Южной Дакоты, полиция немедленно перенесла поиски ближайших родственников погибшего туда. В ответ на ориентировку пришли сведения о пропавшем без вести человеке по фамилии Маккэндлесс. Он исчез из восточной части штата (по странному совпадению, из небольшого городка, расположенного всего в тридцати километрах от Картаге, где жил Уэйн Уэстерберг), и некоторое время полицейские думали, что на Аляске обнаружили именно его. Но и этот след в конечном итоге оказался ложным.

Уэстерберг же с прошлой весны, то есть с тех пор, как пришла открытка из Фэрбенкса, никаких новостей от приятеля, известного ему под именем Алекс Маккэндлесс, больше не получал. Тринадцатого сентября он катил по пустынной ленте шоссе неподалеку от Джеймстауна в Северной Дакоте. Его машина возглавляла колонну комбайнов, возвращавшихся в Картаге после четырех месяцев работы на уборке урожая в Монтане. Внезапно у него в кабине включился передатчик. «Уэйн! – раздался встревоженный голос одного из работников его бригады, управлявшего другой машиной. – Это Боб. У тебя радио включено?»

«Уэйн на связи. Слушаю тебя, Бобби. Что случилось?»

«Быстро включай радио и послушай Пола Харви. Он рассказывает про какого-то парнишку, что умер с голоду где-то на Аляске. Копы не знают, кто он такой. А по всему очень похоже, что это Алекс».

Успев настроиться на нужную волну и послушать финал репортажа Пола Харви, Уэстерберг был вынужден согласиться: как ни прискорбно, но по краткому описанию и нескольким подробностям неизвестный был слишком похож на его друга.

Добравшись до Картаге, расстроенный Уэстерберг позвонил в полицию штата Аляска, чтобы рассказать все, что знал о Маккэндлессе. Однако к этому моменту история погибшего странника с выдержками из его дневника прокатилась по передовицам почти всех газет страны. В результате на полицейских обрушился вал звонков от людей, якобы знавших туриста, и к Уэстербергу они отнеслись с еще большим недоверием, чем к Гэллиену. «Коп сказал мне, что он принял уже с полторы сотни звонков от людей, представлявшихся его родителями, друзьями да братьями, – говорит Уэстерберг. – В общем, к этому моменту мне уже надоело, что меня все время отфутболивают, и я ему сказал: "Слушай, я никакой не телефонный псих. Я знаю, кто этот парень. Он у меня работал. У меня вроде даже номер его социального страхования где-то остался"».

Покопавшись в документах в офисе своего элеватора, он нашел две заполненные Маккэндлессом налоговых формы. В верхней части одной из них, датированной его первым визитом в Картаге в 1990 году, тот написал «[от налогов] освобожден освобожден освобожден освобожден», а в графе «Имя» – Айрис Тваюмать. Адрес: «Не твое собачье дело». Номер социального страхования: «Все время забываю».

Но на второй форме, заполненной 30 марта 1992 года, то есть за пару недель до отъезда на Аляску, он подписался своим настоящим именем «Крис Дж. Маккэндлесс», а в поле для номера социальной страховки указал «228-31-6704». Уэстерберг еще раз позвонил на Аляску. На этот раз к его звонку отнеслись с полной серьезностью.

Номер социального страхования оказался подлинным и позволил установить, что местом постоянного проживания его владельца является северная Виргиния. Полицейские Аляски связались с правоохранительными органами этого штата, а те, в свою очередь, принялись проверять всех Маккэндлессов, зарегистрированных в базе телефонных номеров. Уолт и Билли Маккэндлесс к этому моменту уже переехали на побережье Мэриленда и отключили телефон в Виргинии, но старший сын Уолта от первого брака остался в Аннандейле, и его имя было в телефонной книге. И вот, поздно вечером 17 сентября, Сэму Маккэндлессу позвонил детектив уголовного розыска графства Фэрфакс.

Сэм, который был на девять лет старше Криса, несколько дней назад видел в The Washington Post небольшую заметку о погибшем туристе, но признался, что: «Мне даже в голову не пришло, что это может быть Алекс. У меня и мысли такой не возникло. В этом есть злая ирония судьбы, потому что, прочитав статью, я еще подумал: "Боже, какая жуткая трагедия. Как же мне жаль родных этого парня, кем бы они ни были. Очень печальная история"».

Детство и юность Сэм провел в Калифорнии и Колорадо с матерью, в Виргинию переехал только в 1987 году, уже после того, как Крис отправился в Атланту учиться в колледже, и по этой причине своего сводного брата знал не очень близко. Тем не менее, когда детектив начал рассказывать о погибшем туристе и спрашивать его, не подходит ли под описание кто-нибудь из его знакомых или родственников, Сэм, по его собственным словам, «сразу понял, что это Крис. Тот факт, что он уехал на Аляску, что ушел в глушь в одиночестве, все совпадало».

По просьбе детектива Сэм приехал в Полицейский департамент графства Фэрфакс, чтобы увидеть присланную факсом из Фэрбенкса фотографию неизвестного. «Это был сильно увеличенный снимок головы погибшего, – вспоминает Сэм. – У него были длинные волосы и борода, а Крис всегда коротко стригся и брился начисто. Ко всему, лицо было измождено до предела. Но я сразу его узнал. Никаких сомнений, это был Крис. Я вернулся домой за женой, взял Мишель с собой и поехал в Мэриленд рассказать обо всем отцу и Билли. Я представления не имел, как буду с ними разговаривать. Что говорят родителям, когда их ребенок мертв?»

Глава одиннадцатая. Отцы и дети

Вдруг все переменилось, тон, воздух, неизвестно, как думать и кого слушаться. Словно водили всю жизнь за руку, как маленькую, и вдруг выпустили, учись ходить сама. И никого кругом, ни близких, ни авторитетов. Тогда хочется довериться самому главному, силе жизни, или красоте или правде, чтобы они, а не опрокинутые человеческие установления управляли тобой, полно и без сожаления, полнее, чем бывало в мирной привычной жизни, закатившейся и упраздненной.

Борис Пастернак,

Доктор Живаго

АБЗАЦ, ВЫДЕЛЕННЫЙ В ОДНОЙ ИЗ ОБНАРУЖЕННЫХ РЯДОМ С ТЕЛОМ КРИСА МАККЭНДЛЕССА КНИГ.

НА ПОЛЯХ КНИГИ НАД АБЗАЦЕМ РУКОЙ МАККЭНДЛЕССА НАПИСАНЫ СЛОВА «НУЖНО НАЙТИ САМОЕ ГЛАВНОЕ».

Сэмюэл Уолтер Маккэндлесс-младший – это бородатый неразговорчивый человек пятидесяти шести лет с зачесанными назад с высокого лба длинными седыми волосами. Очки в тонкой металлической оправе делают этого высокого и крепко сложенного мужчину похожим на университетского преподавателя. Через семь недель после того, как на Аляске, в синем спальном мешке, сшитом сыну Билли из комплекта «сделай сам», было обнаружено тело Криса, Уолт провожает глазами проходящие прямо под окном его таунхауса парусные лодки. «Как же так вышло? – размышляет он вслух, не отрывая невидящего взгляда от глади Чесапикского залива. – Как мог такой сострадательный и внимательный парень принести столько боли своим родителям?»

Дом Маккэндлессов в Чесапик-Бич в Мэриленде обставлен с идеальным вкусом. В нем царит чистота и абсолютный порядок. Из больших панорамных окон открывается прекрасный вид на залив. На лужайке перед домом припаркованы большой внедорожный «Шевроле» и белый «Кадиллак», в гараже бережно хранится скрупулезно отреставрированный «Шевроле Корвет» 1969 года, у причала стоит девятиметровый прогулочный катамаран. На обеденном столе в гостиной вот уже много дней лежат четыре больших листа картона с фотографиями, на которых зафиксированы все этапы короткой жизни Криса.

Медленно переходя от плаката к плакату, Билли показывает совсем еще маленького Криса верхом на деревянной лошадке, восторженного восьмилетнего Криса в желтом плаще во время первого в жизни турпохода, Криса, в первый раз идущего в школу. «Самое страшное, – говорит Уолт, склонившись над фотографией Криса, весело кривляющегося на каком-то семейном празднике, и его голос еле заметно меняется, – в том, что теперь его просто нет и не будет с нами рядом. Я проводил с Крисом очень много времени. Наверно, больше, чем со всеми остальными своими детьми. Он нас слишком часто расстраивал, но мне очень нравилось быть в его компании».

Уолт одет в серые спортивные брюки, теннисные туфли и сатиновую бейсбольную куртку с логотипом Лаборатории реактивного движения. Неформальная одежда не скрывает его властного характера. В своей таинственной области, передовой технологии, носящей название «радары с синтезированной апертурной решеткой», или САР, он считается настоящим светилом. Технология САР стала неотъемлемым компонентом любого важного космического проекта с 1978 года, когда на околоземную орбиту был выведен первый оснащенный системой САР спутник «Seasat». И руководителем прорывного проекта «Seasat» в NASA был Уолт Маккэндлесс.

В первой же строке резюме Уолта указана степень допуска: «совершенно секретные документы Министерства обороны США». Чуть ниже приводятся сведения об опыте работы: «Провожу частные консультации в области проектирования удаленных датчиков и спутниковых систем, а также по сопутствующим темам обработки получаемого сигнала, предварительного преобразования данных и извлечения информации». Коллеги считают его блистательным ученым.

Уолт привык быть главным. Окружающих он подчиняет себе почти бессознательно и рефлекторно. В тихом и размеренном, как у большинства выходцев с американского Запада, голосе то и дело проскальзывают железные нотки, а привычка стискивать зубы выдает избыток внутренней нервной энергии. Даже на другом конце комнаты чувствуется, как гудит в его кровеносной системе высоковольтное электричество. Смотря на него, безошибочно понимаешь, у кого Крис унаследовал свою эмоциональную силу.

Слова Уолта никто мимо ушей не пропускает. Если что-то или кто-то вызывает его неудовольствие, он начинает щурить глаза и начинает говорить короткими, резкими фразами. По словам родственников, Уолт еще остается человеком, склонным к резким переменам настроения, и может становиться мрачным и угрюмым, но в последние годы волатильность его темперамента начала сходить на нет. В 1990 году, когда Крису удалось улизнуть от родных и знакомых, в Уолте что-то переменилось. Исчезновение сына напугало и отрезвило отца, он стал человеком более мягким и толерантным.

Уолт вырос в Колорадо, в агрогородке Грили, на продуваемых всеми ветрами равнинах у границы с Вайомингом. Будучи смышленым и целеустремленным юношей, он получил грант на учебу в Университете штата Колорадо в расположенном неподалеку Форт-Коллинсе. Чтобы сводить концы с концами, он на протяжении всей учебы подрабатывал, где только мог. Некоторое время он даже работал в местном морге. Но более или менее постоянный доход ему приносило участие в популярном джазовом квартете Чарли Новака. Джаз-бэнд Новака выступал в прокуренных местных барах и кабаках с кавер-версиями танцевальных хитов и старых джазовых стандартов. Не растерявший природного таланта и по-прежнему увлеченный музыкой Уолт до сих пор время от времени дает концерты на профессиональной сцене.

В 1957 году Советы повергли Америку в ужас, запустив свой «Спутник-1». На волне последовавшей за этим истерии конгресс начал закачивать многие миллионы долларов в базирующуюся в Калифорнии аэрокосмическую индустрию. Так было положено начало космическому буму. Молодому Уолту Маккэндлессу, только что закончившему колледж, но уже женатому и ожидавшему появления первого ребенка, «Спутник» проложил дорожку в большое будущее. Получив степень бакалавра, Уолт устроился на работу в компанию Hughes Aircraft, которая сразу отправила его в Тусон продолжать образование. Спустя три года он закончил магистратуру Университета Аризоны по специальности «теория антенн». Сгорая от нетерпения внести свою лепту в космическую гонку, он защитил диплом на тему «Анализ конических спиральных антенн» и немедленно перевелся на главную базу Hughes Aircraft в Калифорнии, где в тот момент вершились великие дела.

Он купил небольшое бунгало в Торренсе, трудился не покладая рук и быстро поднимался по карьерной лестнице. В 1959 году родился Сэм, а потом, один за другим, еще четыре ребенка – Стейси, Шона, Шелли и Шэннон. Во время разработки «Сервейер-1», который впоследствии станет первым космическим аппаратом, совершившим мягкую посадку на Луну, он был назначен начальником отдела и руководителем испытаний. Яркая звезда его таланта стремительно возносилась на небосклон космической науки.

Тем не менее, к 1965 году у него начались неприятности в семейной жизни. Он расстался со своей женой Марш и начал ухаживать за двадцатидвухлетней черноглазой секретаршей по имени Вильгельмина Джонсон (в офисах Hughes Aircraft все звали ее просто Билли). Они полюбили друг друга и стали жить вместе. Вскоре Билли забеременела. За девять месяцев миниатюрная от природы Билли не смогла набрать и трех с половиной килограммов, и ей даже не пришлось носить специальную одежду для беременных. Двенадцатого февраля 1968 года Билли родила сына. Малыш родился совершенно здоровый и вполне активный, хотя весу в нем было чуть меньше нормы. Уолт подарил Билли гитару от «Джаннини», и она стала успокаивать беспокойного новорожденного, наигрывая на ней колыбельные. Через двадцать два года рейнджеры Управления национальных парков найдут эту самую гитару на заднем сиденье желтого «Датсуна», брошенного невдалеке от озера Мид.

Конечно, нам неведомо, какие хитросплетения хромосом, особенности динамики взаимоотношений с родителями или конфигурации звезд на небе стали тому виной, но Кристофер Джонсон Маккэндлесс явился на этот свет обладателем необычных талантов, несгибаемой силы воли и недюжинного упрямства. В двухлетнем возрасте он поднялся среди ночи, не потревожив родителей, вышел на улицу, забрался в соседский дом и совершил там разбойное нападение на буфет со сладостями.

В третьем классе, получив высший балл во время стандартного тестирования, он был переведен на программу ускоренного обучения для одаренных детей. «Это его совсем не порадовало, – вспоминает Билли, – потому что означало, что придется делать дополнительные задания. В результате он целую неделю добивался, чтобы его исключили из программы. Этот карапуз пытался доказать учителям, директору школы и вообще всем, кто обращал на него внимание, что ему здесь не место, потому что высокие оценки он получил по ошибке. Мы узнали об этом на первом родительском собрании. Его учительница отвела нас в сторонку и, сообщив, что «Крис живет в каком-то другом мире», растерянно покачала головой».

«Даже когда мы были еще совсем маленькие, – говорит Карин, появившаяся на свет через три года после Криса, – он был очень даже себе на уме. Нет, никакой асоциальности, – друзей у него хватало, все его любили, – но он мог просто уйти от всех и часами заниматься чем-то самостоятельно. Казалось, ему не нужны игрушки или друзья. Он умел быть один, не чувствуя одиночества».

Когда Крису исполнилось шесть, Уолту предложили место в NASA, в результате чего семье пришлось переехать в столицу страны. Маккэндлессы купили на Уиллет-драйв в пригородном Аннандейле многоуровневый дом с зелеными ставнями, эркером и уютным двориком. Через четыре года после переезда в Виргинию Уолт ушел из NASA и основал частную консалтинговую контору «User Systems, Incorporated», делами которой они с Билли управляли прямо из дома.

С деньгами было очень туго. Финансовые сложности, вызванные отказом от постоянной зарплаты в пользу нестабильности фрилансерского существования, усугублялись тем фактом, что после развода с первой женой Уолту приходилось содержать две семьи. Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, рассказывает Карин, «родители были вынуждены работать с утра до ночи. Мы просыпались утром, чтобы идти в школу, а они уже работали в своем офисе. Мы возвращались днем из школы, они по-прежнему работали в своем офисе. Мы ложились вечером спать, а они так и продолжали работать у себя в офисе. В конце концов, им сообща удалось наладить бизнес и начать зарабатывать кучу денег, но потрудиться для этого пришлось изрядно».

Такой образ жизни был чреват стрессами и нервными срывами. И Уолт, и Билли были людьми вспыльчивыми, эмоциональными и несговорчивыми. Время от времени накопившееся напряжение приводило к громким скандалам. В частых приступах ярости они по очереди грозили друг другу разводом. Конечно, все это были одни только слова, говорит Карин, но, «мне кажется, что именно поэтому мы с Крисом стали так близки. Мы научились рассчитывать только друг на друга в моменты, когда у мамы с отцом не ладились отношения».

Но бывали в их жизни и хорошие времена. По выходным, когда детям не надо было идти в школу, все семейство отправлялось в путешествия. Они ездили в Виргиния-Бич и на побережье Каролины, в Колорадо, чтобы навестить детей Уолта от первого брака, на Великие озера и в горы Голубого хребта. «У нас был большой «Шевроле Субурбан», и мы либо ночевали прямо в нем, либо ставили палатку, – рассказывает Уолт. – Позднее мы купили жилой прицеп от Airstream и ездили с ним. Крис обожал эти поездки, и чем дольше они были, тем лучше. У нас в роду многим была свойственна тяга к странствиям, и с самого начала было понятно, что Крис ее унаследовал».

Во время своих путешествий Маккэндлессы заезжали и в Айрон-Маунтин, небольшой шахтерский городок в лесах Мичигана, где провела детство Билли. Она была одной из шести детей в семье. По идее, отец Билли Лорен Джонсон шоферил на грузовиках, но, по ее словам, «долго на одной и той же работе никогда не задерживался».

«Отец Билли в общество не очень-то вписывался, – поясняет Уолт. – В этом и во многом другом они с Крисом были очень схожи».

Лорен Джонсон был упрямым гордецом, мечтателем, любителем дикой природы, поэтом и музыкантом-самоучкой. О его взаимоотношениях с тварями лесными по всей округе ходили легенды. «Он все время спасал каких-нибудь зверюшек, – говорит Билли. – Бывало, найдет животное в капкане, притащит домой, ампутирует ему сломанную ногу, вылечит да отпустит на волю. Однажды он сбил на дороге олениху, оставив сиротой ее детеныша. Страдал по этому поводу ужасно. Но олененка привез домой и вырастил у нас за печкой, ухаживал за ним, словно за своим собственным ребенком».

Чтобы прокормить семью, Лорен не единожды брался за предпринимательские проекты, но каждый раз все заканчивалось не особенно успешно. Он разводил кур, потом норок и шиншилл. Он открыл конюшню и за деньги катал туристов на лошадях. Но, хотя убивать животных ему всегда было не по душе, львиную долю еды для семейного стола ему приходилось добывать охотой. «Отец плакал каждый раз, когда убивал оленя, – говорит Билли, – но нам надо было что-то есть, и поэтому он это делал».

Кроме того, он работал охотничьим проводником, и это доставляло ему еще большие мучения. «К нам в своих здоровенных «Кадиллаках» наезжали городские, и отец на неделю вывозил их в свой охотничий лагерь. Отец гарантировал им, что домой они вернутся с оленем, но они, в большинстве своем, и стреляли паршиво, и пили беспробудно, в результате чего отцу приходилось самому добывать им трофеи. Боже, как он ненавидел эту работу».

Неудивительно, что Лорен полюбил Криса. Да и Крис обожал своего деда. Провинциальная смекалистость старика, его близость к дикой природе произвели на парня огромное впечатление.

В свой самый первый поход с ночевкой на природе Крис отправился в восьмилетнем возрасте. Уолт взял его в трехдневное пешее путешествие по Национальному парку Шенандоа с восхождением на гору Олд-Рэг. Они взошли на вершину, причем Крис на протяжении всего похода сам нес свой рюкзак. Вылазки на Олд-Рэг стали для отца с сыном своеобразной традицией, и впоследствии они повторяли их ежегодно.

Когда Крис подрос, Уолт взял Билли и детей от обоих браков в Колорадо. Там они должны были подняться на Лонгс-Пик, высочайшую вершину Скалистых гор, высотой 4,3 километра над уровнем моря. Уолту, Крису и младшему сыну Уолта от первого брака удалось достичь четырехкилометровой отметки, и там, на перевале Замочная Скважина, Уолт решил повернуть обратно. Он устал и плохо чувствовал себя из-за высоты. Дорога наверх показалась ему слишком сложной и опасной. «Да, мне уже хватило, – рассказывает Уолт, – но Крис заявил, что хочет идти до конца. Я сказал, ни в коем случае. Ему тогда было всего двенадцать, и ему оставалось только ныть и жаловаться. Было бы ему четырнадцать-пятнадцать, он точно просто пошел бы дальше сам».

Уолт погружается в молчание и некоторое время смотрит пустым взглядом в пространство. «Крис не знал страха даже в детстве, – говорит он после долгой паузы, – он думал, что с ним ровным счетом ничего плохого случиться не может. Нам то и дело приходилось оттаскивать его от самого края пропасти».

Крис добивался успеха во всем, что его интересовало. Если говорить об учебе, то он, практически не напрягаясь, приносил домой одни пятерки. Ниже четверки он опустился всего один раз, когда в старших классах получил два балла по физике. Увидев табель, Уолт сразу же договорился о встрече с учителем, чтобы разобраться, в чем была проблема. «Это был отставной полковник ВВС, – вспоминает Уолт. – Старик старых правил, несгибаемый традиционалист. У него было больше двухсот учеников, и поэтому он еще в начале семестра объяснил им, что лабораторные следует оформлять по определенному шаблону, чтобы их было легче проверять. Но Крису это правило показалось дурацким, и он его проигнорировал. Задание он выполнил, да только оформил неправильно, вот учитель и влепил ему двойку. Побеседовав с физиком, я вернулся домой и сказал Крису, что пару он получил вполне по заслугам».

В смысле природной музыкальности и Крис, и Карин пошли в отца. Крис научился играть на гитаре, фортепиано и валторне. «В его возрасте это было странно, – говорит Уолт, – но он обожал Тони Беннетта. Он, бывало, пел что-нибудь типа «Ночь нежна», а я аккомпанировал ему на пианино. Пел он просто замечательно». И правда, на шутливых видеозаписях из колледжа можно увидеть, с каким куражом и уверенностью он, словно профессиональный крунер эпохи ночных клубов, исполняет «Лето у моря» и другие номера.

Оказавшись весьма одаренным валторнистом, он еще в подростковом возрасте был приглашен в университетский симфонический оркестр, но ушел из него, по словам Уолта, не согласившись с правилами, насаждаемыми его руководителем. По воспоминаниям Карин, дело было не только в этом: «Он бросил играть в оркестре не только из-за того, что не любил, когда ему указывают, что надо делать, но и отчасти из-за меня. Я во всем подражала Крису и поэтому тоже начала играть на валторне. И это был единственный случай, когда у меня получилось лучше, чем у него. Я только что перешла в старшие классы, а он был уже на пороге выпуска, и тут я становлюсь первой валторной в оркестре. Понятное дело, что вторым номером после своей сопливой сестры он быть не собирался».

Тем не менее, такое соперничество в музыкальной области никак не повредило их отношениям. Крис с Карин дружили с младых ногтей и в детстве проводили много часов за строительством крепостей из подушек и одеял в гостиной своего аннандейлского дома. «Он обо мне очень заботился, – говорит Карин, – всегда меня защищал. Когда мы шли по улице, он обязательно держал меня за руку. Когда он перешел в старшие классы, а я была еще в начальной, занятия у него заканчивались раньше, но он после школы зависал у своего приятеля Брайана Пасковица, чтобы встретить меня и проводить домой».

У Билли Крис унаследовал ангельские черты лица, особенно глаза, в темных глубинах которых отражались все его эмоции. Несмотря на небольшой рост (на групповых школьных фотографиях он, будучи самым маленьким в классе, всегда стоял в первом ряду), Крис отличался физической силой и координированностью. Он пробовал себя во множестве разных видов спорта, но разобраться в их хитростях и деталях ему каждый раз не хватало терпения. Когда семья Маккэндлесс отправлялась кататься на горных лыжах в Колорадо, он не заморачивался техникой поворотов и торможения. Он просто набычивался как горилла, для равновесия пошире расставлял ноги, а потом несся по прямой вниз. Аналогично, говорит Уолт, «когда я пытался научить Криса играть в гольф, он наотрез отказывался понимать, что в этой игре форма определяет содержание и поэтому очень важны нюансы. Крис просто размахивался как можно шире и что есть силы лупил по мячу. И так происходило каждый раз. Иногда мяч летел на сотни и сотни метров вперед, но гораздо чаще он выбивал его вообще неизвестно куда».

«У Криса было столько талантов, – продолжает Уолт. – Но стоило только попытаться чему-то его научить или что-то подсказать, чтобы довести его навыки до совершенства, он сразу же прятался за стену. Никаких наставлений он не переносил категорически. Я и сам хорошо играю в ракетбол, и Криса научил, когда ему было еще около одиннадцати. К пятнадцати-шестнадцати годам он стал регулярно меня обыгрывать. Двигался он быстро, ракеткой работал мощно, но когда я предложил ему поработать над некоторыми техническими огрехами, он и слушать меня не захотел. И вот, как-то раз на турнире ему выпало сразиться с очень опытным сорокапятилетним игроком. Крис в первые же минуты набрал целую кучу очков, но соперник методично испытывал его на прочность и искал слабые места. Стоило ему только понять, какие подачи Крис принимать не очень умеет, исход игры был предрешен, потому что других ударов Крис до конца матча больше не видел».

Все, что не касалось базовых технических навыков, то есть нюансы игры или ее стратегию, Крису объяснять было бесполезно. К решению любых проблем он подходил одним-единственным образом: в лоб, с налету, обрушивая на возникшее препятствие всю свою энергию. В результате его часто постигали большие разочарования. Найти свое призвание в спорте он смог, только занявшись бегом, то есть видом, в котором хорошие результаты обеспечиваются силой воли и целеустремленностью, а не тонкостями стратегии и тактическими хитростями. В десятилетнем возрасте он впервые принял участие в соревнованиях, выйдя на старт десятикилометрового марафона. Обойдя больше тысячи взрослых бегунов и придя к финишу шестьдесят девятым, он понял, что этот спорт для него. Уже через несколько лет, будучи еще подростком, он стал одним из лучших стайеров региона.

Когда Крису было двенадцать, Крис с Билли купили Карин щенка шелти. Собаку назвали Бакли, и Крис взял в привычку брать его с собой на ежедневные тренировочные пробежки. «По идее, Бакли был мой пес, – говорит Карин, – но их с Крисом было и водой не разлить. По пути домой они пускались наперегонки, и быстроногий Бак всегда прибегал первым. Я помню, в каком восторге был Крис, когда ему удалось впервые обогнать Бакли. Он начал носиться по всему дому с воплями: "Я победил Бака! Я победил Бака!"».

В средней школе имени У. Т. Вудсона, расположенной в Фэрфаксе крупной государственной школе, всегда славившейся высоким качеством преподавания и спортивными достижениями своих учеников, Крис был капитаном команды по кроссу. Он с огромным удовольствием выступал в этой роли и постоянно придумывал все новые изнурительные системы тренировок, о которых члены его команды не могут забыть до сего дня.

«Он искренне считал, что надо заставлять себя выкладываться до предела, – объясняет Горди Кукуллу, бывший самым молодым в команде. – Крис придумал технику тренировок «Воины дорог». Он выводил нас на убийственно длинные пробежки по фермерским полям, стройплощадкам и прочим местам, где нам находиться не следовало бы, и намеренно делал все для того, чтобы мы заблудились. Мы изо всех сил носились по незнакомым дорогам, лесным чащобам, и вообще где угодно. Смысл всего этого был в том, чтобы растерять все ориентиры и оказаться на совершенно неизведанной территории. Потом мы бежали немного помедленнее до тех пор, пока не находилась какая-нибудь знакомая дорожка, и после этого снова во весь опор неслись домой. В каком-то смысле именно так Крис всю жизнь и жил».

Маккэндлесс относился к бегу как к духовной практике, граничащей с религией. «Крис не раз пытался мотивировать нас, используя этот духовный аспект, – вспоминает Эрик Хатауэй, еще один его приятель по команде. – Он приказывал нам думать обо всем существующем в этом мире зле, обо всей ненависти, и потом представлять себе, что мы бежим вопреки сопротивлению сил мрака, не замечая стены зла, мешающей нам показывать самые лучшие результаты. Он верил, что все дело в психологии, что любые рекорды покорятся нам, если мы сможем собрать в кулак всю нашу энергию. Будучи впечатлительными школьниками, мы, раскрыв рот, слушали эти его рассказы».

Тем не менее, бег был для него не только духовным упражнением, но и вызовом. Когда Маккэндлесс бежал, он бежал, чтобы побеждать. «Крис относился к бегу очень серьезно, – говорит Крис Макси Гиллмер, единственная девушка в команде, ставшая ему, наверно, самым близким другом в школе Вудсона. – Я помню, как стояла у финиша, смотрела, как он бежит, и понимала, насколько важна для него победа и как велико будет его разочарование, если он не сможет показать те результаты, на которые рассчитывал. После неудачных гонок или даже тренировок, когда он показывал не самое лучшее время, Крис относился к себе очень жестоко. И говорить об этом ни с кем не хотел. Если я делала попытки его утешить, он раздражался и отфутболивал меня какой-нибудь резкой фразой. Все свои разочарования он держал в себе. Он просто уходил куда-нибудь подальше и предавался самобичеванию».

«С такой серьезностью Крис относился не только к бегу, – добавляет Гиллмер. – Он был таким буквально во всем. В школьные годы мало кто задумывается о всяческих глобальных проблемах, но он о них думал, и я тоже, и именно поэтому мы с ним так подружились. Во время обеденного перерыва мы часто торчали в раздевалке и говорили о жизни, о том, куда катится этот мир, и прочих серьезных вещах. Я – черная, и никогда не могла понять, почему всех вокруг так занимают вопросы расовой принадлежности. И Крис со мной о таких вещах говорил совершенно свободно. Он понимал. И относился ко многим вопросам точно так же, как и я. Он мне очень нравился. Реально хороший парень был».

Любую несправедливость, творившуюся в мире, он воспринимал близко к сердцу. Когда он учился в старших классах школы Вудсона, ему покоя не давала проблема расовой дискриминации в Южной Африке. Он всерьез предлагал друзьям пробраться туда с контрабандным грузом оружия и встать в ряды борцов с апартеидом. «Мы по этому поводу время от времени сильно цапались, – вспоминает Хатауэй. – Крис не любил действовать по официальным каналам, зависеть от системы, ждать своей очереди. Он все время говорил: "Ладно тебе, Эрик, нам вполне по силам собрать сколько нужно денег и самостоятельно двинуть в Южную Африку. Хоть прямо сейчас это можно сделать. Самое главное – принять решение". А я ему возражал, что мы еще всего лишь мальчишки и никакого толку там от нас не будет. Но спорить с ним было бесполезно. Он сразу отвечал фразами типа: "Ага, я так понимаю, тебе совершенно наплевать, что такое хорошо и что такое плохо"».

По выходным, когда его школьные приятели устраивали пивные вечеринки или пытались как-нибудь проскользнуть в бары Джорджтауна, Маккэндлесс отправлялся бродить по вашингтонским трущобам. Он вел беседы с проститутками и бомжами, покупал им еду, искренне пытался придумать способы улучшить их положение.

«Крис понять не мог, как вообще людям могут позволять жить в голоде. Особенно в нашей стране, – говорит Билли. – Он мог возмущаться этим часами».

Однажды Крис подобрал на улицах Вашингтона одного из бездомных, привез его в зеленый, благополучный Аннандейл и втихаря поселил в припаркованном у гаража семейном туристическом трейлере. Уолт с Билли даже не знали, что практически у них в доме живет какой-то бродяга.

В другой раз Крис подкатил к дому Хатауэев и позвал Эрика прокатиться в город. «Круто! – подумал, как ему помнится, в тот момент Эрик. – Это было в пятницу вечером, и я посчитал, что мы поедем на какую-нибудь гулянку в Джорджтаун. Но вместо этого Крис остановил машину на Четырнадцатой улице, которая в те времена находилась в одном из самых неблагополучных районов города, и сказал: «Знаешь, Эрик, обо всем этом можно прочитать в газетах, но понять такую жизнь можно, только окунувшись в нее с головой. Этим-то мы с тобой сегодня вечером и займемся». Потом мы несколько часов бродили по каким-то жутким местам, разговаривали с сутенерами, шлюхами и прочей швалью. Мне, могу вам сказать, было реально страшно».

«К концу вечера Крис спросил, сколько у меня с собой денег. Я сказал, что долларов пять. У него было десять. «Хорошо, тогда за тобой бензин, – сказал он мне, – а я куплю еды». В общем, он накупил на десятку большой пакет гамбургеров, и мы ездили по улицам и раздавали их вонючим бомжам, что ночуют на решетках теплотрасс. Это была самая странная пятница в моей жизни. Но Крис такими вещами занимался все время».

Еще в начале своего последнего года учебы в Вудсоне Крис заявил родителям, что в колледж поступать не собирается. Когда Уолт с Билли сказали ему, что без диплома колледжа он не построит карьеру, Крис ответил, что карьера – это унизительное «изобретение двадцатого века», что она, скорее, пассив, чем актив для жизни и что, спасибо, конечно, за заботу, но он и без всякой карьеры прекрасно обойдется.

«Все это нас изрядно обеспокоило, – признает Уолт. – Мы с Билли выросли в рабочих семьях. Да, для нас диплом – это очень серьезно, и мы трудились в поте лица, чтобы иметь возможность дать своим детям хорошее образование. В результате Билли усадила Криса перед собой и сказала: "Если ты действительно хочешь изменить мир, если хочешь помогать тем, кому в жизни повезло меньше, чем тебе, сначала обеспечь себе эту возможность. Пойдешь в колледж, выучишься на юриста и тогда сможешь делать настоящие дела"».

«Крис хорошо учился, – говорит Хатауэй, – в неприятности не попадал, во всем добивался успеха, делал все, что было положено. В действительности никаких поводов для недовольства у его родителей и быть не могло. Но с колледжем они на него серьезно наехали и, чего бы они ему там ни сказали, оно, судя по всему, сработало, потому что он, в конечном счете, отправился в Эмори. Хоть и считал всю эту затею пустой тратой денег и времени».

Вообще-то достаточно удивительно, что Крис сдался под давлением Уолта и Билли в случае с колледжем, наотрез отказываясь их слушать по великому множеству других вопросов. Но таких явных противоречий во взаимоотношениях Криса с родителями было предостаточно. Бывая в гостях у Крис Гиллмер, он часто перемывал кости Уолту с Билли, выставляя их сатрапами, неспособными прислушиваться к голосу разума. Но в компании парней, скажем Хатауэя, Кукуллу или еще одной звезды спортивного бега Энди Горовица, он на родителей почти никогда не жаловался. «У меня сложилось впечатление, что родители у него были вполне приятные люди, – говорит Хатауэй, – что в действительности они мало чем отличались от моих собственных или любых других. Крис просто терпеть не мог, когда ему указывали, что надо делать. Мне кажется, ему каких родителей ни дай, все равно было бы с ними плохо. Ему вообще сама концепция родителей и детей была не по душе».

Характер Маккэндлесса озадачивал своей сложностью. Иногда Крис абсолютно замыкался в себе, иногда мог быть предельно открытым и общительным человеком. Он чрезвычайно остро реагировал на любую социальную несправедливость, но молчаливым и перманентно угрюмым проповедником добра, не одобрявшим развлечения и веселье, не был. Наоборот, он любил время от времени пропустить стаканчик-другой и никогда не упускал случая порисоваться перед публикой.

Но самым парадоксальным аспектом его личности было отношение к деньгам. Уолт с Билли все детство прожили в бедности, сделали все, чтобы из нее выбраться, и теперь с удовольствием пользовались плодами своих трудов, не видя в этом ничего дурного. «Мы всю жизнь работали, работали и работали, – подчеркивает Билли. – Мы отказывали себе во всем, пока дети были еще маленькие, мы копили деньги и вкладывали их в будущее». Когда это будущее, наконец, наступило, благополучие стало для них не поводом кичиться перед другими, а просто возможностью жить лучше, то есть хорошо одеваться, время от времени покупать Билли украшения и ездить на «Кадиллаке». Они ездили с детьми в Европу, возили их в круизы по Карибам и на горнолыжные курорты в Брекенридже. И Крис, признается Билли, «стыдился всего этого».

Этот юный толстовец считал богатство воплощением зла, постыдным, губительным для души пороком. Самое смешное, что сам Маккэндлесс при всем при этом был прирожденным капиталистом с необычайным талантом к зарабатыванию денег. «Крис всегда был предпринимателем, – со смехом говорит Билли. – С самого детства».

Еще в восьмилетнем возрасте он взялся выращивать на заднем дворе аннандейлского дома овощи и продавать их по всей округе. «Только представьте себе: милый карапуз ходит по дворам с тележкой, нагруженной свежими бобами, помидорами и перцами, – говорит Карин. – Кто мог устоять? И Крис это прекрасно понимал. Он делал умильное лицо, типа: «Смотрите, какой я умница! Фасоли у меня не купите?» Домой он приходил с пустой тележкой и комком банкнот в кулаке».

Когда ему исполнилось двенадцать, Крис открыл собственную копировальную контору с бесплатным вывозом оригиналов и доставкой копий. Он напечатал стопку рекламных листовок и начал копировать документы заказчиков на ксероксе, стоящем в родительском офисе. Родителям он платил по несколько центов за каждую копию, с клиентов брал на пару центов меньше, чем копировальная контора на углу улицы и в результате получал неплохой навар.

В 1985 году, на втором году учебы в школе Вудсона, Крис устроился к местному строительному подрядчику агентом по продажам. Он ходил по окрестностям, разыскивая желающих обшить дом сайдингом или отремонтировать кухню. Успехов в этом деле он достиг необычайных. Уже через несколько месяцев он нанял себе в помощники еще пять-шесть школьников, а на банковском счете накопил семь тысяч долларов. Часть этих денег он пустил на покупку подержанного желтого «Датсуна В210».

У Криса проявился такой выдающийся талант к торговой деятельности, что весной 1986 года, незадолго до выпускной церемонии, владелец строительной компании позвонил Уолту и предложил оплатить колледж при условии, что Уолт уговорит сына не увольняться и не уезжать в Эмори, а остаться на время учебы в Аннандейле и продолжать работать.

«Когда я рассказал об этом предложении Крису, – говорит Уолт, – он даже и думать о нем не стал. А начальнику сказал, что у него совсем другие планы». Крис заявил, что сразу по окончании школы он сядет за руль своей новой машины и на все лето отправится колесить по стране. В тот момент никто и подумать не мог, что эта поездка станет первой в целой серии длинных трансконтинентальных путешествий. Точно так же никому в семье не могло прийти в голову, что случайное открытие, сделанное Крисом во время этого первого путешествия, заставит его замкнуться в себе, отдалиться от родных и, в конечном счете, погрузит и его самого, и всех любящих его людей в трясину злобы, взаимного непонимания и отчаяния.

Глава двенадцатая. Тайна отца

Не надо мне любви, не надо денег, не надо славы – дайте мне только истину. Я сидел за столом, где было изобилие роскошных яств и вин и раболепные слуги, но не было ни искренности, ни истины, – и я ушел голодным из этого негостеприимного дома. Гостеприимство было там так же холодно, как лед.

Генри Дэвид Торо

«Уолден, или Жизнь в лесу

ФРАЗЫ, ВЫДЕЛЕННЫЕ В ОДНОЙ ИЗ КНИГ, НАЙДЕННЫХ РЯДОМ С ОСТАНКАМИ КРИСА МАККЭНДЛЕССА.

В ВЕРХНЕЙ ЧАСТИ СТРАНИЦЫ РУКОЙ МАККЭНДЛЕССА БОЛЬШИМИ ПЕЧАТНЫМИ БУКВАМИ БЫЛО ВЫВЕДЕНО СЛОВО «ИСТИНА».

Дети невинны и любят справедливость, тогда как мы в большинстве своем порочны и, естественно, предпочитаем милосердие.

Г. К. Честертон

В знойный летний уик-энд 1986 года, после выпускной церемонии в школе Вудсона, родители устроили в честь Криса вечеринку. Десятого июня, то есть всего через несколько дней, должен был быть день рождения Уолта, и Крис прямо на своей вечеринке подарил ему очень дорогой телескоп от «Questar».

«Я была там и помню, как Крис подарил отцу телескоп, – говорит Карин. – Он в тот момент уже хлопнул несколько рюмок и был изрядно поддатый. Его пробило на эмоции, он расчувствовался и чуть не в слезах начал говорить отцу, что, несмотря на все их разногласия, он очень благодарен ему за все, что тот для него сделал. Крис рассказал, как глубоко уважает отца за то, что ему все в жизни пришлось начинать с нуля, что пришлось расшибаться в лепешку, чтобы прокормить восьмерых детей. Трогательная была речь. Там у всех глаза были на мокром месте. А потом он взял и уехал в это свое путешествие».

Уолт с Билли не пытались остановить Криса, но, тем не менее, уговорили его взять на всякий пожарный кредитную карту отца, а также стребовали с него обещание каждые три дня звонить домой. «Конечно, сердце у нас было не на месте все время, пока его не было, – говорит Уолт, – но убедить его отказаться от своих планов не было никакой возможности».

Уехав из Виргинии, Крис отправился на юг, потом свернул на запад и через равнины Техаса и духоту Нью-Мексико и Аризоны добрался до побережья Тихого океана. Поначалу он выполнял свое обещание и каждые несколько дней звонил родителям, но потом стал делать это все реже и реже. Дома он появился всего за два дня до начала осеннего семестра в Эмори. Когда он переступил порог своего аннандейлского дома, родители увидели исхудавшего (за время поездки и без того худой Крис потерял почти четырнадцать килограммов) человека с лохматой бородой и длинными свалявшимися волосами.

«Услышав, что брат вернулся домой, – говорит Карин, – я бросилась в его комнату поболтать, но он уже рухнул на кровать и заснул. Какой же он был худой! Очень был похож на Христа, каким его изображают на кресте. Мама, увидев, во что он превратился, чуть рассудка не лишилась. Она сразу же начала жарить да парить как сумасшедшая, чтобы побыстрее его откормить».

Оказалось, что ближе к концу своего путешествия Крис заблудился в пустыне Мохаве и чуть не погиб от обезвоживания. Рассказ об этой чрезвычайно опасной ситуации очень обеспокоил родителей парня, но найти способ втолковать сыну, что в будущем нужно вести себя гораздо осторожнее, они не могли. «Крису удавалось почти все, за что он брался, – размышляет Уолт, – и в результате он слишком уж переоценивал свои силы. Когда мы пытались отговорить его от какого-нибудь решения, он не вступал в споры. Он просто вежливо кивал головой, а потом делал все по-своему».

«По этой причине я поначалу с ним о безопасности даже не заговаривал. Мы с ним играли в теннис, болтали о том да о сем, но потом я все-таки усадил его поговорить о ненужных рисках. К тому моменту я уже понял, что делать это в лоб – «Ради Бога, больше таких фортелей никогда не выкидывай!» – с Крисом будет бессмысленно. Вместо этого я попробовал объяснить ему, что мы совсем не против его путешествий, что нам просто хотелось бы, чтобы он вел себя поосторожнее и регулярно сообщал нам, где находится».

Как ни прискорбно, но Крис воспринял все эти робкие отцовские советы в штыки. В конечном итоге с момента этой беседы Крис стал еще менее охотно рассказывать родным о своих планах.

«Крис считал наше беспокойство за него проявлением полного идиотизма», – говорит Билли.

В ходе своих путешествий Крис купил где-то большое мачете и ружье калибра 30–06 и отказался расставаться с ними, когда Уолт с Билли повезли его в Атланту обустраиваться в колледже. «Когда мы с Крисом поднялись к нему в общежитие, – со смехом говорит Уолт, – я подумал, что родителей его соседа по комнате тут же инфаркт хватит. В комнату уже поселили парнишку из Коннектикута, на вид явного ботаника из дорогой частной школы, и тут вваливается наш бородатый Иеремия Джонсон, в застиранной одежде, да еще и с тесаком и ружьем для оленьей охоты. И знаете что? Уже через полтора месяца этот ботан вылетел, а Крис пробился в список лучших студентов».

Начался учебный год и, к радостному удивлению родителей, Крису вроде бы очень понравилось в Эмори. Он побрился, постригся и снова вернулся к своему школьному образу аккуратного и подтянутого молодого человека. Он учился практически только на «отлично», начал писать статьи в студенческую газету. Мало того, он даже стал с большим воодушевлением говорить о поступлении в юридический сразу же по окончании колледжа. «Я думаю, – похвастался он как-то раз Уолту, – что оценки позволят мне поступить даже в Гарвардскую школу права».

Вернувшись в Аннандейл на лето после первого года учебы в Эмори, Крис взялся разрабатывать программный продукт для родительской компании. «Программа, которую он написал в то лето, оказалась просто безупречной, – говорит Уолт. – Мы до сих пор и сами ею пользуемся, и продаем копии своим клиентам. Но когда я попросил Криса показать мне, как он ее написал и почему она работает именно таким образом, он отказался. «Самое главное, она работает, – сказал он, – а как и почему – это тебя не касается». Одним словом, Крис в своем репертуаре, но меня это просто взбесило. Из него бы получился отличный агент ЦРУ… я серьезно, у меня там есть знакомые. Он говорил нам ровно столько, сколько, по его мнению, нам следовало знать, и не больше. И был таким во всем».

Крис часто озадачивал родителей своим поведением. Он мог быть беспредельно щедрым и заботливым человеком, но были в нем и более мрачные черты, например, мономания, крайняя нетерпеливость и зацикленность на самом себе. И все эти качества только усиливались в годы учебы в колледже.

«Я встретился с Крисом на вечеринке после того, как он закончил второй курс, – вспоминает Эрик Хатауэй, – и сразу увидел, как сильно он изменился. Он стал интровертом, и в общении от него веяло холодом. Когда я сказал ему «привет, Крис, как я рад тебя видеть», он с цинизмом ответил мне: «Ага, все так говорят». Достучаться до него было очень трудно. Разговаривать он, казалось, не хотел ни о чем, кроме учебы. Социальная жизнь в Эмори вращалась вокруг студенческих братств и ученических клубов, а Крис во всем этом никакого участия принимать не хотел. Мне думается, что когда все окружающие разбрелись по этим тусовкам, он окончательно отдалился от своих старых друзей и еще больше погрузился в себя».

В лето между вторым и третьим курсами Крис снова вернулся в Аннандейл и устроился развозить пиццу. «Ему было совершенно наплевать, что это не крутая и не престижная работа, – говорит Карин. – Он заработал целую кучу денег. Я помню, он приходил домой и садился за кухонный стол подбивать баланс. Как бы он ни уставал за день, ему все равно обязательно надо было посчитать, сколько миль он проехал, сколько в Domino’s Pizza ему выдали на бензин, сколько он потратил на бензин в реальности, сколько заработал за день чистыми и как эта сумма соотносится с заработком за тот же день прошлой недели. Он учитывал все факторы и рассчитывал все суммы и нередко показывал мне, как это нужно делать, чтобы бизнес шел как по маслу. Казалось, сами деньги его интересуют гораздо меньше того факта, что он умеет их зарабатывать. Для него это была своеобразная игра, а деньги служили всего лишь фишками для ведения счета».

Взаимоотношения Криса с родителями, остававшиеся на удивление цивильными со времен окончания школы, в то лето дали серьезную трещину, и Уолт с Билли до сих пор не могут понять почему. По словам Билли: «Он стал на нас чаще срываться, а еще совсем замкнулся в себе… хотя нет, это неправильное определение. Крис никогда не был замкнутым. Он просто стал проводить больше времени в одиночестве и перестал рассказывать нам о том, что у него на уме».

Искрой, распалившей невидимый, но пожиравший Криса изнутри пожар злобы, стало открытие, сделанное им позапрошлым летом во время первого путешествия по стране. Оказавшись в Калифорнии, он заехал в Эль-Сегундо, где провел первые шесть лет своей жизни. Навестив некоторое количество оставшихся в тех краях старых друзей семьи и получив от них ответы на свои вопросы, Крис смог восстановить картину последних лет первого брака своего отца и последующего развода… то есть узнать факты, о которых его родители предпочитали умалчивать.

Разрыв Уолта с первой женой Марш отнюдь не был одномоментным расставанием по обоюдному согласию, после которого люди остаются друзьями. Даже влюбившись в Билли и уйдя к ней, даже уже после того, как она родила ему Криса, Уолт еще долго продолжал поддерживать тайную связь с Марш, пытаясь жить на два дома и на две семьи одновременно. Он врал, а когда ложь вскрывалась, снова выдумывал чего-нибудь, чтобы объяснить изначальный обман. Через два года после рождения Криса Уолт стал отцом еще одного сына – Куинна Маккэндлесса, только матерью его была Марш. Окончательное разоблачение его попыток вести двойную жизнь стало для всех болезненным ударом, оставившим ужасные раны.

В конечном итоге Уолт, Билли, Крис и Карин переехали жить на Восточное побережье США. Юридическая процедура развода с Марш была наконец-то завершена, и Уолт с Билли получили возможность вступить в законный брак. Они постарались оставить все неприятности в прошлом и сосредоточились на строительстве новой жизни. С тех пор прошло два десятка лет. Все стали мудрее, обиды, боль и муки ревности растаяли в тумане времен. Казалось, через шторм удалось пройти без потерь. Но потом, в 1986 году, Крис поехал в Эль-Сегундо, обошел старых знакомых и узнал все самые болезненные подробности этого эпизода семейной жизни.

«Крис был из тех, кто держит все в себе, – отмечает Карин. – Если его что-то беспокоило, он никогда не говорил об этом прямо. Он циклился на случившемся, увеличивая внутреннее напряжение и накапливая негативные эмоции». Судя по всему, именно это и происходило с ним в годы, последовавшие за сделанным в Эль-Сегундо открытием.

Дети склонны быть самыми беспощадными судьями своих родителей и считать, что их проступки не заслуживают никакого снисхождения, и у Криса это проявилось особенно ярко. Он, в отличие даже от многих своих сверстников, видел жизнь исключительно в черно-белых цветах. В оценке себя самого и всех окружающих он пользовался до невозможности жестким кодексом моральных правил.

Как ни странно, к некоторым людям Крис эти высочайшие стандарты применять не торопился. Один из тех, кем он открыто восхищался два последних года жизни, пил как бочка, волочился за каждой юбкой и регулярно колотил своих подружек. Крис прекрасно знал обо всех недостатках этого человека, но прощал их. Кроме того, он точно так же прощал или просто игнорировал недостатки и своих литературных кумиров: Джек Лондон был горьким пьяницей, Толстой, прославленный пропагандист целомудрия, в молодости совсем не чурался сексуальных приключений и в результате стал отцом минимум тринадцати детей, часть из которых были зачаты в те времена, когда строгий граф уже взялся громогласно клеймить в своих текстах грех плотской любви.

Подобно многим другим, Крис судил творцов и близких людей по их делам, а не по аспектам личной жизни, но оказался совершенно не способен отнестись с такой же снисходительностью к отцу. Каждый раз когда Уолт Маккэндлесс проявлял строгость и делал какие-то замечания самому Крису, Карин или их сводным братьям, Крис начинал циклиться на его грехах многолетней давности и молчаливо обвинять его в лицемерии и ханжестве. Крис вел самый тщательный учет этих обид и в конечном итоге вогнал себя в такую истерику праведного гнева, что держать ее внутри себя у него уже не было никакой возможности.

Раскопав подробности развода Уолта, Крис на протяжении двух лет умудрялся держать в себе нарастающую злобу, но, в конце концов, этот нарыв все-таки прорвался, и она выплеснулась на поверхность. Парень не мог простить отцу ошибки юности, но еще меньше он был склонен простить попытки утаить от него все случившееся. Позднее он заявил Карин, что в результате обмана, на который пошли Уолт с Билли, «все его детство превратилось в сплошную выдумку». Но ни тогда, ни потом он так и не вызвал родителей на откровенный разговор и не рассказал им обо всем, что ему стало известно. Вместо этого он предпочел хранить эти мрачные факты в тайне, а ярость свою изливать косвенными методами, то есть через угрюмое молчание и замкнутость.

В 1988 году, вместе с крепнущей ненавистью к родителям, в нем обострилось и ощущение несправедливости всего окружающего мира. Билли вспоминает, что именно в этом году «Крис начал жаловаться на засилье богатых мажоров в Эмори». Для изучения он все чаще и чаще стал выбирать такие злободневные темы, как расизм, угроза мирового голода и несправедливое распределение богатств. Тем не менее, несмотря на его отвращение к деньгам и к демонстративному потреблению, либералом Криса назвать было трудно.

И правда, он охотно высмеивал политику Демократической партии и открыто восхищался Рональдом Рейганом. Дошло до того, что в Эмори он стал одним из основателей Студенческого Республиканского клуба. Наверно, лучше всего внешне парадоксальная политическая позиция Криса объясняется заявлением, которое Генри Дэвид Торо сделал в своем трактате «О гражданском неповиновении»: «Мне по душе девиз – "То правительство хорошо, которое правит меньше всего"». В остальном его политические взгляды охарактеризовать очень нелегко.

Будучи одним из редакторов газеты The Emory Wheel, он написал великое множество заметок и комментариев. Читая их спустя пять лет, понимаешь, насколько молод и горяч был Маккэндлесс. Свое мнение, подкрепляемое весьма специфическими логическими выкладками, он высказывал буквально обо всем, что происходило на свете. Он издевался над Джимми Картером и Джо Байденом, требовал отставки Генерального прокурора Эдвина Миза, клеймил правохристианских фанатиков, призывал к бдительности перед лицом советской угрозы, бичевал японцев за китобойный промысел и доказывал, что Джесси Джексон имеет право стать кандидатом на пост президента страны. Редакционная статья Криса Маккэндлесса от 1 марта 1988 года начинается с вполне типичных для него резких деклараций: «Сегодня мы начинаем третий месяц жизни в 1988 году и уже видим, что этот год обещает стать одним из самых скандальных и политически коррумпированных периодов в новейшей истории…» Вспоминая Маккэндлесса, редактор газеты Крис Моррис называет его «эмоционально напряженным».

В быстро тающих кругах приятелей Маккэндлесса замечали, что эта «эмоциональная напряженность» возрастает буквально с каждым месяцем. Весной 1989 года, сразу же после окончания занятий, Крис отправился в своем «Датсуне» в очередное длинное путешествие «куда глаза глядят». «За все лето мы получили от него всего две открытки, – говорит Уолт. – В первой было написано – «Еду в Гватемалу». Я прочитал ее и подумал: «Господи, он поехал туда воевать на стороне повстанцев. Его же там просто к стенке поставят». Потом, ближе к концу лета, пришла вторая открытка с коротким сообщением: «Завтра выезжаю из Фэрбенкса, увидимся через пару недель». В результате выяснилось, что он изначально передумал и поехал не на юг, а на Аляску».

Утомительная поездка по пыльной автостраде, ведущей на Аляску, стала его первым путешествием на Дальний Север. Путешествие было коротким – он недолго покрутился в окрестностях Фэрбенкса, а потом поспешил вернуться в Атланту к началу осеннего семестра. Но уже в этот самый первый раз он без памяти влюбился в бескрайние аляскинские просторы, в призрачное свечение ледников, в бездонное приполярное небо. Никаких сомнений не было: он сюда обязательно вернется.

В последний год учебы в Эмори Крис жил не в студенческом городке, а в спартанской съемной комнате с матрасом на полу и парой молочных ящиков вместо мебели. После занятий он на глаза своим сокурсникам и приятелям почти не попадался. Один из профессоров дал ему ключ от библиотеки, чтобы он мог приходить туда даже в нерабочие часы, и Крис проводил там львиную долю своего свободного времени. Школьный друг и соратник по кроссовой команде Энди Горовиц случайно столкнулся с Крисом в лабиринте библиотечных стеллажей одним ранним утром незадолго до выпускной церемонии. Горовиц с Крисом были однокурсниками, но, несмотря на это, не видели друг друга уже почти два года. Они несколько минут неловко поговорили о том да о сем, а потом Маккэндлесс ретировался в кабинку для индивидуальных занятий.

Крис в этот год редко выходил на контакт с родителями, а они не могли позвонить ему, потому что у него не было телефона. Эмоциональная дистанцированность сына все больше и больше беспокоила Уолта и Билли. В одном из писем Крису Билли попыталась вразумить его: «Ты совсем отдалился от всех, кто любит тебя и волнуется за тебя. Неужели ты думаешь, что это правильно, что бы или кто бы ни был тому причиной?» Крис посчитал, что мать лезет не в свое дело, и в разговоре с Карин назвал это письмо «глупостью».

«Что она имела в виду, говоря «Что бы ни было тому причиной?» – с возмущением выговаривал он сестре. – У нее, должно быть, совсем крыша поехала. Спорим, я знаю, что они про меня думают? Они думают, что я стал гомосексуалистом. Откуда они вообще это взяли? Вот ведь имбецилы».

Весной 1990 года, когда Уолт, Билли и Карин увидели Криса на выпускной церемонии, он показался им вполне довольным жизнью молодым человеком. На подиум за своим дипломом он поднялся с широченной улыбкой. Он сказал, что планирует очередное длительное путешествие, но намекнул, что перед отъездом заглянет в Аннандейл навестить семью. Вскоре после этого он перевел все оставшиеся у него в банке деньги на счет Оксфордского комитета помощи голодающим, снарядил машину и навсегда исчез из жизни родных. С этого момента Крис целенаправленно избегал любых контактов не только с родителями, но и с сестрой Карин, которую он, как все думали, горячо любил.

«Конечно, мы обеспокоились, когда он перестал выходить на связь, – говорит Карин, – и у родителей, как мне кажется, к этому беспокойству примешивалась боль и обида. Но меня тот факт, что он не пишет, не слишком-то расстраивал. Я знала, что ему хорошо, что он занят тем, чем ему хочется. Я понимала, как важно для него проверить пределы собственной независимости и самостоятельности. А он знал, что стоит ему только написать или позвонить мне, как мама с папой сразу же выяснят, где он находится, и полетят забирать домой».

Уолт этого не отрицал. «У меня никаких сомнений по этому поводу нет, – говорит он. – Если бы мы хоть представляли, где нашего мальчика искать, то я сразу же метнулся бы туда, выследил бы его и доставил домой».

С момента исчезновения Криса проходили месяцы, потом – годы, и родители все больше и больше страдали от неизвестности. Билли никогда не уходила из дома, не оставив на входной двери записку для Криса. «Если мы ехали на машине и замечали автостопщика хоть сколько-то похожего на Криса, – говорит она, – то сразу разворачивались и подъезжали посмотреть на него поближе. Ужасные были времена. Хуже всего было по ночам, особенно если на улице холод или непогода. Сразу начинаешь думать: "Где же он сейчас? Не холодно ли ему? Не болен ли он? Не одиноко ли ему? Все ли с ним нормально?"».

В июле 1992 года, то есть через два года после отъезда Криса из Атланты, Билли внезапно проснулась посреди ночи в своем доме в Чесапик-Бич и, подскочив на кровати, разбудила Уолта. «Я слышала, как меня зовет Крис, – клялась она мужу, обливаясь слезами. – Я не знаю, как это пережить. Это был не сон. Мне это не почудилось. Я слышала его голос! Он умолял: "Мама! Помоги мне!" Но я не могла ему помочь, потому что не знала, где он находится. А он только и сказал: "Мама! Помоги мне!"»

Глава тринадцатая. Карин

У физического пространства природы есть отражение внутри меня. Тропы, по которым я шел к холмам и болотам, вели еще и вовнутрь меня самого. И, изучая все, что встречалось мне на пути, читая и размышляя, я исследовал одновременно и себя, и свою страну. Со временем они слились в моем сознании воедино. C возрастающей силой чего-то очень важного, медленно проявляющегося на общем фоне, во мне начало оформляться страстное и упрямое стремление навсегда отбросить разум и все неприятности, что он приносит, а оставить при себе только самые сиюминутные и простые желания. Выйти на тропу, начать движение и больше никогда не оглядываться. Будь то на своих двоих, на лыжах или на санях, среди зеленых летних холмов или их холодных зимних теней… только свет костра или следы полозьев в снегу покажут, куда я ушел. И пусть все остальное человечество найдет меня, если сможет.

Джон Хейнс

«Звезды, снег, костер: двадцать пять лет в северной глуши»

Виргиния-Бич, дом Карин Маккэндлесс. На каминной полке стоят две фотографии. На одной из них Крис в старших классах школы, на другой – он же, только семи лет от роду, в миниатюрном костюмчике и торчащем в сторону галстучке. Рядом с ним стоит, наряженная в платье с оборками и новенькую пасхальную шляпку, Карин. «Самое удивительное в том, – говорит Карин, вглядываясь в фотографии своего брата, – что выражение лица у него совершенно одинаковое, хоть между этими фотографиями и разница в десять лет».

Она права, на обоих портретах Крис смотрит в объектив меланхоличным и немного недовольным взглядом, словно его оторвали от каких-то очень важных раздумий и насильно заставили терять время перед камерой. На пасхальном снимке выражение его лица сильнее бросается в глаза, ярко контрастируя с жизнерадостной улыбкой стоящей рядом сестры. «В этом весь Крис, – говорит она, ласково улыбаясь и поглаживая кончиками пальцев фотографию. – Он часто так смотрел».

У ног Карин лежит Бакли, к которому некогда был так привязан Крис. Теперь ему уже тринадцать. Старый пес с поседевшей мордой и пораженными артритом суставами с трудом ковыляет по комнатам, но стоит только второму питомцу Карин, полуторагодовалому ротвейлеру по кличке Макс, посягнуть на его территорию, он, невзирая на свои болячки и скромные размеры, не раздумывая бросается на шестидесятикилограммового соперника и обращает его в бегство громким лаем и сериями точно рассчитанных укусов.

«Крис был просто без ума от Бака, – говорит Карин. – В лето своего исчезновения он хотел взять Бака с собой. После выпуска из Эмори он спросил маму с папой, можно ли заехать забрать Бакли, но они сказали, что нет, потому что Бакли недавно попал под машину и был еще не совсем здоров. Теперь они, конечно, жалеют о своем решении, хотя Бак и вправду был тяжело ранен и ветеринар даже говорил, что он, возможно, больше никогда не сможет ходить. Родители (да, признаться, и я тоже) не могут не гадать, как бы все обернулось, если бы с Крисом был Бак. Свою жизнь поставить на кон для Криса было что раз плюнуть, но Бакли он никакой опасности подвергать бы не стал. Он ни в коем случае не пошел бы на чрезмерный риск, если бы с ним был Бак».

При росте в метр семьдесят с малым, Карин Маккэндлесс выше своего брата, может быть, на считаные сантиметры. Внешне она так похожа на Криса, что ее часто спрашивают, не двойняшками ли они родились. Разговор она ведет экспрессивно, периодически встряхивая головой, чтобы откинуть с лица длинные волосы, и акцентируя сказанное выразительными взмахами маленьких рук. Одетая в аккуратно отглаженные джинсы со стрелочками, она ходит по дому босиком. На шее у нее золотое распятие.

Карин похожа на Криса и характером. Она настолько же энергична, самоуверенна, настроена на успехи в любых делах и резка во мнениях. Кроме того, в подростковом возрасте она, точно так же как и Крис, яростно воевала с родителями. Тем не менее, различий между братом и сестрой гораздо больше, чем сходства.

Карин помирилась с родителями вскоре после исчезновения Криса и теперь, в возрасте двадцати двух лет, считает свои отношения с ними «просто чудесными». Она гораздо общительнее брата и даже представить себе не может, чтобы ей захотелось в полном одиночестве уйти в какую-нибудь глушь (или в практически любое другое место, где мало людей). Полностью разделяя возмущение Криса несправедливостью в расовых вопросах, она не видела ни моральных, ни каких-либо других изъянов в богатстве и материальном достатке. Недавно купив новый дорогой дом, она продолжает по четырнадцать часов вкалывать в принадлежащей ей и ее мужу Крису Фишу авторемонтной фирме «C. A. R. Services, Incorporated», надеясь еще в молодости заработать свой первый миллион.

«Я все время наезжала на родителей за то, что они без конца работали и их никогда не было рядом, – с самоиронией вспоминает она, – а теперь посмотрите-ка на меня: я делаю точно то же самое». Крис, признается она, часто подтрунивал над ее капиталистическим запалом, обзывая ее герцогиней Йоркской, Иваной Трамп-Маккэндлесс и «вероятной преемницей Леоны Хелмсли». Тем не менее, его критические замечания всегда оставались всего лишь добродушными подколками. Брат с сестрой были необычайно близки. Однажды Крис написал ей в письме, рассказывающем о конфликтах с Уолтом и Билли, следующие слова: «Так или иначе, я люблю разговаривать с тобой на эти темы, потому что ты единственный человек в мире, способный понять, о чем я говорю».

С момента смерти Криса прошло уже десять месяцев, а Карин все еще скорбит о своем брате. «Не проходит и дня, чтобы я не поплакала, – говорит она с некоторым удивлением. – Труднее всего почему-то приходится, когда я одна в машине. От дома до мастерской всего двадцать минут езды, и я ни разу еще не смогла добраться до работы, не вспомнив о Крисе и не ударившись в слезы. Потом, конечно, все проходит, но в эти моменты мне очень тяжело».

Вечером 17 сентября 1992 года Карин, купавшая во дворе своего ротвейлера, увидела, что к дому подруливает Крис Фиш. Она была удивлена, потому что Фиш, как правило, допоздна работал в «C. A. R. Services» и так рано домой никогда не возвращался.

«Он очень странно себя вел, – вспоминает Карин. – Вид у него был какой-то жуткий. Он сначала ушел в дом, потом опять вышел на улицу и взялся помогать мне мыть Макса. Тут-то я и поняла, что что-то произошло, потому что раньше он никогда этого не делал».

«Мне нужно с тобой поговорить», – сказал Фиш. Они вернулись в дом, Карин ополоснула под кухонным краном ошейники Макса и прошла в гостиную. «Фиш, повесив голову, сидел в темноте на диване. Было похоже, что ему очень-очень плохо. Я попыталась развеселить его, чтобы вывести из этого состояния, и сказала: «Да что с тобой такое?» Я подумала, что его, должно быть, достали своими шутками ребята на работе, что они сказали ему, что видели меня с другим мужиком или чего-нибудь еще. Я рассмеялась и спросила: «Что, нелегко тебе с ними приходится?» Но он даже не улыбнулся. А потом он посмотрел на меня, и я увидела, что глаза у него красные от слез».

«Твой брат, – сказал Фиш. – Они нашли его. Он умер». Сэм, старший сын Уолта, позвонил ему на работу, чтобы сообщить эту информацию.

У Карин потемнело в глазах, и она непроизвольно начала трясти головой. «Нет, – возразила она ему, – он не умер». А потом закричала. Она издала такой громкий и долгий вопль, что Фиш даже забеспокоился, как бы соседи не вызвали полицию, заподозрив его в издевательствах над женой.

Карин свернулась калачиком на диване и рыдала без остановки. Когда Фиш сделал попытку ее утешить, она оттолкнула его и крикнула, чтобы он оставил ее в покое. Истерика продолжалась больше пяти часов, но к одиннадцати Карин немного успокоилась, собрала кое-какие вещи и попросила Фиша отвезти ее к Уолту с Билли в Чесапик-Бич, что в четырех часах к северу.

На выезде из Виргиния-Бич Карин попросила Фиша остановить машину у местной церкви. «Я вошла в церковь и где-то около часа просидела у алтаря, а Фиш дожидался меня в машине снаружи, – вспоминает она. – Я ждала от Бога ответов. Но он так ничего мне и не сказал».

Ранее в тот же вечер Сэм подтвердил, что на фотографии неизвестного бродяги, присланной факсом с Аляски, изображен именно Крис, но коронер Фэрбенкса сказала, что для завершения процедуры опознания ей нужны стоматологические карты и снимки. На изучение полученных от дантиста рентгенограмм и документов ушли почти сутки. Билли отказывалась смотреть на полученную факсом фотографию до тех пор, пока проведенная экспертиза не подтвердила на сто процентов, что умерший от голода молодой человек, найденный в автобусе около реки Сушаны, является ее сыном.

На следующий день Карин с Сэмом вылетели на Аляску за останками Криса. В офисе коронера им передали немногочисленные вещи, обнаруженные рядом с телом: ружье Криса, бинокль, подарки Роналда Франца и Джен Баррес – удочку и швейцарский армейский нож, справочник по растениям, на страницах которого он вел свой дневник, фотоаппарат «Минолта», пять кассет фотопленки и еще несколько мелочей. Коронер протянула Сэму несколько официальных документов, тот подписал их и вернул обратно.

Меньше чем через сутки после прибытия в Фэрбенкс Карин с Сэмом сели на рейс до Анкориджа, где после вскрытия, выполненного в криминалистической лаборатории, было кремировано тело Криса. Работник морга доставил пластмассовую коробку с пеплом Криса прямо в отель, где они остановились. «Я удивилась, когда увидела, какую большую коробку он принес, – говорит Карин. – А имя брата на ней было указано неправильно. На наклейке было написано «КРИСТОФЕР Р. МАККЭНДЛЕСС», но в действительности там должно было быть не «Р», а «Дж». Меня эта ошибка просто взбесила. Я очень разозлилась, а потом подумала: "Крису было бы на это ровным счетом наплевать. Может, он даже посмеялся бы над этим ляпом"».

На следующее утро они вылетели в Мэриленд. Коробку с прахом своего брата Карин везла в рюкзаке.

В самолете Карин не оставила ни крошки от принесенного стюардессой обеда. «Пусть это и была обычная жуткая самолетная еда, – говорит она, – но я просто и в мыслях себе не могла позволить выбрасывать пищу, помня о том, что Крис умер от голода». Тем не менее, в ближайшие недели она внезапно потеряла аппетит и похудела на четыре с лишним килограмма, заставив своих подруг изрядно поволноваться, не становится ли она анорексичкой.

Спустя месяц Билли сидит за обеденным столом и листает фотографический дневник последних дней Криса. Она с огромным трудом заставляет себя рассматривать мутные фотокарточки. Время от времени, по мере изучения снимков, она теряет самообладание и начинает тихо лить слезы, как может лить слезы только мать, пережившая своего ребенка, и выдает этим плачем чувство невосполнимой потери таких масштабов, что само сознание отказывается понимать его границы. Наблюдая вблизи такую скорбь, понимаешь, насколько глупо и бессмысленно звучат даже самые красноречивые аргументы апологетов экстремальных приключений.

«Я совершенно не понимаю, зачем ему нужно было так рисковать, – причитает она сквозь слезы. – Совершенно не понимаю».

Глава четырнадцатая. Палец дьявола

Я вырос крепким телесно, но нервическим и ненасытным ментально. Мое сознание все время требовало чего-то большего, чего-то осязаемого. Оно страстно искало реальности, будто всегда находилось вне ее…

Но вы сразу поняли, чем я занимаюсь. Я – альпинист.

Джон Менлав Эдвардс

«Письма от человека»

Это было так давно, что теперь я уже не смогу сказать точно, при каких обстоятельствах я совершил первое восхождение. Я помню только, как в пути меня била дрожь (я смутно вспоминаю, что провел в одиночестве всю ночь), как потом медленно поднимался по местами поросшему чахлыми деревцами каменистому гребню, где рыскали дикие звери, пока не потерялся среди разреженного воздуха и облаков, будто бы перешагнув незримую границу, отделяющую холм, то есть простую кучу земли, от горы и оказавшись в полном величавой красоты поднебесье. Великая, страшная, непокоренная, возвышается эта вершина над земной поверхностью. К ней невозможно привыкнуть; только ступив на нее, ты теряешь себя самого.

Генри Дэвид Торо

«Дневник»

В своей последней открытке Уэйну Уэстербергу Маккэндлесс написал: «На случай, если это приключение обернется для меня смертью и ты никогда больше не получишь от меня никаких вестей, я хочу сказать тебе, что ты отличный мужик. А теперь я отправляюсь в дикую глушь». Когда приключение и впрямь обернулось для Криса смертью, это исполненное деланого драматизма заявление породило множество споров о том, что он с самого начала задумал покончить с собой и, уходя в тундру, он даже и не рассчитывал возвращаться обратно. Но я в этом не очень уверен.

Мои подозрения, что Маккэндлесс не планировал умереть, что его смерть была жутким несчастным случаем, основаны на немногочисленных оставленных им документах и беседах с мужчинами и женщинами, общавшимися с ним в последний год его жизни. Но, кроме всего этого, у меня есть и личные причины полагать, что я понимаю, чем руководствовался и чего хотел достичь Крис Маккэндлесс.

Говорят, в юности я отличался упрямством, эгоцентризмом, взрывами безрассудства и периодическими капризами настроения. Отца я огорчал вполне стандартными способами. Авторитетные фигуры мужского пола порождали во мне, как и в Маккэндлессе, конфликт между еле сдерживаемой внутренней яростью и страстным желанием угодить. Всем, что захватывало мое необузданное воображение, я занимался с маниакальным рвением, и с семнадцати до почти тридцати лет таким увлечением для меня было скалолазание.

Я с утра до ночи фантазировал, придумывая маршруты восхождений, а потом проходил по ним в реальности, покоряя вершины в удаленных районах Аляски и Канады, взбираясь на самые крутые и страшные шпили, известные только горсткам настоящих фанатиков от альпинизма. И в этом были свои плюсы. Беря на мушку одну вершину за другой, я умудрился не заблудиться в густом тумане постпубертата. Скалолазание реально меняло мою жизнь. Опасность окрашивала весь мир своим галогенным светом, делая необычайно рельефным все вокруг, будь то каменные склоны, оранжевые и желтые лишайники или текстуры облаков на небе. Жизнь звучала совсем по-новому. Мир становился реальнее.

В 1977 году, сидя в каком-то баре в Колорадо, мрачно размышляя о жизни и ковыряя свои экзистенциальные болячки, я вбил себе в голову, что должен взойти на гору, известную под названием Палец Дьявола. Особенно внушительно эта диоритовая интрузия, превращенная движением древних ледников в колоссальный пик величественнейших пропорций, выглядит с севера. Его гигантская, абсолютно гладкая и отвесная северная стена вздымается над расположенным у подножия горы ледником на 1830 метров. Она вдвое выше Эль-Капитан, что в Йосемитском парке, и ее еще никому не удавалось покорить. Я поеду на Аляску, встану на лыжи, пройду полсотни километров от береговой линии по поверхности ледника, а потом взберусь на этот могучий «nordwand». Мало того, я сделаю все это в одиночестве.

Мне тогда было двадцать три, то есть на год меньше, чем Крису Маккэндлессу в тот момент, когда он уходил в аляскинскую глушь. Мой разум, если его можно было так назвать, был воспален бестолковыми юношескими страстями и книжной диетой, явно перенасыщенной работами Ницше, Керуака и Джона Менлава Эдвардса. Последний, писатель и психиатр, у которого были большие нелады с головой, перед самоубийством, совершенным в 1958 году при помощи капсулы с цианидом, считался одним из самых выдающихся британских скалолазов тех дней. Эдвардс видел в скалолазании «психоневротическую тенденцию» и сам ходил в горы не ради спортивного интереса, а чтобы спастись от внутренних мучений, отравлявших его повседневное существование.

Еще формулируя для себя план подъема на Палец Дьявола, я смутно осознавал, что эта задача может оказаться мне не по зубам. Но от этого замысел становился только соблазнительнее, ведь смысл как раз и был в том, чтобы не искать легких путей.

У меня была книга с фотографией Пальца Дьявола. Это был черно-белый снимок, сделанный с воздуха выдающимся гляциологом Мэйнардом Миллером. На этой фотографии гора выглядит особенно зловеще: скованный льдами гигантский акулий плавник из темного слоистого камня. Этот образ завораживал меня не хуже порнографии. Каково это будет, фантазировал я, балансировать на узком как лезвие ножа вершинном хребте горы, волноваться по поводу сгущающихся вдалеке грозовых облаков, пытаться укрыться от ветра и холода, знать, что любое движение вправо и влево грозит падением в отвесную пропасть? Способен ли человек держать в узде свой страх ровно столько времени, сколько нужно на восхождение и возвращение?

А если у меня получится… чтобы не сглазить, я боялся даже представить себе момент своего триумфа. Но никаких сомнений в том, что покорение Пальца Дьявола кардинально изменит мою жизнь, у меня не было. Ведь как могло быть иначе?

В те времена я работал в плотницкой конторе, выезжал по телефонным вызовам и за $3.50 в час обшивал кондоминиумы в Боулдере. И вот, как-то днем, вконец задолбавшись корячиться с вагонкой и гвоздями, я заявил начальнику, что ухожу: «И нет, Стив, я имею в виду не когда-нибудь через пару недель, а прямо сейчас». Я забрал свои инструменты и прочие пожитки из убогого трейлера, в котором жил прямо на месте работы, переезжая от заказчика к заказчику, и уже через несколько часов сел в машину и отправился на Аляску. Как обычно, меня поразило, насколько легко уходить и как хорошо становится после этого. Мир внезапно переполняется новыми возможностями.

Палец Дьявола стоит точно на границе между Аляской и Британской Колумбией к востоку от Питерсберга, рыбацкой деревни, добраться до которой можно только по морю или воздухом. Регулярное воздушное сообщение с Питерсбергом существовало, но всей моей ликвидности, состоящей из «Понтиака Star Chief» 1960 года выпуска и двух сотен долларов наличными, не хватило бы даже на билет в одну сторону. По этой причине я доехал до Гиг-Харбора в штате Вашингтон, там бросил машину и уговорил команду одного из рыболовных сейнеров подбросить меня на север.

«Королева океана» была добротным, на совесть слаженным из желтого аляскинского кедра судном, оборудованным для ярусного и кошелькового лова. В оплату проезда я должен был всего лишь выстаивать по две четырехчасовые вахты у штурвала в сутки, а также помогать команде в бесконечном ремонте рыболовных снастей. Неторопливое путешествие вверх по Внутреннему каналу прошло у меня в сладкой дымке надежд и предвкушений. Вот он я, плыву к своей цели, движимый силами непостижимыми и неподвластными.

Когда мы вышли в пролив Джорджии, на волнах заблестело солнце. Над водой вздымались крутые берега, покрытые зарослями канадской ели, кедра и заманихи. Над головой кружили чайки. Невдалеке от острова Малколм шхуна оказалась в окружении семи косаток. Их спинные плавники в рост человека резали водную гладь совсем рядом с кораблем, и мне казалось, что до них можно дотянуться рукой.

На вторую ночь плавания, где-то за пару часов до рассвета, во время очередной вахты на мостике я вдруг увидел в свете прожектора голову переплывающего лагуну оленя. До берега было никак не меньше полутора километров. Глаза животного сверкнули красным в луче ослепительного света, и мне показалось, что олень совсем выбился из сил и был вне себя от ужаса. Я крутанул штурвал вправо, шхуна проскользнула мимо, а олень, покачиваясь на нашей кильватерной волне, скрылся в темноте.

По большей мере Внутренний канал представляет собою систему из узких, фьордоподобных проливов. Но сразу за островом Дандас мы вышли на морские просторы. На западе до самого горизонта раскинулся Тихий океан, и наш корабль заплясал на трехметровых волнах. Время от времени водные валы перекатывались через палубу. Далеко впереди, справа по курсу, в поле зрения появилась гряда невысоких скалистых пиков, и я почувствовал, как быстро вдруг забилось мое сердце. Эти горы возвещали о том, что я вплотную приблизился к своей мечте. Мы прибыли на Аляску.

Через пять дней после выхода из Гиг-Харбора «Королева океана» пришвартовалась в Питерсберге заправиться горючим и взять на борт питьевой воды. Я спрыгнул на пирс, взвалил на спину свой тяжеленный рюкзак и побрел под дождем к берегу. Не совсем понимая, что делать дальше, я укрылся под карнизом городской библиотеки и уселся на свою поклажу.

Питерсберг – городок маленький и, по аляскинским меркам, вполне спокойный и даже чопорный. Через некоторое время со мной заговорила проходившая мимо высокая, гибкая женщина. Ее зовут Кай, сказала она, Кай Сэндберн. Болтать с этой веселой и общительной женщиной было одно удовольствие. Я поделился с ней своими альпинистскими планами, и они, к моему большому облегчению, не вызвали у нее ни смеха, ни подозрений в моей нормальности. «Когда небо ясное, – просто сказала она, – Палец видно прямо из города. Он красивый. Вон там находится, напротив Фредерик-Саунд». Она показала рукой на восток, но я, посмотрев в ту сторону, увидел только плотную стену низко висящих облаков.

Кай пригласила меня к себе поужинать. Позднее я расстелил у нее на полу свой спальный мешок. Она уже давно уснула, а я все лежал в соседней комнате и слушал ее спокойное дыхание. Много месяцев назад я убедил себя, что мне наплевать на отсутствие в моей жизни интимных и близких отношений, что я прекрасно обойдусь без контактов с другими людьми, но удовольствие от общения с этой женщиной, радость от ее звонкого смеха и невинного соприкосновения наших рук разоблачили этот самообман и породили во мне чувство болезненной внутренней пустоты.

Питерсберг стоит на острове, а Палец Дьявола – на Большой земле. Он возвышается над ледяным плоскогорьем, носящим название Стикинской ледниковой шапки. Этот гигантский, похожий на лабиринт ледяной купол панцирем укрывает спину Барьерных хребтов и во множестве мест под накопленной за века собственной тяжестью сползает к морю длинными синими языками ледников. Чтобы добраться до подножия горы, мне нужно будет как-то перебраться через сорок километров соленой морской воды, а после этого встать на лыжи и пройти около пятидесяти километров вверх по леднику Байрда, по ледяной долине, где, как я был уверен, уже много-много лет не ступала нога человека.

Вместе с группой специалистов по восстановлению лесов я добрался до залива Томаса и там сошел на галечный берег. В полутора километрах впереди виднелась широкая, испещренная камнями и обломками деревьев оконечность ледника. Спустя полчаса я взобрался на этот ледяной язык и начал долгий подъем к подножию Пальца. Первое время мне приходилось идти по голому, не покрытому снегом льду, насыщенному мелкой черной каменной крошкой, хрустевшей под стальными шипами моих кошек.

Через пять или шесть километров я вышел на снег и сменил кошки на лыжи. Без лыж мой чудовищно тяжелый рюкзак стал легче килограммов на семь, да и скорость движения, сама по себе, тоже увеличилась. Тем не менее, идти было опасно, потому что под снегом скрывались многочисленные трещины и расселины.

Еще в Сиэтле, предусмотрев такую ситуацию, я зашел в хозяйственный магазин и купил там две прочные трехметровые алюминиевые штанги для штор. Теперь я связал их в форме креста, а потом прикрепил к поясному ремню рюкзака так, чтобы крест лежал параллельно поверхности снега. Медленно взбираясь вверх по леднику с перегруженным рюкзаком на спине и этим идиотским металлическим крестом на поясе, я чувствовал себя каким-то странноватым pendente. Тем не менее, я изо всех сил надеялся, что если я вдруг провалюсь сквозь спрессованный снег в скрытую под ним трещину, растопыренные концы штанг зацепятся за ее края и не дадут мне рухнуть в ледяные глубины Байрда.

Двое суток я медленно, но верно поднимался по ледяной долине. Погода стояла неплохая, заблудиться было невозможно, да и серьезных препятствий на моем пути не встречалось. Однако я был один, и в одиночестве даже самые обыденные вещи казались мне исполненными глубочайшего смысла. Лед становился еще холоднее и таинственнее, голубое небо – прозрачнее и чище. Будь я в чьей-нибудь компании, безымянные пики, вздымающиеся над ледником, никогда не показались бы мне такими огромными, заманчивыми и вместе с тем до невозможности опасными. Точно так же были обострены и все мои эмоции: душевные подъемы превращались в эйфорию, периоды отчаяния казались бесконечными и беспросветными. Самовлюбленному юноше, опьяненному драматизмом своей собственной жизни, все это казалось до невозможности притягательным.

Через три дня после выхода из Питерсберга я, наконец, оказался прямо у подножия Стикинской ледниковой шапки, в месте, где длинный рукав Байрда сливается с основным массивом. Здесь ледник внезапно перехлестывал через край высокого плато между двумя горными пиками и обрушивался вниз к морю причудливыми нагромождениями ледяных осколков. Увидев эту фантасмагорию с расстояния полутора километров, я впервые с тех пор, как покинул Колорадо, почувствовал настоящий страх.

Ледяной каскад состоял из чудом балансирующих друг на друге ледяных глыб и был изрезан глубокими расщелинами. Издалека ледопад был больше всего похож на место страшной железнодорожной катастрофы. Казалось, длинный состав из призрачно-белых вагонов сорвался с высокого ледяного плато и кувырком прокатился вниз по склону горы. Чем ближе я подходил, тем меньше мне нравилась эта картина. Становилось понятно, что жалкие трехметровые палки для штор не спасут меня от трещин в десятки метров шириной и сотни метров глубиной. Не успел я придумать более или менее логичный маршрут через нагромождение льдов, как поднялся ветер, и видимость упала почти до нуля из-за обжигающего лицо сильного косого снегопада.

Остаток того ненастного дня я вслепую бродил по лабиринту, на ощупь перебираясь из одного ледяного тупика в другой. Мне то и дело казалось, что выход на свободу найден, но я тут же оказывался либо в очередной западне из синего льда, либо на верхушке отдельно стоящего ледяного столба. Подгоняли же меня звуки, доносившиеся из-под ног. Мадригал, сложенный из скрипов и резких щелчков, то есть звуков, подобных тем, что издает изогнутая до предела прочности еловая ветка, служил мне напоминанием, что для ледников совершенно естественно – двигаться, а для сераков – падать и рушиться.

В какой-то момент я пробил одной ногой снежный мостик над расселиной такой глубины, что я просто не мог увидеть ее дна. Чуть позднее сквозь другой такой мостик я провалился по пояс. Алюминиевые штанги спасли меня от падения в тридцатиметровую пропасть, но потом, когда мне, наконец, удалось выбраться на твердую землю, я долго стоял, скрючившись в три погибели, и, сотрясаемый приступами сухой рвоты, думал, каково это было бы – лежать сейчас на дне той трещины, ждать смерти и понимать, что никто на свете не узнает, где и каким образом я встретил свой конец.

К тому моменту, когда я взобрался на вершину ледопада и вышел на пустое, продуваемое всеми ветрами ледниковое плато, уже почти наступила ночь. В состоянии глубокого шока, промерзший до костей, я постарался уйти подальше от края плато, чтобы не слышать шума ледопада, поставил палатку, залез в спальный мешок и, дрожа всем телом, погрузился в тревожный сон.

На Стикинской ледниковой шапке я планировал провести от трех недель до месяца. Мне совсем не улыбалось тащить на своем горбу четырехнедельные запасы еды, тяжелое туристическое и альпинистское оснащение через весь Байрд, и поэтому, будучи в Питерсберге, я заплатил все оставшиеся у меня полторы сотни долларов местному полярному пилоту, чтобы он прилетел и сбросил шесть больших картонных коробок с припасами и оборудованием, когда я доберусь до подножия Пальца. На его карте я указал точку, в которой буду находиться, и попросил дать мне трое суток на дорогу. Летчик пообещал подождать три дня, а потом прилететь и сбросить ящики, как только позволит погода.

Шестого мая я разбил основной лагерь на шапке ледника к северо-востоку от Пальца и стал дожидаться самолета, но ближайшие четыре дня шансы на его появление были почти нулевыми из-за сильного снегопада. Слишком боясь угодить в скрытую расщелину, я не отходил далеко от лагеря и почти все время лежал в палатке (потолок у нее был очень низкий и сидеть внутри не получалось), борясь с нарастающим хором сомнений.

С каждым проходящим днем я беспокоился все сильнее и сильнее. У меня не было ни рации, ни какого-то другого средства связи с внешним миром. На Стикинскую ледниковую шапку много лет никто не заходил и, скорее всего, еще много лет не зайдет. У меня почти закончилось топливо для плитки, а из еды остался только кусок сыра, пачка лапши быстрого приготовления и половина коробки кукурузных палочек со вкусом какао. Если уж припрет, думал я, все это можно будет растянуть дня на три-четыре, но что делать потом? Спуститься на лыжах вниз по Байрду и добраться до залива Томас я смогу за пару суток, но там мне, возможно, придется ждать с неделю, а то и больше, пока мимо не пройдет рыбацкая шхуна, способная доставить меня в Питерсберг. Лесники, с которыми я прибыл сюда, разбили лагерь в двадцати с лишним километрах вниз по практически непроходимому берегу, и добраться до него можно было только водой или воздухом.

Вечером 10 мая, когда я ложился спать, на улице по-прежнему валил снег и дул сильный ветер. Через несколько часов мне вдруг почудилось, что я услышал какой-то совсем слабый, как комариный писк, звук с неба. Я кубарем выкатился из палатки. Облака сильно поредели, но самолета нигде видно не было. Тем не менее, я снова услышал какое-то жужжание, но на этот раз оно звучало гораздо сильнее. И тут я его увидел: на западе, высоко в небе, появилась и стала медленно приближаться крошечная красно-белая точка.

Через несколько минут самолет пролетел прямо у меня над головой. Тем не менее, пилот, судя по всему, не привык летать над ледниками и поэтому сильно ошибся с масштабами местности. Опасаясь, что на слишком малой высоте его может бросить на землю неожиданным турбулентным потоком, он оставался на высоте трехсот с лишним метров, одновременно с этим считая, что земля находится прямо под брюхом его самолета. В результате моей палатки в слабом вечернем свете он увидеть просто не мог. Кричать и махать ему руками тоже было бесполезно, так как с высоты, на которой он находился, меня было не отличить от груды камней. Он где-то с час кружил над ледником, безуспешно высматривая меня на его поверхности. К чести летчика, он понимал, в каком серьезном положении я, должно быть, нахожусь, и сдаваться не собирался. Находясь на грани отчаяния, я привязал спальный мешок к концу одной из алюминиевых штанг и начал размахивать им что есть силы. Самолет заложил крутой вираж и направился прямо на меня.

Пилот трижды провел свою машину прямо над моей палаткой, и на каждом круге выбросил по две коробки. После этого самолет скрылся за горами, и я остался один. Когда над ледником снова повисла тишина, я почувствовал себя брошенным, совершенно беззащитным и потерянным. Я внезапно сообразил, что обливаюсь слезами. Смутившись, я прекратил причитать и начал выкрикивать грязные ругательства, пока не сорвал голос.

Одиннадцатого мая я проснулся рано. Было ясно и относительно тепло, наверно, около минус пяти по Цельсию. Удивленный хорошей погодой и морально неготовый к началу восхождения, я, тем не менее, торопливо собрал рюкзак, встал на лыжи и начал двигаться к подножию Пальца. За две предыдущие экспедиции на Аляску я четко уяснил, что редкий день идеальной погоды впустую тратить просто нельзя.

От края ледниковой шапки ответвлялся небольшой висячий ледничок, по которому, словно по парапету, можно было миновать самую неприятную, лавиноопасную нижнюю половину северной стены Пальца и добраться до расположенного в ее центре большого скального выступа.

Ледяной парапет оказался последовательностью изрезанных трещинами и покрытых полуметровым слоем рыхлого снега ледяных полей с пятидесятиградусным наклоном. Движение по колено в снегу отнимало очень много времени и сил. Уже через три или четыре часа после выхода из лагеря, взбираясь по вертикальной стене самого верхнего бергшрунда, я почувствовал, что буквально валюсь с ног. А ведь до настоящего альпинизма еще дело не дошло. Реальное скалолазание должно было начаться как раз сейчас, когда закончился ледник и осталась только отвесная каменная стена.

Стена, на которой было практически не за что зацепиться, была покрыта пятнадцатисантиметровым слоем слоистой наледи и выглядела не очень надежно, но чуть слева от основного выступа виднелась неглубокая вертикальная ниша, заполненная замерзшей водой. Полоса льда уходила вверх метров на сто. Если прочность этого льда позволит мне работать ледорубами, то, возможно, я смогу подняться этим путем. Я подвинулся к нижней части ниши и осторожно вонзил кончик одного из них в пятисантиметровый лед. Слой льда был тоньше, чем я ожидал, но показался мне вполне крепким и пластичным.

Этот маршрут был настолько крутым и открытым всем ветрам, что у меня даже закружилась голова. Внизу, прямо под подошвами моих «вибрамов», был почти километр отвесной каменной стены, спускавшейся к грязной, исчерченной следами лавин поверхности ледника Ведьмин Котел. Вверху скалистый выступ уверенно вздымался почти до вершинного хребта горы, расположенного в семи сотнях метров над моей головой, и расстояние это сокращалось на полметра с каждым взмахом моего ледоруба.

Я был привязан к горе, да и ко всему этому миру всего лишь двумя узкими остриями из хромомолибденовой стали, вонзенными в тонкий слой замерзшей воды, но чем выше я поднимался, тем спокойнее себя чувствовал. В начале любого сложного восхождения, особенно в начале сложного одиночного восхождения, все время чувствуешь, как цепляется за твою спину и тянет вниз разверстая под тобой бездна. Сопротивляться этому приходится гигантским усилием воли, ведь расслабляться нельзя ни на секунду. Пропасть, словно сирена, манит своей сладкой песней, заставляет нервничать, осторожничать, делать неуклюжие, дерганые движения. Но, поднимаясь все выше, ты начинаешь привыкать к опасности, к постоянному контакту с безжалостной судьбой, начинаешь верить только в силу своих рук и ног, в надежность своих решений. Ты начинаешь верить в себя.

Со временем ты настолько сосредоточиваешься на своих действиях, что забываешь о ссадинах на руках, о сведенных судорогой ногах, о том, как сложно ни на мгновение не ослаблять концентрации. И тогда ты погружаешься в своеобразный транс, и восхождение превращается в переживаемый наяву сон. Часы пролетают будто минуты. Весь никчемный багаж повседневной жизни – терзания совести, неоплаченные счета, упущенные возможности, пыль под диваном, тюрьма генетической предопределенности – все это на время уходит из памяти, вытесняется из сознания могучим чувством ясности поставленной перед собой цели и серьезности того, что надо сделать в следующее мгновение.

В эти мгновения в твоей груди начинает шевелиться что-то очень похожее на настоящее счастье, но отвлекаться на такие эмоции никак нельзя. Во время одиночных восхождений успех всего предприятия, как правило, держится на одной только дерзкой самоуверенности, а это не самый надежный клей. И вот, ближе ко второй половине того первого дня на северной стене Пальца Дьявола, я почувствовал, как этот клей растворился в результате одного-единственного взмаха ледоруба.

С момента, когда я перебрался с висячего ледника на каменную стену, мне удалось пройти уже больше двухсот метров на передних шипах кошек и остриях ледорубов. Полоса заледеневшей талой воды закончилась метров через сто, а выше ее скала была покрыта только хрупким панцирем наледи. В среднем толщина этого льда составляла от 60 до 90 сантиметров, но этого было как раз достаточно, чтобы выдерживать вес моего тела, и поэтому я продолжал упрямо двигаться вперед. Тем не менее, стена становилась все круче, а ледяные выступы – все тоньше. Двигался я в медленном, гипнотическом ритме – одну руку выше, другую руку выше, одну ногу выше, другую ногу выше, взмах одним ледорубом, взмах другим ледорубом, удар шипами одного ботинка, удар шипами другого ботинка – но в какой-то момент мой левый ледоруб врезался в диоритовую плиту, прикрытую считаными сантиметрами льда.

Я попробовал немного левее, потом немного правее, но везде был камень. Я вдруг сообразил, что меня на высоте километра с лишним держит лед толщиной в десять сантиметров, по прочности сравнимый с куском черствого кукурузного хлеба. Я понял, что, по сути, балансирую на гигантском карточном домике. К горлу подкатил кислый ком паники. В глазах у меня потемнело, дыхание участилось, задрожали колени. В надежде найти участок более толстого льда я переместился на несколько сантиметров правее, но в результате только погнул ледоруб очередным ударом о камень.

Почти остолбенев от страха, я начал неуклюже спускаться вниз. Толщина ледяной корки стала постепенно увеличиваться. В относительной безопасности я почувствовал себя, спустившись метров на двадцать пять. Я надолго замер без движения, чтобы успокоить нервы, а потом откинулся немного назад и посмотрел вверх, пытаясь высмотреть хоть какие-то признаки толстого льда, хоть какие-то изменения в структуре камня, хоть что-нибудь, что позволило бы мне продолжить подъем к вершине. Я смотрел, пока у меня не затекла шея, но не увидел ровным счетом ничего. Восхождение было закончено. Дорога осталась только одна – вниз.

Глава пятнадцатая. Одиночество

Не попробовав, мы даже не представляем себе, сколько внутри нас существует неуправляемых желаний, манящих, даже вопреки голосу разума, через ледники и водные потоки да в опасные высоты.

Джон Мьюр

«Горы Калифорнии»

Отец ошарашен. Обычно во время таких конфронтаций он говорит одни и те же слова: «Да я тебе подгузники менял, мелочь ты сопливая». И это неправильные слова. Прежде всего, это неправда (девять подгузников из десяти меняют матери), а во-вторых, они напоминают Сэму-Второму о том, что его бесит. Его бесит, что он был маленький, когда ты был большой, но нет, не то, его бесит, что он был беспомощен, когда ты был силен, но нет, опять не то, его бесит, что он был зависим, когда ты был ему необходим, нет, снова не совсем то, он сходит с ума, потому что когда он любил тебя, ты этого не замечал.

Дональд Бартельми

«Мертвый отец»

Спустившись с Пальца Дьявола, я почти трое суток безвылазно просидел в палатке, потому что выйти из нее мне не давали снегопады и сильные ветра. Часы протекали мучительно медленно. Пытаясь ускорить бег времени, я читал и курил одну за одной, пока не прикончил весь запас сигарет. Когда же закончилось и чтиво, мне осталось только час за часом лежать на спине и изучать узоры армировки в потолке палатки. Параллельно я вел с самим собой горячие споры на предмет того, как мне быть дальше, когда наладится погода: двинуть на побережье или предпринять еще одну попытку восхождения?

Если честно, я был так сильно потрясен своим приключением на северной стене Пальца Дьявола, что возвращаться на гору у меня не было никакого желания. Но ровно настолько же мне не улыбалось и возвращаться в Боулдер побежденным. Я слишком хорошо представлял себе, с каким самодовольством будут утешать меня те, кто с самого начала был уверен в моем провале.

На третий день снежной бури у меня лопнуло терпение. Я устал лежать на твердых комьях замерзшего снега, утыкаться лицом в сырые нейлоновые стенки палатки, чувствовать невообразимую вонь, поднимавшуюся из глубин своего спальника. Я покопался в куче лежавшего у моих ног барахла и нащупал там небольшой зеленый мешочек, в котором лежала маленькая железная баночка от фотопленки с ингредиентами, скажем так, победной сигары, которой я намеревался отпраздновать свое возвращение с вершины Пальца. Теперь, когда стало ясно, что покорить гору мне в ближайшее время не грозит, беречь баночку больше не было никакого смысла. Я высыпал львиную долю ее содержимого на листок сигаретной бумаги, скрутил кособокий косяк и выкурил его, не оставив и пяточки.

Понятное дело, что после марихуаны переносить духоту и тесноту палатки стало вообще невозможно. Кроме того, меня, конечно, пробило на еду. Я решил, что поправить положение сможет миска овсянки. Тем не менее, приготовление еды в моих условиях было процессом долгим и до смешного сложным. Сначала надо было, подставившись под непогоду, высунуться из палатки и набрать котелок снега, потом смонтировать и зажечь горелку, найти овсянку и сахар, вычистить из миски остатки вчерашней трапезы. Я зажег плитку и начал растапливать снег, как вдруг откуда-то понесло гарью. Тщательной проверкой самой горелки и ее окрестностей источник запаха установить не удалось. Ничего не понимая, я уже был готов списать все на игру взбудораженного химическим способом воображения, как услышал у себя за спиной какое-то потрескивание.

Я обернулся как раз в тот момент, когда мусорный пакет, куда я бросил спичку, которой зажигал плитку, полыхнул открытым огнем. Я за считаные секунды затушил пламя голыми руками, но оно все-таки успело прямо у меня на глазах уничтожить большой участок внутренней стенки палатки. Вшитая в полотнище молния не пострадала, и палатка осталась более или менее водонепроницаемой, но теперь в ней стало градусов на пятнадцать холоднее.

Почувствовав боль в левой руке, я осмотрел ее и обнаружил розовый рубец ожога. Тем не менее, в основном мои мысли были заняты тем, что это была чужая палатка. Я позаимствовал этот недешевый предмет у своего отца. Палатка была совсем новенькая, еще с магазинными бирками, и отец отдавал ее мне с огромной неохотой. Несколько минут я ошарашенно сидел в воняющей паленым волосом и расплавленным нейлоном палатке и смотрел, во что превратилось это некогда уютное убежище. Надо отдать мне должное, подумал я, у меня настоящий талант оправдывать самые худшие ожидания старика.

Мой отец был человеком очень сложным, внешней неуравновешенностью и резкостью маскировавшим крайнюю неуверенность в себе и обилие комплексов. Если он хоть раз в жизни признал собственную неправоту, то это случилось точно не при мне. Но это именно он, наш воскресный альпинист, научил меня взбираться на горы. Именно он, когда мне было всего восемь лет от роду, купил мне мой первый ледоруб и веревку, а потом взял с собой в Каскадные горы, чтобы подняться на Южную Сестру, простейший с альпинистской точки зрения вулкан, расположенный неподалеку от нашего тогдашнего дома в Орегоне. Ему и в голову не могло прийти, что в один прекрасный день я попытаюсь посвятить горам всю свою жизнь.

Будучи добрым и душевно щедрым человеком, Льюис Кракауэр любил нас, пятерых своих детей, характерной для многих отцов деспотической любовью. Будучи человеком, одной из главных черт характера которого была тяга к конкуренции и постоянному соревнованию с окружающими, он выстроил себе соответствующую картину мира. Жизнь, с его точки зрения, была сплошным турниром. Он читал и перечитывал книги Стивена Поттера (английского писателя-сатирика, придумавшего термины one-upmanship, то есть стремление любой ценой быть первым, и gamesmanship, то есть умение выигрывать пусть сомнительными, но не запрещенными приемами), относясь к ним не как к образчикам социальной сатиры, а как к сборникам полезных практических советов. Он был предельно амбициозен, и качество это, как и в случае Уолта Маккэндлесса, передалось по наследству его отпрыскам.

Еще не записав меня в детский сад, он уже начал готовить меня к блестящей карьере в медицине (или, если не получится, то, на худой конец, в юридической области). На Рождество и дни рождения он дарил мне многотомные энциклопедии, микроскопы и наборы «Юный химик». С первых до последних классов школы все дети нашей семьи должны были приносить пятерки по всем предметам, получать медали на научных олимпиадах, становиться королями и королевами школьных вечеринок, избираться в органы студенческого самоуправления. Таким, и только таким, образом, говорил он, мы сможем попасть в правильный колледж, который, в свою очередь, откроет перед нами двери медицинского факультета Гарварда. Так, и только так, может выглядеть самый верный путь к осмысленному будущему, личному успеху и долгой счастливой жизни.

Поколебать веру отца в этот шаблон невозможно было ничем. Ведь, как ни крути, сам он пришел к успеху и благосостоянию именно по этой тропинке. Но я не хотел быть клоном своего отца. Осознав это еще в подростковом возрасте, я начал постепенно отходить от отцовского плана, а потом и вовсе резко свернул с уготованной им для меня дороги. Восстание это закончилось огромным скандалом. От грозных ультиматумов в окнах нашего дома дребезжали стекла. К моменту моего отъезда из орегонского Корваллиса в заштатный колледж, где никакого плюща и в глаза не видывали, я с отцом уже практически не разговаривал, а если и разговаривал, то только сквозь зубы. А когда, закончив четыре года спустя колледж, я не пошел ни в Гарвард, ни в какой-нибудь медицинский, а стал вместо этого плотником и вольношатающимся любителем скалолазания, пропасть между нами стала почти непреодолимой.

Необычную свободу и определенную ответственность мне дали почувствовать еще в раннем детстве. По идее, я должен бы был быть за это очень благодарен, но никакой благодарности не чувствовал. Наоборот, я чувствовал, как на меня давят отцовские ожидания. Мне вдолбили, что поражением следует считать все, кроме победы. Подобно великому множеству других впечатлительных сыновей, я принимал всю эту риторику за чистую монету. И именно поэтому позднее, когда на свет вылезли древние фамильные секреты, когда я вдруг заметил, что это божество, требовавшее от всех совершенства, само так далеко от этого совершенства, что оно просто даже никакое и не божество… ну, я просто не смог махнуть на это рукой. Я ослеп от всепожирающей ярости. Узнав, что он простой смертный, да еще и обычнейший из обычных, я не смог ему это простить.

Через двадцать лет я обнаружил, что моя ярость куда-то исчезла, что я не чувствовал ее уже много лет. Она сменилась покаянным сочувствием и чем-то вроде любви. Я понял, что разочаровал и взбесил отца ничуть не меньше, чем он меня. Я увидел, сколько горя принес ему своим узколобым упрямством и эгоизмом. Он собственными руками, специально для меня, создал из привилегий и возможностей мост к лучшей жизни, а чем за это отплатил я? Я порубил этот мост на куски, а потом еще и нагадил на обломки.

Но прозрение это пришло ко мне спустя много лет и отчасти благодаря свалившейся на отца беде. Разрушение выстроенного отцом самодостаточного мирка началось с предательства плоти. Через тридцать лет после вроде бы успешного эпизода борьбы с полиомиелитом болезнь по непонятной причине вернулась. Усыхали пораженные недугом мышцы, отказывались работать ноги. Проштудировав медицинские журналы, отец пришел к выводу, что страдает от недавно открытого заболевания, получившего название постполиосиндрома. Дни и ночи отца, словно постоянным фоновым шумом, наполнились сильными, а иногда просто невыносимыми болями.

В безумной попытке остановить развитие болезни, он начал лечить себя сам. Он шагу не ступал без саквояжика из кожзаменителя, битком набитого оранжевыми пластмассовыми баночками для пилюль. Каждый час или два он принимался копаться в нем, щурясь, читать этикетки и вытряхивать на ладонь таблетки декседрина, прозака и депренила. Кривясь, он всухую заглатывал лекарства целыми горстями. На полочке в ванной стали появляться использованные шприцы и пустые ампулы. Самопальная фармакопея из стероидов, амфетаминов, антидепрессантов и болеутоляющих постепенно стала центром всей его жизни, и в конечном итоге его некогда мощный разум неизбежно помутился под действием этих препаратов.

Своим все более иррациональным и бредовым поведением он оттолкнул от себя последних друзей. Исстрадавшаяся мама тоже, наконец, поняла, что альтернативы расставанию с отцом уже больше нет. Отец окончательно помешался и в какой-то момент чуть было не покончил с собой, причем сделал так, чтобы я во время этой почти успешной попытки самоубийства оказался рядом с ним.

После попытки наложить на себя руки его поместили в психиатрическую больницу под Портлендом. Когда я заезжал навестить его, он лежал на кровати, пристегнутый за руки и ноги, нес какой-то бессвязный бред и ходил под себя. Глаза его были полны безумия. То они сверкали дерзким вызовом, то наполнялись ужасом и растерянностью, то закатывались, не оставляя никаких сомнений об ужасном состоянии его измученного разума. Когда сиделки предпринимали попытки поменять ему постельное белье, он бился в своих оковах и осыпал проклятиями и их, и меня, и свою судьбу. В том факте, что все его железные жизненные планы в конечном счете привели его к этому кошмару, была горькая ирония, которую он совершенно не осознавал, а я воспринимал без малейшего удовольствия.

Он был не в состоянии заметить иронию судьбы еще и в том, что его упорные попытки вылепить из меня свою копию все-таки увенчались успехом. Фактически старику удалось зажечь во мне великий огонь амбиций, да только направлены они были совсем не туда, куда хотелось бы ему. Он так и не смог понять, что для меня аналогом его медицинской школы был Палец Дьявола.

Думаю, именно эти унаследованные от отца, но сбитые с прицела амбиции не дали мне признать свое поражение на Стикинской ледниковой шапке не только по возвращении из первой попытки восхождения на Палец, но и после того, как я чуть было не спалил свою палатку. Через три дня я снова отправился вверх по северной стене. На сей раз мне удалось подняться над бергшрундом меньше чем на сорок метров, а потом начался снегопад с ветром, я почувствовал, что не могу сосредоточиться, и повернул обратно.

Тем не менее, вместо того чтобы спуститься в базовый лагерь на ледниковой шапке, я решил переночевать на кругом склоне горы прямо там, где спустился сверху. И это была большая ошибка. К вечеру снегопад перерос в самую настоящую бурю. Каждый час выпадало по два-три сантиметра снега. Я залез в бивачный мешок и спрятался под нависающим краем бергшрунда, но небольшие лавины ссыпавшегося с вертикальной стены свежевыпавшего снега волнами перекатывались через карниз, медленно погребая под собой мое убежище.

Снег покрывал мой бивачный мешок (тонкий нейлоновый конверт, похожий на сумочку для сандвичей, только очень большого размера) по вентиляционный разрез минут за двадцать. Четырежды я выбирался из-под завалившего меня снега, но, оказавшись в снежной могиле в пятый раз, я понял, что с меня хватит. Я побросал вещи в рюкзак и попытался пробиться к базовому лагерю.

Спуск оказался для меня полным кошмаром. Из-за туч, плотной поземки и вечернего полумрака поверхность горного склона полностью сливалась с небом. Я не без оснований боялся, что, пытаясь двигаться почти вслепую, в какой-то момент просто шагну в пустоту с вершины одного из сераков и, пролетев восемьсот метров вниз, закончу свой жизненный путь на дне Ведьминого Котла. Выбравшись, наконец, на ледяную равнину ледниковой шапки, я обнаружил, что мои следы давным-давно занесло снегом. В результате я не имел ни малейшего представления, где на лишенном каких бы то ни было визуальных ориентиров плато нужно искать свою палатку. Надеясь случайно наткнуться на свой лагерь, я где-то с час ходил кругами по равнине, но потом провалился одной ногой в небольшую трещину и сообразил, что веду себя как полный идиот, что в действительности мне лучше немедленно остановиться и попытаться переждать бурю.

Я выкопал небольшую яму и, завернувшись в бивачный мешок, уселся в ней на свой рюкзак. Вокруг меня начало наносить сугробы. Через некоторое время онемели ноги. От шеи, где набившийся под парку снег намочил воротник рубашки, вниз по телу медленно поползла волна холодной сырости. Мне бы сигарету, подумал я, всего одну сигарету, и тогда я бы смог собраться с духом и найти хоть какие-нибудь плюсы в этой чертовой ситуации, во всем этом безнадежно запоротом мною путешествии. Я поплотнее закутался в мешок от бьющего в спину ветра. Не в силах больше даже стыдиться, я обхватил руками голову и принялся жалеть себя с истинно оргиастическим удовольствием.

Я был в курсе, что любители лазать по горам иногда погибают. Но когда тебе всего двадцать три, мысль о конечности жизни, а особенно о конечности твоей собственной жизни, является, можно сказать, еще достаточно абстрактным концептом. Когда я, еле-еле преодолевая головокружение от фантазий о славе покорителя Пальца Дьявола, выезжал из Боулдера на Аляску, мне и в голову не приходило, что причинно-следственные связи, правящие действиями других людей, могут каким-то образом коснуться и меня. Я так сильно хотел взобраться на эту гору, я так часто думал о Пальце, что абсурдной казалась даже мысль о том, что какие-то мелочи типа непогоды, расщелин или тонкой наледи смогут в конечном итоге лишить меня запланированной победы.

На закате дня стих ветер, а нижняя кромка облачности поднялась над ледником метров на 45, в результате чего я смог отыскать свой базовый лагерь. В палатку я вернулся невредимым, но теперь отмахиваться от факта, что Палец отправил в утиль все мои планы, было уже невозможно. Я был вынужден признать, что одно только желание, каким бы сильным оно ни было, меня на вершину северной стены не вознесет. В конце концов, я понял, что меня туда вообще ничто не вознесет.

Тем не менее, возможность спасти эту экспедицию еще оставалась. Неделей раньше я дошел на лыжах до юго-восточной стороны горы, чтобы взглянуть на маршрут, которым я намеревался спускаться с пика после восхождения по северной стене. Этим маршрутом прошел в 1946 году первый покоритель Пальца Дьявола, легендарный альпинист Фред Беки. Во время этой разведывательной вылазки я обратил внимание, что слева от маршрута Беки имеется еще один вероятный путь подъема, которым никто никогда еще не пользовался. Вверх по юго-восточному склону поднималось лоскутное одеяло из ледяных наростов, показавшееся мне достаточно легким способом достижения вершины горы. В тот момент я посчитал этот вариант не заслуживающим моего внимания, но теперь, после горького фиаско на северной стене, я был готов вести себя гораздо скромнее.

Днем 15 мая, когда, наконец, закончилась снежная буря, я вернулся к юго-восточной стене и забрался на вершину узкой гряды, примыкающей к основному пику на манер контрфорсной арки готического собора. Я решил остаться на ночь прямо тут, на верхушке узкого хребта, метрах в пятистах под вершиной. На холодном ночном небе не было ни облачка, и я мог обозревать окрестности вплоть до морского берега, а то и дальше. После наступления темноты я завороженно уставился на начавшие мерцать на западе огоньки Питерсберга. Эти городские огни, единственное подобие контакта с живыми людьми с момента появления самолета с моими коробками, неожиданно породили во мне целую бурю эмоций. Я представил себе, как люди смотрят по телевизору бейсбольные матчи, едят на ярко освещенных кухнях жареную курицу, пьют пиво, занимаются любовью. Спать я ложился, окончательно раздавленный одиночеством. Так одиноко мне больше не было никогда в жизни.

В эту ночь я спал очень неспокойно, мне снилась полицейская операция, вампиры и мафиозные разборки со стрельбой. «Мне кажется, он здесь…» – донесся до меня чей-то шепот, и я тут же подскочил, открыв глаза. Вот-вот должно было подняться солнце. Все небо было залито багрянцем. Оно было еще чистым, но в верхних слоях атмосферы уже начала появляться тонкая пена перистых облаков, а прямо над юго-западным горизонтом виднелась темная завеса дождя. Я натянул ботинки и торопливо пристегнул к ним кошки. Через пять минут после пробуждения я уже карабкался вверх от своего бивака.

Кроме ледорубов, я не взял с собой ничего – ни веревок, ни тента, ни спальника. Я планировал выйти налегке, быстро подняться на вершину и вернуться вниз еще до того, как переменится погода. Безжалостно подгоняя себя, не останавливаясь, чтобы перевести дух, я начал карабкаться вверх и влево через небольшие снежные поля, связанные между собой заполненными льдом трещинами и короткими каменными карнизами. Восхождение по этому маршруту казалось простой забавой, потому что поверхность скалы изобиловала большими, удобными для рук и ног выступами и была покрыта пусть и относительно тонкой, но не очень крутой (не больше семидесяти градусов) ледяной коркой, но я, тем не менее, опасался стремительно приближавшегося со стороны Тихого океана шторма и периодически поглядывал на быстро темнеющее небо.

Часов у меня с собой не было, но на последнем ледовом участке перед вершиной я оказался, как мне показалось, очень быстро. К этому моменту все небо уже было покрыто тучами. Создавалось впечатление, что легче будет добираться до вершины горы, продолжая принимать влево, а быстрее – поднимаясь вертикально вверх. Опасаясь, что приближающаяся буря застанет меня на высоте, где нет никакого укрытия, я решил пойти напрямую. Лед становился все тоньше, а стена – все круче. Я размахнулся, и мой левый ледоруб ударился о камень. Я прицелился в другое место, но и там острие с глухим звоном отскочило от неподатливой диоритовой поверхности. Потом это повторилось еще раз и еще раз. Казалось, я второй раз переживал провальную попытку восхождения по северной стене. Опустив голову, я взглянул на расположенный в шести сотнях метров подо мной ледник и почувствовал, как сжалось все внутри.

Метрах в четырнадцати надо мной отвесная стена превращалась в пологий предвершинный склон. В страхе и нерешительности я застыл без движения, вцепившись в свои ледорубы. Я снова бросил взгляд вниз, потом посмотрел вверх и очистил от патины льда небольшой участок камня у себя над головой. Я нашел каменный выступ толщиной с монету и проверил его на прочность левым ледорубом. Похоже, он выдержит вес моего тела. Я выдернул правый ледоруб из снега, вытянул руку вверх и вставил его острие в полуторасантиметровую трещинку. Теперь, затаив дыхание и царапая шипами кошек по ледяной корке, я начал переставлять ноги. Я заметил над головой небольшой участок гладкого матового льда и, вытянув как можно дальше левую руку, прицелился в него ледорубом. Я не очень-то рассчитывал на успех, но острие ледоруба глубоко вошло в лед. Спустя несколько минут я стоял на широком карнизе. Сама вершина горы, узкий акулий плавник из камня, обросший причудливыми выступами атмосферного льда, находилась метрах в шести над моей головой.

Из-за полупрозрачных перистых наростов инея подниматься на эти последние шесть метров было трудно и страшно, но потом вдруг наступил момент, когда над головой не осталось ничего, кроме неба. Боль в обветренных, потрескавшихся губах подсказала мне, что я расплылся в широкой улыбке. Я, наконец, добрался до вершины Пальца Дьявола.

Вершина эта, будучи местом сюрреалистическим и зловещим, вполне соответствовала названию горы. По сути, она представляла собою до невозможности узкий (не шире картотечного ящика) гребень из камня и наледи. Задерживаться на нем надолго не возникало никакого желания. Я уселся верхом в самой высшей точке и посмотрел по сторонам. Под моей правой ногой на семьсот с лишним метров спускалась южная стена, под левой, где находилась северная стена, пропасть была вдвое больше. Я сделал несколько фотографий в доказательство успешного восхождения, а потом несколько минут выправлял погнутое острие ледоруба. После этого я поднялся на ноги, осторожно повернулся на месте и отправился домой.

Уже через неделю я сидел под дождем в лагере, разбитом на берегу моря, и тихо восторгался разнообразием прибрежной жизни, наполнявшей соленый воздух смесью своих запахов, каждый раз, когда мне на глаза попадались мхи, заросли ивняка или даже простые москиты. В какой-то момент в заливе Томаса появилась маленькая моторная лодка. Через некоторое время она пристала к берегу неподалеку от моей палатки. Управлявший моторкой человек представился Джимом Фрименом, сказал, что работает лесорубом, а живет в Питерсберге. Сегодня у него был выходной, и поэтому он, взяв своих домашних, приплыл на этот берег, чтобы показать им ледник и, если встретятся, диких медведей. «Ты сюда охотиться ходил или чего?» – спросил он меня.

«Нет, – смущенно ответил я. – В действительности, я Палец Дьявола покорил. Дней двадцать тут прожил».

Фриман, ничего не отвечая, завозился с чем-то в лодке. Очевидно, он мне не поверил. Мои длинные свалявшиеся волосы и вонь, характерная для человека, три недели не мывшегося и не менявшего одежды, у него тоже энтузиазма не вызывали. Тем не менее, когда я спросил, не сможет ли он на обратном пути подбросить меня до города, Джим пробурчал: «Почему бы и нет».

На море было неспокойно, и на возвращение через Фредерик-Саунд у нас ушло часа два. По пути мы много разговаривали, и Фриман постепенно проникся ко мне определенной симпатией. Конечно, он так и не поверил, что я добрался до вершины Пальца Дьявола, но к концу путешествия предпочел притвориться, что я его убедил. Поставив лодку на стоянку, он уговорил меня за его счет поужинать чизбургером, а вечером пригласил переночевать в припаркованном у него во дворе старом автофургоне.

Я некоторое время проворочался в грузовом отделении фургона, но, не сумев заснуть, поднялся и дошел до местного бара. Чувства эйфории и всепоглощающего облегчения, сопровождавшие меня всю дорогу до Питерсберга, наконец, улеглись, и их место неожиданно заняла беспричинная меланхолия. Посетители бара, которым я рассказывал о том, что только что побывал на верхушке Пальца Дьявола, не сомневались в правдивости моих слов. Им всем было на это совершенно наплевать. Ночью в баре не осталось никого, кроме меня и старого тлинкита за дальним столиком. Я упорно напивался и, забрасывая четвертаки в музыкальный автомат, раз за разом проигрывал одну и ту же пятерку песен до тех пор, пока не услышал сердитый окрик барменши: «Блин, да дай ты ему уже, наконец, отдохнуть!» Бормоча невнятные извинения, я направился к двери, а потом, шатаясь, побрел к дому Фримена. Добравшись до фургона, я рухнул на пол грузового отделения рядом с полуразобранной коробкой передач и отключился, вдыхая сладкий аромат отработанного моторного масла.

С момента, когда я сидел на верхушке Пальца Дьявола, не прошло и месяца, а я, вернувшись в Боулдер, уже снова обшивал сайдингом таунхаусы на Спрус-стрит, то есть те же самые дома, с которыми начинал работать до отъезда на Аляску. Зарплату мне повысили до четырех баксов в час, и уже к концу лета я смог переехать из трейлера в дешевую квартирку-студию рядом с центральным универмагом.

В молодости так легко верить, что ты полностью заслуживаешь всего, чего тебе хочется, и считать, что сам Бог велел тебе иметь то, чего хочется особенно сильно. Принимая в том апреле решение отправиться на Аляску, я был таким же желторотиком, как и Крис Маккэндлесс. Точно так же, как он, я принимал свои страстные желания за откровения свыше и во всех своих действиях руководствовался какой-то малопонятной, дырявой логикой. Стоит только мне взобраться на Палец Дьявола, думал я, и все у меня в жизни наладится. Понятно, что, в конечном счете, в моей жизни мало что изменилось, но я, тем не менее, пришел к пониманию, что горам до наших надежд и мечтаний нет ровным счетом никакого дела. В результате я выжил и теперь могу рассказать вам эту историю.

Во многих важных аспектах молодой я сильно отличался от молодого Маккэндлесса. Прежде всего, я не был обладателем такого могучего интеллекта и носителем таких высоких идеалов. Но я считаю, что на нас с ним одинаково повлияли аномальные взаимоотношения с отцами. И подозреваю, что мы с ним были похожи стремлением к сильным переживаниям, безрассудством и постоянной душевной ажитацией.

Тот факт, что я во время своего аляскинского приключения выжил, а Маккэндлесс – нет, был чистым капризом фортуны. Если бы я в 1977 году не вернулся со Стикинской ледниковой шапки, люди сразу начали бы говорить обо мне точно то же самое, что сейчас говорят о нем. Они сказали бы, что я реализовал свое подсознательное стремление к смерти. Теперь, по прошествии восемнадцати лет, я понимаю, что в те времена был жертвой, скорее всего, запредельной гордыни и уж наверняка потрясающей наивности, но никаких намерений покончить с собой у меня точно не было.

На том этапе моей молодости смерть оставалась для меня таким же абстрактным понятием, как неевклидова геометрия или семейная жизнь. Я еще не осознавал ее ужасной бесповоротности, не представлял себе, сколько горя она приносит людям, в сердцах которых ушедший из жизни занимал особое место. Меня дразнила мрачная тайна смерти и, не имея возможности сопротивляться этому притяжению, я просто должен был подобраться к самому краю фатума и заглянуть на ту сторону. Даже самые смутные очертания сокрытого в этом мраке повергли меня в ужас, но увидел я там и еще кое-что – некую заповедную первобытную загадку, по притягательности никак не уступавшую сладким образам скрытого под одеждой нагого женского тела.

В моем случае (и я считаю, что и в случае Криса Маккэндлесса) все это не имело никакого отношения к желанию умереть.

Глава шестнадцатая. В глубинных районах аляски

Я искал возможности познать простоту, первобытное чувство и добродетель жизни дикаря; освободиться от придуманных привычек, предрассудков и дефектов цивилизации… и найти в пустоте и величии западной глуши более точное видение человеческой природы и истинных интересов человека. Я предпочел сезон снегов, потому что надеялся испытать сладость страданий и ощутить новизну опасности.

Эствик Эванс

«Пешее путешествие, или Четыре тысячи миль через западные штаты и территории зимой и весной 1818»

Дикая глушь звала тех, кому наскучил или внушал отвращение человек и дела рук его. Она не только давала возможность избежать общества других людей, но и была идеальной сценой для отправления культа, который романтические личности нередко делают из своей души. Одиночество и абсолютная свобода жизни на природе – самая лучшая среда и для меланхолии, и для экзальтации.

Родерик Нэш

«Дикая природа и американский разум»

Пятнадцатого апреля 1992 года Крис Маккэндлесс выехал из Картаге, сидя в кабине груженного подсолнечником грузовика «Мак». Так началась его «великая аляскинская одиссея». Через три дня он уже был в Британской Колумбии. Там он пересек канадскую границу в городке Русвилл, а потом на попутках отправился на север через Скукумчак, Радиум-Джанкшн, Лейк-Луиз, Джаспер, Принс-Джонс и Доусон-Крик, в центре которого он сфотографировал указатель «нулевой мили» Аляскинской автострады. Также указатель сообщал, что до Фэрбенкса остался 2451 километр пути.

Автостопить на Аляскинской автостраде достаточно сложно. На окраине Доусон-Крика нередко можно увидеть, как вдоль дороги выстраиваются десятки страдальческого вида мужчин и женщин, голосующих проезжающим автомобилистам большим пальцем руки. Промежуток между поездками у многих из них может затягиваться на неделю, а то и больше. Но у Маккэндлесса такой задержки не вышло. Двадцать первого апреля, то есть всего через шесть дней после выезда из Картаге, он уже прибыл на горячие источники Лайрд-Ривер, находящиеся прямо у границы территории Юкон.

На Лайрд-Ривер оборудован большой общественный кемпинг, от которого, пройдя чуть меньше километра по проложенному среди болот дощатому настилу, можно добраться до системы природных горячих ключей. Это одна из самых популярных точек отдыха на всей Аляскинской автостраде, и Маккэндлесс тоже решил сделать здесь небольшую паузу, чтобы немного перевести дух и отмокнуть в горячих водах источников. Тем не менее, искупавшись и попытавшись продолжить путь на север, он обнаружил, что удача ему изменила. Никто не останавливался. Прошло двое суток, а он, сгорая от нетерпения, так и сидел в Лайрд-Ривер в ожидании попутки.

В четверг утром Гейлорд Стаки поднялся рано. Уже в половине седьмого, когда на улице еще было по-ночному морозно, он направился по дощатому тротуару к самому большому источнику в надежде опередить всех и искупаться в одиночестве. Но, добравшись до места, он с удивлением обнаружил, что пришел не первым. Плавающий в дымящейся воде источника молодой человек назвался Алексом.

Лысый, мордатый весельчак Стаки, шестидесятитрехлетний уроженец Индианы, сорок лет проработал в ресторанном бизнесе, а выйдя на пенсию, стал время от времени подрабатывать перегонщиком автомобилей. Сейчас он вез одному из автодилеров Фэрбенкса новенький автодом из Индианы. «И мне тоже как раз в Фэрбенкс надо! – воскликнул, услышав об этом, Маккэндлесс. – Да только вот уже два дня сижу здесь, пытаясь поймать машину. Может, возьмете меня с собой?»

«Эх, блин, – ответил Стаки, – я бы с удовольствием, да не могу. Компания строго запрещает нам брать попутчиков. Меня за это с работы могут вытурить». Однако, посидев в горячей воде и поболтав с парнем в клубах сернистого пара, Стаки решил передумать: «Алекс был хорошо выбрит и пострижен. По манере его речи было видно, что и голова у него на месте. Одним словом, на типичного бродягу-автостопщика он был не похож. Я от них стараюсь держаться подальше. Я мыслю так, если у тебя даже на автобусный билет нету денег, значит, с тобой точно что-то не в порядке. Короче, где-то через полчаса я ему сказал: «Давай так договоримся, Алекс. От Лайрда до Фэрбенкса полторы тысячи километров. Я тебя провезу ровно половину пути, то есть до Уайтхорса, а там поймаешь кого-нибудь еще и доедешь до конца».

Тем не менее, когда они по прошествии полутора суток добрались до Уайтхорса, столицы территории Юкон и, вместе с этим, самого крупного и современного города на аляскинской трассе, Стаки так понравилось находиться в компании Маккэндлесса, что он передумал и согласился довезти парня до конечной точки. «Поначалу Алекс не особенно раскрывался и все больше помалкивал, – рассказывает Стаки, – но ехали мы медленно и очень долго. В общей сложности мы с ним провели на этих ухабистых дорогах трое суток, и к концу он расслабился и перестал осторожничать. Я вам вот что скажу – дельный он был парнишка. Вел себя вежливо, не матерился, жаргоном тоже не сыпал. Сразу было видно, что вырос он в приличной семье. Рассказывал мне в основном про сестру. А с родителями, я так понимаю, совсем не ладил. Сказал, что отец у него был гениальный ученый, придумывал ракеты в NASA, да только какое-то время жил двоеженцем, а это Алексу было очень не по душе. Рассказал, что родителей уже пару лет, с окончания колледжа, не видел».

Маккэндлесс охотно рассказал Стаки о своих планах уйти в дикую глушь и прожить там в одиночестве все лето на подножном корму. «Он сказал, что мечтает об этом с самого детства, – говорит Стаки, – что не хочет видеть ни людей, ни самолетов, ни каких других признаков цивилизации. Он хотел доказать себе самому, что сможет жить и выживать в одиночку, без всякой посторонней помощи».

В Фэрбенкс Стаки с Маккэндлессом прибыли днем 25 апреля. Стаки привел парня в продуктовый магазин и купил ему большой мешок риса. «Потом Алекс сказал, что хочет зайти в местный университет и почитать про съедобные растения. Про ягоды и всякое такое. Я сказал ему: «Алекс, ты слишком уж торопишься. Там везде еще метровый слой снега лежит, и ничего не растет». Но он для себя уже все решил. Буквально копытом бил и рвался в поход». Стаки отвез Маккэндлесса в восточную часть Фэрбенкса и в половине пятого вечера высадил у студенческого городка Университета штата Аляски.

«Прежде чем выпустить его из машины, – рассказывает Стаки, – я сказал ему: «Алекс, я вез тебя полторы тысячи километров. Я трое суток тебя кормил и поил. Самое малое, что ты можешь сделать взамен, – это черкнуть мне письмо, как только вернешься с Аляски». И он обещал, что так и сделает».

«Кроме того, я его просил и даже умолял позвонить родителям. Я даже представить себе не могу, как страшно жить год за годом, не зная, где сейчас твой сын, жив он или уже мертв. «Вот тебе номер моей кредитки, – сказал я ему. – Пожалуйста, позвони им за мой счет!» А он мне в ответ: «Посмотрим, может, позвоню, может, нет». И все тут. Он уже ушел, а я вдруг думаю: «Эх, почему же я у него не спросил родительский номер? Взял бы тогда и сам им позвонил». Но как-то слишком быстро все произошло».

Забросив Маккэндлесса в университет, Стаки поехал в город, чтобы сдать дилеру доставленный автодом, но в салоне выяснилось, что человек, ответственный за приемку новых автомобилей, уже ушел домой и вернется на работу только в понедельник утром. В результате получилось, что сдать машину и улететь домой в Индиану Стаки сможет, только убив два лишних дня в Фэрбенксе. В воскресное утро, имея предостаточно свободного времени, он вернулся в студенческий городок. «Я надеялся найти Алекса и провести с ним еще один день, город ему показать, например, или еще чего-нибудь такое. Я часа два искал, все вокруг объездил, но его и след простыл. Он, наверно, уже уехал».

Распрощавшись в субботу вечером со Стаки, Маккэндлесс два дня и три ночи прожил в окрестностях Фэрбенкса, бывая в основном в университете. На одной из полок отдела «Аляска» в университетской книжной лавке он нашел подробнейший академический справочник по съедобным растениям региона «Tanaina Plantlore/Dena’ina K’et’una: An Ethnobotany of the Dena’ina Indians of Southcentral Alaska», составленный Присциллой Рассел Кари. На стойке около кассы он выбрал две открытки с белыми медведями на картинке. Написав на них свои последние сообщения Уэйну Уэстербергу и Джен Баррес, он отправил их из местного почтового отделения.

Покопавшись в газетных разделах объявлений, Маккэндлесс нашел себе подержанный самозарядный ремингтоновский карабин калибра 22 с оптическим прицелом и пластиковым прикладом. Эта модель, известная под названием «Nylon 66» была уже снята с производства, но местные охотники ценили ее за надежность и небольшой вес. Заплатив бывшему владельцу предположительно $125, он забрал оружие на одной из автомобильных парковок, а потом зашел в ближайший оружейный магазин и купил четыре коробки по сотне ружейных патронов с экспансивными пулями.

Завершив в Фэрбенксе подготовку к экспедиции, Маккэндлесс уложил свой рюкзак и направился на запад от университета. Покидая студенческий городок, Маккэндлесс прошел мимо Института геофизики, высокого здания из стекла и бетона с огромной спутниковой тарелкой на крыше. Эта антенна, ставшая одной из самых примечательных деталей на силуэте города, была построена для приема данных со спутников, оснащенных разработанными Уолтом Маккэндлессом радарами с синтезированной апертурной решеткой. Уолт даже приезжал в Фэрбенкс на время запуска принимающей установки, а до этого написал несколько необходимых для ее функционирования компьютерных программ. Однако, если Институт геофизики и навел проходившего мимо Криса на мысли об отце, парень нигде об этом не упомянул.

Километрах в шести к западу от города Маккэндлесс поставил палатку на уже схваченной усилившимся к ночи морозцем березовой полянке неподалеку от вершины холма, возвышавшегося над автозаправкой и, по совместительству, алкогольной лавкой «Gold Hill Gas & Liquor». В полусотне метров от его лагеря по склону холма бежало полотно шоссе Джордж-Паркс, по которому он в скором времени и доберется до Стэмпид-Трейл. Утром 28 апреля он, поднявшись с первыми лучами солнца, вышел на дорогу и очень удивился, когда его согласился подвезти водитель первой же остановившейся машины. Это был серый фордовский пикап, на заднем бампере которого красовалась наклейка со словами «Я рыбачу, следовательно, я существую. Питерсберг, Аляска». Хозяин грузовичка, направлявшийся в Анкоридж электрик, был ненамного старше Маккэндлесса. Он сказал, что его зовут Джим Гэллиен.

Через три часа Гэллиен свернул с шоссе на заснеженную боковую дорогу и проехал по ней, покуда могла двигаться его машина. В момент, когда он высадил Маккэндлесса на Стэмпид-Трейл, температура была чуть выше нуля (к ночи она падала до минус двадцати), а почва была покрыта полуметровым слоем заледеневшего весеннего снега. Криса буквально распирало от радостного возбуждения. Он вот-вот останется наедине с бескрайними просторами Аляски. Он так долго этого ждал.

Когда исполненный надежд Маккэндлесс, кутаясь в парку из синтетического меха и поправляя на плече карабин, ковылял по тропинке прочь от дороги, из еды у него с собой был только пятикилограммовый мешок риса, а также два бутерброда и пакет кукурузных чипсов, которыми с ним только что поделился Гэллиен. В прошлом году Крису удалось больше месяца прожить на берегу Калифорнийского залива на вполовину меньшем количестве риса и рыбе, которую он ловил на свою дешевую удочку, и поэтому теперь он был совершенно уверен, что сможет добывать себе достаточное количество пищи, чтобы прожить длительный период времени и на Аляске.

Самой большой тяжестью в полупустом рюкзаке Маккэндлесса была его библиотека, то есть с десяток книжек в бумажных обложках, в основном подаренных Джен Баррес в Ниланде. Несмотря на присутствие в библиотеке текстов Торо, Толстого и Гоголя, литературным снобом Маккэндлесс не был. Он просто взял с собой те книги, от чтения которых надеялся получить удовольствие, а поэтому в рюкзаке были и романы Майкла Крайтона, Роберта Пирсига и Луиса Л’Амура. Забыв запастись писчей бумагой, он начал делать лаконичные дневниковые записи на пустых страницах в конце справочника Tanaina Plantlore.

Зимой на ближнем к Хили конце Стэмпид-Трейл можно встретить и путешественников на собачьих упряжках, и лыжников, и любителей погонять на снегоходах, но все они исчезали после вскрытия замерзших рек, происходящего в конце марта или начале апреля. К приезду Маккэндлесса с большинства более или менее крупных рек и ручьев уже сошел лед, на тропе вот уже две-три недели практически никто не появлялся, и идти приходилось, ориентируясь только по еле заметному следу накатанной снегоходами колеи.

К реке Текланика Маккэндлесс вышел на второй день. Хотя вдоль берегов еще тянулись зазубренные остатки ледового покрова, ни одной перемычки, ведущей на другой берег, уже не сохранилось, и реку пришлось переходить вброд. В начале апреля 1992 года грянула большая оттепель, и реки вскрылись достаточно рано, но потом вернулись холода, и уровень воды в них остался очень невысоким, наверно, чуть выше колена. В результате форсировать реку Маккэндлессу удалось без особого труда. Он и подумать не мог, что, делая это, он пересекает и свой Рубикон. Не имея никакого опыта жизни в условиях дикой природы, Крис не мог даже представить себе, что всего через два месяца, когда под летним солнцем начнут таять расположенные в верховьях Текланики ледники и снежные поля, река увеличится в объеме в девять-десять раз и превратится в глубокий, бурный поток, совсем не похожий на хилый ручеек, через который он с такой легкостью перебрался в апреле.

Из дневниковых записей мы знаем, что 29 апреля Маккэндлесс где-то провалился под лед. Возможно, это случилось, когда он проходил через систему бобровых запруд, начинавшуюся прямо за правым берегом Текланики, но никаких сведений о том, пострадал ли он во время этого инцидента, не существует. На следующий день, когда тропа поднялась на вершину высокого холма, он впервые увидел высокие, ослепительно-белые утесы горы Мак-Кинли. Днем позже, то есть 1 мая, находясь уже километрах в тридцати от того места, где его высадил Гэллиен, он набрел неподалеку от реки Сушаны на старый автобус с нарами и печкой-буржуйкой в салоне. Предыдущие посетители этого импровизированного убежища оставили в нем запасы спичек, противомоскитных средств и прочих необходимых вещей. «День волшебного автобуса», – написал Маккэндлесс в своем дневнике. Он решил на какое-то время остановиться в списанной машине и пожить в относительно комфортных условиях.

Он был в полном восторге от всего происходящего. На фанерном листе, закрывающем изнутри автобуса одно из разбитых окон, Маккэндлесс нацарапал восторженную декларацию собственной независимости следующего содержания:

Два года он бродит по планете. Нет у него ни телефона, ни дома с бассейном, ни домашних животных, ни сигарет. абсолютная свобода. Он – экстремист. Скиталец-эстет, Чей дом – дорога. Сбежал из Атланты. Да не будет ему возврата в тот мир, ибо «сколько ни ходи по свету, лучше Запада места нету». И теперь, через два года кочевой жизни, начинает он свое последнее и величайшее приключение. пришло время решающей битвы. Он должен убить сидящее внутри поддельное существо и завершить этой победой духовную революцию. Десять дней и ночей на товарных поездах и попутках привели его на великие снежные просторы Севера. Он бежал, чтобы спастись от яда цивилизации, и теперь одиноко шагает по земле, чтобы раствориться в дикой природе.

Александр Супербродяга

май 1992

Тем не менее, суровая реальность быстро избавила Маккэндлесса от радужных представлений о жизни в глуши. Ему не везло с охотой, и среди дневниковых записей за первую неделю появились «Слабость», «Завален снегом» и «Катастрофа». Второго мая он увидел гризли, но не стал в него стрелять, четвертого мая – промазал по диким уткам и только пятого, наконец, подстрелил и потом съел канадскую дикушу. В следующий раз добыча попалась ему только 9 мая. Это была небольшая белка. К этому моменту он уже написал у себя в дневнике «голодаю 4 дня».

Но вскоре после этого фортуна повернулась к нему лицом. К середине мая солнце стало подниматься все выше и выше, озаряя тайгу своим ярким светом. Теперь оно пряталось под северным горизонтом всего часа на четыре в сутки, и даже в полночь было так светло, что при желании можно было читать. Почти везде, кроме северных склонов и глубоких оврагов, растаял снег, и на белый свет вылезли прошлогодние урожаи шиповника и брусники. Маккэндлесс собирал и поглощал эти ягоды в огромных количествах.

Кроме того, он немного поднаторел в охотничьем деле и все следующие шесть недель регулярно питался, добывая белок, рябчиков, уток, гусей и дикобразов. Двадцать второго мая у него слетела коронка с одного из зубов, но даже такое событие не смогло испортить ему настроения, поскольку уже на следующий день он вскарабкался на вершину безымянного девятисотметрового холма к северу от автобуса, чтобы полюбоваться оттуда видами скованного льдами Аляскинского хребта и уходящих за горизонт безлюдных просторов тундры. В дневнике этот день отмечен стандартно короткой, но несомненно радостной записью: «Покорил гору!»

Маккэндлесс говорил Гэллиену, что во время пребывания в здешних местах не собирается сидеть на одном месте. «Я буду все время продвигаться на запад, – сказал он, – и так, смотришь, доберусь до Берингова моря». Пятого мая, прожив четыре дня в автобусе, он решил продолжить путь. Судя по снимкам, найденным вместе с его камерой, Маккэндлесс сбился (или намеренно сошел) с теперь уже малозаметной тропы Стэмпид-Трейл и направился на северо-запад через возвышающиеся над Сушаной холмы.

Продвигался он очень медленно. Чтобы добывать пропитание, ему приходилось значительную долю светового дня посвящать охоте. Мало того, по мере таяния мерзлоты, раскисающая почва превращалась в сплошную череду болот, заросших непроходимыми зарослями ольшаника, и Маккэндлесс только теперь пришел к пониманию одной из фундаментальных (пусть и алогичных на первый взгляд) аксиом Севера: для путешествий по тундре нужно выбирать зиму, а не лето.

Осознав очевидную невыполнимость своего изначального плана пройти восемьсот километров до океанского берега, он передумал. Девятнадцатого мая, пройдя на запад от автобуса меньше двадцати пяти километров и добравшись всего лишь до реки Токлат, он повернул обратно. Неделю спустя он, судя по всему, без всяких сожалений, вернулся к старому автобусу. Посчитав бассейн реки Сушаны достаточно глухим местом для выполнения поставленных перед собой целей, Маккэндлесс решил, что прекрасным базовым лагерем весь остаток лета ему сможет служить старый фэрбенксский автобус номер 142.

Как ни забавно, глушь, в которой находится автобус, то есть тот район, где Маккэндлесс планировал «раствориться в дикой природе», по меркам Аляски никакой глушью не является. В полусотне километров к востоку находится весьма оживленная автострада Джордж-Паркс. В каких-то двадцати пяти километрах к югу, прямо за бастионами Внешнего хребта, по дороге, патрулируемой сотрудниками Управления национальных парков, каждодневно снуют сотни туристов, приезжающих в Парк Денали. Мало того, Скиталец-Эстет даже не подозревал о том, что в радиусе десяти километров от автобуса находятся четыре охотничьих домика (хотя, по стечению обстоятельств, все они летом 1992 года были пусты).

Но, невзирая на относительную близость автобуса к цивилизации, Маккэндлесса можно было считать практически полностью отрезанным от внешнего мира. В общей сложности он провел в тундре около четырех месяцев, и за все это время ему не встретилось ни одной живой души. В конечном итоге и точка на реке Сушане оказалась местом достаточно удаленным, чтобы отнять у него жизнь.

В последнюю неделю мая, разместившись вместе со всем своим небогатым скарбом в автобусе, Маккэндлесс составил и записал на превращенном в пергамент куске березовой коры список домашних дел: набрать на реке льда и сделать ледник для замораживания мяса, закрыть разбитые окна пластиковой пленкой, заготовить дров, вычистить забитую сажей печку. А под заголовком «ДОЛГОСРОЧНЫЕ» он перечислил более амбициозные задачи: составить карту местности, построить некое подобие ванны, собирать шкуры и перья, а потом шить из них одежду, возвести мост через ближайшую протоку, починить кухонную утварь, проложить целую систему охотничьих троп.

Дневниковые записи, сделанные после возвращения в автобус, больше похожи на каталог местной дичи. 28 мая: «Вкуснейшая утка!». 1 июня: «5 белок». 2 июня: «Дикобраз, куропатка, 4 белки, серая птица». 3 июня: «Еще один дикобраз! 4 белки, 2 серых птицы, пепельная птица». 4 июня: «ТРЕТИЙ ДИКОБРАЗ! Белка, серая птица». Пятого июня он подстрелил казарку размером с рождественскую индейку, а потом, 9 июня, он добыл самый крупный свой трофей. «ЛОСЬ!» – гласит запись в дневнике. Обуреваемый счастьем гордый охотник даже сфотографировался над своей добычей с триумфально вскинутым вверх карабином. Застывшей на лице гримасой восторга и изумления он в этот момент напоминал безработного, махнувшего в Лас-Вегас и выигравшего там миллионный джекпот.

Хотя Маккэндлесс смотрел на мир достаточно реалистично и понимал, что охота является неизбежным элементом жизни в дикой природе, убийство животных вызывало у него противоречивые чувства. И вскоре после того, как он подстрелил лося, эти противоречивые чувства обернулись угрызениями совести. Животное было некрупное, килограммов на двести пятьдесят или триста, но запас мяса из него получался просто огромный. Считая, что выбрасывать плоть убитого ради еды животного недопустимо с моральной точки зрения, Маккэндлесс целых шесть дней (пока оно все-таки не испортилось) пытался спасти добытое мясо. Он разделал тушу под тучей мух и комаров и поставил потроха вариться на костре. Потом он спустился к ручью, что протекал прямо под местом стоянки автобуса, и, выкопав в его каменистом берегу нишу, попытался закоптить в ней гигантские куски лосиного мяса.

На Аляске любой охотник знает, что в тундре заготовить мясо проще всего, порезав его на тонкие полоски и высушив на какой-нибудь самодельной подставке. Но Маккэндлесс по неопытности и наивности поступил так, как ему советовали охотники в Южной Дакоте, хотя коптить мясо в здешних условиях – это задача не из легких. «Разделывать тушу очень трудно, – гласит дневниковая запись от 10 июня. – Тучи мух и москитов. Вынул кишки, печень, почки, одно легкое, вырезал куски под стейки. Заднюю часть и ногу отнес к ручью».

11 июня: «Вынул сердце и второе легкое. Отделил передние ноги и голову. Остальное – к ручью. Подтащил к пещере. Пытаюсь спаси мясо копчением».

12 июня: «Отделил половину ребер, вырезку. Работать могу только по ночам. Слежу за коптильнями».

13 июня: «Отнес остатки грудной клетки, плечо и шею к пещере. Начал коптить».

14 июня: «Уже черви! Копчение не подходит. Не знаю, но ситуация, похоже, катастрофическая. Теперь думаю, что лучше бы мне было этого лося не убивать. Одна из величайших трагедий в моей жизни».

К этому моменту он уже оставил надежду спасти львиную долю мяса и оставил тушу волкам. Он жестоко упрекал себя за то, что впустую отнял чужую жизнь, но уже на следующий день, судя по всему, смог взглянуть на все случившееся со стороны, потому что оставил в дневнике запись следующего содержания: «С этого дня буду учиться принимать свои ошибки, какими бы серьезными они ни были».

Вскоре после эпизода с лосем Маккэндлесс начал читать «Уолден» Генри Дэвида Торо. В главе «Высшие законы», где Торо размышляет о нравственных аспектах питания, Маккэндлесс подчеркнул следующие слова: «поймав, вычистив, приготовив и съев рыбу, я не чувствовал подлинного насыщения. Она казалась ничтожной, ненужной и не стоящей стольких трудов».

«ЛОСЬ», – написал Маккэндлесс на полях. И в том же абзаце отметил такие строки:

Отвращение к животной пище не является результатом опыта, а скорее инстинктом. Мне казалось прекраснее вести суровую жизнь, и хотя я по-настоящему не испытал ее, я заходил достаточно далеко, чтобы удовлетворить свое воображение. Мне кажется, что всякий, кто старается сохранить в себе духовные силы или поэтическое чувство, склонен воздерживаться от животной пищи и вообще есть поменьше…

Трудно придумать и приготовить такую простую и чистую пищу, которая не оскорбляла бы нашего воображения; но я полагаю, что его следует питать одновременно с телом; обоих надо сажать за один стол. Быть может, это и возможно. Если питаться фруктами в умеренном количестве, нам не придется стыдиться своего аппетита или прерывать ради еды более важные занятия. Но достаточно добавить что-то лишнее к нашему столу, и обед становится отравой.

«ДА, – соглашается Маккэндлесс, а двумя страницами позже пишет: «Осмысленность еды. Есть и готовить сосредоточенно… Святая Пища». На последних страницах книги, служившей ему дневником, он провозгласил:

Я родился заново. Это мой новый рассвет. Настоящая жизнь только начинается.

Жизнь с умом: Сознательное внимание к базовым жизненным потребностям и постоянное внимание к среде, в которой находишься, и происходящему в ней, пример – работа, проблема, книга, все, что требует эффективной концентрации внимания. (Обстоятельства не имеют значения. Имеет значение отношение человека к ситуации. Истинный смысл в личном отношении к феномену, в том, какое значение он имеет для тебя.)

Высшая Святость ЕДЫ, Огня Животворящего.

Позитивизм, Непревзойденное Счастье Эстетской Жизни.

Абсолютная Правдивость и Честность.

Реализм.

Независимость.

Решительность – Стабильность – Последовательность.

Постепенно прекратив корить себя за бессмысленное убийство лося, к первой половине июля Маккэндлесс вернулся в то же самое благостное состояние, что было у него в середине мая. Но потом, в самый разгар этой идиллии, произошла первая из двух решающих неприятностей.

Явно довольный тем, чего ему удалось познать за два месяца одинокой жизни в тундре, Маккэндлесс решил вернуться в цивилизацию. Пришло время завершить «последнее величайшее приключение» и снова оказаться в мире обычных мужчин и женщин, где можно выпить пивка, пофилософствовать и поразить малознакомых людей рассказами о своих похождениях. Похоже, он перерос потребность так яростно отстаивать собственную автономность и желание дистанцироваться от родителей. Может быть, он уже был готов простить им их прегрешения. Может быть, он уже был готов простить часть ошибок самому себе. Возможно, Маккэндлесс был готов вернуться домой.

А может, и нет. О том, что он собирался делать, выйдя из тундры, нам остается только гадать. Но тот факт, что он решил из нее выйти, сомнений не вызывает.

На очередном куске бересты он составил список всего, что нужно сделать перед уходом: «Залатать джинсы. Побриться! Упаковать вещи…» Чуть позже он сфотографировался, установив свою «Минолту» на пустую бензиновую бочку. На снимке он, чисто выбритый, с ухмылкой демонстрирует камере желтую одноразовую бритву. На колени его грязных джинсов уже нашиты заплатки, вырезанные из армейского одеяла. На вид он совершенно здоров, но, тем не менее, пугает своей худобой. Щеки уже ввалились, сухожилия на шее выступают натянутыми канатами.

Второго июля Маккэндлесс закончил читать «Семейное счастье» Толстого. В книге он отметил несколько особенно тронувших его пассажей:

Недаром он говорил, что в жизни есть только одно несомненное счастье – жить для другого…

Я прожил много, и мне кажется, что нашел то, что нужно для счастья. Тихая, уединенная жизнь в нашей деревенской глуши, с возможностью делать добро людям, которым так легко делать добро, к которому они не привыкли; потом труд, – труд, который, кажется, что приносит пользу; потом отдых, природа, книга, музыка, любовь к близкому человеку, – вот мое счастье, выше которого я не мечтал. А тут, сверх всего этого, такой друг, как вы, семья, может быть, и все, что только может желать человек.

Затем, третьего июля, он закинул за спину свой рюкзак и отправился в тридцатикилометровый поход к отремонтированному участку дороги. Преодолев за два дня половину пути, он под проливным дождем вышел к системе бобровых запруд, преграждавших дорогу к западному берегу реки Текланика. В апреле они были еще скованы льдом и не являлись серьезным препятствием. Но теперь он просто должен был напугаться, увидев, что тропа уходит под воду озера площадью в гектар с лишним. Не желая идти по грудь в мутной воде, он вскарабкался на крутой холм, обошел пруды с севера и спустился к реке у одной из быстрин.

Шестьдесят семь дней назад, когда он впервые форсировал реку при минусовых температурах апреля, она была смирным ручейком по колено глубиной, и он просто перешел ее обычным шагом. Но теперь, 5 июля, напитанная дождями и талыми водами, спускавшимися с высокогорных ледников Аляскинского хребта, Текланика была на пике своей мощи.

Окажись он на противоположном берегу, и до шоссе было бы уже рукой подать, но сначала для этого нужно было преодолеть тридцатиметровую водную преграду. Мутная от ледниковых отложений вода цвета цементного раствора была ненамного теплее льда, из которого только что получилась. Перейти этот мощный, ревущий громче товарного поезда поток не представлялось возможным. Во-первых, было слишком глубоко, а во-вторых, течение моментально сбило бы Маккэндлесса с ног и увлекло бы за собой.

Маккэндлесс плохо плавал, а некоторым из знакомых еще и признавался, что откровенно боится воды. Пытаться перебраться через реку вброд или даже на самодельном плоту было для него слишком рискованно. Чуть ниже по течению от тропы Текланика взрывалась хаосом пенистых бурунов, вливаясь в узкое ущелье. При такой скорости потока его унесло бы на эти пороги еще на полпути к противоположному берегу.

«Катастрофа… Отрезан дождями. Перейти реку невозможно. Одиноко, страшно», – написал он в тот день в дневнике. Он пришел к правильному выводу, что при попытке перебраться через Текланику именно сейчас и именно в таких условиях его, скорее всего, унесет течением, и он погибнет. Такой самоубийственный вариант развития событий ему совершенно не подходил.

Если бы Маккэндлесс прошел всего полтора километра против течения реки, он бы обнаружил, что там река разливается и превращается в лабиринт переплетенных каналов. Проверив эти каналы путем проб и ошибок, он смог бы найти места с глубиной всего по грудь. Учитывая скорость течения, можно предположить, что его сбило бы с ног, но он, отталкиваясь от дна и подгребая по-собачьи, почти наверняка смог бы достичь противоположного берега до того, как его снесет в ущелье или лишит сил гипотермия.

Тем не менее, и это было бы для него слишком рискованно, а в тот момент идти на такой риск у Маккэндлесса не было никакого резона. За время жизни в глуши ему удавалось вполне удачно справляться со всеми проблемами. Вероятнее всего, он понимал, что если набраться терпения и подождать, уровень реки со временем упадет и у него появится возможность безопасно перейти на другую сторону. В результате, взвесив все за и против, он принял наиболее разумное решение. Маккэндлесс развернулся и отправился на запад. Обратно в сердце капризной и переменчивой тундры, к автобусу.

Глава семнадцатая. По следам криса

Здесь Природа была чем-то диким и пугающим, хотя и прекрасным. Я с трепетом смотрел на землю, по которой ступал, на то, что создали здесь Силы, на облик сотворенного, на материал, из которого творили. То была Земля, о которой мы знаем, что она была создана из Хаоса и Изначальной Ночи; не как сад для человека, а никому не дарованный мир. Не луг, не пастбище, не лес, не поле под паром, не пашня и не пустошь. То была естественная поверхность планеты Земля, какой она была создана на веки веков – не затем, как мы считаем, чтобы служить обиталищем человеку, нет, создана Природой, а человек пусть пользуется ею, если сумеет. Природа не имела в виду человека. Это – Материя, исполинская и грозная; это не Мать-Земля, о которой мы слышали, по которой ему ступать и в которую лечь – нет, даже сложить в ней свои кости было бы для него дерзостью – это обиталище Необходимости и Рока. Здесь ощущается присутствие силы, которая не обязана быть доброй к человеку. Здесь место для суеверных языческих ритуалов – а если для людей, то более близких скалам и диким животным, чем мы. Мы проходили здесь с некоторым трепетом, иногда останавливаясь, чтобы набрать черники, у которой здесь особый, пряный, вкус. Быть может, у нас, в Конкорде, там, где сейчас растут сосны и лес устлан листьями, были некогда жнецы и сеятели; но здесь человек не нанес земле ни одного рубца; здесь были образцы того, из чего Богу было угодно создать этот мир. Чего стоит посещение музея, где показывают несметное число различных предметов, когда здесь вам покажут поверхность звезды и первозданную материю в ее естестве! Начинаешь страшиться своего тела; эта материя, в которую я заключен, стала мне такой чужой. Я не боюсь духов и призраков, ведь я сам – один из них; их может бояться мое тело, а я боюсь тел, страшусь встречи с ними. Какой Титан овладел мною? Что говорить о тайнах! Вдумайтесь в нашу жизнь на природе – где мы ежедневно видим материю и соприкасаемся с нею, – со скалами, с деревьями, с овевающим нас ветром! Твердая земля! Реальный мир! Здравый смысл! Соприкосновение с ними! Кто же мы? Где же мы?

Генри Дэвид Торо

«Ктаадн»

Через год с неделей после того момента, когда Крис Маккэндлесс решил не пытаться преодолеть Текланику, я стою на противоположном – восточном, том, что со стороны автострады, – ее берегу и смотрю в бурлящие воды. Я тоже надеюсь перебраться на другую сторону. Я хочу побывать в автобусе. Я хочу увидеть место, где погиб Маккэндлесс, чтобы лучше понять, почему это произошло.

День выдался душный и жаркий. Быстро тающая снежная шапка, до сих пор еще лежащая в высокогорьях Аляскинского хребта, окрашивала реку в тошнотворно серый цвет своими мутными талыми водами. Судя по фотографиям, сделанным Маккэндлессом двенадцать месяцев назад, сегодня уровень воды в реке был гораздо ниже, но пытаться перейти реку здесь и сейчас, в разгар летнего половодья, все равно и думать не стоило. Река была слишком глубока, слишком холодна и слишком быстра. Смотря в воды Текланики, я слышу, как мощное течение со скрежетом катит по дну булыжники размером с шар для боулинга. Если я ступлю с берега в воду, то река уже через несколько шагов собьет меня с ног, а потом сбросит в каньон, где зажатый с двух сторон поток целых восемь километров несется по бесконечным каменистым порогам.

Но в отличие от Маккэндлесса у меня в рюкзаке имеется подробнейшая топографическая карта (в одном сантиметре – шестьсот тридцать метров), из которой ясно, что в каких-то восьми сотнях метров вниз по течению, прямо в жерле ущелья, находится гидрометрическая станция Геологической службы США. В отличие от Маккэндлесса я был не один, а в компании трех спутников: жителей Аляски Романа Дайала и Дэна Соли и калифорнийского приятеля Романа по имени Эндрю Лиске. С того места, где к реке спускается Стэмпид-Трейл, гидрометрический пост не виден, но после того, как мы минут двадцать проламывались по берегу сквозь заросли елок и карликовых берез, Роман вдруг воскликнул: «Вижу! Вон он! Метрах в ста!»

На месте мы обнаруживаем, что расположенные в сотне с небольшим метров берега реки соединяет дюймовый стальной трос, протянутый от башни метров четырех-пяти высотой с нашей стороны до каменного утеса – на противоположной. Станция была сооружена в 1970 году, чтобы вести мониторинг сезонных колебаний уровня Текланики. Гидрологи ездили туда-сюда над рекой в подвешенной к тросу алюминиевой корзине и опускали из нее в воду утяжеленную свинцом линейку для измерения глубины. Девять лет назад из-за проблем с финансированием работ станция была закрыта. Корзину при помощи цепи и замка должны были закрепить на башне с нашей стороны реки, то есть со стороны шоссе. Тем не менее, когда мы поднялись на верхушку башни, корзины там не обнаружилось. Взглянув через бурлящую реку, я увидел ее на дальнем берегу каньона, со стороны автобуса.

Оказалось, это местные охотники перепилили цепь, перетащили корзину на противоположный берег и закрепили ее там, чтобы чужакам было труднее перебираться через Текланику и хозяйничать на их угодьях. Когда год с неделей назад Маккэндлесс пытался выйти на шоссе, корзина находилась точно там же, где и сейчас, то есть на его стороне каньона. Если бы он знал об этом, безопасно перебраться через Текланику ему не стоило бы ровным счетом никакого труда. Однако, не имея при себе топографической карты, он даже и представить себе не мог, насколько близок был к спасению.

Энди Горовиц, друг Маккэндлесса по школе Вудсона, вместе с которым они бегали кроссы, говорил, что Крис «не в том веке родился. Приключений и свободы ему нужно было гораздо больше, чем могло предложить нынешнее общество». На Аляску Маккэндлесса привело желание побродить по неоткрытым землям, найти на карте белые пятна. Тем не менее, в 1992 году белых пятен уже не осталось ни на Аляске, ни вообще где бы то ни было. Но Крис, со своей причудливой логикой, нашел этой проблеме элегантное решение: он просто-напросто сам избавился от карт. Таким образом, terra будет оставаться incognita хотя бы у него в голове.

Но в отсутствие хорошей карты белым пятном для Маккэндлесса осталась и гидрометрическая станция с ее тросом. В результате, посмотрев на бурное течение реки, он пришел к выводу, что достичь восточного берега нет никакой возможности. Думая, что путь к цивилизации перекрыт, он вернулся к автобусу, то есть принял вполне резонное решение, если учитывать полное незнание местности. Но почему же после этого он остался в автобусе и умер от голода? Почему же он не вернулся к Текланике в августе, когда обмелевшую реку уже можно было бы перейти вброд?

Озадаченный и обеспокоенный этими вопросами, я надеюсь найти какие-нибудь подсказки в ржавом корпусе автобуса номер 142. Но для этого мне тоже сначала надо перебраться через реку, а алюминиевая корзина висит на противоположной стороне.

Поднявшись на верхушку башни, стоящей на восточном берегу, я достаю свое альпинистское оборудование, пристегиваюсь к тросу и, перебирая руками, начинаю двигаться к другому берегу. У скалолазов этот прием называется переправой по-тирольски. Изматывает она меня гораздо больше, чем я ожидал. Через двадцать минут я, наконец, оказываюсь на противоположной стороне реки. Выбравшись на скалу, я падаю и лежу, не в силах даже пошевелить рукой. Отдышавшись, я забираюсь в прямоугольную алюминиевую корзину в полметра шириной и метр с малым длиной, отстегиваю цепь и еду обратно на восточный берег забирать своих спутников.

Над серединой реки трос заметно провисает, и поэтому, когда я отталкиваюсь от скалы, корзина быстро разгоняется под собственным весом, все быстрее и быстрее скользя по стальной нити к нижней точке. У меня захватывает дух. Летя над бурлящими порогами со скоростью под пятьдесят километров в час, я, неожиданно для самого себя, даже вскрикиваю от испуга, но потом беру себя в руки, понимая, что нахожусь в полной безопасности.

Оказавшись вчетвером на западной стороне каньона, мы с полчаса продираемся через густые заросли и, наконец, возвращаемся на Стэмпид-Трейл. Те полтора десятка километров тропы, что мы уже преодолели на той стороне, то есть участок между местом, где мы оставили свои автомобили, и рекой, представлял собой достаточно ровную, хорошо заметную дорогу с относительно оживленным движением. Но у оставшейся половины тропы характер был совершенно другой.

В силу того, что в весенние и летние месяцы через Текланику мало кто перебирается, заросшая кустарниками дорога становится почти незаметной глазу. Сразу за рекой тропа загибается на юго-запад, вверх вдоль русла быстрого ручья. А в силу того, что бобры построили на этом ручье целую систему сложнейших плотин, дорога проходит прямо через раскинувшиеся на гектар с гаком стоячие воды. Сооруженные бобрами пруды никогда не бывают глубже, чем по грудь, но вода в них очень холодна, а мы, с хлюпанием продвигаясь вперед, взбиваем ногами донную муть и поднимаем вонючие миазмы полуразложившегося ила.

За самым верхним прудом системы тропа взбирается на холм, потом возвращается в извилистый и каменистый овраг к руслу ручья, а затем снова поднимается прямо в дебри из кустарников и прочей растительности. Чрезмерных трудностей с передвижением не возникает, но нависающие с обеих сторон мрачные почти пятиметровые стены ольховника вызывают давящее чувство клаустрофобии. Прямо из липкого горячего воздуха материализуются тучи москитов. Каждые несколько минут пронзительный писк насекомых заглушается далекими раскатами грома, разносящегося над тайгой со стороны висящей над горизонтом черной стены грозовых туч.

Заросли цеанотуса оставляют на моих голенях паутину кровавых царапин. Увидев на тропинке кучи медвежьего помета, а в одном месте еще и свежие следы гризли в полтора раза больше отпечатка сапога сорок третьего размера, я начинаю сильно нервничать. Ружья никто из нас с собой не взял. «Эй, Гризли! – кричу я в сторону зарослей, надеясь избежать неожиданной встречи. – Эй, мишка! Мы тут просто мимо проходим! Нет нужды злиться!»

За последние двадцать лет я побывал на Аляске раз двадцать. Я приезжал лазать по горам, ходить за лососем матросом коммерческого траулера, работать плотником и журналистом, оттянуться или побездельничать. Во время всех этих визитов я проводил много времени в полном одиночестве на природе и, как правило, получал от этого большое удовольствие. На этот раз я тоже собирался добраться до автобуса самостоятельно и даже расстроился, когда со мной напросился мой друг Роман с двумя приятелями. Тем не менее, теперь я был благодарен им за компанию. В окружающих нас готичных, дремучих зарослях есть что-то пугающее. Местные ландшафты кажутся гораздо более зловещими, чем другие, даже более глухие уголки штата, где мне доводилось побывать, скажем, чем окруженные тундрой склоны хребта Брукса, туманные леса архипелага Александра или даже пронизываемые всеми ветрами высоты горного массива Денали. Я чертовски рад, что оказался здесь не один.

В девять вечера мы делаем вместе с тропинкой последний поворот и там, на краю небольшой поляны, видим автобус. Из колесных арок торчат выросшие выше осей розовые кусты иван-чая. Фэрбенксский автобус номер 142 припаркован рядом с осиновой рощицей, в десятке метров от края невысокого утеса, нависающего над местом, где в Сушану вливается небольшой приток.

Это очень приятное, просторное и залитое солнцем местечко, и нетрудно понять, почему Маккэндлесс решил устроить здесь свой основной лагерь.

Мы замираем на небольшом расстоянии от автобуса, и некоторое время рассматриваем его в полном молчании. Выгоревшая краска крошится и отслаивается от металла кузова. Не хватает нескольких окон. Поляна перед автобусом покрыта тысячами дикобразьих иголок вперемешку с сотнями мелких косточек, останков мелкой дичи, составлявшей основу рациона Маккэндлесса. А на самом краю этого кладбища лежит скелет гораздо большего размера. Это кости лося, за убийство которого так он корил себя.

Когда я расспрашивал Гордона Самела и Кена Томпсона вскоре после того, как они обнаружили тело Маккэндлесса, оба мужчины однозначно и безоговорочно заявили, что большой скелет был останками карибу, и высмеивали желторотого юнца за то, что он по невежеству посчитал убитое животное лосем. «Волки кости малость растащили, – сказал мне Томпсон, – но все равно было видно, что это карибу. Парень настолько не врубался, что ему здесь вообще нечего было делать».

«Да точно это был карибу, – презрительно поддакивал Самел. – Когда я прочитал в газете, что он подумал, что подстрелил лося, мне сразу стало ясно, что он родом не с Аляски. Карибу от лося сильно отличается. Реально сильно. И нужно быть полным идиотом, чтобы их друг с другом спутать».

Поверив Самелу и Томпсону как бывалым аляскинским охотникам, поубивавшим великое множество лосей и карибу, я добросовестно доложил об ошибке Маккэндлесса в написанной для Outside статье и, таким образом, лишний раз укрепил бессчетное количество читателей журнала во мнении, что Маккэндлесс был до смешного слабо подготовлен к путешествию, что ему не стоило вообще на природу выходить, а уж про настоящую дикую глушь Последнего фронтира даже и думать было нечего. Мало того что Маккэндлесс погиб по своей собственной глупости, писал один из читателей с Аляски, но еще и «масштабы его самопального приключения были до жалкого мелкими – поселился в поломанном автобусе в считаных милях от Хили, жрал соек да белок, карибу с лосем перепутал (что сделать очень трудно)… Полный лох, по-другому этого парня и не назовешь».

Практически во всех поносивших Маккэндлесса письмах тот факт, что он не узнал в убитом животном карибу, приводился в качестве доказательства его полной неспособности выживать в условиях дикой природы. Однако авторы всех этих сердитых писем не знали, что подстреленное Маккэндлессом копытное было именно тем животным, о котором он говорил в дневниках. Вопреки моему опубликованному в Outside заявлению, как позднее показали фотографии, на которых Маккэндлесс запечатлел свою добычу, и теперь подтвердил внимательный осмотр останков, животное было лосем. Парень, конечно, наделал ошибок на Стэмпид-Трейл, но карибу с лосем не спутал.

Миновав остов лося, я приближаюсь к автобусу и забираюсь в салон через задний аварийный выход. Сразу за дверью я вижу рваный, грязный и покрытый плесенью матрас, на котором испустил дух Маккэндлесс. По какой-то причине меня ошарашил тот факт, что на нем до сих пор так и остались лежать личные вещи Криса: зеленая пластиковая фляжка, крошечная бутылочка таблеток для обеззараживания воды, израсходованная гигиеническая помада, авиационные термоштаны из тех, что продаются на армейских распродажах, карманное издание бестселлера «О, Иерусалим!» с рваным корешком, шерстяные варежки, баллон средства от комаров, непочатый коробок спичек и пара рабочих резиновых сапог с выцветшей черной надписью «Гэллиен» на отворотах.

Несмотря на выбитые стекла, в чреве автобуса душно и пахнет сыростью. «Фу, – говорит Роман, – воняет, будто тут птицы дохлые где-то». Мгновение спустя я нахожу источник запаха: пластиковый мусорный пакет, заполненный перьями, пухом и отрезанными птичьими крыльями. Судя по всему, Маккэндлесс собирал их, чтобы утеплить одежду или, может быть, смастерить пуховую подушку.

Ближе к передней части машины на самодельном фанерном столике рядом с керосиновой лампой стоят стопки кастрюль и тарелок, которыми пользовался Маккэндлесс. Рядом длинные, искусно выполненные кожаные ножны с инициалами Р. Ф., чехол для мачете, подаренный Роналдом Францем Маккэндлессу, когда тот уезжал из Солтон-Сити.

Синяя зубная щетка парня лежит рядом с полупустым тюбиком зубной пасты «Колгейт», пачкой зубной нити и золотой коронкой, слетевшей с зуба, как сообщалось в дневниках, через три недели после начала путешествия. В нескольких сантиметрах от них скалит торчащие из верхней челюсти белоснежные клыки череп размером с арбуз. Это – медвежий череп, останки гризли, застреленного кем-то, кто жил в автобусе за годы до Маккэндлесса. Вокруг пулевого отверстия аккуратным почерком Криса нацарапано: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПРИЗРАЧНЫЙ МЕДВЕДЬ, БЕСТИЯ, ЖИВУЩАЯ В КАЖДОМ ИЗ НАС. АЛЕКСАНДР СУПЕРБРОДЯГА. МАЙ 1992».

Подняв глаза, я замечаю, что металл стенок автобуса испещрен надписями, оставленными за долгие годы его многочисленными посетителями. Роман показывает мне отметку, которую он сделал, когда останавливался здесь четыре года назад во время путешествия по Аляскинскому хребту: «ПОЖИРАТЕЛИ ЛАПШИ НА ПУТИ К ОЗЕРУ КЛАРК 8/89». Подобно Роману, люди в большинстве своем не писали почти ничего, кроме имен и дат. Самой длинной и выразительной надписью является одна из сделанных Маккэндлессом декларация счастья, начинающаяся с реверанса его любимой песне Роджера Миллера: ДВА ГОДА ОН БРОДИТ ПО ПЛАНЕТЕ. НЕТ У НЕГО НИ ТЕЛЕФОНА, НИ ДОМА С БАССЕЙНОМ, НИ ДОМАШНИХ ЖИВОТНЫХ, НИ СИГАРЕТ. АБСОЛЮТНАЯ СВОБОДА. ОН – ЭКСТРЕМИСТ. СКИТАЛЕЦ-ЭСТЕТ, ЧЕЙ ДОМ – ДОРОГА…

Прямо под этой надписью притулилась сделанная из ржавой керосиновой бочки печка-буржуйка. Из открытой дверцы топки торчит трехметровое еловое бревно, а на бревне вывешены будто бы для просушки две пары джинсов Levi’s. Одна пара – тридцать в талии и тридцать два в длину – небрежно залатана армированным водопроводным скотчем, другую чинили более аккуратно, наложив на дырки заплаты из кусков застиранного покрывала. Кроме того, эта вторая пара была оснащена поясом из полоски, отрезанной от старого одеяла. Маккэндлесс, догадываюсь я, должно быть, смастерил этот пояс, когда похудел настолько, что на нем перестали держаться штаны.

Присев на стальную кушетку напротив печки, чтобы переварить эту жутковатую картину, я натыкаюсь глазами на признаки присутствия Маккэндлесса везде, куда бы ни упал мой взгляд. Здесь я вижу его щипчики для стрижки ногтей, там его зеленую нейлоновую палатку, натянутую на переднюю дверь автобуса, чтобы прикрыть разбитое окно. Прямо рядом с печкой аккуратно стоят купленные в Kmart туристические ботинки, и кажется, что Крис вот-вот вернется, завяжет шнурки и снова отправится в путь. Мне становится не по себе, будто я вторгаюсь в его личную жизнь, я чувствую себя вуайеристом, дождавшимся, пока Маккэндлесс выйдет на минутку, чтобы забраться в его спальню. На меня накатывает внезапный приступ тошноты, и я поспешно выскакиваю из автобуса походить по берегу вдоль речки и подышать свежим воздухом.

Спустя час начинает смеркаться, и мы разводим рядом с автобусом костер. Шквальный ветер с дождем к этому моменту уже закончившимся, разогнали висевшую в воздухе дымку, и далекие, подсвеченные сзади закатным солнцем холмы превратились в четкие силуэты. На северо-западном горизонте между массивом туч и землей сверкает яркая полоска неба. Роман разворачивает стейки из лося, подстреленного им на Аляскинском хребте в прошлом сентябре, и выкладывает их на ту же самую до черноты закопченную решетку, на которой готовил добытую дичь Маккэндлесс. Капли лосиного жира с шипением падают в раскаленные угли. Мы руками едим жилистое мясо, шлепаем на себе комаров и беседуем о человеке, с которым никто из нас никогда не встречался, пытаясь разобраться, как его угораздило попасть в беду, пытаясь понять, почему некоторые люди так яро презирают его за то, что он здесь погиб.

Маккэндлесс намеренно приехал на Аляску с недостаточным запасом провизии. Кроме того, у него не было определенных элементов экипировки, считавшихся у большинства местных жителей совершенно необходимыми, например, крупнокалиберного ружья, карты с компасом, топора. Все это воспринималось людьми как доказательство не только беспросветной глупости Маккэндлесса, но еще и гораздо более тяжкого греха – надменной самонадеянности. Некоторые критики Маккэндлесса даже проводили параллели между ним и самой трагической фигурой арктических исследований, печально известным сэром Джоном Франклином, британским морским офицером XIX века, чьи самодовольство и высокомерие привели к потере 140 человеческих жизней, включая его собственную.

В 1819 году Адмиралтейство поручило Франклину возглавить экспедицию по неисследованным районам северо-западной Канады. Через два года после отправления из Великобритании зима застала небольшую группу путешественников посреди тундры. Безжизненные пространства были таких размеров, что они окрестили их Пустошами. Под этим названием мы и знаем эти районы до сих пор. У них закончились продукты. Дичи попадалось очень мало, в результате чего Франклину и его людям пришлось питаться мохом, который они соскребали с камней, опаленными на огне оленьими шкурами, найденными в тундре костями животных, кожей собственных ботинок и в конечном итоге плотью своих товарищей. До завершения этого тяжелого испытания по меньшей мере два человека были убиты и съедены, подозреваемый в убийстве был без лишних проволочек казнен, а еще восемь участников экспедиции погибли от болезней и голода. Франклина и самого от смерти отделяла всего пара дней, когда его и других выживших спасла группа метисов.

Как говорят, современники считали приветливого и обходительного викторианского джентльмена Франклина добродушным бахвалом, упрямым неумехой с наивными идеалами маленького ребенка и абсолютным нежеланием приобретать навыки, необходимые для выживания в условиях дикой природы. Он был удручающе неподготовлен к руководству арктической экспедицией и по возвращении в Англию получил прозвище «Человек, съевший свои ботинки», но произносилось оно гораздо чаще с благоговейным трепетом, нежели чем с издевкой. Его объявили национальным героем, Адмиралтейство произвело его в капитаны, ему заплатили кругленькую сумму за написание книги о пережитых испытаниях, а в 1825 году назначили руководителем второй арктической экспедиции.

Это путешествие прошло практически без приключений, но в 1845 году, лелея надежду найти, в конце концов, легендарный Северо-Западный проход, Франклин совершил большую ошибку и в третий раз вернулся в Арктику. Больше ни от него, ни от 148 людей, находившихся под его командованием, никаких вестей не поступало. Свидетельства, добытые в ходе сорока с лишним экспедиций, отправленных на их поиски, в конечном счете показали, что все они умерли в невыносимых мучениях от цинги и голода.

Когда было обнаружено тело Маккэндлесса, парня стали сравнивать с Франклином не только из-за того, что оба погибли от голода, но еще и потому, что в них видели людей с недостатком смиренномудрия, их обоих обвиняли в отсутствии уважения к природе. Через сто лет после смерти Франклина выдающийся полярный исследователь Вильялмур Стефанссон отметил, что английский путешественник даже не позаботился изучить навыки выживания, практикуя которые индейцы и эскимосы «поколениями процветают, воспитывают детей и заботятся о своих стариках» в тех же самых жесточайших условиях, которые оказались гибельными для Франклина. (Надо отметить, что Стефанссон предпочел умолчать о том, что голодная смерть в этих северных широтах настигала и великое множество индейцев с эскимосами.)

Тем не менее, у Маккэндлесса гордыня и самонадеянность были совершенно другого сорта. Франклин видел в природе противника, который неминуемо капитулирует под натиском грубой силы, влиянием благородного происхождения и викторианской дисциплины. Вместо того чтобы жить в согласии с землей, вместо того чтобы брать у нее все, что необходимо для выживания, как это делают местные жители, он попытался отгородиться от северной природы совершенно неподходящими для этого традициями и орудиями войны. Маккэндлесс, в свою очередь, ударился в другую крайность. Он сделал попытку жить исключительно дарами природы… и при этом не удосужился заранее овладеть всем арсеналом необходимых для выживания средств и навыков.

Тем не менее, корить Маккэндлесса за неподготовленность – это значит не видеть главного. Он был молод и зелен, он переоценил свои силы, но он был достаточно подготовлен, чтобы прожить шестнадцать недель, не имея при себе практически ничего, кроме собственных мозгов и пяти килограммов риса. Мало того, отправляясь в аляскинскую глушь, он отдавал себе отчет, что у него почти нет права на ошибку. Он совершенно четко осознавал, что поставлено на кон.

В тяге молодого человека к приключениям, кажущимся людям постарше абсолютно безрассудными, нет ничего необычного. Рискованное поведение в нашей культуре, равно как и в большинстве прочих, является своеобразным обрядом инициации. В опасности всегда было что-то притягательное. В основном именно по этой причине многие тинейджеры слишком быстро гоняют на машинах, слишком много пьют и злоупотребляют наркотиками. Именно по этой причине государству всегда так нетрудно набирать среди молодых людей добровольцев и отправлять их на войну. В действительности юношеское безрассудное поведение вполне обоснованно можно считать зашитым в наших генах инструментом эволюционной адаптации. Маккэндлесс всего-навсего по-своему довел это стремление к риску до логического предела.

Он чувствовал потребность испытать себя, причем способами, как он любил говорить, «значимыми». У него были великие (многие даже скажут, грандиозные) духовные амбиции. Моральный абсолютизм, на котором базировались убеждения Маккэндлесса, не позволял ему считать испытание с гарантированным положительным исходом испытанием вообще.

Естественно, тяга к опасным приключениям свойственна не только молодым. Джона Мьюра помнят в основном как несгибаемого борца за сохранение природы и отца-основателя «Сьерра-Клуба», но, помимо всего этого, он был еще и отважным путешественником, бесстрашным покорителем скал, ледников и водопадов, в чьем самом известном очерке приводится захватывающее описание случая, когда он чуть не сорвался с высоты и не разбился насмерть, взбираясь на калифорнийскую гору Риттер в 1872 году. В другом своем очерке Мьюр восторженно рассказывает, как, будучи в Сьеррах, по собственному почину пересиживал жестокий ураган на верхушке тридцатиметровой калифорнийской пихты:

Никогда доселе я не испытывал такой высочайшей радости от движения. Тонкие вершины деревьев со свистом плясали в необузданных потоках воздуха, гнулись и метались туда и обратно, кружили снова и снова, чертя неописуемые комбинации вертикальных и горизонтальных кривых, а я напряжением всех мышц льнул к стволу, словно маленькая птичка к тростниковому стеблю.

В тот момент ему было тридцать шесть лет от роду. Можно догадаться, что Мьюр не счел бы Маккэндлесса чересчур странным или непонятным человеком.

Даже степенный и чопорный Торо, прославившийся своим заявлением, что он достаточно напутешествовался, хорошенько поездив по Конкорду, поддался соблазну посетить жутковатую глушь штата Мэн девятнадцатого столетия, а также взобраться на гору Катадин. Восхождение на «дикие и ужасные, но, тем не менее, прекрасные» склоны этого пика шокировало и напугало его, но, вместе с тем, и наполнило головокружительным благоговением. Волнение, которое он испытал на гранитных высотах Катадин, вдохновило его на написание самых сильных текстов и коренным образом изменило его отношение к земле в ее исходном, неприрученном состоянии.

В отличие от Мьюра и Торо, Маккэндлесс ушел в глушь в основном не для того, чтобы поразмыслить о природе окружающего его большого мира, а, скорее, для того, чтобы исследовать внутреннее пространство своей собственной души. Тем не менее, в самом скором времени он пришел к открытию, которое до него уже сделали и Мьюр, и Торо: длительное пребывание в условиях дикой природы неизбежно направляет внимание человека не столько вовнутрь его существа, сколько вовне, а жить только тем, что может дать земля, невозможно, не добившись от себя загодя, одновременно и досконального понимания, и мощной эмоциональной связи с землей и всеми ее богатствами.

Дневниковые записи Маккэндлесса почти не содержат размышлений о дикой природе или, если уж на то пошло, и размышлений вообще. Он даже почти не упоминает окружающих его пейзажей. И правда, как отметил друг Романа Эндрю Лиске по прочтении ксерокопии дневника: «Записи тут практически только о том, чего ему удалось съесть. Кроме еды, он больше почти ни о чем не пишет».

Эндрю не преувеличивает, больше всего дневник Маккэндлесса похож на реестр съедобных растений и убитых животных. Однако было бы ошибкой делать вывод, что Маккэндлесс не обращал внимания на окружающие его красоты, что его не трогали величественные пейзажи. Как заметил профессор по экологии человека Пол Шепард:

Бедуин-кочевник не зацикливается на видах природы, не пишет пейзажей маслом, не создает сводов неутилитарной естественной истории… Его жизнь настолько глубоко пересекается с природой, что в ней нет места для абстракций, эстетики или «натурфилософии», способных быть от нее отделенной… Традиции, обилие тайн и опасностей говорят ему, что природа и его взаимоотношения с ней – это дело предельно серьезное. В моменты досуга он избегает пустых развлечений или отстраненного манипулирования природными процессами. Но в саму его жизнь встроено ощущение постоянного присутствия природы, земли, непредсказуемости погоды, той узкой грани, на которой балансирует его существование.

Многое из этого можно сказать и о Маккэндлессе в месяцы его пребывания на берегах речки Сушаны.

Было бы легче всего представить Кристофера Маккэндлесса еще одним слишком чувственным мальчишкой, полоумным юнцом, начитавшимся книжек и растерявшим все остатки здравомыслия. Но подходит к нему этот стереотип не очень хорошо. Маккэндлесс вовсе не был никчемным бездельником, бессмысленно дрейфующим по течению жизни в муках экзистенциального отчаяния. Наоборот, его жизнь была заряжена смыслом и полна целей. Но смысл, который он отвоевывал у своего существования, лежал далеко за пределами зоны комфорта: Маккэндлесс не верил в ценность того, что доставалось ему без труда. Он постоянно требовал от себя большего и, в конце концов, не смог выполнить свои собственные запросы.

В попытках объяснить необычное поведение Маккэндлесса некоторые люди упирали на тот факт, что он, подобно Джону Уотерману, был человеком небольшого роста и страдал от «комплекса коротышки», то есть фундаментального психологического комплекса, заставлявшего его подвергать себя экстремальным физическим испытаниям, чтобы доказать собственную мужественность. Другие предполагали, что на гибельную одиссею его подтолкнул неразрешенный эдипов комплекс. Несмотря на то что в обеих гипотезах вполне может присутствовать доля правды, заочный посмертный психоанализ такого толка – это предприятие в высшей степени спорное и сомнительное, неизбежно принижающее и тривиализирующее проблемы отсутствующего пациента. Совсем не факт, что, низводя суть странных духовных поисков Маккэндлесса до списка удачно подобранных психологических расстройств, мы сможем узнать о нем что-то более или менее ценное.

Мы с Романом и Эндрю смотрим на тлеющие угли и до поздней ночи беседуем о Маккэндлессе. Любопытный и искренний тридцатидвухлетний Роман, доктор биологических наук, отличается крайним недоверием к устоявшимся стереотипам. Юность он провел в тех же самых пригородах Вашингтона, что и Маккэндлесс, и, подобно ему, находил жизнь в них просто удушающей. В девятилетнем возрасте он впервые приехал на Аляску навестить троицу своих дядьёв, добывавших уголь на большом угольном разрезе Усибелли в нескольких километрах к востоку от Хили, и немедленно влюбился во все, что касалось Северных территорий. В последующие годы он многократно возвращался в сорок девятый штат. В 1977 году, когда ему было шестнадцать, он с блеском закончил школу и, переехав в Фэрбенкс, стал постоянным жителем Аляски.

Сегодня Роман преподает в Тихоокеанском университете Аляски в Анкоридже и славится на весь штат длинной серией дерзновенных приключений в северной глуши. К примеру, он пешком и на веслах прошел все полторы с лишним тысячи километров вдоль хребта Брукса, в зимнюю стужу совершил четырестакилометровый лыжный поход через Национальный Арктический заповедник, прошел больше тысячи километров по гребню Аляскинского хребта, совершил больше трех десятков первых восхождений на пики северных гор. Роман не видит особой разницы между собственными похождениями, пользующимися у многих большим уважением, и приключением Маккэндлесса, за исключением того, что последнего угораздило погибнуть.

Я напоминаю ему о самонадеянности Криса и о сделанных им идиотских ошибках, о двух-трех вполне предотвратимых промахах, которые в конечном итоге стоили ему жизни. «Ну да, он облажался, – отвечает мне Роман, – но я восхищаюсь тем, что он пытался сделать. Месяц за месяцем жить вот так, на подножном корму, невероятно сложно. Я никогда такого не пробовал. Мало того, могу поспорить, что практически никто из тех, кто обвиняет Маккэндлесса в некомпетентности, тоже не пытался прожить таким образом больше недели-другой. У большинства людей нет никакого представления о том, насколько трудно на протяжении достаточно длительного времени жить только дарами природы, питаться только тем, что можешь добыть охотой или собирательством. А Маккэндлессу это почти что удалось».

«Я, наверно, просто не могу не отождествлять себя с этим парнем, – продолжает Роман, вороша палкой угли в костре, – мне, конечно, не хотелось бы это признавать, но не так-то много лет назад я легко мог бы оказаться в точно такой же ситуации. Мне кажется, что в первые мои приезды на Аляску я был очень похож на Маккэндлесса, такой же был молодой да горячий. А еще я уверен, что на Аляске предостаточно людей, которые по приезде сюда были такими же, как Маккэндлесс, причем и среди тех, кто сейчас его критикует. Может быть, они именно поэтому так на него и наезжают. Может, он слишком уж сильно напоминает им былых себя».

Этим наблюдением Роман лишний раз подчеркнул, насколько трудно нам, поглощенным рутиной повседневной взрослой жизни, вспомнить, как сильно трепали нас некогда ураганы юношеских страстей и желаний. Как сказал отец Эверетта Рюсса спустя много лет после исчезновения двадцатилетнего сына в пустыне: «Взрослому не понять полетов души подростка. Мне думается, мы все очень плохо понимали Эверетта».

Мы с Романом и Эндрю засиживаемся глубоко за полночь, пытаясь разобраться в жизни и смерти Маккэндлесса, но его сущность ускользает от нас, оставаясь чем-то неопределенным и призрачным. Паузы становятся все длиннее, и беседа со временем угасает окончательно. Когда я, взяв свой спальный мешок, ухожу от костра, чтобы найти место для ночевки, первые мазки рассветного зарева уже начинают выбеливать краешек неба на северо-востоке. Хотя на улице тучи комаров, а автобус, несомненно, даст возможность хоть как-то от них спрятаться, я принимаю решение спать снаружи «Фэрбенкса 142». Точно так же, замечаю я, погружаясь в сон, делают и остальные.

Глава восемнадцатая. Картофельные семена

Современному человеку практически невозможно представить себе, каково это – кормиться охотой. Жизнь кажется охотнику сплошным тяжелым путешествием, которому не видать ни конца, ни края… Жизнь его наполнена постоянными опасениями, что в следующий раз он не сможет загнать зверя, что вдруг не сработает ловушка или капкан, что в этом сезоне животные уйдут на другие пастбища. Но, прежде всего, жизнь охотника несет в себе постоянную угрозу лишений и голодной смерти.

Джон М. Кэмпбелл

«Голодное лето»

Восьмого июля, после провала попытки выбраться из глуши, вызванного паводком на Текланике, Маккэндлесс возвращается к автобусу. Что в этот период времени было у него на уме, сказать невозможно, потому что в дневниках об этом нет ни слова. Вполне вероятно, что отрезанный путь на большую землю мало обеспокоил его, ведь и правда поводов для беспокойства было немного: на дворе в самом разгаре лето, съедобных растений и дичи было в изобилии, еды хватало. Возможно, он решил, что если подождать до августа, то уровень воды в Текланике достаточно упадет для того, чтобы ее снова можно было перейти вброд. Повторно обосновавшись в ржавом остове фэрбенксского автобуса номер 142, Маккэндлесс возвращается к прежнему образу жизни охотника-собирателя. Он прочитывает «Смерть Ивана Ильича» Толстого и «Человек-Компьютер» Майкла Крайтона. В своем дневнике он отмечает, что проливные дожди не прекращались целую неделю. Дичи попадается в изобилии: за последние три недели июля он убил тридцать пять белок, четыре канадских дикуши, пять соек и дятлов, а также двух лягушек. Трапезы он дополнял гарнирами из дикого картофеля и ревеня, разнообразных ягод и огромного количества грибов. Но, несмотря на количественное изобилие, все добываемое им мясо было слишком постным, в результате чего он сжигал калорий гораздо больше, чем потреблял. Просуществовав на такой предельно скудной с энергетической точки зрения диете три месяца, Маккэндлесс начал ощущать серьезный дефицит калорий. Он балансировал на очень опасной грани. А потом, ближе к концу июля, он совершил роковую ошибку, ставшую началом его конца.

Он только что закончил читать «Доктора Живаго». Книга, вдохновившая его на взволнованные комментарии на полях и подчеркивания некоторых фрагментов текста:

Лара шла вдоль полотна по тропинке, протоптанной странниками и богомольцами, и сворачивала на луговую стежку, ведшую к лесу. Тут она останавливалась и, зажмурив глаза, втягивала в себя путано-пахучий воздух окрестной шири. Он был роднее отца и матери, лучше возлюбленного и умнее книги. На одно мгновение смысл существования опять открывался Ларе. Она тут, – постигала она, – для того, чтобы разобраться в сумасшедшей прелести земли и все назвать по имени, а если это будет ей не по силам, то из любви к жизни родить преемников, которые это сделают вместо нее.

«ПРИРОДА/ЧИСТОТА», – вывел он большими печатными буквами в верхней части страницы.

О, как хочется иногда из бездарно-возвышенного, беспросветного человеческого словоговорения в кажущееся безмолвие природы, в каторжное беззвучие долгого, упорного труда, в бессловесность крепкого сна, истинной музыки и немеющего от полноты души тихого сердечного прикосновения!

Этот абзац он пометил звездочкой и заключил в скобки, а слова «в кажущееся безмолвие природы» обвел черными чернилами.

Рядом со словами «И вот оказалось, что только жизнь, похожая на жизнь окружающих и среди нее бесследно тонущая, есть жизнь настоящая, что счастье обособленное не есть счастье… Это огорчало больше всего» он приписал: «СЧАСТЬЕ ИСТИННО, ТОЛЬКО КОГДА ОНО РАЗДЕЛЕНО С ДРУГИМИ».

Есть большой соблазн воспринимать это примечание в качестве доказательства, что длинное одиночное путешествие серьезно изменило Маккэндлесса. Возможно, эти слова можно трактовать, как свидетельство готовности сбросить часть доспехов, в которые было заковано его сердце, как намерение по возвращении в цивилизованный мир оставить жизнь одинокого бродяги, прекратить упорные попытки не допускать близости с другими людьми и, наконец, вернуться в человеческое общество. Но мы этого узнать никогда не сможем, потому что «Доктор Живаго» стал последней книгой в жизни Криса Маккэндлесса.

Спустя два дня после того, как он закончил читать эту книгу, в дневнике появляется зловещая запись: «ПРЕДЕЛЬНО СЛАБ. ВИНОВАТЫ КАРТОФ. СЕМЕНА. ОЧЕНЬ ТРУДНО ДАЖЕ ВСТАТЬ НА НОГИ. ГОЛОДАЮ. В БОЛЬШОЙ ОПАСНОСТИ». До этой записи в дневниках нет никаких намеков на то, что Маккэндлесс оказался в опасной ситуации. Он недоедал, в результате скудости диеты его тело превратилось в мощи из жил и костей, но со здоровьем все было вроде бы в относительном порядке. Но потом, после 30 июля, его физические кондиции начали ухудшаться истинно адскими темпами. К 19 августа он уже был мертв.

О причинах такого резкого упадка строилось много догадок. В дни после окончательной идентификации останков Маккэндлесса Уэйн Уэстерберг смутно припоминал, что, будучи в Южной Дакоте перед тем, как отправиться на север, Крис вроде бы покупал какие-то семена, чтобы посадить огород, когда обоснуется в глуши, и среди них вполне могли быть картофельные. По одной из теорий, до посадки огорода у Маккэндлесса руки не дошли (я, например, в окрестностях автобуса никаких его признаков не видел), и к концу июля он настолько оголодал, что съел семена и отравился.

Картофельные семена и впрямь становятся ядовитыми, когда начинают прорастать. В них содержится соланин, яд, встречающийся во многих растениях семейства пасленовых, который, при длительном его потреблении, вызывает рвоту, понос, головные боли и апатию, а также оказывает негативное влияние на сердечный ритм и уровни кровяного давления. Тем не менее, у этой теории есть один серьезный изъян: чтобы получить настолько тяжелое отравление, Маккэндлессу пришлось бы съесть много-много килограммов семян, а, зная приблизительный вес рюкзака, с которым он высаживался из машины Гэллиена, можно достаточно уверенно сказать, что если у него с собой и были картофельные семена, то их могло быть всего несколько граммов.

Но в других сценариях участвуют картофельные семена совершенно другой разновидности, и поэтому эти варианты развития событий кажутся более похожими на правду. На страницах 126 и 127 Травника Танаина приводится описание растения, которое индейцы дена’ина, разводящие его ради похожего на морковь корня, называют диким картофелем. Растение это, известное ботаникам под названием Hedysarum alpinum, произрастает на местных галечниковых почвах и распространено по всему региону.

Согласно Травнику Танаина, «корень дикого картофеля для индейцев дена’ина является вторым по важности пищевым продуктом после диких фруктов. Они едят его и сырым, и вареным, и печеным, и жареным… Особенно они любят макать его в масло или растопленное сало, в котором, кстати, его и хранят». Далее в книге сообщается, что выкапывать корни дикого картофеля лучше всего «весной, как только оттает почва… В летние месяцы они становятся сухими и жесткими».

Автор Травника Танаина Присцилла Рассел Кари объяснила мне, что «весна была для народа дена’ина самым тяжелым временем года, особенно в прошлом. Слишком часто мигрировали в другие места дикие стада или вовремя не приходила нереститься рыба. Поэтому до самой поздней весны, пока не появлялась рыба, главным продуктом для индейцев становился дикий картофель. Он очень сладкий на вкус. Он был – и остается до сих пор – их самой любимой едой».

Вершки дикого картофеля представляют собою пышное растение с нежными розовыми цветками, напоминающими миниатюрные цветки душистого горошка, на стеблях, достигающих полутора метров в высоту. Двадцать четвертого июня, руководствуясь информацией из книги Кари, Маккэндлесс начал выкапывать и есть корни дикого картофеля, очевидно, безо всякого вреда для здоровья. Четырнадцатого июля, возможно, потому что корни стали слишком жесткими, он начал собирать и есть стручки с похожими на бобы семенами растения. На одной из сделанных в этот период времени фотографий можно увидеть почти четырехлитровый целлофановый мешок, под завязку набитый этими семенами. И вот, 30 июля, Маккэндлесс делает в своем дневнике запись: «ПРЕДЕЛЬНО СЛАБ. ВИНОВАТЫ КАРТОФ. СЕМЕНА…»

Буквально на следующей странице после описания дикого картофеля Травник Танаина знакомит читателя с близкородственным растением – диким сладким горошком, или Hedysarum mackenzii. Хотя сладкий горошек размером чуть меньше дикого картофеля, растения настолько похожи, что даже профессиональные ботаники с трудом отличают их друг от друга. Единственным надежным критерием является тот факт, что на нижней стороне крошечных зеленых листочков дикого картофеля явно видны поперечные жилки, тогда как на листьях дикого сладкого горошка они совершенно не заметны.

Книга Кари предупреждает, что поскольку горошек так трудноотличим от дикого картофеля и «считается растением ядовитым, перед попытками употребить дикий картофель в пищу необходимо абсолютно точно идентифицировать растение». Сведения об отравлениях, полученных людьми в результате употребления Hedysarum mackenzii, в современной медицинской литературе отсутствуют, но аборигены Севера испокон веков знали о токсичных свойствах дикого сладкого горошка и по этой причине изо всех сил стараются Hedysarum alpinum c Hedysarum mackenzii не путать.

Чтобы найти документально подтвержденные сведения об отравлениях диким сладким горошком, мне пришлось углубиться в историю вплоть до девятнадцатого века и изучить анналы арктических экспедиций. Искомые данные обнаружились в дневниках знаменитого шотландского хирурга, натуралиста и исследователя сэра Джона Ричардсона. Он был участником двух первых экспедиций злосчастного сэра Джона Франклина и выжил в обеих. Именно Ричардсон своим выстрелом привел в исполнение смертный приговор подозреваемому убийце-каннибалу во время первой экспедиции. А кроме этого именно Ричардсон стал первым ботаником, составившим научное описание Hedysarum mackenzii и присвоившим этому растению его ботаническое название. В 1848 году, возглавляя экспедицию, отправленную в Канадскую Арктику на поиски уже пропавшего к тому моменту Франклина, Ричардсон выполнил ботанический сравнительный анализ Hedysarum alpinum и Hedysarum mackenzii. Hedysarum alpinum, отмечал он в своих дневниках:

«обладает сладкими, как лакрица, продолговатыми гибкими корнями. Местные жители в больших количествах поедают их весной, но ближе к концу сезона эти корни деревенеют, становятся сухими и волокнистыми. Корень белесого, стелющегося, менее элегантного, но обладающего более крупными цветками Hedysarum mackenzii ядовит. Перепутав это растение с вышеописанным, таким корнем чуть было не отравилась насмерть старая индейская женщина в Форт-Симпсоне. К счастью, растение оказалось со рвотным эффектом, ее желудок сам отторг все съеденное, и она поправилась, несмотря на то что на протяжении некоторого времени в возможности выздоровления были определенные сомнения».

Легче всего было предположить, что Крис Маккэндлесс совершил ту же самую ошибку, что и старая индианка из этой истории, и в результате точно так же оказался в беспомощном состоянии. Все имевшиеся свидетельства оставляли мало сомнений в том, что Маккэндлесс, человек по природе неосторожный и безрассудный, перепутал эти два растения и погиб в результате этого допущенного по беспечности ляпа. В своей статье для Outside я с абсолютной уверенностью сообщил, что причиной смерти парня стал Hedysarum mackenzii, или, другими словами, дикий сладкий горошек. Практически все остальные журналисты, писавшие о трагическом конце Маккэндлесса, пришли к тому же выводу.

Но по прошествии нескольких месяцев, в течение которых у меня была возможность хорошенько поразмыслить об обстоятельствах смерти Маккэндлесса, этот вывод стал звучать для меня все менее и менее правдоподобным. Целых три недели, начиная с 24 июня, Маккэндлесс выкапывал и без всякого вреда для здоровья десятками поедал корни дикого картофеля Hedysarum alpinum, при этом не путая его с Hedysarum mackenzii. Почему же тогда 14 июля, начав собирать вместо корней семена, он вдруг перестал различать эти два растения?

Я все больше и больше убеждался в том, что Маккэндлесс изо всех сил старался держаться подальше от ядовитого Hedysarum mackenzii и никогда не ел ни семян, ни каких-то других частей этого растения. Да, он отравился, но его убийцей был не дикий сладкий горошек. Виновником его смерти был дикий картофель, тот самый Hedysarum alpinum, о нетоксичности которого недвусмысленно заявлялось в Травнике Танаина.

В книге указано, что съедобными являются только лишь корни дикого картофеля. О съедобности семян этого растения в книге нет ни слова, но, вместе с тем, ничего в ней не говорится и об их токсичности. Ради справедливости в отношении Маккэндлесса следует отметить, что сведений о ядовитости семян Hedysarum alpinum не содержится ни в одном из официально опубликованных текстов. Даже в результате самых обширных поисков в анналах медицинской и ботанической литературы не удалось найти никаких упоминаний о том, что те или иные части Hedysarum alpinum содержат в себе яд.

Но в семействе бобовых (Leguminosae, к которым принадлежит Hedysarum alpinum) с избытком хватает видов растений, вырабатывающих алкалоиды, то есть химические вещества, способные оказывать мощное фармакологическое воздействие на людей и животных. (Алкалоидами являются, например, морфин, кофеин, никотин, кураре, стрихнин и мескалин.) Более того, в некоторых видах растений, производящих алкалоиды, они локализуются в строго определенных частях.

«А происходит со многими растениями вот что, – объясняет специалист по экологической химии из Университета штата Аляска в Фэрбенксе Джон Брайант. – Ближе к концу лета они начинают концентрировать алкалоиды в оболочках семян, чтобы их не съедали животные. В результате нередко случается так, что в определенное время года у растения со съедобными корнями будут ядовитые семена. Если растение вырабатывает алкалоиды, то к наступлению осени эти яды, скорее всего, будут сосредоточены в его семенах».

Во время своего визита на реку Сушану я собрал образцы Hedysarum alpinum в радиусе нескольких метров от автобуса и отправил несколько стручков с семенами коллеге профессора Брайанта по Химическому факультету Университета штата Аляска Тому Клаузену. Полный их спектрографический анализ еще не закончен, но предварительные исследования, проведенные Клаузеном и одним из его студентов-дипломников Эдвардом Тредуэллом, показали, что в семенах присутствуют явные следы алкалоидов. Более того, велика вероятность того, что этот алкалоид является свайнсонином, хорошо известным всем фермерам и животноводам химическим веществом, содержащимся в ядовитом для скота растении «астрагал».

Существует более пятидесяти разновидностей токсичных астрагалов, большинство из которых относятся к семейству Astragalus, состоящему в очень близком родстве с семейством Hedysarum. Наиболее наглядно при отравлении астрагалами проявляются неврологические симптомы. Согласно статье, опубликованной в Журнале Американской Ассоциации ветеринаров, симптоматика отравления свайнсонином такова: «угнетенное состояние, медленная неуверенная поступь, блеклая окраска шерсти, мутный застывший взгляд, истощение, нарушение мышечной координации и нервозность (особенно в стрессовых ситуациях). Кроме того, больные животные могут отбиваться от стада, выходить из повиновения, а также испытывать затруднения при принятии еды и питья».

Свидетельства того, что семена дикого картофеля могут содержать в себе свайнсонин или другие аналогичные токсичные вещества, полученные Клаузеном и Тредуэллом, придают убедительности версии о том, что именно эти семена могли стать причиной смерти Маккэндлесса. Если она найдет подтверждение, это будет значить, что Маккэндлесс вовсе не был таким беспечным или неподготовленным человеком, каким его малевали до сих пор, и не путал одно растение с другим по неосторожности. О токсичности отравившего его растения не существовало никаких данных… мало того, он уже несколько недель без всяких дурных последствий питался его корешками. Вконец оголодав, он просто-напросто принял ошибочное решение попробовать питаться стручками с семенами растения. Более подкованный в ботанике человек, наверно, этого делать не стал бы, но в его случае это была совершенно невинная ошибка. Тем не менее, ошибка достаточно серьезная, чтобы стоить ему жизни.

Алкалоиды редко приводят к немедленной смерти, эффект отравления свайнсонином носит хронический характер. Этот яд делает свое дело скрытно, косвенно, блокируя ферменты, обеспечивающие гликопротеиновые обменные процессы в организме. Можно сказать, что свайнсонин создает массивную воздушную пробку в топливопроводе млекопитающих, то есть тело теряет возможность превращать потребляемую пищу в полезную энергию. Если в ваш организм попадет слишком много свайнсонина, вы просто умрете от голода, независимо от того, сколько еды будет попадать к вам в желудок.

Отравившись свайнсонином, животные нередко выздоравливают, прекратив поедать астрагалы, но только в том случае, если изначально находились в отличном физическом состоянии. Для того чтобы токсичные вещества были выведены из организма вместе с мочой, они сначала должны связаться со свободными молекулами глюкозы или аминокислот. Таким образом, чтобы связать и вывести из организма имеющиеся в нем токсины, необходим большой запас сахаров и белков.

«Загвоздка, – говорит профессор Брайант, – заключается в том, что если ты был голоден и истощен до отравления, то у тебя не будет достаточного количества свободных белков и глюкозы и, соответственно, возможности вывести из системы токсины. Когда алколоид (даже такой безопасный, как кофеин) попадает в организм ослабленного голодом млекопитающего, он оказывает на него более мощное воздействие в силу недостатка запасов глюкозы, необходимых для его выведения. В результате алкалоид просто накапливается в организме. Если Маккэндлесс наелся этих семян, уже будучи еле живым от голода, то катастрофа стала практически неминуемой».

Подкошенный ядовитыми семенами, Маккэндлесс обнаружил, что внезапно оказался слишком слаб, чтобы спастись, выбравшись пешком на Большую землю. Теперь он обессилел до такой степени, что потерял возможность эффективно охотиться и, вследствие этого, слабел еще больше, все ближе и ближе подступая к голодной смерти. Его жизнь свалилась в губительный штопор, и он самыми жуткими темпами терял над нею контроль.

Записей от 31 июля и 1 августа в дневние нет. Второго августа Крис написал всего два слова: «УЖАСНЫЙ ВЕТЕР». Осень была уже практически на пороге. Дни становились заметно короче и холоднее. Каждый оборот Земли отнимал по семь минут солнечного света и прибавлял по семь минут холодной ночной тьмы. Буквально за неделю ночи стали длиннее почти на час.

«100 ДНЕЙ! Я СДЕЛАЛ ЭТО! – торжественно провозглашает он в дневнике 5 августа, явно гордясь тем, что смог достичь такой важной вехи. – НО ФИЗИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ ОЧЕНЬ ПЛОХОЕ. УГРОЗА СМЕРТИ ВСТАЛА В ПОЛНЫЙ РОСТ. СЛИШКОМ СЛАБ, ЧТОБЫ ВЫБРАТЬСЯ ОТСЮДА ПЕШКОМ, БУКВАЛЬНО ЗАСТРЯЛ В ГЛУШИ. ДИЧИ НЕТ».

Если бы у Маккэндлесса была стандартная топографическая карта Службы геофотосъемки США, то он бы увидел, что в верховьях Сушаны, всего в десяти километрах от автобуса, то есть на расстоянии, которое он мог бы преодолеть даже в таком предельно ослабленном состоянии, находится хижина Управления Национальных парков. Хижина, расположенная на самом краю территории Национального парка Денали и предназначенная для отдыха рейнджеров, выходящих в зимние патрули, была оснащена спальными местами и укомплектована экстренным запасом продуктов и набором средств первой помощи. На три километра ближе к старому автобусу находились еще два частных домика (правда, не отмеченные на топографических картах). Один из них принадлежал известным собаководам из Хили Уиллу и Линде Форсберг, а другой – сотруднику Национального парка Денали Стиву Каруайлу. В этих хижинах тоже наверняка были хоть какие-то запасы провизии.

Другими словами, спасение, казалось бы, было от Маккэндлесса всего в трех часах пешего хода вверх по реке. Печальную иронию этой ситуации широко обсуждали после смерти парня. Но, даже знай он о наличии этих домиков, они не смогли бы спасти его от беды, потому что в какой-то момент, начиная с середины апреля, когда началась весенняя оттепель и в хижинах перестали бывать хозяева, потому что выезжать туда на собачьих упряжках и снегоходах стало проблематично, все три хижины стали мишенями неизвестных вандалов. Домики были основательно разрушены, в результате чего продуктовые запасы либо стали доступны диким животным, либо были испорчены дождями и сыростью.

О случившемся стало известно только в конце июля, когда через чащобу к домику Управления Национальных парков пробился биолог и исследователь живой природы по имени Пол Аткинсон, совершивший сложнейший пятнадцатикилометровый переход через Внешний хребет от дороги, ведущей в Национальный парк Денали. Он был шокирован и озадачен представшей перед ним картиной бессмысленных разрушений. «Поработал там явно не медведь, – говорит Аткинсон. – Я специалист по медведям и поэтому прекрасно знаю, как должен выглядеть беспорядок, который способен учинить медведь. А здесь было похоже, что кто-то пришел в домик с кувалдой и начал крушить все, что попадалось на глаза. Судя по высоте травы, проросшей через дырки в выброшенном на двор матрасе, нападение было совершено за много недель до моего появления».

«Все разнесли в щепки, – говорит о своем домике Уилл Форсберг. – Все, что не было прибито к полу, разломали. Разбили все лампы, выбили почти все окна. Матрасы и постельные принадлежности вытащили и свалили в кучу снаружи, потолочные доски сорвали, наделали дырок в канистрах с топливом, печку утащили… даже большой ковер вытащили гнить на улице. И все продукты пропали. Так что Алексу наши домики не помогли бы, если бы даже он их нашел. С другой стороны, может быть, он-то их и нашел».

Форсберг считает Маккэндлесса главным подозреваемым. Он считает, что Маккэндлесс набрел на домики сразу, как только поселился в автобусе, то есть еще в первую майскую неделю. Увидев такое бесцеремонное вторжение цивилизации в его бесценный опыт общения с дикой природой, он, по предположениям Форсберга, пришел в ярость и методично разгромил все три хижины. Тем не менее, эта теория не объясняет, почему же он тогда оставил в целости и сохранности автобус.

Каруайл тоже подозревает Маккэндлесса. «У меня есть чисто интуитивное ощущение, – объясняет он, – что этот парень из тех, у кого может возникнуть желание «освободить природу». И одним из способов добиться этого для него могло быть уничтожение охотничьих домиков. Или, может быть, виной всему была его жгучая ненависть к государству: он увидел на хижине Управления Национальных парков табличку о ее принадлежности, подумал, что все три домика являются государственной собственностью, и решил нанести удар по Большому Брату. Возможность такого развития событий отрицать никак нельзя».

Что же до представителей властей, то они не думают, что вандалом был Маккэндлесс. «Узнать о том, кто это все натворил, нам не удалось ровным счетом ничего, – говорит глава рейнджеров Национального парка Денали Кен Керер, – но Крис Маккэндлесс в качестве подозреваемого Управлением Национальных парков не рассматривается». В действительности в дневниках или фотоальбомах Маккэндлесса нет никаких свидетельств того, что он бывал хотя бы в окрестностях трех этих домиков. Наоборот, судя по фотографиям Маккэндлесса, выйдя в начале мая на разведку с места стоянки автобуса, он отправился на север, по течению реки Сушаны, то есть в прямо противоположную от домиков сторону. И даже если бы он каким-то случайным образом наткнулся на домики, очень трудно представить себе, что, разгромив их, он не похвастался бы этим подвигом в своем дневнике.

За 6, 7 и 8 августа в дневнике записей нет. Девятого августа он пишет, что стрелял в медведя, но промахнулся. Десятого августа он видел карибу, но не успел сделать выстрел, а потом убил пять белок. Тем не менее, если в его теле уже накопилось достаточное количество свайнсонина, даже такое обилие мелкой дичи не смогло бы вернуть ему силы. Одиннадцатого августа он убил и съел тундровую куропатку. Двенадцатого августа он заставил себя выбраться из автобуса на поиски ягод, предварительно вывесив на нем записку с просьбой о помощи на тот маловероятный случай, что кто-то забредет туда в его отсутствие. Написанная аккуратными буквами на странице, вырванной из гоголевского «Тараса Бульбы», записка гласила:

SOS. МНЕ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ. Я РАНЕН, ПРИ СМЕРТИ И СЛИШКОМ СЛАБ, ЧТОБЫ ВЫБРАТЬСЯ ОТСЮДА САМОСТОЯТЕЛЬНО. Я ЗДЕСЬ СОВЕРШЕННО ОДИН, И ЭТО НЕ ШУТКА. РАДИ БОГА, НЕ УХОДИТЕ И СПАСИТЕ МЕНЯ. Я СОБИРАЮ ЯГОДЫ ГДЕ-НИБУДЬ НЕПОДАЛЕКУ И ВЕРНУСЬ ВЕЧЕРОМ. СПАСИБО.

«Крис Маккэндлесс. Август?» – подписал он свою записку. Осознавая серьезность своего положения, он отбросил хвастливую кличку Александр Супербродяга, которой пользовался вот уже много лет, и вернулся к имени, данному ему родителями при рождении.

Многие жители Аляски гадают, почему, оказавшись к этому моменту в таком отчаянном положении, Маккэндлесс не подал сигнал бедствия, устроив лесной пожар. В автобусе хранилось больше семи литров топлива для плитки, и этого количества хватило бы, чтобы устроить пожар, который мог привлечь внимание пролетающих мимо самолетов или, по крайней мере, выжечь на торфянике гигантскую надпись SOS.

Однако, вопреки расхожему мнению, автобус стоит в стороне от оживленных воздушных коридоров, и самолетов над ним пролетает очень мало. За четверо суток, проведенных на Стэмпид-Трейл, я не видел в небе ни одного самолета, если не считать пассажирских авиалайнеров, проходивших над нами на высоте больше семи километров. Не приходится сомневаться, что маленькие частные самолеты в пределах прямой видимости от автобуса время от времени пролетали, но чтобы гарантированно привлечь их внимание Маккэндлессу пришлось бы устроить достаточно крупный лесной пожар. А как отметила Карин Маккэндлесс, «Крис ни за что на свете не смог бы намеренно поджечь лес, даже ради спасения собственной жизни. И любой, кто говорит иначе, совершенно не знает моего брата».

Голодная смерть – не самый приятный способ ухода из жизни. В крайней степени истощения, когда тело человека начинает пожирать само себя, жертва страдает от мышечных болей, нарушений сердечного ритма, выпадения волос, головокружений, одышки, повышенной чувствительности к холоду, физической и моральной усталости. Теряет пигментацию кожа. Отсутствие необходимых питательных веществ вызывает серьезный химический дисбаланс в тканях мозга, приводящий к конвульсиям и галлюцинациям. Однако некоторые из тех, кого удалось вернуть с самого порога голодной смерти, говорят, что в какой-то момент и чувство голода, и жуткие боли исчезают и страдания сменяются величайшей эйфорией, чувством полного покоя, сопровождаемого трансцендентной ясностью ума. Хотелось бы верить, что Маккэндлессу в последние мгновения жизни довелось испытать подобные ощущения.

Двенадцатого августа он написал в дневнике: «Чудесная голубика». Эти слова оказались последними. С 13 по 18 августа дневниковые записи представляют собою простое перечисление дат. В какой-то момент на этой неделе он вырывает последнюю страницу из книги мемуаров Луиса Ламура «Обучение скитальца». На одной стороне листа оказываются процитированные Ламуром строки из «Мудрецов в тяжелые часы» Робинсона Джефферса:

Смерть – птица хищная, но умереть,

Оставив нечто вечности подобней,

Чем кости с жилами, значит сбросить слабость.

Гора есть мертвый камень, человеку

Люба иль ненавистна может быть

Своею статью и надменной тишиною,

И не под силу нам ее озлить или растрогать.

Однако редкий мертвый человек горе

Подобен был при жизни силой мысли.

На другой стороне листа, которая была пустой, Маккэндлесс оставил краткое прощание с этим миром: «Я ПРОЖИЛ СЧАСТЛИВУЮ ЖИЗНЬ И БЛАГОДАРЮ ЗА ЭТО ВСЕВЫШНЕГО. ПРОЩАЙТЕ, И БЛАГОСЛОВИТ НАС ВСЕХ ГОСПОДЬ!»

После этого он забрался в сшитый матерью спальный мешок и провалился в забытье. Умер он, вероятнее всего, 18 августа, то есть через 112 дней после того, как пришел в эти места на встречу с дикой природой, и за 19 дней до того, как его тело обнаружили шесть приехавших к автобусу жителей Аляски.

В последние дни своей жизни он сфотографировался, стоя у автобуса под высоким аляскинским небом. Одной рукой он протягивает в камеру записку с прощальными словами, а другую поднял в храбром и благодатном жесте расставания. Ужасно исхудавшее лицо Криса больше похоже на череп. Но если он и жалел себя в эти тяжелые последние часы за то, что приходится умирать таким молодым, за то, что он был так одинок, за то, что его предало его собственное тело, то по фотографии этого никак не скажешь. На снимке он широко улыбается, и, видя его глаза, безошибочно понимаешь: Крис Маккэндлесс обрел абсолютный покой, как монах, слившийся с Господом.

Эпилог. Волшебный автобус

Свежие печальные воспоминания все еще витают в воздухе и иногда туманным облаком проплывают мимо, заслоняя солнечный свет и затмевая воспоминания о более счастливых временах. Были в моей жизни моменты такого счастья, которое я не смогу выразить словами, но были и мгновения горечи, о которых не хочется даже думать. Помня обо всем этом, я говорю вам: покоряйте горы, если есть желание, но не забывайте, что отвага и сила ничего не стоят без благоразумия, что счастье длиной в целую жизнь может быть уничтожено секундной небрежностью. Ничего не делайте второпях, просчитывайте каждый шаг и с самого начала думайте о том, каким может быть конец.

Эдвард Уимпер

«Карабкаясь в Альпы»

Нет других событий, кроме мыслей и тяжелых для сердца решений, медленного понимания, где и кого любить этим сердцем. А все остальное – просто сплетни и сказки для других времен.

Энни Диллард

«Святая твердыня»

«Чоп-чоп-чоп», – хлопает над склоном горы Хили лопастями винта вертолет, взбираясь все выше в небо. Стрелка альтиметра касается отметки в полторы тысячи метров, мы проходим над землистого цвета хребтом, земля стремительно убегает вниз и плексигласовое лобовое стекло заполняет захватывающая дух таежная панорама. Вдалеке я с трудом различаю протянувшуюся с востока на запад еле заметную извилистую ленточку Стэмпид-Трейл.

Билли Маккэндлесс занимает переднее пассажирское кресло, мы с Уолтом сидим сзади. С того момента, когда Сэм Маккэндлесс переступил порог их дома в Чесапик-Бич, чтобы сообщить о смерти Криса, прошло десять очень тяжелых месяцев, и они решили, что наступило время посетить места, где встретил свой конец их сын, чтобы увидеть все собственными глазами.

Последние десять дней Уолт работал по контракту с NASA в Фэрбенксе, занимаясь разработкой радарной системы для воздушных судов служб спасения, при помощи которой можно будет находить обломки разбившихся самолетов даже среди тысяч гектаров дремучих лесов. Вот уже несколько дней он не мог ни на чем сосредоточиться, по любому поводу раздражался и сильно нервничал. Билли, прилетевшая на Аляску пару дней назад, по секрету рассказала мне, что его очень беспокоит перспектива поездки к автобусу. Сама же она, по ее словам, уже давно ждала возможности совершить это путешествие и теперь чувствует себя на удивление спокойной и сосредоточенной.

Изначально мы не думали лететь вертолетом, но планы пришлось поменять в самый последний момент. Билли очень хотелось проделать весь путь по земле и пройти по Стэмпид-Трейл точно так же, как это когда-то сделал Крис. За помощью в этом деле она обратилась к Батчу Киллиану, тому самому шахтеру из Хили, который присутствовал в момент обнаружения тела Криса. Батч согласился отвезти Уолта с Билли к автобусу на своем внедорожнике, но вчера позвонил им в гостиницу, чтобы сказать, что уровень воды в Текланике еще остается слишком высоким и переправляться через реку будет небезопасно даже на его восьмиколесном плавающем «Арго». В результате пришлось нанять вертолет.

В полукилометре под салазками вертолета по холмам стелется пестрое зеленое одеяло из торфяных болот и хвойного леса. Текланика кажется длинной коричневой лентой, небрежно брошенной на землю. В глаза бросается неестественно яркий объект, расположенный у слияния двух небольших речек. Это фэрбенксский автобус номер 142. Расстояние, которое Крис четверо суток преодолевал на своих двоих, мы пролетели за пятнадцать минут.

Вертолет с шумом опускается на землю, пилот глушит двигатель, и мы спрыгиваем на песчаную почву. Через несколько мгновений машина, поднимая ураган винтами, вновь поднимается в воздух, а мы остаемся в окружении грандиозной тишины. Только троица соек щебечет в ветвях соседней осины, пока Уолт с Билли с расстояния нескольких метров молча рассматривают чужеродный для этих мест остов автобуса.

«Он меньше, чем я думала, – наконец, произносит Билли. – Я автобус имею в виду». А потом добавляет, поворачиваясь, чтобы окинуть взглядом окрестности: «Как здесь чудесно. Даже не верится, насколько здесь все похоже на места, где я выросла. Ой, Уолт, тут все прямо как в Верхнем Мичигане! Крису, наверно, здесь очень нравилось».

«У меня куча причин ненавидеть Аляску, сама понимаешь, – нахмурившись, отвечает Уолт. – Но я вынужден признать, что место не лишено определенной привлекательности. Я понимаю, что здесь могло нравиться Крису».

Следующие полчаса Уолт с Билли молча гуляют вокруг ржавого автобуса, спускаются на берег Сушаны, забредают в близлежащий лес.

В автобус первой заходит Билли. Когда Уолт возвращается с реки, она сидит на матрасе, где встретил свою смерть Крис, и осматривает обшарпанный салон машины. Она долго не отрывает взгляда от стоящих у печки ботинок сына, молча разглядывает сделанные им надписи на стенках, его зубную щетку. Но сегодня в ее глазах нет слез. Перебирая лежащие на столе вещи, она наклоняется, чтобы рассмотреть поближе ложку с характерным цветочным орнаментом. «Уолт, ты только посмотри, – говорит она, – это же из того столового набора, что был у нас в аннандейлском доме».

Пройдя в переднюю часть салона, она берет в руки драные, много раз заплатанные джинсы Криса и прижимает их к лицу. «Понюхай, – предлагает она мужу с полной боли улыбкой, – они до сих пор пахнут Крисом». После долгой паузы она вдруг заявляет, наверно, больше себе, чем кому-то еще: «Должно быть, в последние дни ему нужно было быть очень смелым и сильным, чтобы не наложить на себя руки».

Билли с Уолтом остаются в автобусе и его окрестностях еще два часа. Уолт устанавливает в салоне рядом с дверями скромную медную мемориальную табличку. Билли кладет под нее букет из кипрея, дикого аконита, тысячелистника и еловых веток. Под установленной в задней части автобуса кроватью она оставляет чемодан с аптечкой, консервами и прочими необходимыми для выживания вещами. Туда же она кладет записку с просьбой ко всем, кто ее прочтет, «как можно быстрее позвонить родителям». Кроме того, она оставляет в чемоданчике Библию, принадлежавшую Крису, когда тот был еще ребенком, но при этом признается мне: «Я не молилась с тех пор, как мы его потеряли».

Погрузившийся в размышления Уолт говорит мало, но впервые за последние несколько дней в нем чувствуется какая-то успокоенность. «Я не знал, как буду на все это реагировать, – признается он, махнув рукой в сторону автобуса, – но теперь рад, что мы приехали». Этот короткий визит, говорит он, позволил ему лучше понять, зачем его сын пришел в эти края. Многое в Крисе для него до сих пор остается и останется навсегда непонятным, но теперь загадочного стало чуть меньше. Ему стало спокойнее, и он благодарен за это.

«Становится легче, когда понимаешь, что Крис действительно был здесь, – объясняет Билли, – когда осознаешь, что он действительно жил рядом с этой речкой, стоял на том же самом клочке земли, что и я. За последние три года мы объездили так много мест, и в каждом гадали, бывал здесь Крис или нет. Нет ничего страшнее неведения… полного неведения.

Люди часто говорили мне, что восхищаются Крисом за то, что он пытался сделать. Я бы согласилась с ними, если бы он остался в живых. Но он погиб, и его не вернуть. И теперь ничего не исправишь. Многое в жизни можно исправить, но не это. Я даже не представляю себе, как можно оправиться от такой потери. Тот факт, что Криса больше нет, каждый день напоминает мне о себе острой болью. И это очень тяжело. В иной день становится немного полегче, но я понимаю, что эта каждодневная боль будет преследовать меня до конца жизни».

Тишину внезапно разрывает оглушительный рев вертолета. Машина по спирали спускается из облачных высот и приземляется среди зарослей кипрея. Мы забираемся в кабину, вертолет набирает высоту, на мгновение зависает на месте, а потом, заложив крутой вираж, уносит нас на юго-восток. Несколько минут крыша автобуса еще светится в зеленом океане низкорослых деревьев крошечным белым зайчиком, становится все меньше и меньше, а потом исчезает вообще.

Благодарности

Я не смог бы написать эту книгу без серьезного содействия со стороны семьи Маккэндлессов. Я в большом долгу перед Уолтом Маккэндлессом, Билли Маккэндлесс, Карин Маккэндлесс, Сэмом Маккэндлессом и Шелли Маккэндлесс-Гарсиа. Они обеспечили мне полный доступ к бумагам, письмам и фотографиям Криса, а также подолгу разговаривали со мной. Никто из членов семьи не предпринимал никаких попыток повлиять на содержание книги или ее общую направленность, даже зная, что определенную часть материала в печатном виде им видеть будет предельно больно. По просьбе семьи Маккэндлесс двадцать процентов от авторских отчислений, получаемых с продаж книги, будут жертвоваться в образовательный фонд имени Криса Маккэндлесса. Я благодарен Дагу Стампфу, купившему рукопись книги для издания в Villard Books/Random House, а также Дэвиду Розенталю и Рут Фесич, с мастерством и большой заботой редактировавшим книгу после преждевременного ухода Дага. Также я хочу сказать спасибо за помощь Анник Лафарж, Адаму Ротбергу, Дэну Ремберту, Денису Амброузу, Лоре Тейлор, Дайане Фрост, Деборе Фоли и Эбигейл Уайноград из Villard Books/Random House.

Началась эта книга со статьи в журнале Outside. Я бы хотел поблагодарить Марка Брайанта и Лору Хонхолд за то, что они поручили мне написать этот материал, а потом так ловко придали ему нужную форму. Также над статьей работали Адам Горовиц, Грег Клибёрн, Кики Яблон, Ларри Бёрк, Лиса Чейз, Дэн Феррара, Сью Смит, Уилл Дана, Алекс Херд, Донован Уэбстер, Кэти Мартин, Брэд Уэцлер и Жаклин Ли.

Особую благодарность я должен выразить Линде Мариам Мур, Роману Дайалу, Дэвиду Робертсу, Шэрон Робертс, Мэтту Хэйлу и Эду Уорду за бесценные советы и критику, Маргарет Дэвидсон за созданные ею великолепные карты и Джону Уэру, моему несравненному литературному агенту.

Также важный вклад в книгу сделали Денис Бёрнетт, Крис Фиш, Эрик Хатауэй, Горди Кукуллу, Энди Горовиц, Крис Макси Гиллмер, Уэйн Уэстерберг, Мэри Уэстерберг, Гейл Бора, Род Вольф, Джен Баррес, Роналд Франц, Гейлорд Стаки, Джим Гэллиен, Кен Томпсон, Гордон Самел, Ферди Суонсон, Батч Киллиан, Пол Аткинсон, Стив Каруайл, Кен Керер, Боб Берроуз, Берл Мерсер, Уилл Форсберг, Ник Дженс, Марк Стоппел, Дэн Соли, Эндрю Лиске, Пегги Дайал, Джеймс Брэди, Клифф Хадсон, покинувший сей мир Магс Стамп, Кейт Булл, Роджер Эллис, Кен Слейт, Бад Уолш, Лори Зарза, Джордж Дризцен, Эдди Диксон, Присцилла Рассел, Артур Крукберг, Пол Райхарт, Даг Юинг, Сара Гейдж, Майк Ральфс, Ричард Килер, Нэнси Дж. Тернер, Глен Вагнер, Том Клаузен, Джон Брайант, Эдвард Тредуэлл, Лю Кракауэр, Кэрол Кракауэр, Карин Кракауэр, Уэнди Кракауэр, Сара Кракауэр, Эндрю Кракауэр, Рут Селиг и Пегги Лангралл.

Большим подспорьем в работе над книгой мне стали опубликованные труды журналистов Джонни Додда, Криса Кэппса, Стива Янга, У. Л. Рашо, Чипа Брауна, Гленна Рэндэлла, Джонатана Уотермана, Дебры Маккинни, Т. А. Бэджера и Адама Бигела.

За вдохновение, гостеприимство, дружбу и мудрые советы я хочу поблагодарить Кай Сэндбёрн, Рэнди Бабича, Джима Фримана, Стива Роттлера, Фреда Беки, Мэйнарда Миллера, Джима Доэрти, Дэвида Куаммена, Тима Кэхилла, Розалию Стюарт, Шэннон Костелло, Элисон Джо Стюарт, Морин Костелло, Ариэля Кона, Келси Кракауэр, Мириам Кон, Дебору Шоу, Ника Миллера, Грега Чайлда, Дэна Которна, Кити Калхоун Гриссом, Колина Гриссома, Дейва Джонса, Фрэн Коул, Дэвида Трионе, Дьелль Хавлис, Пат Джозеф, Ли Джозефа, Пьеррет Вогт, Ральфа Мура, Мэри Мур и Вудро О. Мур.

Также в издательстве «Эксмо» выходит

КЭТРИН БУ

Обладатель Пулитцеровской премии

В ТЕНИ ВЕЧНОЙ КРАСОТЫ

Жизнь, смерть и любовь в трущобах Мумбая2 национальные книжные премии

Лучшая книга 2012 года по мнению: The New York Times The Washington Post O: The Oprah Magazine • USA Today • New York • San Francisco Chronicle • People • Entertainment Weekly • The Wall Street Journal • The Boston Globe • The Economist • Financial Times • Time Out New York • Publishers Weekly

В ЭТОЙ КНИГЕ…

Близилась полночь. Остатки одежды сгоревшей одноногой женщины тлели во дворе. Мумбайская полиция рыскала в поисках Абдула и его отца. В жалкой хижине среди трущоб, притулившихся недалеко от международного аэропорта, прошло экстренное совещание родителей Абдула. Они были на удивление скупы на слова, когда вынесли свой вердикт. Больной отец останется здесь, в этой наскоро сколоченной из всякого попавшегося под руку хлама хибаре с металлической крышей, в которой ютилось семейство из одиннадцати человек. Он будет ждать, пока за ним придут, и безропотно последует за полицейскими, когда его арестуют. А вот сын, кормилец и добытчик, должен бежать.

Что думает сам парень об этом плане, не принималось во внимание. Впрочем, как всегда. Да к тому же он был в полном оцепенении от страха. Абдулу недавно исполнилось шестнадцать. А может, девятнадцать? У родителей была плохая память на даты. Аллах, по своей непостижимой мудрости, создал его невысоким и юрким. «Так и должен выглядеть настоящий трус», – говорил себе Абдул. Он не умел скрываться от полиции. Он разбирался в только в сортировке мусора. Сколько себя помнил, все часы бодрствования посвящал одному занятию: покупке отходов, выбрасываемых богатыми и благополучными людьми вещей, и перепродаже их тем, кто занимался переработкой.

Сейчас он понимал, что надо спрятаться, но представить себе не мог, как это делается. Абдул пустился бежать, однако вскоре вернулся домой. В голову не пришло ничего лучше, чем забраться в кучу мусора на своем собственном маленьком складе.

Он толкнул скрипучую дверь семейного жилища и выглянул наружу. Домишко стоял в самой середине трущобного квартала среди таких же лачуг, сооруженных из остатков разных строительных материалов. Кривобокий сарай, служивший складом, был тут же, рядом. Абдулу надо было быстро и незаметно пробраться туда, лишив соседей удовольствия сдать его полиции.

Но луна пугала его. Полная и до безобразия яркая, она освещала пыльный пустой двор перед домом. Напротив виднелись хижины еще двух десятков семей. Мальчику казалось, что у фанерной двери каждой из них кто-то стоит и украдкой поглядывает на улицу. Некоторые жители трущоб ненавидели Абдула и его родителей по причине старой взаимной неприязни между мусульманами и индуистами. Другие относились к нему и его близким плохо по другим, более современным, экономическим причинам. Они завидовали мусорщику: этот парень, занимавшийся презираемым многими индийцами ремеслом, неплохо, по здешним меркам, обеспечивал всю большую семью. Его заработок позволил им выбраться из нищеты.

Во дворе все было до странности тихо и спокойно. Здесь, у берегов небольшого пруда с нечистотами, служившего восточной границей трущобного района, поздно вечером обычно всегда царила суматоха. Местные жители дрались, готовили еду, флиртовали, мылись, пасли коз, играли в крикет, толпились возле колонки, выстраивались в очередь возле небольшого борделя. А те, кто вляпался в черную жижу со сладковатым трупным запахом, сочившуюся из-под двери хибары через несколько домов от жилища Абдула, пытались смыть с себя эту грязь и избавиться от вони. Страстям, кипевшим за стенами убогих лачуг в узких проулочках, некуда было выплеснуться, кроме как на этот майдан[1]. Но после недавно разразившейся здесь драмы и самосожжения женщины, носившей прозвище Одноногая, все попрятались в свои дома.

Сейчас во дворе почти никого не было: лишь несколько полудиких свиней, водяной буйвол и несколько пьяниц с отвисшими животами. Разумным можно было назвать лишь одно присутствовавшее здесь существо – молчаливого мальчишку из Непала. Он сидел у грязного водоема, обхватив руками колени. Его фигура была окутана голубой дымкой: неоновые огни роскошной гостиницы, расположившейся на другой стороне пруда, отражались в воде и бросали фантастические отсветы на эту худенькую фигурку.

Не беда, если непалец увидит, как Абдул прячется в сарае. Этот мальчик, Адарш, уж точно не подосланный полицией шпион. Он просто любит допоздна сидеть во дворе, спасаясь от ежевечерних припадков ярости, которым подвержена его мать.

Вряд ли Абдулу представился бы более подходящий момент, чем сейчас. Он проскочил в сарай и запер за собой дверь.

Внутри было темно, хоть глаз выколи. По углам с жутковатым шорохом копошились крысы. И все же здесь ему было спокойнее. Склад площадью 110 квадратных метров был завален хламом до хлипкой, вечно протекающей крыши. Но это были его владения; он знал, как со всем этим управляться. Здесь были пустые бутылки от воды и виски, заплесневелые газеты, аппликаторы от использованных тампонов, смятая фольга, остовы зонтиков, с которых ветром сорвало натянутую ткань, шнурки от ботинок, пожелтевшие ватные палочки, кассеты с вывалившейся и запутавшейся магнитной лентой, разорванные пластиковые коробки от поддельных кукол Барби. Где-то в темноте валялись и сами эти фальшивые «Берби» или «Барбли», покалеченные во время жестоких экспериментов, проделываемых избалованными детьми над надоевшими им игрушками. Абдул с годами научился мастерски сортировать свои сокровища, чтобы легче было в них ориентироваться, так что куклы сейчас складированы все вместе в отдельной куче.

Надо быть осторожным, избегать проблем. Так сказать, держаться от греха подальше. Этот жизненный принцип Абдул Хаким Хусейн усвоил так глубоко, что, казалось, он отпечатался у него на лбу. У юноши были глубоко сидящие глаза, впалые щеки, мускулистое и гибкое тело. Именно такая комплекция идеальна для жителя трущоб, которому вечно приходится пробираться через кишащие людьми узкие переулки. Весь он был как-то очень «компактно сбит», за исключением, пожалуй, только оттопыренных ушей и торчащих в разные стороны кудряшек, которые иногда, когда он стирал пот со лба, выглядели по-девичьи трогательно.

Незаметная, позволяющая раствориться в толпе внешность – полезное свойство для обитателя Аннавади, вонючей дыры, застроенной трущобами. Здесь, посреди благополучного западного пригорода индийской финансовой столицы, три тысячи человек ютились друг у друга на головах в трехстах тридцати пяти убогих хижинах. В этом квартале шла вечная ротация – постоянно приезжали и уезжали мигранты со всех концов страны. В основном это были индуисты, представители различных каст, цехов, религиозных общин. Верования и традиции соседей были столь разнообразны и причудливы, что Абдул, один из трех десятков мусульман Аннавади, даже не пытался в этом разобраться. Он просто понимал, что отношения в районе непростые, в них много тонкостей и хитросплетений. Тут вообще было много всего разного, старого и нового, и со всем этим надо быть осторожным. Одного нельзя отрицать: Аннавади – просто золотая жила для мусорщика, умеющего извлекать деньги из выбрасываемых богатыми бытовых отходов.

* * *

Абдул и его соседи нашли себе приют на земле, принадлежавшей аэропорту и смежным ведомствам. От центрального входа в международный терминал трущобы отделяло лишь широкое шоссе с растущими вдоль него кокосовыми пальмами. Вокруг Аннавади расположились пять пятизвездочных отелей, в которых селились многие из прибывающих в город гостей. Четыре гостиницы представляли собой помпезные каменные строения с роскошным восточным декором. Стены пятой, «Хайат», сплошь были из голубоватого стекла. С верхних этажей этой башни Аннавади и несколько других бедных поселений выглядели как микроскопические деревеньки, притулившиеся между элегантными современными районами.

– Вокруг нас одни розы, – говаривал Мирчи, младший брат Абдула. – Только мы тут, как дерьмо среди роз.

В начале двадцать первого века, когда экономика Индии начала стремительно расти, уступая разве что китайской, вокруг международного аэропорта, как грибы, стали появляться красивые жилые дома из розового камня и стеклянные башни офисов. Один из комплексов носил простое имя «Самый». Повсюду виднелись краны, возводящие все больше новых зданий. Самые высокие из них уже мешали садиться самолетам, которых тоже становилось все больше и больше. Этот выросший прямо на глазах квартал был окутан дымкой смога и излучал благополучие. При этом его процветание открывало новые перспективы и для ютившихся вокруг полунищих соседей.

Каждое утро тысячи мусорщиков направлялись к новым домам и офисам на поиски добычи. Они шныряли по аэропорту и окрестностям, выискивая все, что можно выгодно перепродать. Каждый из них находил здесь чем поживиться – ему перепадало по несколько килограммов из восьми тысяч тонн отходов, ежедневно производимых в Мумбае. Эти люди лихо подхватывали смятые пустые пачки от сигарет, которые выбрасывали из окон автомобилей с тонированными стеклами, рыскали по помойкам и сточным канавам в поисках бутылок от воды и пива. Каждый вечер они возвращались в трущобы, таща за спиной мешки из грубой дерюги, набитые всяким мусором. Все это походило на фантастическую процессию алчных, грязных Санта-Клаусов с кривыми зубами и сломанными ногтями.

Их уже поджидал Абдул, стоя рядом с ржавыми весами. Этот парень находился на более высокой ступени мусорного бизнеса, процветавшего в нищем квартале. Он оценивал и покупал то, что приносили ему «с полей», а прибыль получал от оптовой продажи сортированного мусора небольшим перерабатывающим заводам в нескольких километрах от Аннавади.

Лучше всего в семье Абдула торговалась мать. На мусорщиков, просивших слишком много за свой товар, она обрушивала лавину ругательств. Абдул был скуп на слова и вообще медлителен. В чем он достиг совершенства, так это в сортировке отходов. Навык разделять купленное на более чем шестьдесят разных категорий (бумага, пластик, металл и т. д. и т. п.) был жизненно важным для того, кто хочет выгодно сдать все это на утилизацию.

Тут он проявлял чудеса скорости. Это и неудивительно, ведь Абдул сортировал мусор лет с шести, когда выяснилось, что туберкулез и жизнь среди постоянной вони окончательно испортили легкие отца. Вся моторика мальчика развивалась именно благодаря работе, которую ему приходилось выполнять ежедневно.

– У тебя ведь все равно нет способностей к учебе в школе, – недавно заметил отец. Вообще-то, по мнению Абдула, он недостаточно времени провел за партой, чтобы хоть какие-то способности успели проявиться. В детстве он ходил на занятия, но в классе, как ему казалось, ничему особенно и не учили. А потом пришлось работать, и только работать. Труд этот был настолько грязным, что даже сопли в носу у Абдула были черными. И эту лямку предстояло тянуть всю жизнь. Обычно эта предопределенность судьбы казалась ему тяжелой и давящей, вечно висящей над ним, как приговор. Но сегодня, прячась от полиции, он жил одной надеждой: как же будет здорово, если ему удастся вернуться к обычной жизни и делать то, к чему привык.

Примечания

1

Майдан – в странах Востока и в некоторых славянских и балканских странах (например, на Украине) – центральная площадь деревни, часто используемая как торг. Шире – вообще площадь. (Прим. ред.)

Content

Джон Кракауэр
В диких условиях

Предисловие

Глава первая. Просто Алекс

Глава вторая. SOS!

Глава третья. Властелин собственной судьбы

Глава четвертая. Очень страшный день

Глава пятая. Свободная касса

Глава шестая. Боже мой какие горячие источники

Глава седьмая. Последнее великое приключение

Глава восьмая. Аляска

Глава девятая. Ущелье Дейвис

Глава десятая. Дневник и две записки

Глава одиннадцатая. Отцы и дети

Глава двенадцатая. Тайна отца

Глава тринадцатая. Карин

Глава четырнадцатая. Палец дьявола

Глава пятнадцатая. Одиночество

Глава шестнадцатая. В глубинных районах аляски

Глава семнадцатая. По следам криса

Глава восемнадцатая. Картофельные семена

Эпилог. Волшебный автобус

Благодарности

Также в издательстве «Эксмо» выходит

Примечания