Джиллиан

Осенние

1

Только Таня могла ворваться к нам домой в воскресное утро и пребывать в блаженном убеждении, что будет встречена с радостью.

— Алён! Пошли гулять! У меня Пашка уехал — свобода попугаям! Здрасьте, тётя Надя! Алёну пришла забрать, а то что-то она скучная тут у вас, да и не гуляет совсем! Все воскресенья сидит дома! Что это такое?! А сегодня на улице солнышко! А какие листья — жёлтые-прежёлтые! В такой день только гулять! Вот чего она дома сидит? А, тёть Надя?

— Доброе утро, Таня, — приветливо улыбаясь, сказала мама моей подруге, которая уже пыхтела и упиралась изо всех сил, так же изо всех сил уволакиваемая мной в комнату, Мама-то, вставшая раньше всех, чтобы собрать отца на рыбалку, не выглядела, как я — взъерошенной и хмурой.

Затащив Таню в свою комнату, я, зевая, спросила:

— А правда, что так рано?

— Рано?! — возмутилась подружка, пританцовывая у зеркала и оправляя короткие завитые волосы. Затем она вынула из кокетливой сумочки помаду — о, простите! — две помады и теперь прикидывала, какая ей сейчас больше подойдёт: Таня верит, что цвет помады надо менять часто — в зависимости от настроения или от погоды, например. Интересно, что на этот раз заставляет её сменить боевую раскраску? — Сегодня после обеда дождь обещали. Надо успеть погулять в первой половине дня. — Она сняла с губ моими салфетками «старую» помаду, подмазала рот новой и отошла от зеркала, чтобы критически взглянуть на результат. — Ну, чего стоишь? Давай быстрей! Потом времени точно не будет. Пашка сказал, что к матери сгоняет быстро.

Таня вышла замуж полгода назад и до сих пор вела себя с мужем, как с влюблённым в неё парнем, который боится, что его девушка вот-вот вспорхнёт и улетучится из его жизни. Она считала, что такое поведение придаёт пикантности семейным отношениям. Неизвестно, что считал Пашка — светловолосый верзила, который снисходительно улыбался, едва его взгляд падал на жену, но был он всегда очень спокоен, и на его фоне Таня всегда казалась суетливой, увлечённо и беспечно чирикающей маленькой птичкой.

— Слушай, я ещё не проснулась, — медленно сказала я, озадаченно глядя на отражение подружки, которая изящными пальчиками слегка растягивала слишком откровенно скрученный локон, а заодно супилась на какое-то пятнышко на носу, — ты не могла бы сказать вразумительно, зачем именно ты пришла?

— Девочки, чаю будете?

— Ой, тётя Надя! Спасибо! Только ведь если сядем за чай — не уйдём совсем! Дождь обещали — вы знаете? Говорят — чуть не ливень. Алён, собирайся!

Мама вышла, а чёртова конспираторша покрутила у виска пальцем, скептически глядя на меня.

— Ты что — в золоте купаешься? Денег куры не клюют? У меня цейтнот — учти!

— Всё, поняла. Сейчас… Минут десять.

— Да ладно! Я сегодня добрая — пятнадцати хватит?

И Таня снова припала к зеркалу — настоящая птичка в своём голубом, с золотыми разводами костюмчике — из жакетика и короткой прямой юбки, да ещё в туфельках на каблучке, да ещё с волосами завитыми, пока мужа рядом нет. «Только Пашке не говори, что я без него волосы завиваю, — ревновать будет!» — радостно щебетала она.

Я вздохнула. Таня права. Денег маловато — и в ближайшем будущем больших поступлений не предвидится, разве что зарплата, которую получаю в своей конторе — под таинственным названием «Мастер на час», а на деле — бывшие «Добрые услуги». Я работаю там сразу после окончания университета — знакомая пристроила перепечатывать кому какие надо работы. Сначала печатала на машинке, потом на компьютере. Знакомая пристроила, потому что по специальности я сначала работы не нашла, а потом уж попривыкла к работе и к месту. В нашей конторе три машинистки, кроме меня. Но моя зарплата выше, потому что я (кхм — скромно так) гений — разбираю любой почерк. Даже врачебные рецепты на лекарства!.. И, честно признаюсь, я никогда не думала, что в наш век всеобщей компьютеризации находится столько народу, пишущего от руки!.. Трачу обычно не так много, но иной раз взбредёт в голову что-нибудь купить такое — на что денег не хватает, и тогда выручает поход в одно неизвестное родителям местечко. Правда, туда тоже не каждый раз сбегаешь… Но и случаев, когда нужно денег побольше, в моей жизни — раз-два и обчёлся.

Итак, карты на стол! Роскошь кутить у меня бывает только после наших с Таней походов на довольно известную в городе улочку для людей, которые могут продавать какие-нибудь поделки не заводского или фабричного производства. Рукодельные, конечно. Ну и плюс к мастерам здесь можно найти коллекционеров. Каждое воскресенье, в хорошую погоду, улочка превращается почти в базар. Здесь довольно весело, и много народу. Приходят и музыканты, и художники. Вообще, продавцы в основном — молодёжь. Хотя пристраиваются и шустрые бабульки с вязанием, и солидные старики — с марками, открытками и прочим… Кто приносит картины, кто — плетёные корзины или какие-нибудь изысканные штучки; кто — вязанье, кто — керамику, кто работы по камню или по дереву. Даже просто пройтись между рядами — здорово! Настроение на этом уличном базаре, среди этого радостного гама, в звучании живой музыки, среди то и дело вспыхивающего смеха всегда чудное — восторженное и поднимающее.

… Если бы не длинные тёмно-русые волосы, меня бы можно принять за парня: я чуть выше Тани, худощавая и любитель мужской джинсы и кроссовок. Таня очень яркая — я довольно невзрачная, не люблю косметики, да и вообще не люблю выделяться. Мне интересней наблюдать жизнь, чем играть в ней какую-то, хоть чуть заметную роль. Таня из моих философствований однажды сделала вывод, что мне просто лень — жить на всю катушку. Тогда я пожала плечами — возможно. Не возражаю. Впрочем, мы с нею разно смотрим на жизнь, но что интересно — нам всё равно вместе хорошо. Подруги. С детства.

— Слушай, на-ка помаду, — не выдержала Таня, разглядев меня, уже готовую выйти на улицу. — Губ же совсем не видно! И где сумочка, которую я тебе подарила? Хоть когда со мной гуляешь — бери! А ещё вот — возьми! Это подарок на последний день августа!

Что — что, а подарки Таня приурочивать к праздникам любит. Да ещё подчеркнуть это приурочивание не против. Ух ты… Браслетик! Из оранжевых с коричневыми разводами стёклышек! Надела на руку — хм, а вот это мне нравится. Для джинсовой рубашки с коротким рукавом — самое то! Да и осенний этот браслет какой-то.

— Танюш, спасибо!

— Пожалуйста! Но учти — это за сегодняшнее. У меня денег нет — так что баш на баш!.. Подходит под август? Мало того что последний день месяца, — гордо сказал подружка, — так у нас сейчас и ещё последняя прогулка этим летом!

— Что уж ты как торжественно! — засмеялась я. И уже в прихожей сказала: — Мама, я буду после обеда. Если что — звони.

— Хорошо вам погулять, девочки! — пожелала мама, закрывая за нами дверь.

— Свобода попугаям! — шёпотом повторила Таня этажом ниже. И заулыбалась. — Я и правда себя чувствую сбежавшей от мужа! Ммм, какое балдёжное ощущение! — И тут же озаботилась. — Алён, а вот возьми такую ситуацию — сбеги я. Как думаешь, Пашка меня искать будет? А вдруг — нет?

— Будет, — уверенно сказала я. — Только у тебя проблема появится, после того как найдёт: пристегнёт тебя к себе — будешь всю жизнь рядом с ним на поводке, как собачка, для Пашкиной уверенности. Тебе это надо?

— Нет, не надо, — капризно сказала Таня и выпятила губки. — Алён, я там, случайно, помаду не стёрла?… А ну на фиг её! Алён, пошли в кафе! Перед — а не после!

— Ты мне уже подарок сделала… — начала я, но вспомнила вчерашний день, допоздна проведённый за клавиатурой, и свысока хмыкнула. — А пошли! У меня деньги есть и будут! Так что точно — не фиг! Гулять так гулять!..

Воскресенье было чудное: дождливые деньки впервые прервались на паузу, и высоченное небо вызывающе синело глубокой безоблачностью. Солнце, словно забыв, что конец лета, припекало, как в июле!

После кафе забежали в супермаркет, взяли две пачки альбомных листов и, уже никуда не сворачивая, поехали на улочку, носившую претенциозное название Новый Арбат. В маршрутке, глядя, как Таня готовится к предстоящему действу, я не выдержала и позорно захихикала. В подпрыгивающей машине, на крутейших поворотах подружка пыталась восстановить утренний макияж!

На солнечный августовский денёк народу набралось здесь много. Уже подходя к Арбату, мы услышали энергичный гомон, музыку: с одной стороны — аккордеон, с другой — команду гитаристов с барабанщиком; пение и смех — и заулыбались сами. Потом Таня оторвалась от меня и прошла вперёд — посмотреть, что интересненького появилось. Знаю, куда рванула подружка: здесь есть несколько очень интересных мастеров бижутерии.

Я же прошлась между рядами, с интересом приглядываясь ко всему, что расставлено на плитах, на ящиках, на коробках, на разложенных скатёрках, а то и на внушительных камнях, которые прикатили сюда по предложению городских художников-проектировщиков. Идти, разглядывать все интересности, проникаясь удивительным мастерством и поразительными предметами, о существовании которых не всегда подозреваешь, для меня — напитаться самой счастливой атмосферой творчества…

На том же радостном подъёме я дошла до конца одного из рядов и обнаружила сидящего здесь Женьку — он студент последнего курса худграфа. Ещё год — и будет иметь собственную студию: папаша его может себе позволить содержать «бедного» художника. Правда, о Женькиных картинах не скажешь, что они будут залёживаться сданными куда-нибудь в «Лавки художников» нашего города. Женька — талант. Этого не отнимешь. Втайне я шалею от его акварелей — они такие, такие… Ммм… Чудо — в общем.

— Алёна, привет! — кивнул он мне и снова уткнулся в лист бумаги, продолжая творить портрет модели, благоговейно сидящей на камне перед ним.

— Привет, — тихонько сказала я, устраиваясь неподалёку и вынимая карандаши.

В среде художников, которые собираются на Новом Арбате, одна я без профессионального образования. Меня обзывают примитивистом, но мои карандашные портреты тоже неплохо расходятся. Сейчас стоящая вокруг работающего Женьки толпа увлечённо следит за ним. Я знала — он будет работать недолго. Потому что профессионал — он и есть профессионал. Для Женьки написать портрет — дело нескольких минут.

Ко мне толпа сразу вряд ли подойдёт, заворожённая Женькиным процессом творчества. Да и сам он невольно притягивает внимание. Слегка сутуловатый, с жёсткими короткими волосами какого-то неопределённого русого цвета, с глазами азиатского разреза, но светло-зелёными, Женька на всех смотрит чуть свысока, хотя сам ростом не очень высок. Вроде и внешность не слишком примечательная, но есть в Женьке чувственная внутренняя сила и властность, которая и притягивает (или перетягивает) внимание абсолютно всех зрителей к нему.

Поэтому мне и нужна Таня.

Пока она, застряв где-то в рядах, высматривала себе побрякушки, я не спеша устроилась на камне поменьше — подальше от Женьки, он не любит теснины. Мои орудия труда — как у него: альбомные листы, карандаши; единственное отличие — он любит время от времени акварельными мелками рисовать. Только у него всё высшего качества — и, естественно, ненашенского производства… Пачку своих листов я положила на камешек напротив — здесь сядет моя модель. Заняла местечко, в общем.

Пока суд да дело, на горизонте появилась Таня — и у меня сердце перепуганно замерло, как всегда, когда она летит на своих каблучках, слегка подпрыгивая и попискивая: «Ой! Ой!» — и пошатываясь: вот-вот свалится! Но долетела невредимая, свалилась с тем же счастливым писком:

— А-а! Успела! Ура-а!

— Цыц! — шёпотом велела я, делая громадные глаза и кося в сторону, на Женьку.

Сообразив, в чём дело, Таня слегка отвернулась в сторону и сморщила задранный носик. Женьку она на дух не переносила: он раз и навсегда отказался рисовать её! Да ещё так обидно сказал, что не любит кукольных типажей.

Но моё отношение к Женьке Таня знала. И, будучи хорошей подругой, не встревала с ним в споры. Вот и сейчас — оттаяла и принялась спокойно посматривать вокруг, зная, что именно рассеянное внимание модели для меня самый лучший вариант для рисунка.

Пока я рисовала, ко мне подошли, правда, я не стала смотреть в сторону. Моя любимая модель-рекламщица сидела смирно — и дала возможность быстро войти в состояние, когда знаешь, что получится и рисунок, и настроение. Вскоре Таня поднялась с места, чмокнула меня в щёчку и, потрясая листом с рисунком, облюбовалась на портрет, чуть не целуясь с ним: «Ой, я такая хорошенькая! Ой, как получилось-то здорово!» — на зависть всем вокруг.

Ещё через полчаса она уже спокойно коснулась рукава моей джинсовой рубашки и прошептала одними губами:

— Пока! Счастливо тебе!

— Пока… И спасибо.

— На здоровье…

Получив очередной вожделенный портрет и прекрасное настроение, а заодно прорекламировав меня в очередной раз, Таня со спокойной душой упорхнула домой — ожидать мужа из поездки.

Как она потом ругала себя за быстрый уход…

В отличие от Женькиных портретов, мои стоили недорого. Но цены я не сбивала ни ему, ни тем ребятам, с которыми я давно здесь знакома и которые подошли позже. Желающих посидеть на камне, чувствуя себя значительным (моделью!), и получить портреты — много. А некоторым ещё и интересно посмотреть, что будет, если тебя нарисуют как минимум два художника.

Я уже набрала довольно крупную, по моим запросам, сумму, когда на камень плюхнулся весёлый парень, мой ровесник, явно слегка подвыпивший.

— Давай меня! — скомандовал он, располагаясь на камне с удобством: расстёгивая хоть и лёгкий, но дорогой кожаный пиджак (странно, что это он в таком? Вроде распогодилось), ноги в разные стороны, чтобы не свалиться…

Не люблю таких. Выпивохи, особенно богато одетые, всегда вызывают во мне подозрение, что они могут пойти из-за какой-нибудь мелочи на скандал. Правда, вокруг свои ребята-художники, помогут, если что… Да и этот парень, кажется, не так чтобы очень выпил… Вот только рядом нарисовались ещё трое парней того же типа, самоуверенные и в кожанках. И стало ещё тревожней.

Бросив незаметный взгляд в сторону Женьки, я увидела, что он смотрит на меня. При виде моих вопросительно вскинутых бровей, он спокойно кивнул. От сердца отлегло. Женька, вынужденный с папашей иногда появляться на светских сборищах города, знает многих если не по именам, то в лицо. Если кивает — значит, этот парень угрозы не представляет.

А потом и вовсе успокоилась. Я не очень хорошо понимаю людей, но, приглядевшись к сидевшему на «моём» камне, решила, что он не из породы скандалистов. Он гораздо мягче. И лицо довольно добродушное, мягких очертаний. Явно любимец девушек. Большие глаза заранее блестят в ожидании рисованного «чуда». Рот полуоткрыт, как у ребёнка, приготовившегося увидеть обещанный подарок. Лохматый, но это придаёт ему больше добродушия. И вообще — похож на большого, но ласкового лохматого пса.

Я пожала плечами и принялась за работу. Этого парня рисовать легко. На иных «натурщиках» карандаш словно застревает, не зная, как провести ту или иную линию, а здесь — летает! Наверное, у него и впрямь характер — отражение внешности: счастливый и лёгкий. Говорят же, что иногда можно определить… Это не только личное замечание. Многие из знакомых художников подтверждают: пока рисуешь — узнаёшь человека.

Коротко поглядывая на парня, я легко «лепила» лицо на бумаге, входя в состояние, близкое к трансу вдохновения, если такое есть на свете. Рука с карандашом, правда, небольшой болью напомнила, что рисую не первый портрет, что, кажется, перенапрягла мышцы… На секунды я опустила руку, расслабляя пальцы и собираясь тряхнуть кистью.

Машинальный взгляд на рисунок — и сначала глазам не поверила (не впервые, но всегда сначала не веришь!), а потом поняла, что произошло, и замерла от страха. Почувствовала, как резко похолодело лицо, когда отхлынула кровь. Всё ещё пытаясь удержать деловое выражение лица, украдкой снова бросила взгляд на Женьку. Повезло. Тот в этот момент привычно посмотрел на меня. Отвернулся было, спокойный, — и резко обернулся снова заглянуть в мои глаза. Прикусив нижнюю губу и медленно пропуская её между зубами, я с некоторым облегчением следила, как он не спеша откладывает пачку акварельных мелков, просит кого-то посторожить своё «хозяйство» и идёт ко мне.

— А что случилось? — звонко, по-мальчишески спросил мой «натурщик».

Спохватившись, я сразу выдала фразу-заготовку для таких случаев:

— Извините, пожалуйста! У вас такое выразительное, очень необычное лицо! Но для меня оно слишком неуловимое, что я просто не в силах поймать нужное выражение. Если хотите, я…

— Но я же видел, что ты почти закончила! — возмущённо перебил он меня, а на лице такая детская обида, что я невольно улыбнулась.

Внезапно под моими руками, плотно прижавшими к коленям отощавшую папку альбомных листов с новым рисунком сверху, раздался резкий треск. Один из дружков лохматого парня выхватил лист, порвав его немного по краю.

— Не надо!

Спрыгнув со своего камня, я бросилась к нему, но парень был высокий. Он, хохоча, поднял свой трофей над головой и быстро передал его «натурщику». Им всем было весело — смеялись в голос, как от хорошей и даже ядрёной шутки.

Пока «натурщик» не взглянул на лист.

В ужасе я обернулась в поисках Женьки. Чуть не столкнулась с ним, вставшим рядом. По уходящей улыбке лохматого парня Женька быстро оценил ситуацию.

— Беги!

Вариант побега тоже был заранее обговорён. Как только я смоюсь, все наши будут повторять одно: «А кто её знает? Прибилась не так давно — и, вообще, сегодня впервые видим. Не, ни в университете, ни в училище не видели».

Сграбастав в охапку все свои вещи, я в последний раз оглянулась на лохматого парня с его друзьями: его длинные брови, пока рисовала — очень энергичные, сейчас жалобно сомкнулись на переносице, а у друзей, окруживших его — всматриваясь в портрет, от неожиданности открылись рты.

А дальше — меня спрятали спины толпы. Спешно удирая между гуляющими, я лихорадочно засовывала «живописное» хозяйство в пакет, затем цепляла ручки пакета на локоть и быстро-быстро собирала волосы в пучок. К остановке я вышла в чёрных очках и только здесь более-менее свободно вздохнула: если эти ребята на машинах, меня, одетую как типичная горожанка, вряд ли узнают.

Пока на остановке ждала троллейбуса, прячась на всякий случай в тени навеса, музыкально промурлыкал мобильник. Женька.

— Жень, ну что там? — нервно спросила я.

— Мы убедили их, что тебя не знаем, — привычно медлительно отозвался Женька. — Хотели портрет отобрать — не дали. Но я успел заглянуть… Алёна, а ведь у тебя такое впервые.

Я сморщилась от желания немедленно разреветься.

— Да хоть впервые, хоть — нет! Жень, ну что мне-то делать, если рисовать хочется, а вот такой страх получается?

— Не ври. Такое у тебя не всегда бывает. Это седьмой случай.

— Жень, а ты их знаешь? Ну, этого парня?

— У отца шапочное знакомство с этим семейством. Хочешь узнать о них?

— Нет! Я хочу вообще забыть об их существовании!

— Забудь, — согласился Женька. — А насчёт Арбата не беспокойся. Ты и так не слишком часто здесь бываешь. Пару месяцев не походишь, а потом… — Слышно было, как он хмыкнул, кажется ухмыльнувшись. — Потом перекрасишься в блондинку, наденешь юбку и блузку с какими-нибудь рюшечками… Ну и про индейскую раскраску не забудь. Они тебя и через недели две не узнают, — уже серьёзно добавил он. — Так что не переживай.

— Постараюсь, — пообещала я.

Ткнув до сих пор дрожащим пальцем в кнопку мобильного, я вздрогнула: показалось, кто-то решительно шёл ко мне. Но человек просто торопился, постоянно оглядываясь на подходящий к остановке троллейбус. Наверное, смотрел, какой номер. Я снова осторожно выглянула из-под навеса и быстро зашла (чуть не споткнулась — так подрагивали ноги от пережитого!) с передней площадки, благо водитель открыл дверь выйти какой-то старушке. В троллейбусе оказалось полупусто — воскресенье же. Я уселась на одиночное сиденье спиной ко всему салону, сжимая сумку вздрагивающими руками, и задумалась.

Рисовать я люблю. У меня получается неплохо. Говорят, что и в самом деле видно дилетанта, но дилетанта талантливого. И всё бы ничего… Вот только время от времени карандаш начинает рисовать не то, что видят глаза. Сегодня был именно такой случай. На лице, которое появлялось под острием карандаша, я, сама того не замечая, начала старательно вырисовывать нечто, чего не было на лице лохматого парня. Я уродовала его, рисуя длинную рану, пересекавшую глаз ото лба до скулы. И теперь не знаю, что произошло с моей рукой: то ли она мне подсказала сегодня своей болью, что рисовать дальше нельзя, то ли боль и впрямь была. Хуже, что я никогда не знаю, что происходит на самом деле: я вызываю эти раны? Или я предупреждаю о них?

Но хуже всего этого… На портрете, который я сегодня рисовала, оказался вовсе не лохматый парень. Запечатлённый мной мужчина чем-то похож на него. А может — и нет. Может, мне со страху показалось. Именно это и было впервые — что и понял Женька.

2

Выспаться толком не удалось. Тело, уставшее за день, требовало полного покоя. А истомившаяся душа ныла от недоказанной вины. Всю ночь снились толпы с Нового Арбата, лица знакомых художников, но чаще — жалобно-удивлённое лицо лохматого парня, его друзей, а затем всё заслоняло то, другое, рисованное лицо. Даже в беспокойном сне, в котором всё слышишь и чувствуешь, что ворочаешься, не зная, как лечь удобней, и в котором не можешь, тем не менее, открыть глаза, я видела, что эти два лица очень похожи. Разница только в том, что одно — мягких очертаний и молодое, а другое — жёстче и старше.

Под утро ко мне пришёл серьёзный кот Мурзила, пободал моё лицо своей мордой с сопливым носом, дождался вялых со сна поглаживаний и плюхнулся рядом. С ним, обмурлыкавшим меня, я заснула крепче: призраки вчерашнего происшествия стали менее отчётливы, отдалившись.

А к утру я уверилась, что лохматый парень спустя годы попадёт, например, в аварию, в которой пострадает его лицо. Этим и только этим объясняется он, повзрослевший, появившийся под моей рукой на бумаге.

Сонная и усталая, не выспавшаяся из-за беспокойного сна, я поплелась на кухню варить кофе. Встала за полчаса до обычного времени. Но ничего не поделаешь. Сна ни в одном глазу. Мурзила поспешил за мной, пришлось поухаживать и за ним, накладывая ему в мисочку завтрак. Пока он ел, я убрала с плиты джезву и выждала, пока кофе слегка остынет. И… Одного горячего глоточка хватило, чтобы в мозги закралась крамольная мысль. А если попробовать изменить его судьбу? Ну этого, неизвестного, на моём листе который. Всего лишь… Всего лишь по памяти нарисовать снова его лицо, но уже жёсткой рукой залечить… то есть проигнорировать его этот страшный порез? Нарисовать просто лицо — без повреждения?

Я даже проснулась от этой мысли — сразу. До сих пор ничего подобного не делала. Я боялась тех рисунков до ужаса. До полуобморочного состояния на несколько дней вперёд и на бессонные ночи, потому что боялась, что рисованные лица будут сниться и сниться… И никогда в голову не приходило, что можно что-то поправить. Наверное… Наверное, я повзрослела, стала лучше соображать, несмотря на вчерашнюю панику?

Во всяком случае, сейчас… Я машинально взяла чашку и пошла в свою комнату, где начала усиленно думать, как бы эту задумку воплотить, пока лохматый парень не повзрослел. Усевшись на подоконник и отпивая горячий чёрный кофе, я смотрела на улицу… А ведь точно. Время-то ещё есть. Надо попробовать. Ведь никто мне не запрещает экспериментировать? И, может, парню дали шанс, приведя его ко мне? Пути судьбы неисповедимы.

Итак, надо определиться со временем. Руки, как говорится, чешутся начать прямо сейчас, но это нереально. До времени выхода на службу — всего ничего. А для кропотливой работы над таким рисунком надо хорошенько сосредоточиться. Ага. Сегодня понедельник. Папа скоро уйдёт на работу, но после того как уйду я. Неизвестно ещё, когда вернусь: день в нашей конторе ненормированный. Но, если есть идея, значит — можно использовать ночное время, когда ко мне никто из родителей не войдёт, а я не смогу отвлекаться на что-либо другое в боязни разбудить их. Полная сосредоточенность. Всё. Решила! Ночью и приступим!

Ох, как пришлось долго стоять перед шкафом с одеждой! В привычном — в том, в чём была на Арбате, на улицу уже не выйдёшь. Женька прав. Пришлось основательно порыться в старых вещах и с большой неохотой влезть в старое платье, которое уже совсем было собралась выбросить. Оттого и нашла с трудом, что вешалка с ним была задвинута в самую глубь шкафа. Там же и кофточку нашла. Посмотрела на себя в шкафно-дверное зеркало. Хм… А неплохо, между прочим, в платье выгляжу.

Уже перед выходом из дома пришлось отвлечься на звонок мобильника. Женька. Опять. Странно.

— Привет.

— Привет. Во сколько выходишь?

— Сейчас.

— Подожди немного — я подъеду к дому, буду ждать у остановки.

— … Зачем? — обалдев от неожиданности, спросила я.

— До работы подвезу. На всякий случай.

— Да я сама могу… Ой, а тебе сегодня в университет не надо?

— Алён, сегодня первое. В универе что сегодня? Правильно — общий сбор. Мне это надо? Расписание я и завтра могу посмотреть. Да и подъезжаю я уже. Выходи. Ждать не люблю.

И отключился. А я в совершенном ошалении посмотрела на замолкшую трубку. А-а… Ну… Ещё и командует. Да он никогда не обращал внимания!.. Нет, я понимаю, что Женя — человек занятой и творческий. Но с ним никогда не было такой дружбы, чтобы он захотел мне помочь! Он мне сочувствовал, как и остальные, посвящённые в мою тайну, но и только! Всегда держался отстранённо… И вдруг… Что это с ним? Или первого числа не знает, как день провести?

Не хочу думать о его подспудных мотивах — Господи, я уже как следователь заговорила!

— Мама, я пошла!

— Алёна, во сколько сегодня будешь? Тётя Лида нас приглашает на день рождения.

— Мама, ты же знаешь, что у меня день зависит от заказов!

— Ну, тогда позвонишь, если что.

— Ага. Пока.

— Счастливо, дочь, — привычно церемонно сказала мама, закрывая за мной дверь.

Одно к одному. Сегодня вечером я буду одна в квартире. Можно будет заняться воплощением утренней идеи… Сбегая по лестнице, я начала планировать день до вечера, а потом плюнула на это безнадёжное при моей работе занятие и стала думать про Женьку и про то, с чего бы это ему приезжать за мной. Про это интересней.

Женя ждал меня не в машине, а около. Но не потому, что такой галантный. Насколько я успела изучить его по Новому Арбату, плевать он хотел на условности. Вёл себя обычно так, как ему удобней. Но мне нетрудно догадаться, почему он вышел. В нашем переулке, выводящем к остановке, очень интересно смотреть на соседний дом именно сейчас, что Женя и делал: дело в том, что с севера набежали очень тёмные тучи, а с запада сильно и даже мощно светило солнце — и контраст этих двух состояний был так тревожен и красив, что наверняка сердце художника не выдержало. Вот Женя и любовался на освещённый солнцем дом, за которым громоздились почти чёрные тучи.

Но на мои шаги обернулся — хоть и неторопливо, как всё обычно делал.

— Хм. Впервые тебя в платье вижу, — бесцеремонно сказал он и кивнул: — Садись.

«И даже дверцу не открыл!» — веселея от его наплевательского отношения к правилам поведения, подумала я, ныряя в салон чёрной высокой машины.

— Жень, а что за машина? Такая пружинная! — Я даже слегка покачалась на сиденье, как ребёнок, который подпрыгивает на кровати.

— «Мазда», бэушная, — неохотно сказал Женя. — Из Франции пригнали.

— Такая интересная!

Он покосился на меня недоверчиво: чему, мол, интересоваться тут? Но мне в самом деле было интересно. Я на таких машинах в жизни не каталась. Такси — вот все машинные мои поездки… А как эта «мазда» с места рванула — у меня аж дух захватило! Правда, что на всех перекрёстках и переходах Жене пришлось останавливаться — не больно-то в городе погоняешь. С перекрёстками у меня время появилось на любопытство. Поскольку сидела рядом, то сразу и спросила:

— И всё-таки — почему? Ты меня от этого парня прячешь? Думаешь, он будет преследовать меня?

— Да не знаю, что он будет делать! — с заметным раздражением отозвался Женя. — У меня сегодня день такой, что не знаю, куда деваться. Вот и решил начать с полезного дела. Заодно узнаю, где ты работаешь. Ну? Куда дальше?

Вот как. Угадала. Только странно, что такой человек, как Женя, не знает, как провести время, не занятое учебными часами.

— Дальше по проспекту, а потом заворачиваешь в переулок МЧС-ников. А там я тебе просто покажу.

— Во сколько заканчиваешь сегодня?

— Могу сказать, только как узнаю о сегодняшних заказах у начальства.

— Я перезвоню.

Я покосилась на него. Ладно. Сам предложил подвезти — пусть сам и раскаивается. Знает же, что спрошу.

— А зачем тебе знать, во сколько заканчиваю?

— Пойдёшь со мной на вечеринку к одному перцу. Празднуем первое. Наших там много будет. Ну, и с других курсов тоже.

— Но при чём тут я?!

— Наши, как и я, заканчивают последний курс, — с подчёркнутым терпением объяснил Женя. — Ты вроде как тоже наша. Кто-то из ребят предложил позвать тебя. Хватит этого объяснения?

— Пока — да.

Теперь покосился он, но больше ничего не сказал. А минут через пять расслабился. Кажется, он ожидал, что я начну задавать один за другим вопросы. Но мне было не до того. Вот говорят же, что планировать собственное свободное время слишком конкретно нельзя! Только я придумала, что буду сегодня вечером делать, — и на тебе. Придётся переигрывать. С другой стороны — хоть чуть-чуть забыть о вчерашнем тоже неплохо бы. Ещё неизвестно, смогу ли рисовать сегодня… Подняла слегка руку, посмотрела на отчётливо дрожащую ладонь. Ужас…

Мне очень хочется на эту вечеринку. Для меня после окончания университета была единственной отдушиной Таня, которая водила меня по всяким кафешкам. Я, конечно, привыкла, что с моим дурацким расписанием очень трудно куда-то целенаправленно попадать. На всякие торжества или празднества. Но иногда очень хотелось побыть среди весёлой толпы, потанцевать и подурачиться.

Когда я обнаружила свои странные таланты — сначала неплохо для дилетанта рисовать, потом угадывать несчастье с человеком, я забилась в такую раковину, что в скором времени поняла: я вообще разучилась общаться с людьми вне работы. Одичала — в общем… Усмехнулась себе. Если на вечере, куда так своеобразно пригласил меня Женя, будут знакомые с Арбата, уже легче.

— Вон тот дом — там наша контора. Ага, слева.

Машина мягко качнулась. Я осталась сидеть на месте.

— Ну? Что?

С трудом сдерживая смех, я паинькой посмотрела на него.

— Жень, дверцу-то я захлопнула, а как открыть — не знаю.

Перегнулся через меня, опять-таки бесцеремонно опершись на мои колени, и открыл. После чего недовольно напомнил:

— Перезвоню через час — узнать, во сколько за тобой заезжать.

Посмотрев его шикарной машине вслед, я упрямо подумала: «А я всё равно не понимаю, почему ты вдруг заинтересовался моей скромной персоной! Неужели только из-за того, что я стала героиней некоего триллера?»

И спокойно пошла к лестничке, ведущей в наши рабочие «апартаменты».

Понедельник — день тяжёлый. Только я появилась на пороге приёмной, как начальство — приземистый плотный крепыш, лет сорока, с намеченной лысиной, именуемый Порфирием Ивановичем (всегда восхищалась его имечком!), немедленно возопило, грохнув кулаками по столешнице, отчего подпрыгнули два допотопных телефона:

— Иди быстро к себе! Там наши неграмотные дуры не могут разобраться с профессорскими записями!

При чём тут неграмотные? Если почерк у того профессора, как у пьяной вдрабадан курицы? А то этот профессор впервые к нам попадает! Да мы его знаем… Ой, дай Бог памяти — без малого лет семь, коллеги сказали. До меня ещё в контору захаживал.

— Здравствуйте, — вздохнула я и пошла через приёмную к себе, в комнату машинисток. Приёмная у нас такая, что является одновременно и проходной комнатой, объединяя шесть рабочих комнатушек.

В этой комнатушке у нас один компьютер — мой. И несколько допотопных пишмашинок, из которых только три на ходу. Нас, машинисток, на данный момент четыре человека. Из них только я печатаю на компьютере… Как же наши дамы обрадовались моему появлению! Для меня заказов пока не появлялось, так что я с чистой совестью уселась на краешек собственного стола с компьютером и принялась диктовать Машеньке (ей за шестьдесят, но её все зовут именно Машенькой) записи с кипы замусоленных листов, в которых, как чуть позже выяснилось, ещё и нумерации страниц не хватало.

Рабочий день полетел. Едва успели закончить с записью под диктовку, появились заказы и для меня. А поскольку в записи надо было не только внимательно вглядываться, но и вчитываться, то на долгое рабочее время я просто выпала из реальности.

От звонка мобильника, лежащего на столе, откровенно подпрыгнула.

— Ну что? — спросил Женя. — Во сколько будешь свободна?

Стирая пот со скул и с облегчением глядя на экран компьютера с открытым файлом, я посмотрела на заказы, прикинула время выполнения.

— А во сколько вечеринка начинается?

— Алён, ты соображаешь, что говоришь? Кто идёт на начало?

— Тогда после восьми.

— Переодеться успеешь?

Я мысленно зарычала. А может, ну её на фиг, эту вечеринку?

— Джинсы и блузка — допустимо?

— Нормально. Заеду в девять.

Задумавшись, поняла, что свободный вечер дома пропал напрочь. Но и такого больше не будет за весь год, чтобы кто-то пригласил куда-то. А мне… хочется.

… Оказалось, что правильно хотелось. Квартира «перца» оказалась шикарной. Через пять минут я в ней без Жени заблудилась бы. А народ всё прибывал. В полутёмных комнатах было просторно. Меня окликали знакомые голоса, и, всмотревшись в неровно скачущую от светомузыки тьму, — я радостно здоровалась со знакомыми ребятами. Добрались до широкой залы, где играл настоящий эстрадный ансамбль и где танцевали. Женя снизошёл протанцевать со мной вальс — ну, тот, в котором, обнявшись, топчутся на месте. Потом подошли парни из арбатских знакомцев, тоже потанцевала. Потом девочки зазвали в круг, познакомили с теми, кого я ещё не знала, снабдили мороженым и ценными указаниями, в какой комнате находится «шведский» стол.

Наверное, за целый день я начала забывать вчерашний ужас. Его просто перебили новые впечатления. Поэтому по сердцу буквально шарахнуло, когда, проходя мимо одной из комнат, я внезапно увидела лохматого парня.

Он сидел в одном из кресел, в окружении двух из трёх друзей, которые были с ним на Арбате. Я спряталась за раскрытой дверью, встревоженно вглядываясь в него. Он был спокоен. Наверное, день был тоже довольно суетливым, и парень смог забыть то потрясение, которое испытал вчера… Вздохнув, я стала решать, оставаться ли на вечеринке дальше, или сбежать от греха подальше: а вдруг нечаянно столкнёмся?

Лёгкую беседу прервал звонок мобильного. Я только было ступила шаг от двери, всё ещё держа компанию в поле зрения… Лохматый парень привстал, не прерывая разговора, и, достав из заднего кармана джинсов телефон, снова сел.

Парни замолчали, давая ему возможность поговорить.

— Что? — громко спросил лохматый. — Не слышу! Говори громче!.. — Неожиданно он вскочил с кресла. — Что?! Не может быть! Когда?!

Его растерянно блуждающий взгляд резко остановился на мне, не успевшей встать в сторону. Медленно опустилась рука с мобильником, всё ещё тревожно звучащим.

— Ты… — с трудом выговорил он, глядя на меня чуть не с испугом. — Это всё ты! Ты накаркала! Ты виновата! Ведьма! Сволочь! Пришла убедиться, что дело сделано, да?!

Я пыталась что-то сказать. Что я не при чём. Что я даже не знаю, что случилось и в чём меня обвиняют. Но горло вдруг перехватила судорога — наверное, у заик такая бывает. И я только и могла, что отступать. А потом внезапно даже для себя резко развернулась и, чуть не врезавшись в кого-то, кого не разглядела, побежала куда-то — лишь бы подальше от этой комнаты, подальше от этого страшно перепуганного и обозлённого лохматого.

Меня колотило от ужаса. Что случилось? Значит, несчастье не с ним? Но ведь он сейчас наверняка помчится туда, откуда ему сообщили какую-то страшную весть! А вдруг с ним будет что-то по дороге?!

— Ты что разбегалась тут? — Женя поймал меня за руки, останавливая.

Я затрепыхалась в жёстком захвате, мельком вспоминая, что про него говорили — кажется, боксом занимается. И залепетала, быстро и глотая слова:

— Женька, тот парень — он здесь! Он здесь и меня ищет! Он видел меня, и ему позвонили — какое-то несчастье случилось, но не с ним! Вон он…

Последнее я прошептала, обернувшись и ахнув. Лохматый парень, решительно расталкивая всех, быстро шёл напрямую к нам. Друзья от него не отставали.

— Он нас не видит! Дёру!

Те же сильные руки быстро схватили меня под локти и повернули куда-то в сторону. Пара шагов — и мы очутились в тёмной комнате. Дверь быстро закрылась, скрывая нас от яркого света в предыдущей комнате. Обмерев от нового ужаса, я услышала в самой комнате странные, стонущие звуки. Не сразу дошло, что комнату облюбовала какая-нибудь парочка. Но дошло, и стало очень стыдно.

Стыдно не было Жене, к которому я вынужденно прижималась. Он еле слышно хмыкнул на стоны в комнате и склонился к щели между дверью, не до конца прикрытой, и косяком. Чёрт бы его… Склонившись, он ещё сильней прижался ко мне, но его, кажется, это не волновало. Додумавшись в недвусмысленной ситуации до этого момента, я успокоилась. Раз его не волнует, чего психую я?

— Ушли, — прямо в ухо прошелестел Женя. — Выходим…

Выскользнули из комнаты под уже громкие стоны — так что нас не услышали.

Ещё минута — и Женя, проведя какими-то проходными комнатами и коридорами, втащил меня в ту самую комнату, где недавно сидели парни лохматого, и усадил в кресло.

— Рассказывай.

Путано и с пятого на десятое я объяснила ему, что произошло.

— Значит, это не он, — заключил Женька. — Может, что-то случилось с его родичем?

— Я не знаю, что происходит, — тщательно выговаривая слова и следя за состоянием глаз, сказала я. — Но я хочу немедленно уехать домой. Прости, Женя.

— Отвезу.

Промолчав на его реплику, я погрузилась в размышления. Так несчастье и в самом деле случилось с кем-то из родных лохматого? Или что-то случится с ним самим? Нет, он сам сказал, глядя на меня, что я виновата в том, что уже случилось… Покорно шагая следом за Женей, я услышала, как он кому-то велел проверить, уехали ли те четверо, которые только что ушли. Потом мы спустились на лифте, и нас встретили внизу, уверив, что те, слишком быстро бежавшие, уехали.

Уже за рулём Женя, не глядя, сказал:

— С тобой как в триллере, блин. Живёшь интересно.

— Кому интересно, а кому и… — И я захлюпала носом.

— Ладно, не расстраивайся, — недовольно сказал Женя. — Хочешь — разузнаю, что там у них? Мне теперь и самому интересно стало.

— Хочу-у…

Утешать он не стал, быстро довёз до дому, сказал: «Пока!» и пропал в темноте. Я доплелась до подъездной двери, испуганно подскочила на звук проезжавшей по дороге мимо дома машины и быстро приложила ключ к кнопке домофона. В самом подъезде почувствовала себя более-менее в безопасности — свои стены! И потопала к себе.

Родителей ещё не было — десятый час. Но если и приедут, то в комнату заглядывать не будут. От тёти Лиды могут вернуться очень поздно. Поэтому свободное время всё-таки появилось. Я решилась. Если у лохматого парня там что-то и в самом деле случилось — что-то, что он связывает с вчерашним рисунком, я всё равно попробую сейчас же выполнить задуманное мной утром.

Покормила заброшенного Мурзилу, который, впрочем, дрых до моего прихода на холодильнике, заварила чай и с чашкой водворилась в своей комнате.

Села за письменный стол, нашла чистые альбомные листы. Задумалась… С чего начать? Лицо лохматого запомнила. Начну делать то же, что делаю на Арбате. Держа мысленный образ лохматого парня перед внутренним взглядом, я нерешительно прикоснулась карандашом к листу. Линия скулы и подбородка. Тут же отняла карандаш от листа. Отдышалась. Вроде пока ничего особенного. Снова затаила дыхание и провела линии бровей, теперь отмечая, что они не такие длинные, как у лохматого. Затем появились границы глаз. Заштриховала тени под нижними веками. Снова пауза. Вгляделась — глаза нормальные? Кажется — да. Правда, я пока не начинала вырисовки зрачков, оставив на потом. Нос. Губы…

А потом меня снова понесло!.. И я не могла оторвать карандаша от появляющихся линий — и чётких, и мелких… Карандаш будто сам дёргал мою кисть — лишь бы пальцы его держали, а на бумаге появлялся тот же портрет — взрослого мужчины. Но — слепого! Потому что зрачков я ему не рисовала, а тот, кто водил на этот раз моей рукой, словно ослеп сам — не увидел, что глаза… Опомнилась только тогда, когда руку свело от судороги. И откинулась на спинку стула. Что у меня получилось?

Да, этот мужчина — копия лохматого, только копия повзрослевшая. Брат? Дядя?

Облизав пересохшие от напряжения губы, я осторожно поднесла карандаш к рисованным границам пока слепых глаз. Но левой рукой я теперь придерживала кисть правой. Осторожно, то и дело всем телом откидываясь назад, чтобы физически отодрать карандаш от его «поля деятельности», я принялась рисовать глаза. Первый получился здоровым — тот самый, который был здоровым и вчера. Со вторым пришлось тяжелей. Карандаш то и дело рвался начертать что-то своё, не отпуская сомкнутых на нём пальцев. А я не давала себе впасть в то состояние транса, при котором карандаш становился вообще неуправляемым, и примитивно копировала первый глаз.

Сначала шло всё хорошо, а потом те силы, которые меня использовали в качестве каркающей заклятия вороны («Ведьма! Сволочь!»), решили, что я слишком крепко держусь, и справились со мной другим образом. Когда я в очередной раз оторвала взгляд, комната перед глазами покачнулась. Мне показалось, что я отключилась буквально на мгновения, но, когда снова увидела лист с портретом, прокусила губу до крови. Второй глаз оказался светлым — вытекшим, перерезанный всё той страшной чёрной царапиной. Всхлипнув — даже не столько от страха, сколько от злости, я прошептала:

— Ничего… У меня, кроме карандаша, ещё и ластик есть!

Я сражалась с этим чёртовым портретом, наверное, всю ночь. Я стирала царапину, старалась закрасить зрачок глаза… Иногда мне казалось, я сошла с ума… А потом застонала от боли в спине и оглянулась. За окном светлело… Согнувшись, я встала, походила по комнате, с трудом воспринимая факт: будильник показывает шестой час.

Снова подошла к столу. На портрете мужчина смотрел на меня обоими глазами, хотя один из них и был перерезан царапиной — правда, уже не такой отчётливо чёрной.

— Ничего, — мрачно сказала я. — Завтра я тебе попробую ещё и эту дрянь убрать.

3

Как я психанула утром, минут через сорок, проснувшись уже по звонку будильника и обнаружив, что этот глаз снова посветлел! Слабая от бессонной ночи, но злая от обиды: ведь получилось же сначала! — я с трудом взяла себя в руки и снова закрасила глаз, как смогла, да ещё ластиком снова еле заметным сделала порез. Ещё подумала про результат: «До дыры ему глаз дотру! Новый портрет нарисовать, что ли? А этот куда девать?!»

Кофе не спас. В затуманенных бессонной ночью мозгах нудела лишь одна мысль: «Хорошо, что сегодня Женька не везёт меня на работу!» Обоснование сильное: в переполненном поутру транспорте заснуть точно не дадут, а вот мягкие кресла в салоне «мазды» усыпляют мгновенно. Уже в прихожей мельком глянув в зеркало — не крашусь же, только волосы пригладить — снова чертыхнулась: прокушенная губа кровоточила. Пришлось замазать её маминой помадой и пожалеть, что у себя такой нет — на всякий случай. Купить, что ли, после работы? Деньги теперь есть — на мелочь не жаль.

На работе позорно уснула — прямо за столом, скрестив на столе, перед компьютером, руки — щекой на них. Засыпала под резкий стук клавиш пишмашинок — проснулась в тишине. Ничего не соображающая, с головной болью, трудно подняла голову от стола и застыла: в комнате никого! Причём и рабочих машинок не видно и не слышно! Куда все подевались?!

Оказывается, Машенька скомандовала перетащить орудия труда в другой кабинет, а дверь в эту комнату закрыли, чтобы меня не будить. Порфирий Иванович не возражал. Кажется, именно он выдвинул теорию, что я влюбилась: видел, как я вчера приехала на работу на шикарной машине. А тут ещё на моём лице пара намёков на бурно проведённую ночь, да и впервые засечённая коллегами помада на вспухших губах! И женщины обрадовались: наша Алёнка наконец кавалера себе нашла!

В нашей конторе, этом стоячем болотце, любая новость — скандал века! Ладно, хоть выспаться дали. Но это заслуга Порфирия: какой ему прок от непроспавшегося работника? Напортачит с перепечаткой — клиентов не будет.

Преподнесли кофе — знают, что люблю чёрный. Выпив и придя в себя, я решительно провела пальцем под носом и хищно накинулась на все заказы, благо они оказались немногочисленными и короткими. Успела снова помочь с перепечаткой Машеньке, додиктовав ей научно-популярный опус профессора, и только потом повинилась, что нет, не влюбилась, и хахаля тоже нет, а просто друг возил в хорошую компанию знакомых студентов — праздновать первое сентября.

— Жа-аль, — вздохнула Машенька. — В нашей-то конторе кого найдёшь? Этих шкандыбайников, что ли?

И кивнула в сторону комнаты, где шумно и весело располагались главные рабочие конторы: маляры, штукатуры, электрики, плотники и слесари. Машенька могла и не кивать туда — там народ солидный и семейный в основном. Мне все если не в отцы годятся, то сами меня за малышню считают — я ж худая, лицо длинное. Да и шустрая — хожу быстро, потому что по-другому не умею. Никто из них не верит, что мне двадцать седьмой. В общем, наша контора — место то ещё. Из каждой здешней дамы сваху можно делать… Я фыркнула и спросила:

— Есть что-нибудь ещё?

— Для работы-то? Нет. Хочешь пораньше уйти?

Вопрос праздный. На часах только четыре. Порфирий раньше шести никогда не отпускает: а вдруг ещё заказов принесут?

— Нет, хочу пойти подышать свежим воздухом.

— А, вон что! Иди, конечно. Если что будет — сбегаем за тобой.

В нашей конторе магическая фраза «подышать свежим воздухом» означает посидеть в небольшом сквере за домом. Это такое уютное местечко, что его закрывают от основных дорог три дома — и все торцами. Так что за сидящими здесь наблюдать из окон некому, отчего я и люблю этот скверик. Скамеек здесь — раз-два и обчёлся. Но есть парочка, которая прячется среди загустевших на воле кустов: это место неизвестно к какому жэу относится, дворников здесь почти не бывает, разве что иной раз появится какой-нибудь от границы своего «личного» дома, да пройдётся метлой по краю дорожки.

Вот сюда я и пришла, прежде отчитавшись перед Порфирием о сделанном. Подумать надо было, а где ещё такое место найдёшь, где не окликнут не вовремя?

Лохматого парня я понимаю. Он меня испугал вчера здорово. Но и сам боится. Ещё бы… Как вспомню… Мало того, что вместо собственной физиономии увидел лицо своего родича, так оно ещё оказалось изуродованным. Нагнал на него страху портрет. А потом, только начал успокаиваться, и на тебе — тревожный звонок: родич попал в аварию! Может, и не в аварию. Но факт тот, что лохматый увидел ЧП заранее. Подумал, наверное, обо мне сразу. И тут же меня обнаружил там, где меня вроде не должно было быть. Потрясение за потрясением. Вот тебе и ведьма… Эх…

Целую неделю шли дожди, и больше в скверике я не появлялась. С портретом намучилась. Глаз — ладно. Затушёвывался. Но порез по нему и в самом деле начал лохматиться бумагой. Пришлось попробовать всё-таки нарисовать другой портрет. Ха… Все беды перескочили на второй! Первый стал обычным рисунком! Уже что-то. Я с облегчением вздохнула и принялась смелей работать с портретом.

Ну упрямый! Сколько я с ним шёпотом ругалась, из-за того что у него снова плохо с глазом и с порезом, — жуть! И так и сяк обзывала! А однажды истерика была: представила себя со стороны — ночь, портрет неизвестного, я к нему обращаюсь с руганью! Шёпотом! Выразительно! Как будто заклинания читаю!.. Пришлось голову укутать в одеяло — и там хихикала до слёз! Настоящая ведьма!.. Но и устала от портрета и от работы над ним здорово.

Самое смешное — это, наверное, что портрет я как портрет и воспринимала. Обращалась к этому человеку как… ну, как Гаев у Чехова к шкафу обращался: «Дорогой, многоуважаемый шкаф!» Или, как бывает, с Мурзилой говорю. Да что там — все со своими собаками и кошками разговаривают! Ну, вот… А я завела себе портрет. Кхм.

Когда впервые поймала себя на этом отношении к рисунку, долго размышляла, почему так. Вроде и человек симпатичный: вон какое лицо! — почему бы не говорить с ним, скажем, как с человеком, который тебе позвонил по мобильному? Нет, никак не получалось увидеть его живым.

За этими дождями и вечными тревогами, что там с портретом, я как-то подзабыла, что Женька обещал звонить. Один раз мельком вспомнила, но сообразила, что ему в начале учебного года звонить просто некогда. Да и курс у него последний.

В субботу пришла — и, как обычно, сразу к портрету. О… Глаз остался таким же, а вот с порезом снова придётся повозиться. Взялась за ластик. Остановилась. Снова посмотрела. Значит ли, что у этого человека с глазом теперь всё в порядке? Ответа, наверное, никогда не узнать. Вздохнула. И принялась за кропотливую работу над порезом.

Вторник следующей недели… Дожди закончились — и закончилась моя работа над портретом, потому что тоненькая линия пореза не уходила, как я ни старалась. Пожав плечами: зато глаз спасён! — отложила портрет под кипу разных бумажек в ящике письменного шкафа. Пару раз доставала — проверять на всякий случай, а потом перестала.

Снова подумалось, почему не звонит Женька. Хотелось бы быть уверенной, что у этого человека теперь всё в порядке. Но сама звонить не решилась. Женька — человек глубоко в себе, мало в каком он сейчас настроении…

За пару дней сильнейший ветер высушил весь город от дождей, и скверик снова был в моём распоряжении, пока заказов нет. Я брала в ближайшем киоске мороженое, закрытый стакан с кофе и какое-нибудь пирожное, а в последнее время ещё и дешёвую булочку: зачастили к моей скамейке два голубя. Асфальтовый пятачок возле скамейки был небольшой — и неровными плитами от трещин. Две птицы суетливо бегали по нему, подбирая кусочки булочки, пока я сидела и наслаждалась сухими осенними деньками. Мне всё казалось, что они — пара, и это было как-то… ласково, что я кормлю его и её.

Но, в отличие от прохладного августа, сентябрь — месяц всё-таки осенний. Я бегала в той же джинсе, но не боялась, что меня узнают, потому что теперь на улице ходила в лёгкой куртке, в чёрных, солнцезащитных очках — в солнечные дни, а в дожди — под зонтом. Ну и волосы собирала так, что кожу на голове иной раз чувствовала очень болезненно — приходилось заново распускать «хвост», делая его свободней. Ещё изменение — Машенька уговорила меня постоянно красить губы. Пришлось обратиться к Тане, а та примчалась с целой кучей фирменных помад, из которых мы, сидя в моей комнате и хихикая, подбирали перед зеркалом нужную расцветку. К помаде, в общем-то, я привыкла после необходимости маскировать прокушенную губу.

Дни тянулись однообразные, но мне нравилась их предсказуемость. Спокойней.

На рисование я наложила строжайшее вето. Даже под угрозой остаться совсем без денег я не пошла бы больше на Новый Арбат.

А ещё я заметила за собой странность, на которую можно было бы не обращать внимания, если б не обратили наши тётеньки-машинистки: я начала бояться незнакомых людей. Во всяком случае, я пыталась говорить с нашими заказчиками только тогда, когда в комнате рядом присутствовал ещё кто-нибудь из конторы.

Может, поэтому всё чаще с наступлением сухой погоды я убегала за дом, в скверик. Здесь я ощущала умиротворение и какую-то защищённость. Порфирий не возражал: я — вот она, под рукой. Позвонить, а то и послать за мной кого-нибудь мальчишек-курьеров из конторы нетрудно, а те и не возражали: у меня всегда с собой шоколадка, и я не из жадин. Так что вместе с пацанами — чаще школьниками, подрабатывающими после уроков, сначала съедали вкуснятину, а потом уже шли в офис.

Сегодня заказов нет с утра. Я устроилась на любимом месте, предварительно сбегав за всякими сладостями, и собиралась смаковать своё пребывание в этом восхитительном местечке… Подтянув ноги на скамейку, на подстеленную газету, и обняв их, я сидела и тихонько бросала голубям кусочки булки, когда среди кустов заметила высокую фигуру, которая медленно и неуверенно приближалась к моей скамейке.

Странно… Послали кого-то за мной? Утро. Мальчишек нет. Могли бы и по мобильнику звякнуть. А может — мимо пройдёт? Надежда угасла… «Не дай Бог — пьяница какой-нибудь, которому и вторник кажется субботой», — мрачно подумала я. Некоторое время следила за чёрной фигурой, пока обречённо не поняла, что человек идёт ко мне.

А потом пропала надежда, что это алкаш или бомж. Неизвестный оказался слишком близко. Короткое драповое пальто нараспашку, виднеющийся из-под него чёрный костюм, короткие чёрные волосы и узкие тёмные очки… Я медленно спустила ноги со скамьи, готовая рвануть отсюда изо всех сил, появись только намёк на опасность… Один из голубей вспорхнул ко мне, на скамью, как всегда, когда я забывала отщипнуть крошку: булку-то птицы в моей руке видели, помнили, что это богатство — им.

Быстро рассчитала, как бежать и куда. Напряглась… И будто сдулась… Чёрная ниточка шрама пряталась под левым тёмным стеклом его солнцезащитных очков, заползая наверх, ко лбу, и вниз, через скулу, — завидев её, я затаила дыхание. Зачем он меня ищет? И как, вообще, нашёл? И что будет делать? Драться-то, небось, не собирается? Если хочет наорать, то лучше пусть здесь! Стыдно — если в конторе.

Голубь остановился рядом со мной — точней с булкой, и клюнул.

Он тоже остановился.

— Будете драться — сбегу, — исподлобья глядя на него, предупредила я. Угроза вышла по-детски смешной, но выговорила я её серьёзно.

— Если не возражаете, я бы присел, — сказал он сверху вниз глядя на меня. Голос низкий, спокойный, но я услышала в нём усталость и отодвинулась от конца скамейки, где лежала ещё одна, чистая газета. Может, просто на доски, с которых облупившаяся краска почти сошла, он побрезгует сесть?

Он подошёл и встал надо мной, поневоле принуждая смотреть снизу вверх.

— Меня зовут Константин.

— Алёна.

И только после этого он сел рядом. Движение какое-то очень тяжёлое. Да и сел с видимым облегчением. Полуобернувшись на всякий случай к нему, я продолжала вполглаза кидать крошки голубям и наблюдать за севшим.

— Брат показал мне рисунок.

Сказал и замолчал. Думает — я смогу что-то объяснить? Я покосилась на него и продолжила заниматься благотворительностью. Но Константин был настойчив.

— Портрет и правда вы рисовали?

— Да.

— Ничего не хотите объяснить?

Я разломала остатки булки на несколько частей помельче и покидала голубям всё сразу. Пусть давятся. Всё равно проглотят. А сама полностью повернулась к моему «гостю». Сердитая. И наткнулась на его глаза. Очки снял. Я с жадным интересом вгляделась в эти глаза, которые так пристально, до мельчайшей подробности изучала целую неделю. И только минуты через две поняла, что он поднял бровь.

— Вы как будто что-то ищете.

Полувопросительные интонации заставили меня смущённо отвести взгляд.

— А что… с вами случилось? Ну, с глазом?

— Попал в аварию. Осколком стекла ударило, — неохотно сказал он. — Но ведь вы знали? Судя по тому рисунку…

— Ничего я не знаю, — грустно сказала я. — В рисовании я всего лишь дилетант. У меня неплохо получаются портреты людей, поэтому могу немного заработать на них в воскресные дни на Новом Арбате. Но иногда рисую что-то, что может произойти с людьми, которые мне позируют. Я сама не знаю, почему это происходит, что это и откуда. С вами так вообще странно: рисовала вашего брата, а нарисовала вас. Так что объяснить вам ничего не могу.

Больше я его не боялась. Объяснила ему всё дело, как оно есть. Что он от меня может ещё потребовать, если я и сама ничего не знаю?

— Странно, — задумчиво сказал Константин. — Чудо за чудом…

— В смысле? — машинально откликнулась я.

— Когда меня привезли в больницу, первое, что сказал врач, — глаз совсем плох. И на том вашем рисунке был… вытекший. Но спустя дни он восстановился. Правда, очень трудно…

Я опустила глаза вроде как взглянуть на голубей, а на деле вспыхнув от открытия: вот в чём дело! Один рисунок постоянно был с утверждением, что глаз вытек! Изменять судьбу Константина мне мешал тот рисунок, который я не смогла забрать у его брата! Поэтому мои следующие рисунки постоянно менялись в худшую сторону!

Хорошо. Одну загадку я разрешила. Теперь… Ответит ли он на мой вопрос?

— А как вы нашли меня?

— Не я, — покачал он головой. — Брат нашёл. Я не спрашивал — как.

Придётся звонить Женьке. Вдруг он сказал? Маловероятно, конечно, но… Хотя… Зачем это мне?

Запел мой мобильный. Шеф требует. Успокоенная, что этот мужчина, Константин, драться и скандалить не собирается, я вздохнула и сказала:

— Извините, мой перерыв закончился. Надо идти.

Он поднялся первым — опять очень тяжело, и только сейчас я сообразила, что у него наверняка был травмирован не только глаз. И что он только что после больницы. Я запихала все свои вещи в сумку и только хотела встать, как обнаружила перед собой протянутую руку. А-а… Ничего себе — это он так воспитан, чтобы подавать даме руку, помогая ей встать? Хм… Как-то упустила из виду, что этот Константин из богатых… Кажется. Надо всё-таки позвонить Женьке. Стараясь не опираться на ладонь, а лишь принять её, я быстро вскочила со скамьи, и мы пошли по еле заметной асфальтовой тропке из скверика.

— Здесь тихо, — слегка оглядываясь, заметил Константин, как мне показалось — лишь бы не молчать.

— Дома это место закрывают со всех сторон, — ненужно объяснила я, дивясь себе: в кои-то веки — светский разговор веду. Ну и ну!

— А почему вы сюда приходите?

Его вопрос сбил меня с толку. Очень пожелалось ответить что-то вроде: место дикое — и я дикая. Для меня — самое то! Но ответила… хм… светски учтиво:

— Мне здесь нравится.

На углу здания мы распрощались. Я зашла в фойе конторы и тут же приникла к волнистому стеклу двери: тут, в одном потайном местечке, между рамой и косяком двери, есть одна трещина, сквозь которую всё хорошо видно, что происходит на улице. Константин направился к дороге, где стояла тёмно-красная машина, даже какая-то красно-коричневая. А рядом с машиной стояла высокая девушка в белом. Или белая? Волосы, меховая куртка до талии, лосины на стройных ножках, высокие сапоги — всё белое. Господи, какая она красивая!

Константин медленно подошёл к ней и распахнул перед ней дверцу. Подал руку, помогая войти в салон, а затем обошёл машину и сел сам.

И уехали. А я выпрямилась и задумалась. Ну вот… И закончилась вся эта история. Значит ли это, что мне больше не надо бояться, что меня найдут и будет какой-нибудь скандал?… Но вскоре эти тревожные мысли перебила единственная странная мысль: как она красива… Нет, я, конечно, издалека не очень её разглядела, но… Я задумчиво вернулась на место, села перед компьютером. Внезапно я поняла, что мне хочется всего вот этого — красивой одежды и красивых манер. Но если с красивой одеждой ещё можно подумать, то с манерами… До меня как-то не сразу доходила мысль, что богатые — это не просто машина, дорогой дом и так далее. Почти сразу вспомнилась «мазда» Женьки, о которой он так небрежно сказал: «Бэушная. Из Франции пригнали». В общем, богатые — это которые в этом живут… Ужас, что думаю…

Сумбур в мыслях полный. Сосредоточившись, я остановилась на одном: мне тоже хочется красиво одеться… А потом махнула рукой — глупости! С моими дурными талантами мне должно быть не до этого!.. Встав со стула, я подошла к зеркалу на стене и попробовала представить, что Константин подходит ко мне, а я не в скучных вещах, а в чём-то шикарном… Стоп! При чём тут Константин?

— Алёнка, а кто это был? — полюбопытствовала Машенька. — Он тебя спрашивал — мы его и отослали в сквер.

— Он меня перепутал с другой. Ему нужна была женщина, с которой он однажды… — Я смущённо замолчала, не зная, как ответить на простой вопрос.

Развернувшись к компьютеру, я взяла стопку исписанных вручную бумаг и принялась за работу. Закончив, я сказала, что снова пойду «дышать свежим воздухом» до следующего заказа. Скамейка пустовала. Голубей нет. Я присела, вынула мобильный и, после некоторого сомнения, позвонила Женьке.

— Я не помешала?

— Нет. Что случилось?

— Меня этот, с портрета, нашёл. Случайно, не знаешь, каким образом?

Он как-то странно хмыкнул.

— Случайно знаю. Но думал, что обойдётся. В общем, в универе наткнулся на того парня, которого ты рисовала. Кажись, он пришёл именно в наш корпус искать кого-нибудь из нас, бывших первого сентября на квартире.

— И что? — жадно спросила я на его затянувшуюся паузу.

Он снова хмыкнул, но как-то смущённо.

— Ну, я один был, а он с корешами. Я их побил немного — чего-чего, а драться они не умеют, но в процессе потерял мобильный. Мне его потом вернули, но, мне кажется, прошлись по всем номерам, которые были в книжке.

— Когда это было?

— Дня три назад.

— Хм… Что-то долго они искали.

— Ну-у… У меня телефонная книжка довольно… э… вместительная, и женских имён там много.

— Казанова! — поддразнила я.

— А я и не скрываю! — ощутимо пожал он плечами.

— Но я-то на букву А. Почему же они только что…

— Скорее, искали по номеру адрес и место работы. Чтобы наверняка.

— Ну, если так…

— И что? Нашёл он тебя — что дальше?

— Спросил, почему я нарисовала его. Ответила правду — что не знаю. Он посидел и ушёл. Думаю, дело закончено. Больше он не придёт. Надеюсь.

— Тогда я тоже спокоен. Я тут разузнавал про них. Отец сказал, что семья влиятельная. Могут с человеком что угодно сделать. Но обычно не ввязываются в такие дела, когда приходится проявлять влияние. Рад за тебя, что всё обошлось.

— Спасибо тебе, что помогал, — правильно расценив его последнюю фразу, сказала я. — И счастливо тебе!

— Угу…

Дома мне пришлось только раз задуматься над этим происшествием: стоит ли продолжать излечение Константина рисованием? Стоит ли нарисовать его в полный рост, чтобы помочь ему справиться с теми травмами, которые не позволяют ему быстро двигаться? Пришла к выводу, что не стоит. Он выжил. Глаза не потерял. Дальше пусть сам. Была ещё одна причина не рисовать его в полный рост. Рисовать-то придётся обнажённую натуру… Ой, как представила… Лучше не надо. И вообще… Подспудно явилось впечатление, что не стоит вмешиваться в судьбу человека, который и сам по себе силён. Кто он — и кто я.

Утром уже привычно намазала губы помадой, некоторое время смотрела в зеркало с мыслью: «И кому это надо?» А потом махнула рукой, схватила сумку и побежала на работу. Отбарабанила утренние заказы, посидела на столе Машеньки с очередным её заказом — она бывшая секретарь-машинистка со стажем, любит, когда печатать можно под диктовку. А потом сходила в киоск, взяла мороженого и булку и нетерпеливо зашагала в своё любимое местечко. Сегодня я прихватила с собой книгу — буду наслаждаться стихами Ахматовой. Такая уж я девушка романтичная… Фыркнула сама же на промелькнувшую мысль — и резко встала на месте.

Поредевшие кусты над моей неопределённо-серой скамейкой. Чёрные гибкие ветви. Небрежные волны блёкло-рыжих листьев по земле. Зелёная трава островками и редкие кустики бархатцев — с мохнатыми ярко-коричневыми и жёлтыми головками. И на скамейке — чёрная фигура мужчины в драповом пальто. Время от времени он шевелит руками, словно что-то бросает… Что он тут делает? Приглядевшись, я возмутилась: кормит моих голубей!

4

Сбежать втихаря не удалось. Он взглянул в мою сторону и выпрямился. Пришлось идти к скамейке, заталкивая подальше своё недовольство.

— Добрый день.

— Здрасьте.

Вынув из сумки приготовленные загодя газеты и расстелив их на скамейке, я села. Голуби, бегавшие по асфальтовому пятачку, остановились и уставились на меня тёмными выпуклыми бусинками-глазами, словно только что осознав: это не я их только что кормила! «Фу на вас!» — мысленно укорила их я и опять помрачнела: и что мне теперь с мороженым делать? Впрочем, долго рядом с Константином сидеть не собираюсь. Успокоившись после этой здравой мысли, я, не скрывая недовольства, спросила:

— Зачем вы пришли? Узнать что-то ещё?

— Ну… И это тоже.

«Тоже». Не слишком жирно ему? Занял скамейку, кормит голубей, хочет что-то узнать… Настроение и так поехало, а теперь и вовсе ниже плинтуса свалилась. Когда я поняла, что даже вежливо улыбаться не могу, попробовала взять себя в руки. Иначе в таком состоянии легко ляпнуть что-нибудь такое, о чём горько пожалею, но исправить не смогу. Последнее я умею очень даже неплохо.

— И? Что вы хотите узнать?

— Как это происходит? Как появляется такой рисунок?

Хм… Это легко. Когда я впервые, будучи на пятом курсе, с подачи Тани пришла на Новый Арбат и точно так же в самом конце долгой работы написала первый портрет человека, который должен умереть, именно Женька, тогдашний второкурсник, вытащил меня из толпы, обревевшуюся, и вместе с друзьями помог спрятаться в задрипанной кафешке, недалеко от улочки мастеров. Утешая и расспрашивая, разглядывая так и этак скомканный мной от ужаса лист, ребята пришли к выводу, что этот рисунок — автоматическое письмо. В среде художнической братии многие, особенно молодые, увлекаются эзотерикой. Вспомнили даже статью, где рассказывалось, что из нескольких пьес Грибоедова стала известной лишь одна — «Горе от ума», и именно потому, что драматург написал её автописьмом; мол, поэтому в ней меньше старинных вычурных слов старославянского происхождения, которыми грешат все его остальные пьесы. А у меня, значит, автоматический рисунок.

Вспомнив старые события, я хмуро сказала:

— Это называется автоматическое письмо. Ну, вроде как не я веду карандаш, а кто-то водит моей рукой.

— Слышал о нём… А что вы чувствуете при этом?

Откуда-то, по ощущениям — с низов или из глубин моей души, нахлынуло что-то странное, тёмное… Читая статьи американских журналистов, читая книги зарубежных авторов, где эти журналисты берут интервью или просто расспрашивают о чувствах человека, пережившего нечто ужасное, я всегда не понимала и негодовала, встречая этот вопрос: «Что вы чувствовали в тот момент?» И ведь задают его настырно! Мне всегда казалось: если человек не хочет говорить о том, что испытал, буквально требовать от него этого нельзя. А они — именно требуют, выворачивая человеческую душу, заставляя её вновь и вновь погружаться в те же тёмные глубины отчаяния…

Но сдержалась и сказала ровно:

— Я не помню момента, когда начинаю рисовать автоматически. Просто не помню.

И уставилась на голубей, которые тщательно обыскивали асфальтовые трещины, время от времени вопросительно поглядывая на нас. Я вынула свою булку и принялась отщипывать от неё крошки, бросая оживившимся птицам.

— Ну а потом… — задумчиво и в то же время настойчиво сказал Константин. — Что?… О чём ты думаешь, когда наконец видишь, что получилось вместо ожидаемого портрета?

Я подняла на него глаза.

Спокойный.

Очень спокойный. И спокойный интерес в глазах, за которые я дралась целую неделю, жертвуя личным сном и свободным временем… Может, зря? Может, полуслепым он бы не глядел на меня, как на экзотическую зверушку?

Понять последнее теперь было легко.

Спокойный, да? Скучно стало, да? А тут позабавиться можно, попереживать, слушая о чужих эмоциях?

Тёмное нахлынуло сразу и погрузило в тяжёлое болото ненависти.

Экстремальная ситуация. В ней я быстро рассчитала возможности, продумала, как всё произойдёт, и на всякий случай чуть отодвинулась. Сделала вид, что мне так удобней кидать птицам хлеб.

— Как зовут вашего брата?

— Михаил.

— Вы часто работаете, сидя за компьютером?

— Да.

Он хотел, кажется, спросить, к чему это я.

— Вот представьте… Вы сидите за компьютером. Работаете с документами. Кликаете на следующий, а вместо страницы документа — внезапно появляется видео. — Я говорила бесстрастно, где-то даже благожелательно. Смотрела на его лицо, на опущенные глаза — и видела, как он всё это представляет. Привычно же… Отодвинулась ещё немного. — Но видео вы не убираете, потому что внезапно же там появляется ваш Михаил, и вам становится интересно. Михаил идёт по улице. Весёлый. — Я сделала паузу. Константин чуть улыбнулся. Представил. — Он идёт легко и думает о чём-то приятном. Но вы видите то, чего не видит ваш брат. Его догоняет какой-то человек. И пробегает мимо. Рядом с Михаилом остановился только на пару секунд — ударить его в спину ножом. — Он резко поднял голову, но я уже была вне его досягаемости, встав со скамьи. И, глядя ему в глаза, кривя губы, бросила: — Вот что я чувствую — меня ударили в спину ножом!..

И, вспугнув голубей, изо всех сил помчалась из сквера. Ему за мной всё равно не угнаться, если он недавно после больницы. Проскочив последние кусты и сообразив, что он может попробовать прийти на работу, чтобы найти меня, уже быстрым шагом пошла переулками зданий МЧС туда, куда он точно не пойдёт, — пересечь микрорайон и выйти к остановке. Уже испуганная: а вдруг он вообще злобный, только сейчас более-менее нормальный, потому что пока чувствует себя болезненно? Вдруг он сделает что-нибудь такое… Господи, зачем я это сказала ему…

Запел мобильник. Поискала в сумке, задев тающее мороженое и испачкавшись в нём. Вытащила телефон. Номер незнакомый. Ткнула в кнопку. Недовольный мужской голос в ухо:

— Алёна, пожалуйста…

Ахнула и быстро отключилась. Откуда у него мой номер? Вспомнила: Женька же говорил, что меня нашли по его мобильному… Мама… Он же теперь знает, и где я живу. Господи, ну чего он пристал ко мне?!

Огляделась. Пересекая улочки, оказалась у какого-то кафе. Скамья. Села подальше от входа. Поставила перед собой сумку, вынула из неё стаканчик мороженого, наполовину пустой. Собрала салфетками вылившееся в сумку мороженое, выбросила в урну рядышком и застыла, сидя и думая… Обидно. Ещё и мороженое… И затряслась от смеха, морщась от подступающих слёз. Мороженого жалко-о!

Машинально сняла с волос резинку, помотала головой.

И что теперь делать?

Я глупая. Таких, как я, в ярмарочный день выставляют на всеобщее обозрение, как экспонат цирка уродов. Чего я на него?… Чего-чего… Одичала. С людьми разговаривать не умею. Предупредил же Женька, что семья влиятельная… А, будь что будет.

Позвонила Порфирию:

— Порфирий Иванович, я, наверное, заболела. — И шмыгнула. — Пойду домой. Если заказы будут — отсканируйте, пожалуйста. Ладно?

— Иди уж, — добродушно сказало начальство. — Сделаем, как будут.

Так. Голос начальства спокойный и привычно самодовольный. Константин в контору не заходил. Уже счастье…

Шла по дорогам между домами и размышляла. Мама говорит, я людей додумываю. То есть — вот человек передо мной, он мне что-то сказал, я ответила, а потом сочинила за него новую реплику. И — не угадала. Или: знаю немного характер кого-нибудь — и додумываю, каков человек в жизни. А он совсем другой.

Но изменяться трудно. В смысле — не додумывать. На тех, кто может узнать про автописьмо, я всегда гляжу с подозрением, что они видят во мне уродину. Человека с небольшой, но опасной ущербностью. И вообще: боюсь, что про меня узнают. А тут… Ситуация, когда самой пришлось раскрыться. Сама рассказала. И вот вам — пожалуйста. Я же права оказалась в своей боязни. Страшно…

Беспокойно-сумбурные мысли снова прервал мобильник. Сообщение пришло. Помедлив, я открыла его. «Алёна, простите. Не хотел вас обидеть».

Убрала мобильник в сумку. Отвечать не собираюсь.

И снова тёмные думы. Автописьмо — дар или проклятие? Скорее — второе. Из-за него боюсь познакомиться с кем-то. Узнают — что будет? У меня свой сценарий. А настоящего мне не узнать… Я сама отодвинула себя в сторону от активной жизни. И жизни этой почти не знаю.

К своему дому подошла с головой, совсем уж разболевшейся от тяжёлых мыслей. Уже забыла, что боялась встретить у дома Константина. Ну и… Наткнулась.

Он сидел на скамейке возле подъезда. На этот раз даже не подложил газет. Впрочем, он, наверное, с собой газет не возит. А рядом, на скамейке, лежала целая копна роз. Я аж остановилась. Такая куча!

Он встал и сказал:

— Это моё извинение. Больше приставать не буду.

— Спасибо, — буркнула я и растерялась: а дальше что? Что мне ему сказать?

Ничего не надо было. Он кивнул и ушёл к своей машине, которая стояла напротив подъезда. Уехал. А я недоверчиво подошла к скамейке, некоторое время смотрела на цветы, отмечая багряно-тёмный оттенок мохнатых лепестков, сразу напомнивший цвет его машины. Тёмный огонь. Где только такие нашёл. Настоящие осенние… Потом нагнулась и бережно взяла всю охапку. Цветов мне никогда не дарили. Тем более в извинение. Уже спокойней вошла в подъезд. Даже улыбнуться смогла.

А дома снова началось: почему он мне столько цветов принёс? Почему просто не исчез из моей жизни? Нет, розы мне понравились… Но… И уже дома на меня снова же нахлынул страх: а если, исцеляя его по портрету, я как-то привязала его к себе?! Слышала рассказы о том, что после колдовских привязок женщина, которая этим занимается, потом жалеет об этом всю свою жизнь! А вдруг…

Проворочалась опять всю ночь. Утром приняла таблетку от головной боли и решила раз и навсегда: хватит о нём думать. Он пришёл, выяснил, что ему надо. Всё. Что с меня ещё взять? Больше он не придёт. Ну и хорошо.

На работу полетела, твёрдо приказав себе: пока в сквер больше не ходить. Голуби обойдутся, а новой встречи мне точно не надо.

В приёмной Порфирия не было. Странно. Я, вообще-то, минуты на три опоздала, а он любитель устроить выволочку погромче и поцветистей.

Начальство было обнаружено в комнате машинисток. В нашей комнате. Оно сидело на моём стуле, с крутящимся сиденьем, и занималось тем, что задумчиво каталось из стороны в сторону. Вес начальства не мой. Стул под ним скрипел и охал, а иногда противно визжал. А мои коллеги с испугом смотрели на Порфирия от своих столов.

— Здрасьте, — неуверенно поздоровалась я.

Начальство посмотрело на меня искоса и промолчало. А коллеги теперь и на меня уставились со страхом. Я переступила порог и, чувствуя неприятность, спросила:

— Что-то не так?

Порфирий встал, подошёл ко мне, обнял за плечи и увёл в приёмную. Здесь он усадил меня перед своим столом — на стул для посетителей и клиентов. Сам сел в своё кресло, пожевал губами и сказал:

— Никогда не думал, что такое может произойти с моей конторой. Алёна… Даже не знаю, как сказать такое. — И он замолчал, упорно глядя на стол.

— Порфирий Иванович, говорите уж сразу, — тихонько попросила я.

— Вчера мне позвонили на домашний и велели тебя уволить, — тихо сказал Порфирий. — Слова сказать не дали. Добавили: если не уволю, конторы нашей не будет. Что мне делать? У меня около сотни человек работает… — И он сгорбился.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Меня — уволить? Этот Константин — он же извинился!.. И тут же шантаж… За что?! Чего он добивается? Мстит за то, что я предугадала?!

Оглушённая, я собралась с силами и, откашлявшись, сказала:

— Порфирий Иванович… Раз так… Что уж — увольняйте.

— Кому ж ты, Алёна, дорогу перешла? — вздохнул он и положил на стол мои документы.

Минут через десять я привычно завернула было к скверику, но на полдороге встала. Это больше не мой сквер. Надо забыть о нём. С трудом повернулась к дороге, по которой обычно ходила на работу. Птиц жалко, хоть и не пропадут… Вяло подумала: «Его номер остался. Послать, что ли, ему эсэмэску — сволочь, мол, ты?… А смысл? Ничего не изменить…»

И куда теперь деваться? Время — десятый час. Утро. А домой я вечером прихожу. Сказать родителям об увольнении? Я гордо вздёрнула подбородок! Ну уж нет! Найду работу — тогда скажу! Так… Работу. Вот где можно отсидеться! В библиотеке у Тани! Она работает в одной из городских библиотек — добраться до неё несложно. А газет с объявлениями по поиску работ у неё много выписывают.

Я немного взбодрилась и быстро вышла на остановку. Предстояла поездка с тремя пересадками. Но ничего. Доеду.

В троллейбусе забилась на переднее одиночное сиденье и постаралась думать бесстрастно. Итак, он меня уволил. Вчера цветы — сегодня оставил без работы. Холодно подумалось: а потом что? Опять цветы будет дарить за неудобство? Приеду домой — выброшу букет! И снова, как вчера, поднялось тёмное, когда совсем уж угрюмо подумалось: а если и я так? Возьму — и порежу его лицо на тех листах, на которых так трепетно пыталась прописать его здоровые глаза!

Чуть не разревелась. Но губы покривила, покривила, и взяла себя в руки.

А тут ещё мобильный промурлыкал. Женя.

— Привет, ты на работе?

— Нет. Я теперь безработная.

— А подробней?

Я и рассказала. Женя выслушал спокойно, без вопросов, только раз сказал, когда у меня голос задрожал и я замолчала, боясь зарыдать:

— Ничего. Всё пучком будет. Ты в это воскресенье собираешься на Арбат?

— С ума сошёл?

— Нет. Я рассчитал. Поскольку у тебя автописьмо бывает раз в несколько месяцев, то на этот раз мимо должно проехать. А ты сейчас не при делах. Деньги-то нужны?

— Нужны, — машинально подтвердила я.

— Ну и сама понимаешь.

— Я… подумаю.

— Думай. Пока.

И отключился.

А я и в самом деле начала думать. Если до конца месяца работы не получу, моих нынешних денег хватит обманывать родителей месяца три. Это с выплатой как пособия по увольнению, так и с теми арбатскими деньгами, которые у меня есть с прошлого раза. Родителей-то обманывать в любом случае придётся: у мамы плохо с сердцем, а она и так за меня переживает, что работа не солидная.

Хороший повод встряхнуться — думать не о своих бедах, а о другом человеке.

Приехала я в библиотеку с уже сложившимся планом. Буду сидеть в библиотеке подружки каждый день — типа, на работу хожу. А сама в это время буду искать работу.

Таня встретила меня радостно: с утра посетителей нет, можно поболтать в пустом читальном зале. Выслушала она меня с огромным изумлением. Особенно, как я и предполагала, её поразил контраст между вчерашним цветочным подарком и сегодняшним увольнением.

— Не понимаю. Значит, сначала он осознал свою вину и извинился за то, что обидел, — пыталась рассуждать она. — А потом доехал до дома и уже там сам обиделся на тебя. Жуть… Ничего не поняла. Слушай, а у тебя деньги есть? Хочешь — немножко дам?

— Тань, не сходи с ума. Есть у меня деньги, — хмуро сказала я.

Таня подумала ещё немного, а потом озадаченно спросила:

— Слушай, Алён, а он хоть симпатичный? Есть из-за чего расстраиваться?

— При чём тут симпатичный не симпатичный? — теперь поразилась уже я.

Таня подумала ещё немного и вздохнула.

— Ну, не знаю я ничего. Не понимаю. Слушай, пошли в кондитерскую? Самое то — заесть плохую новость сладеньким.

— Пошли! — решилась я.

Кажется, это сладенькое стало первым звоночком к какому-то просвету. К контрабандному. Вечером позвонил Порфирий.

— Алёна, ты там ещё работы не нашла?

— Нет. А что?

— Я вот тут подумал… — Он как-то смешно крякнул и высказал: — Дочку свою я записал на твоё место. Мы тут с матерью, с супругой моей, покумекали и что решили: будут приносить заказы — я их сканировать буду и сканы тебе на почту слать. Ну а ты — печатай себе, а потом файлы присылай нам. Номер твоего счёта у меня есть — буду зарплату дочкину посылать сразу туда. Такого работника, как ты, ещё поискать. Не хочу остаться без клиентов. Только молчок. А там посмотрим. Стаж всем нужен. Может, и пристроим куда.

— Порфирий Иванович…

— Да ладно. Пережуём, — вздохнул он своё любимое, перековеркав «переживём».

— Спасибо!

Родителям я объявила, что перешла на дистанционную работу в той же конторе. Приняли новость спокойно. А я, поняв, что теперь хоть в деньгах нуждаться не буду, стала смелей смотреть на жизнь.

Перезвонила Тане — она порадовалась со мной и велела не забывать, что в воскресенье на Новый Арбат идём вместе.

… Спускались по улице пешеходной дорожкой, а не между рядами — Таня вызвалась быть моей телохранительницей. Спускались, пиная ворохи листьев. Я смотрела на кленовые и размышляла о том, что осень была дождливой. Из-за этого кленовые листья только желтели, а красных и оранжевых мало. И, только додумала до этого момента, как под ноги свалился именно багряный — цвета и оттенков моих роз, которые так и остались в вазе на моём столе. Я подобрала листок и некоторое время смотрела на него. Потом хотела выбросить, но передумала. Цвет необычный. Так и пошла дальше, помахивая им.

Нас уже ждали. Хм… Женька мне привёл своих телохранителей: первокурсников, которые ещё робели рисовать по заказам, но которым было интересно с профессиональной точки зрения всё, что происходит на Арбате. Им и было велено сесть рядом со мной для наблюдения за всеми вокруг. Втихомолку Женя сказал, что о моём автописьме они не знают, зато оба ходят в какую-то драчливую секцию. Очарованная странной, но увлекательной ситуацией, Таня немедленно уболтала моих «телохранителей», рассказывая им байки Арбата, которых за время его существования она знала множество. А я, сначала робея, но постепенно оживая, принялась за рисование.

Как и предполагал Женя, сегодня, кажется, автописьма и в самом деле не ожидалось. Но… Ещё не вечер? Я строго следила за собственными руками и пальцами, старалась писать портреты медленно и стеречь каждое своё движение. Но один за другим подсаживались на камень «натурщики», и всё было просто замечательно.

Вскоре я улыбалась, хотя было ещё страшновато — не спугнуть бы удачу и счастье! Когда однажды бросила взгляд на Женю, выяснила, что он следит за мной. Кивнул сразу и, вскинув кулак, показал большой палец. Я улыбнулась.

И перевела взгляд на человека, только севшего на камень.

Константин.

Карандаш выпал из пальцев.

Он нагнулся и поднял, передал мне. Я вскочила и попятилась.

— Что вам здесь надо?

— Того же, что и остальным, — спокойно сказал он. — Мне хочется иметь свой портрет — пусть и написанный руками дилетанта.

За мной встали первокурсники. Женька насторожился, выглядывая меня за спинами людей, праздно бродящих по рядам ярмарки мастеров.

— Я не хочу рисовать вас. Здесь каждый волен рисовать или нет. Я — не хочу.

— Почему? — как ни в чём не бывало спросил он.

А я смотрела, смотрела на него и вдруг поняла, что уже прикидываю, как бы его нарисовать. Сердце стукнуло. А ведь мне хочется его рисовать… Очень хочется. Те портреты, которые дома, они какие-то не те. Слишком уж я с ними намучалась. А вот нарисовать его таким — каким-то лёгким в этой куртке нараспашку, очень свободным… Что за чёрт… Нашла о чём думать.

— У тебя проблемы, Алёна? — холодно спросил Женя, очутившийся рядом.

— Нет. Никаких проблем, — неожиданно надменно сказала я. — Сейчас нарисую этого типа — и закончу на сегодня.

— Свистнешь, если что, — в том же тоне сказал Женя и ушёл на своё место.

— Защитники? — невозмутимо спросил Константин.

— Защитники, — подтвердила я.

— Есть от кого защищать? — полюбопытствовал он.

— Как недавно выяснилось — есть, — сказала я, и мой карандаш коснулся чистого листа.

5

Накал первых дней, когда меня буквально бросило в пучину стремительно и круто меняющихся событий, к этому воскресенью почти прошёл. Я сумела взять себя в руки и задавить перманентное состояние на грани слёз. Сейчас, глядя на виновника всех моих бед, я твёрдо решила: никаких эмоций! Нарисовала, что вижу, — и хватит.

Если б не одно «но». Его лицо я помнила наизусть и могла бы даже не смотреть на «натурщика». И он мог бы удивиться не столько отсутствию взглядов художника на модель, сколько тому, как слишком быстро пишется портрет. А его удивление — лишнее внимание к моей когда-то скромной персоне. Поэтому, проведя несколько основных линий, я взглянула на Константина.

Правильно сделала. Он, в сущности, даже не смотрел на меня, а, по впечатлению, блаженствуя, грелся на довольно ярком сегодня солнышке и праздно и с каким-то удовольствием рассматривал ближайших мастеров и их поделки. Так что первый же взгляд на него заставил меня с неохотой, но притормозить с решимостью закончить рисунок в два счёта и раз и навсегда отделаться от «натурщика».

Лицо Константина изменилось. Оно уже не было подёрнуто той бессознательной мукой, которую я на своих домашних листах переводила хотя бы в безразличие. Сидевший передо мной человек мне раскрывался постепенно: сначала я увидела, что пропали отёки под глазами, затем — что исчезли резкие морщины вокруг рта. На камне сидел человек, внутренне светившийся радостью от осознания здоровья. Человек, который с глубоко припрятанным, по привычке, удовольствием воспринимал ликующий настрой деловито весёлой толпы на воскресном Арбате.

Привыкшая к форме болезненно сдвинутых бровей, к вялости умирающих глаз, я смотрела и не могла отвести глаз от этого совершенно незнакомого лица, принадлежащего счастливому человеку. А в сердце постепенно заползала горечь: значит, я могла бы спасти и первых шестерых? Почему я тогда не подумала о том, что есть возможность отвести от них беду? И значит ли излечение Константина, что мне нужно, необходимо постоянно бывать на воскресном Арбате, чтобы помогать тем, кому посчастливится сесть на каменный «подиум» передо мной?

Наверное, я слишком глубоко ушла в невесёлые мысли о своём… Хм… О своём… И опять не понимаю — о даре или проклятии? Слишком, потому что рассеянный, тёплый от ярких впечатлений взгляд тёмных глаз остановился на мне. И жёстко сосредоточился.

— Что-то не так?

— Нет, всё хорошо, — ответила я и поспешно принялась за рисунок.

Последнее, что я подумала о своём проклятом даре (я всё-таки соединила два определения!): надо же мне было прозреть и понять, нарисовав портрет человека, который тут же грубо вмешался в мою судьбу!

Нарисовала я его быстро, несмотря на то что довольно часто откладывала карандаш и встряхивала рукой, чтобы сбросить напряжение. Так выглядело со стороны. На деле — все эти движения были частью самоконтроля, чтобы автописьмо не настигло меня снова врасплох. И единственное, в чём пошла «против натуры», — не стала прописывать на портрете тонкие белые нити шрама, перечеркнувшего его глаз и слегка стянувшего кожу. Шрам, кстати, был почти незаметен. Уродства, как я боялась, не осталось.

Некоторое время я разглядывала получившееся. Неохотно усмехнулась: если б умела писать по-настоящему, нарисовала его идущим в осенне-лиственной метели. Мужчина-осень. Даже в рисунке мягким карандашом видна его потаённая, возможно, разрушительная сила и неуёмная, непредсказуемая стремительность. Совсем другой. Не тот тяжёлый, что приходил сидеть на моей скамье.

Подошёл Женя. Встал рядом. Я взглянула на него: не скажет, что приукрасила? Он испытующе взглянул на «натурщика», затем — на лист. Константин, следивший за ним с момента, как парень приблизился ко мне, усмехнулся. Но Женя одобрительно кивнул.

Рядом кто-то слишком громко заговорил. Едва Константин обернулся на голоса, я быстро дёрнула Женю за полу рубахи, ткнула пальцем в каменный «подиум» и быстро прошептала:

— Кого-нибудь!

Он сообразил сразу. Ни слова не говоря, ушёл к своему месту.

— Готово, — уже спокойно сказала я и протянула лист Константину.

Только он поднялся с места и шагнул ко мне — глядя на портрет, а не на меня, как за его спиной на тот же камень немедленно плюхнулась рыженькая девушка, с задорным носиком, со смешливым большим ртом и глазами, сияющими (интрига, тайна — ура!) глазищами. И тут же тоненько и весело заголосила:

— А теперь меня! А теперь меня! Я долго ждала!

Я бросила взгляд на Женю — еле заметно кивнул, победно ухмыляясь… На лице мельком оглянувшегося на рыженькую Константина появилось такое разочарование, что я удивилась. Что это он? Но Константин быстро совладал с эмоциями, забрал, уже не глядя, портрет и неожиданно бросил:

— Я — подожду!

Эт-то что ещё за заявочки?!

Проводила растерянным взглядом его спину, пропадающую в толпе.

— Не получилось, да? — пригорюнилась рыженькая.

— Ничего, — бодрилась я. — Он ушёл вниз, на площадь, а я пойду наверх, к остановке. А пока есть время — портрет вы всё равно получите.

Много ли для счастья надо? Рыженькая рассиялась — и вот уж кого я быстро и без проблем нарисовала!

Женю не хотелось снова просить об одолжении, тем более он и так привёз на Арбат целую компанию однокурсников. Поэтому мы с Таней, предупредив его на расстоянии, тишком-молчком смылись с ярмарки мастеров — ближе к обеду, когда подружке надо было явиться на воскресное дежурство — свою смену в библиотеке. Оглядываясь, как два террориста, мы добежали до остановки, где Таня, шутливо сетуя, что слишком худенькая, пыталась спрятать меня за своей спиной. В подъехавший троллейбус ломанулись так, что потом прыскали от смеха, засев на последнем сиденье. Не две взрослые женщины, а взбалмошные девчонки, да ещё напроказившие!

В библиотеке читателей было мало — и в основном среди полок детской литературы и две женщины у полок любовного романа… Сначала я хотела напроситься посидеть в пустом читальном зале, но суховатая заведующая библиотекой так строго взглянула на меня, что пришлось чуть не на цыпочках раскланяться перед нею и вылететь на улицу, едва распрощавшись с Таней.

Танина библиотека находится между двумя остановками, а напротив, через дорогу, — большой городской сквер, в котором тоже сидят художники, но более солидные. Из тех, что продают ширпотреб — копии знаменитых картин. Иногда попадаются удачные копии, на которые интересно посмотреть. Женька таких не любит — называет шарлатанами и халтурщиками. А мне бывает любопытно. И сейчас, посомневавшись немного, я решила для себя: перейду дорогу, посижу на скамейке напротив выставки копиистов, хоть немного обдумаю некоторые странности сегодняшнего дня.

Выждала, пока светофор разрешит переход и очутилась на краю сквера. И сразу поняла, что в сам сквер не хочется, а вот по длинной, в две остановки, аллее вдоль дороги пройти очень даже хочется. Подумать. И пошла, время от времени наклоняясь за кленовыми листьями — к моему багряному, бережно сохранённому в пакете… Порфирий мне уже несколько заказов скинул на почту, а я отослала — сразу, после перепечатки. Немного трудней, когда рукопись не перед глазами, а в файле, но тоже приемлемо. С этим я не пропаду, а вот делать с остальным… Ну, ладно. Решилась я теперь каждое воскресенье ходить на Новый Арбат, но что делать с Константином, который что-то от меня явно хочет? Наверное, надо в первую очередь подумать, что ему от меня надо.

Явился сегодня. Уселся на камень, как хозяин положения. Зачем ему ещё один портрет? Хочет убедиться, что теперь с ним будет всё в порядке? Или его тянет экзотика происходящего?… Снова подумалось о цирке уродов, где главным номером — моя персона. Тяжело быть той, которая чем-то отличается…

И ещё… Как объяснить Тане и Женьке, почему я вдруг начну все выходные торчать на Арбате? Только что боялась — и вдруг… А нужно ли объяснять? Я ведь никому пока не говорила, что сделала с первым портретом Константина.

Он выступил с узкой протоптанной тропинки между кустами шиповника. Оторопев от неожиданности, я застыла на месте. А Константин подошёл так, словно мы договорились о встрече. Откуда он здесь? Следил за мной?… Молча и уверенно, как будто так и надо, с моего носа он снял свои солнцезащитные очки и улыбнулся.

— Мы погуляем, — сказал он, утверждая, а не спрашивая. А потом, видимо, почувствовал моё изумление и снова улыбнулся. — Не заставляй меня становиться экстремистом и похищать тебя. Я сделал лучше — заказал столик в парковом кафе.

Ишь… Мы-то с Таней ощущали себя террористами, а он себя — экстремистом. Интересно, есть разница? И где его белая дама? И почему он ко мне на «ты»?

— Сначала объясни, почему ты вообще ко мне… — начала я, с трудом подбирая слова.

Договорить не довелось.

Ахнув от неожиданности, я взлетела и оказалась на сильных руках этого… этого экстремиста!

— Объясняю, — самодовольно сказал он, близко-близко глядя в мои глаза. — Во мне сидит косматый пещерный троглодит, который не понимает, почему женщина, которая ему нравится, требует от него каких-то объяснений по каким-то надуманным вопросам, когда он просто-напросто предлагает ей поесть.

И даже не заикнулся — в отличие от меня, проговаривая свою длиннейшую речугу!

Мимо прошли незнакомые парни, радостно потрясли нам кулаками, явно выражая троглодитскую солидарность Константину! Блин… Раньше я как-то даже не представляла, как много в нашем городе пещерных людей!!

Пока они проходили, что-то рыча на своём, дикарском, и по-человечески хохоча, я поспешно отвернулась — стыдно же! И невольно уткнулась в плечо мужчины, который легко держал меня на руках. А этот троглодит, кажется, вошёл в роль: он вдруг сам ткнулся носом в мою шею — в первые мгновения мне показалось, он меня сейчас укусит! Но его тёплые губы мягко прошлись по моей тёплой коже, щекоча её и покрывая мурашками… Я чуть не зашипела в бессовестные тёмно-серые глаза:

— Отпусти-и…

— Будешь сопротивляться — донесу, — радостно выговорил шантажист.

— Не буду, — буркнула я.

Он осторожно опустил меня на землю. Ну как — опустил? Тут же схватил за руку и повёл за собой. Только и оставалось — букет листьев сунуть в сумку. Шла рядом смятенная: зачем всё это? Спросить? Вместо ответа опять что-нибудь сделает такое, из-за чего неудобно будет… А его, казалось, всё происходящее радовало: он то и дело с какой-то… плотоядной улыбкой взглядывал на меня, словно и в самом деле дикарь, поймавший знатную добычу. Ладно — подумалось… Дотерплю до кафе, а там спрошу. А потом до меня дошло, что это за парковое кафе, и внутри аж заледенело: заведение только называется кафе! А на деле — ресторан! И он заказал там столик?!

Кафе центрального парка, довольно известное, славилось тем, что по сути своей являлось сплошной верандой, где столики стояли на большом отдалении друг от друга. Я как представила, что буду на виду у всех, на глазах у всех… И затормозила так, что чуть не упала, когда Константин сильно протащил меня вперёд, не сразу почувствовав, что я сопротивляюсь. Взглянул.

— Что?

— Туда — не пойду! И вообще есть не хочу!

Опять ощутила, как от лица отхлынула кровь. Кажется, он всё-таки понял, что я всерьёз. Уже не просто остановился, а развернулся ко мне — заглянуть в лицо. Если он спросит — почему, как объяснить, что я одичала? Что мне в открытом месте сидеть трудно? Одно дело — с подругой. Другое — с незнакомым человеком, каким он для меня является. А ещё — с опасным человеком, который легко и походя рушит судьбы тех, кто встретился на пути. Двойной страх. Да у меня уже сейчас ноги подламываются — что же будет в кафе?! Мгновенно захотелось не просто сбежать, а забиться в какую-нибудь норку, откуда меня выколупать трудно. Только подумала — и тут же затрясло: да что я за человек, если у меня такое дикое сочетание — проклятый дар и боязнь людей?! Это меня надо бояться, а не мне кого-то!..

— Алёна…

Как во сне посмотрела на зовущего. Мужчина-осень. Не только листья срывает с деревьев. С ног сбивает на раз. Стоит рядом и смотрит так, словно уже всё решил.

— Пошли.

И в самом деле решил. Я покрылась испариной, как представила, что он меня вот так, за руку, заставит сесть за столик. Значит… Надо суметь справиться с паникой. Смотреть на дорожку под ногами. На какие-то сиреневые от осени кустарники, которым названия не знаю… Завёл куда-то, где одни кусты и единственная скамейка. Я немного очнулась и огляделась с недоумением. Странно. Очень похоже на моё любимое местечко за конторой. Здесь тихо и спокойно.

— Мы на задворках кафе, — объяснил Константин, — если идти по аллее, есть пара тропок, которые ведут мимо него и за него. Здесь никто не помешает.

Чему?!

А он продолжил:

— Садись, сейчас принесут наш заказ.

— Сюда?

— Да, сейчас звякну — и посидим немного.

Я присела на скамью, поставив на колени пакет и сумку, как будто защищаясь. Чувствовала себя дура дурой. А он так легко действовал в этой ситуации!.. Он и правда позвонил, а потом нам привезли двухэтажный столик и поставили перед скамейкой!

А когда посыльный кафе ушёл, Константин расставил тарелки — я всё ещё в ступоре была, и разлил по бокалам вино. Поставил один бокал передо мной.

— За что пьём?

Я медленно убрала с коленей сумки, пристроила их рядышком. И спросила, чувствуя себя попавшей в карнавальную толпу, в которой меня окружают страшные маски чудовищ, не выпускающие из своего окружения:

— А зачем всё это?

Он, уже взявший бокал, улыбнулся:

— Ты всему ищешь обоснование? Хорошо. Мне хочется посидеть за обедом с хорошенькой женщиной, которая мне очень интересна. Этого достаточно?

Что-то я сегодня туплю. Это он про кого — хорошенькая женщина?

— Так за что пьём? Или я первым тост сочиняю? Хорошо. Выпьем за то, чтобы девушка Алёна называла меня Костей. Итак, на брудершафт?

Он легко просунул свою руку мне под локоть, заставляя поднимать свой бокал, и очутился так близко, что вскоре я, озадаченная, только и могла смотреть в тёмно-серые глаза, которые сами испытующе смотрели в мои. А потом… Может, ему это и было интересно, да только я всё время этого странного и смешного ритуала постоянно беспокоилась, как бы не пролить вина ему на джинсы. Наверное, он понял моё замешательство, потому что успокоительно улыбнулся мне и повторил:

— За знакомство — на «ты»!

И я уже с облегчением попробовала вина из своего бокала, наблюдая за ним, как он всё делает, чтобы не выглядеть слишком уж зашуганной и неумехой.

А неумехой-то и оказалась, и незнайкой — ко всему прочему!.. Про скрещённые руки-то помнила в этом «брудершафте», а вот про потом… Константин пил вино, чуть улыбаясь и отслеживая, казалось, каждое моё движение. И, как только я отодвинула от губ свой бокал, он немедленно, одним неуловимым движением очутился рядом, второе движение — куда-то назад, не глядя, убрал свой бокал и, освободившейся рукой придержав мне голову за затылок, поймал губами мою верхнюю губу и ласково провёл под нею языком. Я не успела даже понять, что именно он делает, а он уже снова отодвинулся и, как ни в чём не бывало, насмешливо спросил:

— Теперь не забудешь, что мы с тобой на «ты»?

И принялся ухаживать за мной, накладывая из какого-то позолоченного салатника в мою тарелку странную смесь, которая, несмотря на видимую странность, пахла просто чудесно! Правда и то, что эти вкусные запахи ещё долго перебивал аромат странного клейма, которое он оставил на моих губах своим прикосновением, нежданным, но нежным, протрясшим меня всю до слёз… Дальше мы как-то легко общались, болтая обо всём на свете, только губу я постоянно ощущала, как опухшую, и она напоминала мне его стремительное движение, от которого в другой момент я бы шарахнулась… И, когда он не смотрел на меня, занятый наполнением тарелок, я осторожно трогала губу языком, проверяя, в самом ли деле она припухла или мне кажется…

Лёгкое общение состояло в том, что он мне что-то рассказывал, шутил, а я послушно смеялась и удивлялась. В этом общении мужчина взял на себя всю тяжесть беседы, потому что женщина не могла связать и пары слов от смущения. Но он и здесь оказался на высоте: сумел меня разговорить и заставил не только задавать вопросы, но и что-то рассказывать… Потом мне стало весело и так жарко, что я, с его одобрения, сняла куртку, и мы сидели рядышком, чуть не прижавшись друг к другу, — так, что я чувствовала его тепло и даже грелась около него, уже ничего не боясь, потому что как-то вдруг уверилась, что он не обидит меня.

Вечер прошёл так, будто поднялся ветер, гоняющий по всем дорожкам разноцветные листья! Мы бегали по этим дорожкам (Костя находил самые пустынные!), останавливались у самых больших куч и бросали в воздух шуршащие ворохи, обсыпая друг друга и, смеясь, встряхивали застрявшие листья, сбивая их с плеч. Потом я сказала ему, что он похож на осень, а Костя засмеялся и предложил собирать листья, потому что видел в детстве, как из них плетут осенние венки. И мы, жутко серьёзные, сидели на лиственных кучах: он искал кленовые листья с длинными черенками — я плела венок. А ещё глядела на него, как Костя сосредоточенно выбирает листья, и всё думала, поцелует ли он меня снова. И мелькало немного удивления, почему я так его боялась… А потом забыла о своём гадании про поцелуй, потому что оба, в венках, лежали на листьях и смотрели в небо, опять-таки очень серьёзно обсуждая проплывающие над нами облака… И даже то, что я лежала на его тёплой руке, казалось таким естественным…

А потом подступили тёмные сумерки, ведя за собой прохладу и сырость. И засветившиеся повсюду фонари только подчеркнули тьму, плотностью своей закрывающую очертания кустов.

Мы вернулись к скамейке. Зуб на зуб не попадал — так продрогли. Надели куртки, и Костя сказал:

— Если время терпит, хотел бы тебе кое-что показать,

— Покажи, — стуча зубами, согласилась я.

Он скептически взглянул на меня и, без лишних слов распахнув свою куртку, прижал меня к себе, укрыв полами.

— Минуты две постоим. Как дрожать перестанешь — пойдём.

Кажется, я была пьяной на всю голову, хотя и выпито вина было всего два бокала. Стояла, щекой прислонившись к нему, к тёплому, и жутко обижалась, что он больше не хочет меня целовать. А потом обиделась ещё больше: он взял меня за плечи и отодвинул от себя.

— Всё. Дрожать перестала. Пошли.

И поволок куда-то во тьму. Испугаться не получилось: надо было изо всех сил всматриваться, куда идёшь, а в темноте это дело гиблое. Спотыкалась так, что только его сильная рука то и дело давала возможность не свалиться. Так что оставалось лишь во всём довериться моему поводырю.

Внезапно он встал на месте. Я по инерции сделала шаг вперёд — и шарахнулась назад: мы стояли на краю обрыва, а далеко внизу тихонько звенела вода невидимой речки.

— Видишь? — спросил Костя.

Что-то светло-серое, даже здесь, вдали от парковых фонарей, вздымалось снизу, тщетно пытаясь добраться до наших ног.

— Вижу, — прошептала я. — А что это?

— Туман. Я этот парк ещё мальчишкой излазил. Эта его часть — самая дикая. Сюда обычно не ходят — шею сломать легко на всех колдобинах. А мне нравится. Колдовское место, да?

— А в него спуститься можно? — обмерев от сладкой жути отчётливой пустоты под ногами, спросила я. — Побродить бы там, внизу…

— Нет, нельзя. Туман только над водой, — с ощутимым сожалением сказал Костя. — А ты бы сразу спустились.

— Ага. И ходили бы, как два ёжика в тумане, — мечтательно сказала я и передёрнула плечами, представив наше блуждание в холодной воздушной мокрети.

Он держал меня за руку, поэтому сразу почувствовал мою дрожь. Снова прижал к себе, пока я не перестала трястись. И снова уверенно повёл за руку в темноте до первой дорожки с фонарями.

… Пока вёз меня домой, я попыталась всё-таки выведать, почему дорожки, на которых мы хулиганили с листьями так по-детски, в выходной день оказались пустынными. Костя рассеянно сказал:

— Я попросил закрыть вход на эту часть территории. К моей просьбе прислушались.

После этой реплики я окончательно протрезвела. «Любопытно, — подумалось как-то отстранённо, — требование о моём увольнении тоже было высказано в форме просьбы с приложением условия-шантажа?»

Но у двери в мой подъезд мужчина-осень озадачил меня в очередной раз.

— У тебя в последнее время работы много? Я приходил в тот сквер пару раз — тебя не было.

— Знаешь, надо договориться, — придя в себя, после паузы откликнулась я. — Если захочешь приехать — звони. Я постараюсь убедить начальство, что мне необходимо подышать свежим воздухом.

— Во время рабочего дня часто появляться там не получится, — уже задумчиво сказал Костя. — Я выздоровел и вернулся к делам. Согласен: лучше предварительно созвониться. Удобно. И зря ждать друг друга не будем.

Он вдруг погладил меня по щеке и легонько поцеловал в губы. После чего кивнул и, развернувшись, быстро зашагал к машине. Осенний ветер взметнул вокруг него листья, хорошо видимые в свете уличных фонарей. Полное впечатление, что именно стремительное движение Кости заставило листья взлететь, а не сырой ветер, из-за которого я продрогла мгновенно.

Он уехал. Я поднималась по лестницам на свой этаж и размышляла: осень — время резких изменений. Время капризное и своенравное. С чем я столкнулась этой осенью? С кем? Попытаться сообразить, что будет с моей жизнью, когда рядом со мной мужчина-осень? А нужно ли? Пусть всё идёт своим чередом. И той логикой, которую понимает только мужчина-осень. Которого я больше не боюсь. Кажется.

6

Что я влюбилась — стало ясно утром, когда проснулась и вдруг остро почувствовала себя одинокой. А потом нахлынуло горячечное тепло: у меня есть Костя! И снова вдруг, ни с того ни с сего, мне захотелось его нарисовать. Но не простым мягким карандашом, как обычно, а в цвете!..

Усевшись на кровати: подбородком в колени, плечи укрыты одеялом — я смотрела на робко трогающие оконную раму, ещё несмелые солнечные лучи и, сама себе не веря, улыбалась собственному счастью. Голос разума откуда-то изнутри бубнил, что основная характеристика осени — изменчивость, а значит — от мужчины-осени можно ожидать чего угодно, но внутренняя же счастливая дурёха возражала, что всегда останется вчерашний день, а ещё вчерашний вечер, когда, перед тем как расстаться, Костя у подъезда договорился со мной о коротких встречах во время рабочего дня. Значит, впереди у меня что-то есть? Даже со своенравным мужчиной-осенью?

В темпе готовясь к выходу из дома, я размышляла о вчерашнем странном, но волнующем празднике, о непредсказуемости человека, с которым провела вечер. В памяти осталась ярко-пёстрая осенняя роскошь, летящая сумасшедшей метелью. И я неловко улыбалась, очень боясь, что всё это ненадолго…

Мама подоспела в прихожую, когда я поспешно натягивала куртку.

— Ты куда? — удивилась она. — Ты же теперь дистанционно работаешь!

— Вот поэтому я теперь буду до обеда гулять, — не совсем логично заявила я.

— Тогда хлеб принести сегодня — тебе. — Вот моя мама умеет логичные выводы из данной информации делать. — И закрыла за мной дверь с привычным: — Счастливо, дочь!

Утро солнечное, но холодное. Прикинув обстоятельства, я не стала покупать мороженое, а взяла два грейпфрута и булочку. Грейпфруты взяла не оттого, что уж очень хотелось, а потому, что цвет кожуры бросился в глаза — оранжевый, с багряными подпалинами, будто перезагоравший на солнце.

Подъезжала к рабочей остановке, когда позвонил Костя и сказал, что скоро будет. Я ответила, что выхожу. Выскочив из троллейбуса, помчалась в сквер с другой его стороны: идти под окнами родной конторы совсем не хотелось. Заметят ещё, прибегут любопытствовать. В сквере-то ладно. Там торец без окон… Сначала сидела на облюбованной скамеечке одна. Потом меня заметили голуби и, спланировав откуда-то сверху неспешными, красивыми кругами, принялись оживлённо гулить, подбирая брошенные крошки.

А потом появился Костя. Он почти ворвался в сквер, шагая широко и целеустремлённо — абсолютная противоположность тому себе, недавнему, который ходил с трудом и часто замедлял шаг, чтобы отдышаться.

— Привет! — напористо сказал он.

Прежде чем сесть, вывалил мне на руки (еле успела подставить!) охапку необычно длинных и крупных бархатцев. Открыв рот от восторга, я разглядывала совершенно роскошный цвет — будто продёрнутый тончайшей золотистой нитью, мерцающий коричневый бархат приглушённо-огненных оттенков. Господи, с какой клумбы он это богатство надрал?!

— Спасибо, — не в силах перестать улыбаться, пролепетала я и уткнулась в мокрый от росы (точно — с клумбы!) бархатный бутон вдохнуть тревожно горечный запах осени и опавшей листвы.

— Тебе нравится? — снисходительно спросил он.

Вопрос задал риторически. И потому, что видел мою радость — и был доволен сам. И потому, что он уже переключился на другое занятие. Ещё когда Костя подходил к скамейке, я успела перехватить его цепкий взгляд на прозрачный продуктовый пакетик с грейпфрутами. Сейчас, нисколько не сомневаясь, он развязал концы пакетика и, быстро очистив одну «бомбошку», осторожно разломил её на части.

Я засмеялась. Видеть блаженство на лице мужчины-осени — это зрелище, достойное богов!.. А Костя с таким предвкушением разглядывал сочные, лопнувшие от разлома дольки, истекающие соком, что я не выдержала:

— И мне! И мне!

Засмеялся и он — и передал мне мясистый ломтик тёмно-розовой спелости. Пришлось вытащить пачку салфеток: сок стекал по пальцам так энергично, что они быстро стали липкими.

На Костю я смотрела с удовольствием. Угадала. Мужчина-осень любит грейпфруты — ведь они тоже, как и осень, сочетают в себе горьковатую сочную сладость. А как он ел! Я иногда сама забывала про свой ломтик, наблюдая за ним! Ел вкусно, бережно и аккуратно: при виде вынутой пачки, не спрашивая, он немедленно выдернул пару салфеток и придерживал их под дольками, словно не желал мусорить даже здесь, в сквере, даже такой мелочью, как капельками сока… Доедали второй грейпфрут — я прислонилась к его руке, обнявшей мои плечи. Он не старался меня к себе прижимать (понимала я), просто ему так удобнее было — сидеть ближе ко мне.

Говорили мало. Будто громадная кошка, он раз мурлыкнул, что это такой кайф — есть грейпфрут в здешней прохладе, среди запахов опавшей листвы. Потом сказал, что посмотрел в Инете, что такое автописьмо, и теперь понимает мой страх. Добавил, что мы больше говорить об этом не будем, если только я сама не захочу. Потом мы обсуждали его вчерашний портрет, и самодовольство, когда он вспоминал рисунок, так и витало вокруг него. Нас. Потому что от его самодовольства таяла и я. А потом замолчали…

— Алёна…

— Да?

Я обернулась к нему, ожидая вопроса, а он поцеловал меня, да ещё слизнул с уголка губ смазанную каплю грейпфрутового сока.

— Я побежал.

— Давай, — растерянно улыбнулась я. — Счастливо. Я ещё посижу и тоже пойду.

Он уходил, не оборачиваясь, по дорожке, и листья разлетались от его энергичного шага… Вспомнив, что нужно накрошить для голубей остатки булки, я взялась было за неё, но бросила взгляд на птиц — и невольно рассмеялась: оба голубя, вытянув кверху шеи, смотрели в сторону, где исчез Костя. Он их тоже заворожил!

Потом собирала бархатцы в большой пакет, который взяла для хлеба. Неудержимо улыбалась и думала, что сказать маме… Или — наврать? Типа, кто-то из наших машинисток принёс с дачи?… И заторопилась: не знаю, давно ли Костя нарвал цветы, но не завяли бы совсем… А мне ведь ещё забежать в два магазина. В канцтовары заглянуть надо — купить бумагу для принтера (придумала, как модернизировать домашнюю перепечатку), пару пачек альбомных листов и пачку цветных карандашей, потому что после этой короткой встречи страшно захотелось нарисовать Костю таким, каким придумала вчера. А потом ещё в продуктовый, за хлебом…

Больше всего времени заняло путешествие за бумагой и карандашами. Пока дошла до магазина, размышляла и вспоминала.

Вспомнить тоже было что.

Когда я только-только освоилась в конторе Порфирия и перестала слишком эмоционально реагировать на его хозяйские вопли, принесли однажды рукопись — полностью исписанную торопливым и плохо разборчивым почерком тетрадку. Фантастический роман. Автором оказался студент последнего курса филфака. Спокойный высокий парень. Очень симпатичный. Мы видели друг друга мельком в университете: разница-то в курсах — год. Когда он появился у Порфирия, сразу меня узнал. Творил он на занятиях, поэтому была тетрадка, чтобы преподы не докопались, что он не тем занимается на лекциях. Его будущая книжка мне понравилась: я иногда забывала печатать, потому что зачитывалась сюжетом. Но история осталась недописанной. Антону надоело придумывать дальше, да и курс последний — не до увлечений.

Зато появился новый интерес — ко мне.

Влюбиться я не успела. Так иногда мне кажется. Расстались мы сразу после Нового года. И не потому, что остыли друг к другу. На очередном свидании я была с красными от рёва глазами, и Антон спросил, в чём дело. Я не выдержала, рассказала об автописьме — мне так хотелось поговорить о нём с человеком, который мне стал близок.

Чего я вообще не ожидала, так странной реакции человека, который, как мне казалось, хорошо меня понимает. Антон резко высказался, что я таким дурацким образом хочу привлечь к себе, необыкновенной, его внимание. Что я слишком высокого мнения о себе и своих якобы способностях. И что автописьмо — это предлог, чтобы говорить только о своей ах какой потрясающей личности.

Ошеломлённая, я поспешно сказала, что, если он захочет, мы будем говорить о том, что нравится ему. Антон сухо высказал, что ему некогда. Сессия зимняя началась. И он позвонит тогда, когда освободится. Я робко спросила:

— А как же зимние каникулы? Мы же собирались…

— Алёна. Мы взрослые люди. Давай говорить о конкретных вещах. Как только я закончу с экзаменами, мы поговорим о зимних каникулах.

— Хорошо, — послушно сказала я.

Ждала его звонка весь январь, до начала февраля. Привыкла, что он звонит первым. Да и побаивалась: позвоню сама — скажет, что ему не нравятся навязчивые девицы. Потом придумала гулять рядом с университетом — вроде как мимо проходила и нечаянно встретилась. Отпугнула та же мысль — сразу сообразит, что специально гуляю рядом. Но один раз сходила. У центрального входа увидела его в обнимку с девушкой. И ушла.

Горечи не было. Была некоторая пустота, но я считала — она появилась, потому что раньше дни полнились встречами с Антоном, а теперь добавилось свободное время.

И ещё… Может, я что-то придумываю, но мне кажется, Антон испугался. Он слишком практичный. А тут — какое-то автописьмо, не вписывающееся в его представление о мире… Я усмехнулась. И это — несмотря на склонность к фантастике.

А Костя не испугался. Странно. Он же как раз очень практичный человек. Но не поленился посмотреть в Интернете, что такое автописьмо и «с чем его едят». Или он не испугался, потому что старше и сам, что называется, лбом столкнулся с необычным, что и заставило его поверить в необычное?

А потом ехала домой и размышляла уже о другом, о чём Костя меня надолго заставил напрочь забыть, затмив всё собственной личностью. Но что меня снова начало волновать… Если это не Костя, то кто же заставил Порфирия уволить меня, едва не лишив меня вообще работы?

Михаил — скорее всего. Он мне показался очень эмоциональным. Наверное, он показал родителям портрет Кости — с моим жутким предсказанием. Вот и решили отомстить. Только такая месть — из области бразильских сериалов. Родители — это вариант первый. Второй вариант более достоверный — та белая девушка. Если она ходила в невестах Кости (сердце сжалось), то могла сообразить, что он теряет к ней интерес. Стоп… А Костя теряет? Может, для него, ветреного мужчины-осени, я — всего лишь увлекательная интрига, возможность прикоснуться к чудесному вне будничных дел? А белая девушка нечто постоянное, к кому он возвращается после приключений на стороне… Я опустила голову. Страшно даже думать о себе как о приключении на стороне. Но, как сказал Женя, — Костя из влиятельной семьи. Там думают по-другому. А я… Наверное, я и впрямь эгоистка, если все мысли повернула только на себя…

Мне всегда казалось, что в любви надо верить чувствам. Когда начинаешь со слишком трезвой головой разбираться в отношениях, всё выглядит как-то странно…

Поэтому я обрадовалась, когда троллейбус подошёл к моей остановке и можно было покончить с мыслями, кто я для Кости.

На полдороге домой меня остановили.

Мобильник. Хм. Не слишком ли часто в последнее время общаюсь с Женькой?

— Привет. Ты где?

— Иду домой.

— А конкретней?

— Осталось перейти дорогу и буду дома.

— Понял. Я около подъезда.

Странно, что он появился здесь. Что его могло привести ко мне?

Обошла дом и с любопытством огляделась. Ага, вон он, стоит у своей машины. Лицо непроницаемое, глаза сощурены. Зато я знаю, что он нервничает: пальцы выстукивают частую дробь по большому пальцу. Завидя меня — успокоился. И тем самым уже напугал меня. Он что — за меня боится?

Дверцу машины открыл и кивнул. Я залезла в салон. Он обошёл машину и сел рядом. Впервые так галантен. Или это не галантность?

Он посидел, глядя в окно перед собой. Пару раз вздрогнул, словно пытался начать разговор, но не представлял, с чего его начинать… Снова помолчал и посмотрел на меня.

Да что случилось?

— У меня к тебе вопрос, — медлительно, наконец, заговорил Женя. — Алёна, прости за прямое вмешательство, но ты что-нибудь делала, чтобы этот Константин не умер?

Он меня буквально оглушил. Я почувствовала, что холодею от страха.

— Почему ты об этом спрашиваешь?! Что-то ещё случилось?!

— Алёна, не пугайся! — бесстрастно сказал он. — Я проследил за судьбой пятерых из тех, кого ты нарисовала автописьмом. Только первого пропустил — но ты и сама понимаешь, почему. Мы тогда ещё не знали, что происходит. Но те пятеро точно погибли в течение суток. Кто в первые же часы, кто — позже. Но Константин выжил. Мне кажется, ты что-то сделала.

От сердца отлегло, но тревога осталась, потому что я помнила о его пальцах, выстукивающих нервную дробь. Заглянув во внешне безразличные Женькины глаза, я решилась открыться.

— Да, сделала. Я переписывала его портрет несколько раз, пока глаз не стал живым. И решила, что буду ходить все воскресенья на Арбат и помогать тем, кто… — Я задохнулась, изо всех сил не желая говорить о смерти, и с трудом нашла замену: — Кто в этом будет нуждаться.

— Трудно было — переписывать?

— Трудно, — призналась я. — Но, мне кажется, потому, что первый рисунок оставался у его брата. Правда, поручиться за это не могу.

— Сколько портретов получилось?

— Штук семь.

— И как ты это делала?

— Ну… Закрашивала глаз, чтобы не вытек. Ластиком убирала шрам.

— Трудно было?

— Было. Всё возвращалось.

Отвечать было легко: наконец-то есть с кем почти профессионально поговорить о том, что меня беспокоит.

— Думаешь, было бы легче, если бы первоначальный портрет оставался у тебя?

— Думаю — да. — И тут я заметила, что Женька выглядит странно похудевшим и побледневшим. — Женя, а ты что? — И осеклась, сообразив. — У тебя…

После молчания он всё-таки отозвался:

— Да, у меня… Прорыв. — Он ссутулился. — Когда я узнал о твоём автописьме, долго не мог принять тот факт, что ты, дилетант, даже хуже — примитивист, обладаешь таким даром. Я читал всё, что нашёл по теме, и выяснил: оказалось, что автописьмо в основном свойственно именно людям, не умеющим рисовать. То есть тем, кто вообще ни разу не художник. Я два года занимался по тем методикам, которые нашёл, чтобы выработать эту способность. А потом надоело. Но вчера вечером я хотел написать автопортрет…

Он замолчал — почти лёг скрещёнными руками на руль. Дышал тяжело и неровно. Не выдержав его молчания, я подтолкнула:

— И кто это был?

— Двоюродный брат. Он сейчас в армии. Что с ним — говорить не буду. Но… Значит, можно вытащить его…

— Начнёшь прямо сейчас? — осторожно спросила я.

— Да. В универ уже не поеду. Спасибо, что сказала. — Он наклонился ко мне и поцеловал в щёку. — Я уже напсиховался, но ты… Спасибо.

— Удачи, — сказала я, выходя из машины.

Постояла немного у подъезда, проследив, как машина рванула с места, и зашла домой. Дома — пусто. Только Мурзила, подошедший посмотреть, как я снимаю обувь и несу сумки сначала на кухню, а затем — к себе. Поставленные в вазу бархатцы кот сурово и вдумчиво обнюхал и ушёл на кухню — спать на холодильнике.

А я некоторое время постояла, думая о Женьке, а потом вздохнула: Порфирий, небось, ждёт проделанной работы. Пора думать о перепечатке.

Модернизировала рабочий процесс перепечатки просто: если сначала я перепечатывала сканы, собранные в папке, из-за чего приходилось то и дело заглядывать из файла в папку, то теперь просто скопировала все присланные листы и спокойно занялась делом. Порфирий прислал довольно много сканов. С наступлением осени клиентов для меня прибавилось. Но управилась я с работой быстро. Повезло. Мама пришла с работы, мы с ней пообедали, я за столом рассказала, что придумала для облегчения работы, а она взяла и предложила себя на роль «диктатора»!

Правда и то, что почерки на сканах её просто потрясли.

— И ты вот это всё читаешь?!

Я только улыбнулась.

Мама у меня, как дети говорят, мировая. Работала технологом на заводе, ушла на пенсию рано — «вредный» цех. Она не очень общительная, зато очень домашняя, за что её нежно мы оба любим — и папа, и я. А ещё, несмотря на некоторую замкнутость, она неплохо разбирается в людях… Очень хотелось бы поговорить с нею обо всём, но… Не рано ли? Пока ведь я справляюсь с ситуацией…

Закончили гораздо раньше, чем я смела надеяться.

Мама ушла смотреть очередной сериал, а я переслала файлы Порфирию, получила от него подтверждение, что он получил их, и новые сканы, но этих было мало — и я справилась с перепечаткой без мамы.

Некоторое время посидела перед компьютером, а потом выключила его.

Хотелось посидеть, помечтать о мужчине-осени.

Вспомнилось, как хотелось нарисовать его разноцветными карандашами.

А мысли то и дело сворачивали на Женьку. На то, как он сейчас пытается изменить ситуацию. И, вместо того чтобы вспоминать Костю, я вспоминала, как то и дело погружалась в отчаяние, когда рисунок с его лицом постоянно менялся в худшую сторону. Каково сейчас Женьке проходить то самое состояние, которое я пережила с трудом? Мне ещё и легче было: я спасала незнакомого мне человека. А Женька сейчас смотрит в глаза мёртвого брата.

Всё. Больше не могу стоять в стороне.

Освободила от ненужных теперь листов свой стол. Прислонила к стене новую пачку альбомных листов, как делала это, спасая Костю. Заточила карандаш, выдохнула и представила в воображении Женьку, его узковатые светло-зелёные глаза.

Я никогда не рисовала его. Как-то даже мысли не было.

Но уже с первых линий поняла, что под острием карандаша появляется не просто лицо, а что-то страшное. Когда, дорисовав до более-менее понятного, сообразила, что передо мной, сидела некоторое время в ужасе, глядя на карандашный рисунок. Когда пришла в себя, пришлось снова включить компьютер. И взять мобильный.

— Женя, пришли мне на почту снимок своего брата.

— Зачем? — удивился он.

— Хочу помочь.

— Но… — И понял. — Ты начала рисовать меня? И… видела?

— Да. Давай присылай быстрей. Может, успеем. Вместе, мне кажется, мы сильней.

— Высылаю.

Снова переживать такое страшно. Рисунок с сожжённым человеком, чьего лица почти не разглядеть, постоянно пытался пробиться сквозь моё сильнейшее желание нарисовать весёлого молодого человека, который радостно улыбался мне с фотографии, присланной Женькой… Были мгновения, когда я отчаивалась, потому что мне всё казалось: рисунок со здоровым человеком должен получиться прямо сейчас!

Кажется, у Женьки была та же проблема.

Он позвонил ближе к вечеру.

— Алёна, скажи мне, что получится! — почти прорычал он.

— Получится! — злобно ответила я — так, что он поперхнулся: не ожидал, что я могу таким тоном?… — Жень, запомни: я рисовала Константина несколько дней! И я была одна. Нас — двое! Не забывай об этом! И ещё не забывай: если сегодня что-то получится, завтра может вернуться плохое! И снова придётся рисовать. Понял?

— Понял.

Никогда не думала, что буду радоваться: Костя не позвонил, не приехал. Я погрузилась в самую настоящую войну. Я воевала не то с человеком на снимке, не то с рисунком. Мне уже было всё равно. Сосредоточение на рисунке было полным. Я даже не видела, что в первый же день такой работы поменяла уже не первый лист, хотя в случае с Константином новый рисунок появился только на следующий день — из боязни, что порву старый, самый первый. Я вглядывалась в лицо со снимка, переводила его линии на лист бумаги, линии искажались — стоило мне только моргнуть… Вставала из-за стола несколько раз: закапывала усталые глаза каплями, прогибалась в занемевшей пояснице — и снова возвращалась к рисункам.

Когда глаза парня со снимка взглянули на меня с рисунка, я заплакала. Слёзы катились по щекам, я их вытирала и думала: как получается, что способности даются таким слабым, как я? Почему именно мне? Вон — Женька. Он сильный, многое может выдержать. А я плакса… Много ли мне надо, чтобы зареветь? И почему именно я должна утешать Женьку? Уверять, что всё получится? Он сам должен в это верить.

Да, я несправедлива. Не будь Женьки, мне бы, с моим проклятым даром, было гораздо тяжелей. Но сейчас я думала, жалея себя. Может, от усталости…

Снова позвонил Женька. Несколько смущённо он сказал:

— Алёна, мне кажется… Ну…

— Не кажется, — сипло сказала я. — У меня тоже получилось. Глаза. Живые. Завтра с утра придётся начать сначала. Тебе в университет — я продолжу работать.

— Спасибо, — сказал и отключился.

А я встала, подровняла стопку листов с рисунками, снова положила на стол, а сверху положила снимок парня. Как там, у Тургенева? Мы ещё повоюем!

7

Вечером пожелать спокойной ночи заглянула мама. Её взгляд снова скользнул по двум букетам, украсившим крышку швейной машины, превращая её в цветочный постамент. И снова мама ничего не сказала, только чуть улыбнулась. Я про себя фыркнула. У меня мама такая: обязательно дождётся, пока я сама всё не выболтаю. Знает — долго не продержусь.

— Алёна, тебе не кажется, что в твоём гардеробе не хватает вещей поярче?

— Знаешь, мам… Как ни странно — кажется, — улыбнулась я.

— Если понадобятся деньги — не молчи.

— Ладно, мам, скажу. — Я засмеялась и, благо она подошла совсем близко ко мне сидящей, крепко обняла её за талию и прижалась ухом к животу. — Только пока спрашивать не буду, потому что деньги есть. Сама видела, сколько заказов.

— Тем более надо бы обновиться, — задумчиво сказала мама. — Пока деньги есть, оденься. Не трать понапрасну. Спокойной ночи, дочь.

— Спокойной, мама.

Она ушла. Вслушиваясь в звуки позднего вечера в нашей квартире, я уловила момент, когда смолкло активное бормотание телевизора. И стало тихо.

А Костя так и не позвонил.

Вздохнув, я встала из кресла, в котором, взобравшись с ногами, сидела, уставившись на стену напротив — на швейную машину с цветами. Выключив свет, сделала несколько упражнений для глаз. Упражнения нашла в Интернете, но пользовалась ими нечасто. Сегодняшний день — сплошная нагрузка на глаза. Поневоле вспомнилось, что иногда и их надо приводить в порядок…

Потом снова включила свет — посмотреть на последний портрет Валеры — брата Женьки. Придирчиво оглядев его, поняла, что нарисованные, ожившие глаза не изменились, и снова попробовала стереть рвано мозаичные линии сгоревшей кожи и прорисовать лицо отчётливым и чистым. Не получилось. Я агрессивно и насупясь посмотрела на портрет. Ничего! Ещё не вечер! Поддашься!

Только потянула на себя одеяло, вроде уже не в силах открыть тяжёлые веки, как писк мобильника заставил подскочить: эсэмэска!

«Привет. Спишь?»

Будто услышала его голос — заботливый и в то же время насмешливый. Ишь… Не позвонил, потому что боялся разбудить. Поэтому — сообщение. От понимания меня словно закутало в мягкое тепло.

На цыпочках подошла к двери и плотно закрыла её. Мурзила занял уголок рядом со мной, на кровати, и пока бродить по квартире не будет. Начнёт после двух ночи. А значит, можно поговорить при закрытых дверях… Как он поздно. Зато позвонил! Даже не надеясь, что я ещё не сплю!

Я снова укрылась одеялом: в квартире прохладно, до батарейного тепла ещё жить да жить. И быстро отстукала: «Привет. Нет ещё».

«Поговорим?»

«Ага. Только я позвоню сама, ладно? Чтобы родителей не разбудить».

«Жду».

Нашла номер в телефонной книжке, позвонила. В ожидании ответа погладила Мурзилу. Кот немедленно замурлыкал, а потом увидел, что сижу, и свалился мне на ноги. Тяжёлый, но главное — тёплый.

— Доброй ночи, — сказал в ухо мягкий голос.

Я невольно подняла голову на посторонний шелест у окна. Присмотрелась и прикусила губу: ошалевший от ночной безнаказанности ветер швырнул на карниз сухие листья, которые по металлу проехались с суховатым шуршанием… Так-так… Вот, значит, как звонит мужчина-осень!..

— Доброй, — всё ещё улыбаясь, откликнулась я. — Ты почему так поздно? — И вредным голосом добавила: — Деловые люди должны строго соблюдать режим дня!

— Время — детское, — легкомысленно сказал он. — А ты? Что делаешь ты, если до сих пор не спишь?

— Сейчас что делаю? — уточнила я. — Сейчас я старательно глажу кота, который лежит у меня на коленях. Вот.

Ожидала услышать шутку или смешок. А услышала (или мне только показалось, что услышала) затаённое дыхание. И даже немного испугалась: а что я такого сказала?

— Кот большой?

— Ну-у… Средних размеров. Но неплохой такой упитанности.

— Алёна, — вкрадчиво сказал он, и я услышала в его голосе странные нотки. — А ты не могла бы, гладя кота, думать, что гладишь меня по голове?

Опомнившись, я зашипела в трубку:

— Ах ты… Ах ты…

— Развратник, — самодовольно подсказал Костя.

Тихонько посмеялись. Вроде ничего особенного — в обмене репликами, но было смешно, как заговорщикам, которые, в отличие от других, понимают внезапно получившуюся шутку в сплетении своих, известным только им двоим тайных знаков.

— Алёна, завтра подойти в сквер не могу, — предупредил уже серьёзный Костя. — На работе запарка.

— И хорошо, что не можешь, — сказала я, решившись. — У меня столько заказов, что начальство меня отпустило на дистанционную работу — на дому.

— Неплохо, — оценил он. — Значит, вечером ты можешь быть свободна?

— Наверное, да, — осторожно согласилась я.

— Алёна, у меня необычная просьба. Я хочу сводить тебя в одно тихое, но удобное местечко с вкусными блюдами. Там можно посидеть в отдельном кабинете и вволю наговориться. Согласись, мы друг друга знаем пока ещё недостаточно. И поговорить нам необходимо о многом.

— Я-то согласна, — немного озадаченно сказала я. — Но что это за место?

— Скажем так, что там довольно демократично… — Костя прервался на паузу. Мне даже показалось, что он не решается мне что-то сказать, чтобы я не воспротивилась этому чему-то. Поневоле насторожилась. А он легко сказал: — Алёна, а ты ходишь только в джинсах? Или найдётся в гардеробе что-то более женственное?

Дался им всем сегодня мой гардероб!

— Найдётся, — спокойно ответила я. И повторила уже медленней, вдруг сообразив, что мне ужасно любопытно, куда он меня на этот раз поведёт: — Найдётся…

— Прекрасно, — удовлетворённо сказал Костя. — Я заеду за тобой часам к семи вечера. Будешь готова к этому времени?

— Да.

— Тогда — спокойной ночи, солнышко. — Последнее слово он произнёс так, что я открыла рот, впитывая его сочное звучание.

— Спокойной ночи, — машинально пробормотала я, расцветая от этого его даже не ласкового, а поразительно чувственного — солнышка.

Засыпала, повторяла, как молитву, только одну его фразу: «Согласись, мы друг друга знаем пока ещё недостаточно».

… Утро началось с воинственной ноты: я мгновенно проснулась и вспомнила главное — у меня впереди война! Выпрыгнула из постели (Мурзила тут же улёгся на тёплое местечко) и помчалась к столу. Не глядя, включила настольную лампу. Наточенные вчера карандаши, словно боевые снаряды, лежали ровно в ряд, и я, быстро орудуя ими и ластиком, принялась сражаться с рисунком, который, как и предполагала, уже изменился на худший вариант событий. Настроена я и в самом деле была драчливо — и на обязательную победу, да и помнила, что вчера-то у меня получилось! И, яростно рисуя глаза парня, я мысленно подбадривала Женьку, который, наверное, уже снова склонился над своим листом с портретом брата: «Не бойся, Женька! У нас получится! Вытащим твоего брата! Ты не представляешь, Валера, как тебе повезло с нами! Как тебе повезло с братом!»

На этот раз глаза ожили быстрей. Усилие, выжавшее из меня чуть не все силы, отчётливо сказалось на рисунке. Эти глаза были не отражением тех, со снимка. Они были тревожными, но живыми… Возможно, я придумываю. Но мне показалось — так.

Дальше дело не сдвигалось с места. Я решила, что на эти утренние часы снова оживших глаз на рисунке довольно.

На всякий случай послала Женьке сообщение: «Глаза восстановила!» Ответ не замедлил: «Я тоже!» Я с облегчением выдохнула: он не опустил рук при виде утреннего рисунка. Хотя… Он не плаксивая девчонка, как я. Жёстче. А значит — вдвоём выдюжим!

Включила компьютер около половины девятого — начальство приходит к восьми, посмотрела почту. Пока Порфирий выслал сканы только двух текстов. Тексты небольшие. Сделаю быстро — почерк хороший у обоих авторов.

Значит, можно заняться личными делами.

— Таня? Привет. Ты ведь к десяти? Помоги. Если Пашка возражать не будет (что? Он на дежурстве сегодня?), можешь прийти к открытию того магазина, в котором мы однажды с тобой были? Мне срочно нужна одёжка. — Ликующий вопль подружки по телефону заставил засмеяться. — Всё, я собираюсь и одеваюсь. Пока!

Мы встретились на остановке.

— Зацени! — строго сказала Таня. — Я даже не спрашиваю, что тебе нужно и для чего. Ты мне только скажи одно: в каких тонах?

— В осенних, — жмурясь на солнце, сказала я. — Мне нужно что-то в красках осени.

Подружка подняла бровь.

— Так. А когда ты нас познакомишь?

— Когда буду уверена.

Бровь опустилась. Про роман с Антоном Таня знала в подробностях.

— Ну ладно. Скажи хоть, как его зовут.

— Константин.

— Мм… Основательно.

Я подозрительно покосилась на неё.

— То есть — основательно?

— Звучит основательно. Да и само имя, насколько понимаю, значит «постоянный».

Я вспомнила белую девушку. Скептически подумала: «Ничего себе — постоянный… Но. Если я помню о белой девушке, что я-то делаю рядом с Костей? Почему я легко с ним разговариваю, хотя знакомство у нас… — Вздохнув, мысленно пожала плечами. — Зато с ним спокойно. Любопытно, а что было бы, вздумай я сопротивляться его желаниям?» Пока с болтающей обо всём на свете Таней шли к магазину, вспомнилась ещё странная парковая прогулка, которую Костя легко превратил в праздник для меня. Как я не хотела идти в кафе! А он легко настоял на своём, лишь слегка подправив моё и своё желания: уступил моему страху, но моего присутствия в парке добился… Упрямый или упорный?

Почему-то всё больше казалось, что лучшая его характеристика — целеустремлённый. Если он поставил перед собой цель, идёт к ней, легко убирая все препятствия. Вопрос только в том, что за цель он преследует, сближаясь со мной? Что-то мне не верится, что Костя может возжелать меня в жёны. Как того, наверное, хотела бы я. Со своими желаниями я тоже не определилась. Пока знаю только одно: мне хочется быть рядом с ним.

Магазин, который Таня не просто любила — обожала всем сердцем, занимал довольно просторный цокольный этаж. На первый взгляд, он казался небольшим. Потому что вещами был забит под завязку: между выпирающими со стендов вешалками ходить приходилось боком! Чего здесь только не было! Его восточные хозяева устроили настоящий базар, где можно было найти вещи, совершенно необычные. И цены поражали воображение: возьмёшься за грошовую вещь, а рядом свисает вещь с поистине астрономической ценой!

Спускаясь по лестнице, Таня спросила:

— По какому принципу смотрим?

— Собираем вещи, которые подойдут мне, — раз. И осенняя расцветка — два. Начнём с поиска юбки, а потом — всё к ней.

Поскольку магазин только что открылся, мы стали его первыми покупателями.

Таня с порога оглядела помещение и, счастливо вздохнув, нырнула в дебри вешалок. Я же сначала потопталась на месте, не зная, откуда начать, а потом медленно пошла вдоль стены с трикотажем. Вздрогнула от движения впереди. Хозяин магазина выскочил передо мной неожиданно, как мячик, — невысокий полный мужчина характерной восточной внешности: обритый, круглое лицо, большие тёмные глаза под широкими длинными бровищами, между крупным носом и большим ртом — тонкая полоска чёрных усов. Он поклонился мне с улыбкой, и я от неловкости выдавила:

— Здрасьте.

Как хозяин обрадовался!

— Здравствуйте-здравствуйте, девушка! Что мы ищем? Чего хотим?

С сомнением и неловкой же усмешкой глядя на него (неужели пусть даже в своём магазине он наизусть знает, какие у него вещи есть?), я всё же объяснила:

— Мне нужна юбка на нынешнюю погоду. Цвета осени.

Он смешно надул губы, возведя глаза к потолку, а потом поднял палец с выразительным: «О!» и пропал в каком-то из одёжных коридоров. Удивлённо похлопав глазами вслед пропавшему хозяину, я шёпотом позвала:

— Таня-а! Ты где-е?

И услышала жалобное:

— Я ничего не могу найти для тебя, но для себя… Ы-ы… Пашка меня убьёт!

Она вынырнула из одёжных джунглей почти одновременно с хозяином — только с другой стороны «опушки». Хозяин спешил ко мне, торжествующе потрясая вешалкой с чем-то пёстрым. От вида этой вещи ещё издалека я замерла на полушаге к Тане. Проследив мой взгляд, подружка восхищённо выдавила:

— Ой, блин!

Подойдя ко мне, хозяин вручил мне прямую, корректно короткую юбку с потрясающей расцветкой: на чёрном фоне, с еле заметными вкраплениями тёмно-зелёного, летели оранжево-коричневые листья!

Разглядев ткань, я уже со страхом («Хочу! Но ведь…») сказала:

— Мне нравится. Но… Я цену не потяну!

Хозяин магазина снисходительно улыбнулся и вытащил этикетку. Таня первой разглядела цифру и завизжала от восторга:

— Всего лишь?!

Мы с хозяином посмотрели друг на друга.

— Понимаете, — нерешительно сказала я. — Мне бы теперь к этой юбке подобрать комплект. Ну, всё остальное.

— Девушка, назови пределы суммы — и мы тебе всё устроим как в европейском бутике, — спокойно отозвался хозяин.

И устроил. Да ещё на кассе сказал, что как первым покупателям он сделает нам скидку, а потом — как покупателям, набравшим определённую сумму, — опять скидка! И, лишь когда самолично упаковал наши покупки, добавил, что нам повезло на скидки, потому что сегодня он сам в магазине.

Счастливая Таня пританцовывала на улице, а потом на остановке, где мы ждали троллейбуса — ехать ей на работу. Успокоившись, она спросила:

— Алён, а почему ты решила купить всё в оттенках осени?

— Костя мне нравится — скажу правду. Не знаю, что там у нас в будущем и могу ли говорить о будущем. Не знаю даже, могу ли объединять его и себя — в нас… Но пока есть возможность быть с ним… В общем, где-то я однажды прочитала: хочешь, чтобы человек чувствовал себя рядом с тобой уютнее — будь ближе к нему хотя бы в его любимых цветах. Ну и… Если быть честной до конца, мне нравятся эти оттенки.

— Они тебе не просто нравятся, — задумчиво сказала Таня. — Ты ещё и сама в них хороша — правда-правда! — А после молчания и вглядывания в дорожную даль, не идёт ли нужный транспорт, неожиданно добавила: — А ведь Пашке я так и не довязала свитер — тот самый, который серо-голубой. А ему очень нравится этот цвет. И костюм у меня голубой… — И погрузилась в думы.

Выжидая, пока выйдут приехавшие пассажиры, Таня вскользь и мечтательно заметила мне:

— Волосы не распускай! К этому — только что-нибудь небрежное на голове!

И уехала, бережно прижимая к себе несколько пакетов.

Время поджимало: предстояла ещё работа от Порфирия. Но, перед тем как поехать домой, я заскочила всё-таки в ближайший «Книжный» и прикупила несколько больших листов ватмана, а также ещё одну пачку цветных карандашей.

Я словно качалась на какой-то странной волне, вздымающей меня и моё внутреннее состояние. Она несла меня, едва я вспоминала Костю. И эта волна придавала странно восторженное впечатление всему, что встречалось мне. «Книжный» казался мне необыкновенно воздушным, пронизанным солнечными лучами. Пассажиры в троллейбусе — все поголовно загадочно улыбались, таинственно притихнув. Я не ходила — летала. И ничто не могло испортить этого странного состояния, когда летящие по довольно сильному ветру листья казались чуть не родными.

И даже машина у подъезда, у которой нервно постукивал кулаком по дверце Михаил, меня не напугала. Хотя я сразу увидела внутри салона белую девушку.

— Мы хотим поговорить с тобой! — заявил Михаил. Кажется, он-то как раз говорить не хотел, потому что смотрел на меня чуть не испуганно и постоянно морщился. Он даже приказывать толком не мог, хотя явно хотел. — Сядешь в машину?

— Вы мне — не нужны, — спокойно сказала я и села на приподъездную скамейку. — Это я вам нужна. Поэтому будем говорить, сидя здесь. Что вы хотите?

Белая девушка неохотно выбралась из машины. Садиться на скамью она не стала. Очень уж удобная получилась для неё позиция — смотреть на меня сверху вниз. Но ещё раньше я разглядела её и поняла, что рано или поздно Константин перестал бы, мягко говоря, поддерживать с нею отношения. Называйте меня самоуверенной или возомнившей о себе невесть что, но я была убеждена, что белая девушка не то, что надо Косте. Она была слишком… инертной, что ли. Вся какая-то томная, вялая. Особенно поражал её рот. Губы вывернуты, как у Джоли, но у Джоли рот выглядит при этом как-то естественно. А у белой девушки они казались бесформенно-мясистыми. Честно говоря, я отчётливо запомнила из её внешности только губы, а воспринимала в целом как нечто неповоротливое, хотя и была она очень элегантно одетой и с хорошенькой фигуркой — особенно в обтягивающей меховой курточке и в белых джинсах. И поначалу я сидела, удивлялась, как вообще Костя мог с нею ходить — это он-то, такой энергичный!

— Я не буду с тобой говорить, — вяло сказала белая девушка, перемежая обычные слова откровенным матом (я поморщилась из-за контраста внешности и издаваемых ею слов). — Только хочу, чтобы ты знала: тебя рядом с Константином не должно быть. Иначе испорчу тебе жизнь. Миша!

Михаил суетливо вынул из кармана куртки целую пачку фотографий.

— Вот! — торжествующе сказал он, стараясь не слишком близко подходить ко мне. — Вот это Костя получит, если ты не отстанешь от него.

Ладно хоть, в отличие от девицы, он не употреблял мата.

Я взяла у него снимки, чего он никак не ожидал, — даже вытянула из пальцев. И стала рассматривать. Я и Женька плечом к плечу сидим в его машине. Он целует меня.

— Это появится в телефоне Константина, если ты не отстанешь от него.

Посидела, глядя на фотографии, потом посмотрела на этих, ухмылявшихся мне в лицо, и хладнокровно сказала:

— Если он поверит этому, это будет не Костя. А на ваше мне — «отстань»… Михаил, скажи откровенно: Косте нравится со мной быть; что будет, если я заявлю ему, чтобы он больше не появлялся в моей жизни? Ты же его брат, ты его хорошо знаешь. Ну? Что будет? — Парень замер. Лицо его сразу вытянулось, стало каким-то жалобным. И пожала плечами и закончила: — Вот именно. Всё зависит не от меня. Всё зависит только от него.

— Ты… — Белая девушка как-то странно пожевала губами. — Ты не понимаешь, с кем связалась. Девочка, это чужой тебе мир. — Она говорила снисходительно, хотя я предполагала, что она младше меня. — И, если я уж захотела чего-то, будет по-моему, а не по желанию какой-то замухрышки.

И важно поплыла к машине.

Михаил неуверенно протянул руку к снимкам.

— Зачем тебе Костя? — негромко спросил он. — Если у тебя уже есть дружок?

— Это не дружок. Это друг и коллега. Он всего лишь поцеловал меня в щёку, потому что я согласилась помочь ему с делом.

— Вера испортит тебе жизнь, — как-то безнадёжно сказал Михаил. — Она из очень богатой семьи, а они там привыкли, что всё по их идёт. Откажись от Кости. Иначе она сломает тебя. Говорить-то она не умеет, зато действует на раз.

— Ты не понял, Михаил, — пожала я плечами. — Не в моих силах изменить ситуацию. Здесь главная не я. — Но, договаривая, поняла, что и его мнения изменить не смогу.

Они уехали, оставив осадок опустошённости и какой-то безнадёги. Белая девушка по имени Вера не умела профессионально запугивать. Но в её убеждённости, что она сумеет испортить мне жизнь, сомневаться не приходилось. Она немного напугала меня…

Но она же и прояснила мне ситуацию — для меня самой. Да, я мало знаю Костю. Но мне хочется, чтобы он остался со мной. Мне нравится мужчина-осень. Рядом с ним я чувствую себя уверенно и спокойно. И, если будет возможность, я буду защищать своё место рядом с ним.

Уже очутившись дома и разгрузив сумки, я напрочь забыла о своём желании померить ещё раз свои новые покупки. Я убрала всё со своего письменного стола, расстелила на нём лист ватмана, побежала на кухню наточить цветные карандаши.

Автописьмо впервые настигло меня за обычным рисунком. Я не помню, как рисовала. Помню только сумасшедшее впечатление бушующей метели, которая меня закружила, помню свежие запахи палой листвы, её пьянящую и возбуждающую горечь.

… Спустя два часа я повесила на стену, над письменным столом, лист, на котором по увядшей зелени стремительно шёл мне навстречу Костя, а вокруг него буйствовало всеми оттенками багрянца яркое лиственное разноцветье!

8

Наверное, автописьмо виновато, выжав из меня все силы для этого рисунка. Я, не раздеваясь, рухнула на покрывало своей кровати, и, успев велеть себе: «Я только полежу!», полетела дальше — в тёмные глубины крепкого сна.

Выплывать после этого падения было тяжело. Но сон становился прозрачней, и мне начали сниться люди. Призрачные фигуры постепенно оформлялись, и вот первым появился Костя. Он стоял спиной ко мне, держась за какие-то перила — высоко оглядывая местность внизу. И даже во сне мне так захотелось, чтобы он обернулся! Мне даже показалось — я позвала его. Ветер, трепавший его тёмные волосы, будто затаился, когда он оглянулся — с улыбкой победителя! И я во сне улыбнулась ему и его радости, удивлённая: почему — победителя?… Где-то неподалёку прошёл Женька, сгорбившись от усталости, и это его понурость заставила с сожалением вспомнить прямо во сне, что пора просыпаться.

Проснулась тяжёлая-тяжёлая — так расслабилась. Или нагулялась хорошо.

Первым делом подошла к столу — улыбнулась идущему мне навстречу Косте (с листа ватмана) и только затем взяла листы с портретом Валеры. Улыбаться перестала сразу, немедленно схватилась за простой карандаш и ластик и принялась заново прорисовывать черты лица, опять сморщенные от огня. Но время от времени поднимала голову, чтобы увидеть насмешливый взгляд сильных тёмных глаз Кости, вздохнуть с облегчением, что он рядом, и снова согнуться над непостижимой до сих пор разумом, немыслимой ранее работой.

Наконец наступил тот предел, который я замечала и ранее. Предел, когда рисунок уже не подчинялся моей руке, оставаясь на добранной высоте. Да и каким-то шестым чувством я сама поняла, что всё — дальше прорисовка не пойдёт.

Отложила портрет в сторону, прикрыла его, чтобы мама не увидела и не испугалась, другим листом. После чего села за компьютер, уже привычно распечатала присланные сканы и принялась за работу.

Необходимость сосредоточиться на почерках и, не дай Бог, перепутать похожие слова, порой различающиеся одной буквой, быстро настроила только на деловой лад. Работа бесконечной не была. Через первые полчаса я позволила себе отдохнуть на кухне, сварив кофе. Через следующие — получился яблочный перерыв. Похрумкала, с улыбкой вспоминая, с каким удовольствием поедал Костя сочнейшие грейпфруты. Третий перерыв был короток: распечатанные листы закончились, и я «сбегала» на почту, после чего распечатала ещё несколько сканов нового текста. Повеселев от воспоминания, что рабочий день в конторе скоро кончится, я с новыми силами набросилась на клавиатуру, и вскоре освободилась полностью, переслав Порфирию последние файлы.

Затем, улыбаясь сама себе, смущённо ушла с линии взгляда Костиного портрета и повертелась в новом одеянии перед зеркальной дверью шкафа. К осенней юбке хозяин магазина предложил мне короткий чёрный жакет, но не сплошного чёрного цвета, а еле видно мерцающего теми же оттенками, что и юбка. Люрекс мерцал, не позволяя цвету превратиться в излишне мрачный. Разглядев себя со всех сторон, я фыркнула. Чёрные колготки есть. Последний штрих — тёмно-коричневые ботильоны. Ой, нет! Последний штрих притаился где-то в глубинах моего одёжного шкафа. Я залезла в его дебри и нащупала коробку с шарфами. Ага. Вот он, длинный чёрный палантин, с изысканно выписанными по нему «индийскими огурцами» приглушённых жёлто-красных тонов. Если Костя повезёт меня куда-нибудь, где прохладно, я выну из сумочки — тёмно-красной, с зелёными зигзагами, этот шарф — и всё будет хоккей!

Сев на кровати и задумчиво глядя в отражение, я подумала: «Так. Теперь для полного счастья нужен мужчина, не заинтересованный в этой истории. Вопрос — кто?»

Мысленно перебрав знакомых, я остановилась на муже Тани. На Паше. Он работает в полиции, где-то в каком-то секретном отделе. Подозреваю — в наркоконтроле. Таня, не зная о том, проговорилась. Сказала, что муж с коллегами празднует какой-то профессиональный праздник, а я ещё утром слышала, что день посвящён работникам наркоконтроля. Несмотря на то что при редких встречах Паша казался добродушным увальнем, я уже поняла, что соображает он быстро. То есть, примерно, как Костя. Знакомство у нас, конечно, с ним шапочное. Но его номер в моём мобильнике есть. И пару раз он звонил сам, чтобы узнать, где Таня и долго ли она будет гулять со мной.

Теперь надо вспомнить график его работы. Работает он сутки на трое. Вспомнив последний разговор с Таней, я посчитала на пальцах, и у меня получилось, что сегодня у Паши второй выходной. Время — ближе к вечеру. Значит — не спит. Но на всякий случай я не позвонила, а послала эсэмэску: «Паша, не спишь?»

Звонок последовал почти сразу.

— Нет, не сплю. Привет.

— Привет. Время на поболтать есть?

— Есть.

— Паша, у меня такая ситуация. Я познакомилась с одним человеком, — осторожно, подбирая слова, начала я. — Ему я тоже нравлюсь. Не знаю пока, что из нашей дружбы выйдет, но сегодня мне в категоричном тоне велели отстать от него. Иначе… ну, жизнь испортят. Паша, ты мужчина. Посоветуй: говорить ли моему знакомому о том, что мне грозит? Ну, о том, что ко мне приходили?

— Алёна. Ты сказала — грозит. Чем конкретно тебе угрожали?

— Ну-у… — И я решилась. — Есть ещё один человек, с которым у меня чисто дружеские и рабочие отношения. Мы с ним сидели в машине, договаривались о работе. Я согласилась помочь ему в трудном деле. Он меня поцеловал в благодарность. В щёку.

— Понял. Фотографии. А почему ты не можешь Первому рассказать о работе, предложенной Вторым?

После недолгого молчания («Хм. Хороший вопрос!»), справившись с мыслями, я ответила:

— Эта работа похожа на твою: она во благо, но лучше о ней Первому не знать.

— То есть Первому ты пока не настолько доверяешь.

— Понимаешь, он из довольно богатой семьи, а я не хочу, чтобы он смотрел на меня, как на… В общем, я хочу, чтобы он смотрел на меня, как на женщину, а не как на человека, который постоянно занимается фиг знает чем.

— Так. Если скажешь о фотографиях, он вытянет из тебя всё. Я бы так точно сделал. Поэтому посоветовать могу только одно: скажи о наезде, но промолчи о фотографиях. Кстати, он того, Второго, хоть раз видел?

— Мельком.

— Если фотографии всплывут, можно попробовать настаивать на фотошопе, — сам с сомнением предложил Паша. — Правда, если Первый ревнив, он немедленно пойдёт выяснять. Да и… Если у вас и дальше всё будет хорошо, но фотографии всплывут, боюсь, осадок между вами останется. Я, например, не терплю недоговорённости в таких делах.

— Спасибо, Паша. Ты мне здорово помог.

Итак, в главные вылезла проблема вранья. Точнее — проблема нежелания врать Косте.

При том, что создалось впечатление: Костя не любит таких вещей, которые выбиваются из будничного потока жизни (больше меня об автописьме не расспрашивал), а Женя вряд ли захочет, чтобы его тайну кто-то узнал (он вообще человек скрытный), — говорить о фотографиях нельзя. Ведь Женькина способность к автописьму — это очень личное. А если я скажу Косте, он тоже узнает. Чужую тайну. На которую не имеет права.

Позвонить Жене? Сказать, что меня шантажируют? И что кто-то другой, не совсем, мягко говоря, симпатичный ему, должен узнать, что он владеет автописьмом? Нет. Только не сейчас, когда Женя с трудом приходит в себя от зримых им воочию последствий проявившейся способности.

Подытожим.

Скажу о фотографиях, но не сейчас.

Сейчас я расскажу Косте о визите белой девушки Веры и его младшего брата. И о цели их визита. О шантаже промолчу.

А если… А если эта Вера уже выслала фотографии на его телефон?

Поднявшись с кровати, на которой до сих пор сидела, я подошла к цветному портрету Кости, постояла немного перед ним и негромко сказала:

— Тогда всё будет зависеть от твоего доверия ко мне. Но знай, что потерять тебя будет… больно.

Некоторое время стояла, задумавшись, сообщать ли Жене о шантаже. Но, как ни думала, в голове застряло только одно: надо поговорить об этом с младшим братом Кости. Даже странно.

Женя позвонил сам, как будто специально подловил момент или почувствовал, что я снова села за портрет его брата.

— Дальше глаз не получается, — глухо сказал он.

— Но глаза живые! — возразила я. — А значит, Валера будет жив! Это главное. Сейчас надо выждать, пока он переживёт этот пожар, а потом займёмся его ранами. Так было с Константином. Помнишь? Я в последний раз не рисовала его шрамов — ты же видел! Они сейчас постепенно пропадают.

— Точно. Я и забыл. Алёна, спасибо.

— На здоровье.

Понять, за что спасибо, нетрудно. Уже не за то, что брата вытащили, — в чём я уже уверилась. Спасибо — что поддерживаю.

Прикусив тупой кончик карандаша так, что зубы ощутимо смяли податливое дерево, я помрачнела, снова вспомнив тех шестерых, которым даже не подумала помочь. Может, с опытом сейчас было бы легче справиться с бедой Валеры?

Костя позвонил в половине седьмого, когда я допечатывала последний текст, присланный Порфирием буквально в последнюю минуту рабочего дня.

— Буду у подъезда через полчаса.

— Хорошо! — только и успела ответить я.

Скептически глядя на замолкшую трубку, я тихонько рассмеялась: деловой!

Причёска, которая не придумывалась целый день, в цейтноте получилась мгновенно: расчёсанные волосы я подняла, скрутила в слабый жгут и шпильками закрепила на макушке. Получилось небрежно, но к наряду в целом подходило идеально. Как и предложила Таня… Быстро подчеркнула тенями на веки светло-карие глаза, мазнула помадой по губам. Посомневалась, тронуть ли пуховкой с пудрой скулы, и не решилась. Так — колечко на пальчик, позолоченный браслетик — на кисть, в уши — серёжки в форме листиков. Кажется, всё? Посмотрела в зеркало на то, что получилось. На мой вкус — неплохо. На мамин — тоже. Она зашла ко мне, расслышав, как я активно бегаю, явно куда-то собираясь.

Ахнула на меня. Ахнула, разглядев портрет Кости.

— Мама, конкретно пока ничего не могу сказать! — быстро, опережая её вопросы, предупредила я. — Познакомились, гуляем — пока всё.

— Ну и я пока не спрашиваю, — удивлённо глядя на портрет, сказала мама. — Но вот чего я не знала — что ты так хорошо рисуешь.

— Всего лишь — время от времени! — засмеялась я. — Закроешь за мной?

— Закрою. Счастливо тебе, дочь, погулять!

— Спасибо!

… Это не я опоздала! Это он приехал раньше!

Вылетев на приподъездное крыльцо, я остановилась, придержав дверь, чтобы не хлопнула. Костя, стоявший у машины, взглянул на меня и отвернулся в другую сторону: там подъезжала машина, и, кажется, он прикидывал, не отвести ли свою подальше. И вдруг резко снова посмотрел на меня. Ага-а! Он меня не узнал в первый раз!

Больше не обращая внимания на приближавшуюся машину, Костя быстро пошёл ко мне. Не успела я шагнуть с единственной ступени крыльца, он быстро взял меня за руку и поцеловал её. Неудержимо улыбаясь, я, тем не менее, смущённо глянула по сторонам. Хоть и приятно, но ведь неудобно — при соседях. Но вечер набирал обороты, во дворе народу не очень много было: две старушки неподалёку что-то обсуждали, женщины звали детей ужинать — и целая компания подростков, которым было не до нас.

— Ты восхитительна. — От его низкого, какого-то чувственно блаженствующего голоса меня пробрало мурашками по всему телу.

— Спасибо, — кашлянув, чтобы не слишком сипеть от радости, откликнулась я.

Он проводил меня в машину, и мы поехали… Я придумала свой осенний наряд правильно! На Косте были чёрные брюки и какой-то очень стильный джемпер, свободный и в то же время слегка натянутый на его плечах, но главное — цвет джемпера был тёмно-зелёный, с жёлто-красными прочерками!

В дороге он часто посматривал на меня, улыбаясь, а я с трудом держалась, чтобы не улыбаться во весь рот. И была счастлива, несмотря на тень, омрачавшую самый настоящий праздник.

Ни за что бы не начала разговора о том, что меня всё-таки беспокоило. Костя заметил сам.

— Выглядишь шикарно. Но почему-то нервничаешь. Боишься, что повезу не туда, куда надо? — насмешливо спросил он.

— Нет. С тобой теперь ничего не боюсь. — Глубоко вздохнув, я сказала: — Костя, извини. Мне не хочется говорить о неприятном, но придётся. Помнишь, как ты впервые пришёл ко мне на работу? А когда уходил, около твоей машины стояла девушка в белом. Вера.

— Откуда ты?… — с недоумением начал Костя и осёкся. Через несколько секунд уже спокойно сказал: — Продолжай.

— Вера сегодня приезжала ко мне. — Я осторожно взглянула на него, но Костя внимательно наблюдал за дорогой. — Она настоятельно хочет, чтобы я… перестала общаться с тобой. — Выговорив «общаться», я снова вздохнула — уже с облегчением: смогла наконец найти нейтральное слово!

— А ты?

— Что — я?

— Ты хочешь перестать со мной… — Он усмехнулся. — Общаться?

— Нет.

— Тогда забудь о ней. Я кое-что упустил из виду, но постараюсь, чтобы Вера больше не докучала тебе.

Больше по дороге мы не разговаривали, хотя у меня и было сильное желание утолить любопытство и узнать, сильней ли Костя семьи Веры, чтобы я могла снова на законных основаниях работать в фирме Порфирия. Но нутром понимала, что момент не тот. И лучше выждать нового, более подходящего. И скрёб к тому же червячок: вот Костя с претензией к Вере, а та — показывает фатальные снимки…

Но вскоре я забыла и об этой думушке.

Мы повернули с проспекта, по которому ехали, с трудом пережидая пробки на перекрёстках, на дорогу в старый микрорайон города. Здесь одно время мэрия пыталась застроить небольшой участок, вставляя высотки между двухэтажными домами, но затем резко отказалась от застройки. И микрорайон теперь представлял собой причудливую смесь типовых домов от современной архитектуры с солидными двух-трёхэтажными зданиями прошлых веков.

У последних, кстати, недавно появилась ещё одна особенность. Из зданий, чаще всего бывших чуть не временными бараками для тех, кто ждал своей очереди въехать в новые квартиры, они превратились в отреставрированные особняки, окружённые просторными газонами и крепкими оградами.

К одному из них мы и подъехали.

Трёхэтажное здание в быстро наступившей темноте издалека сияло огнями окон и скромными фонарями у входа. При ограде с кованой калиткой — чуть не воротами! — стояли несколько человек. Костя въехал на территорию дома, притормозил в нескольких метрах от калитки, не доезжая до особняка, — и к нам поспешил один из стоявших при ней. Обернувшись ко мне, Костя сказал:

— Твои слова — «с тобой ничего не боюсь». Помни об этом.

А потом открыл какой-то ящичек под панелью машины и вынул из него ветку с гроздью ярких багряно-красных цветов. Орхидея? Фаленопсис, кажется?

— Не бойся, — повторил Костя и воткнул веточку в верхний кармашек моего жакета.

Затем вышел из машины и, открыв дверцу, подал мне руку. Тот, плохо видимый в темноте и тусклом свете человек, ни слова не говоря, сел в машину Кости и уехал куда-то по дороге вокруг здания. А Костя положил мою руку на сгиб своего локтя и повёл меня к дому. Мне стало несколько неуютно уже у самого здания, когда стоящий при дверях человек важно нам поклонился. Мама… Это кто — швейцар?! Мы вошли, причём я лихорадочно вспоминала, были ли какие-нибудь опознавательные таблички на двери, которую нам распахнул швейцар, или на стенах рядом. Ничего не вспомнилось. Что же это за здание? Частный дом?

Прежде чем войти я решила сощуриться: а вдруг там яркий свет? После сентябрьского вечера по глазам дать может сильно. Но внутри оказалось очень уютно, и свет был какой-то тоже мягкий.

Мы прошли богато украшенный, но без излишеств зал («Прихожая, что ли?» — подумалось робко), и оказались в сквозном зале, где в «творческом» беспорядке были расставлены кресла — где в одиночку, где — кучно, а в них сидели мужчины и редко-редко женщины. Присутствующие кидали на нас взгляды, но никто не собирался подходить к нам, знакомиться или просто приветствовать. Правда, Костя кивнул кое-кому. Нам улыбались, но не более.

— Добрый вечер, Костя, — сказали чуть со стороны.

Я обернулась. Костя решительно вёл меня к высокому мужчине, лет за сорок, с коротким ёжиком седых волос. Он выглядел спортивным и тоже был одет как-то свободно: брюки и нечто похожее на плотную рубаху — во всех этих вещах чувствовался стиль человека, понимающего толк в одежде и умеющего её носить.

— Здравствуй, Аркадий, — отозвался Костя. — Разреши представить тебе мою спутницу — Алёну.

— Здравствуйте, Алёна.

Как я порадовалась, что сумочка моя висела на той руке, которой я держалась за Костю! Аркадий легко взялся за мою правую руку и поцеловал её… Ой, куда это я попала… С испугу я чуть не присела в реверансе. Но главное — я заставила себя не дёргаться и уж точно не выдирать руку из ладоней Аркадия.

— Здравствуйте, Аркадий, — улыбнулась я ему.

Странно, но лицо его смягчилось, словно он остался чем-то доволен.

— Вы у нас впервые. Хотите, я побуду вашим гидом по дому?

— Покажи ей свою галерею, — посоветовал Костя. — Алёна — художник-примитивист.

— О! Прекрасно! Алёна? — И он приглашающе согнул руку.

В небольшом смятении оглянувшись на Костю, я встретила понимающий взгляд и подбадривающую улыбку. И перешла к Аркадию, пряча недоумение и даже некоторый страх. Но Аркадий повёл меня спокойно вперёд. А затем я совершенно успокоилась: Костя, не отставая, следовал за нами!

Мы прошли ещё несколько комнат самой настоящей анфилады и в самом деле очутились в галерее. Здесь Аркадий попросил Костю включить верхний свет, потому что галерея будто купалась в полумраке. Идти было легко, но картин не видно.

Свет включился тоже не сразу, а постепенно, волной шёл от одного конца галереи к другому. Настоящее представление, если учесть, что картины здесь были необычные.

Если выразить современным словечком, то глазам предстал микс.

Хозяин галереи развесил картины таким образом, что сразу после портрета я видела пейзаж, а затем — натюрморт. Но странная идея расстановки картин меня поразила. Я медленно двигалась от одного холста к другому — так медленно, что иногда вспоминала: меня, вообще-то ведут, а я заставляю себя дожидаться. Но даже осознание, что делаю что-то не так, не заставило подчиниться. Я хотела рассмотреть всё представшее глазам. И только через некоторое время обнаружила, что путешествую от картины к картине уже без спутника. Как-то краем сознания я видела, что Аркадий, незаметно оставивший меня, отошёл к Косте, и мужчины негромко разговаривают о чём-то.

Мне было не до них.

Впитывая содержание картин, краски (стороной мне словно напоминали — тоже отреставрировано!), я будто проникалась живописью прошлых веков. Полностью очнулась у картины с бушующей весной, которая воплотилась в букет поразительно богатых гроздьев сирени — кипенно-белой, роскошно-розовой, глубоко-лиловой. И, глядя на пышные ветви, которые почти скрывали круглую вазу, тяжело свешиваясь по сторонам, я вздохнула, чуть не молясь про себя: Господи, хоть бы дожить до этой сиреневой весны, которую я могу встретить рядом с Костей!

— Алёна? — позвали меня.

— Да, я сейчас. — Кинув на весенний букет последний взгляд, счастливо вздохнув от пережитого, я заторопилась к мужчинам. И, остановившись рядом с Костей, незаметно и поспешно сунув под его руку ладонь, сказала: — Это было… роскошно!

Аркадий засмеялся. Но не над моими словами. Он просто радовался, что мне понравилась его галерея, его собрание картин — чуть позже выяснилось, что он сам их собирал. Я сразу уловила в его смехе горделивые нотки и высказала горячее пожелание ещё раз прийти в эту чудесную галерею, чтобы насладиться его коллекцией живописи.

— Что ж, вы можете погулять здесь немного ещё, — сказал владелец галереи. И кивнул Косте: — Я передам, чтобы вам принесли кофе.

И ушёл, у двери оглянувшись на нас.

— Он знаток живописи? — спросила я, снова устремляясь к картинам и чуть не таща за собой Костю. — И что это за дом?

— Ну… — таинственно улыбаясь, сказал Костя. — Вы, леди, посетили закрытый клуб, в котором вы пришлись по душе его владельцу. Алёна, ты очаровала Аркадия. Редко кто удостаивается чести пить кофе в его галерее.

— Клуб? — Слово было не менее таинственным, чем голос Кости. — Это всё здание — клуб? А при чём тут галерея?

— Клуб занимает часть первого этажа. Ты видела его основные помещения — одно с креслами, другое — библиотека. Галерея — часть клубного интерьера. Плюс ко всему она же — проверка человека на вкус, по мнению Аркадия. Твой вкус признан идеальным.

Я мысленно значительно откашлялась, задрав нос. Но вспомнила, что нас оставили здесь, в галерее, не просто так. Да и времени наверняка мало. И повела Костю к сирени.

9

Раньше о закрытых клубах я имела представление только из детективов. И все эти клубы, естественно, казались притонами богатеев, наживших капитал неправедным путём. Не скажу, чтобы я хоть что-то поняла в частном клубе Аркадия. Послевкусие осталось как от богатого, но не переполненного роскошью здания, в котором представители одного круга общаются накоротке, по-дружески, а иной раз и как деловые люди. Это я уже потом вспомнила, как Аркадий мельком показал мне довольно просторную комнату — он сказал: «Каминная». Если в главном зале клуба для удобства посетителей расставили только кресла, а для тех, кто предпочитал беседу за смакованием чая или кофе, почти незаметно поставили низкие столики, то в этой Каминной было всего несколько кресел, приткнутых у громадного камина. И здесь сидели в основном люди в возрасте, которые явно говорили на деловые темы. В отличие от посетителей в главном зале, у этих стариков даже лица были не расслаблены, а строго сосредоточенны. Иллюстрация к детективным историям о подпольных олигархах — улыбнулась я втихомолку.

А пока же я подводила Костю то к одной картине, то к другой, и мы обсуждали их. Но вот в конце галереи открылась дверь — и минут через десять уже Костя повёл меня к столику, за которым сидела сухопарая, но очень ухоженная женщина. Я не сразу поняла, что она гораздо старше Аркадия, зато чуть позже сообразила, что эта женщина — его мать: так они похожи! Церемонию моего знакомства с Еленой взял на себя Костя, но я сама почему-то очень быстро разговорилась с нею обо всём. Женщина оказалась очень… мила. Она так мягко высмеивала Костю, который в этом клубе, как оказалось, был редким гостем, что я даже пыталась его защищать, оправдывая занятостью на работе.

Полчаса за кофе, который был подан в тончайших кофейных чашечках, банально пролетели незаметно.

Потом мы все вместе поднялись и вышли в главный зал, в котором Елена повела меня к небольшому кружку молодых женщин, о чём-то негромко разговаривающих. А Костя подошёл к ближайшей группе людей в креслах, и я за спиной успела услышать незнакомый мужской голос, словно насмешливо намекнувший:

— Веру ты сюда не приводил.

— Ты можешь себе её здесь представить? — в тон ему насмешливо сказал Костя.

Что ответил его собеседник, я уже не услышала. Меня знакомили с «дамами», при виде которых, скромно, но «ой как шикарно!» одетых, мне стало как-то не по себе — будучи сама в одежде, которую я даже при Елене считала довольно элегантной. Но доброжелательность молодых женщин, которую я, обострённо всё в этом клубе воспринимающая, ощутила как искреннюю, дала возможность успокоиться…

На улице, вместо пропадающего в чёрной пропасти звёздного неба, — низкие облака, вяло освещённые городскими огнями. И предчувствие дождя.

Уже в машине Костя спросил:

— Тебе понравилось?

— Да-а… Только… Не обижайся. Не хотелось бы часто сюда ездить.

— Вот как? — засмеялся он. — Не бойся. Я тут, в клубе, и впрямь бываю редко. Просто захотелось показать его тебе. Пусть он будет для тебя одним из мест, где можно вместе провести свободное время.

— А почему ты-то в клубе бываешь редко?

— Не люблю статики. Мне здесь движения не хватает.

Я промолчала, что мне-то показалось — он проверял меня. Только вот на что?… А что движение — это я и сама заметила, что ему легче идти, чем сидеть. И усмехнулась: интересно, а в детстве он тоже был таким… гиперактивным?

— Время не позднее, — между тем заметил он. — Давай съездим на залив? Минут на десять? Вечерами там хорошо — у перил постоять, ближе к воде.

— Давай, — после некоторой запинки — глянула на часы мобильника, откликнулась я.

Если б не Костя, я бы сейчас сидела дома. Сердце тихонько стукнуло: как там рисунок с Валерой? Костя видел, что я смотрю на время, но не знал, что заодно я проверяла, не звонил ли Женя. Мобильник-то у меня, чтобы не мешать, «поставлен на тишину»… Потом решила, что Женя некоторое время справится и без меня. А мне… Мне хотелось хотя бы просто сидеть рядом с Костей.

Машину оставили на небольшой автостоянке у супермаркета и спустились к городскому заливу. Взявшись за руки, медленно пошли по дороге вдоль воды, прислушиваясь к еле слышному плеску. Гуляющих мало. Редкие фигуры появлялись на свету и снова пропадали. Наверное, как мы с Костей. Фонари освещали часть залива, но ведь не выходные — и света было маловато. Зато мерцание чёрной воды, с рассыпанными по поверхности залива бегучими белыми бликами, успокаивало…

— Замёрзла? — спросил Костя на мосту, когда я начала мелко дрожать от вкрадчиво подползающего к ногам сырого холодка от волн, а затем, вспомнив, вынула-таки из сумочки шарф и закуталась в него.

— Есть немного.

— Постоим, ладно?

Не совсем поняла его. Мы и так стояли у перил моста, тянувшегося на другую сторону залива. Но Костя объяснил без слов. Он шагнул ко мне, стоявшей лицом к воде, и обнял. Прижатая спиной к его чувствительно горячему даже сквозь одежду телу, скоро я перестала дрожать. Приподнятые от напряжения согреться, плечи опустились, и я с облегчением сама прислонилась к Косте. И — снова напряглась. Правда, так, чтобы он не заметил. Это когда моих волос, уже в машине распущенных, коснулась его ладонь и медленно погладила меня по голове. Стараясь не показать, я почувствовала: будь я одна — прогнулась бы от удовольствия от этого его простейшего прикосновения. А его ладонь спустилась к моим плечам, и я осмелилась чуть наклонить назад голову: не убирай руку! А получилось, что склонилась удобно для него. Тёплые губы Кости мягко проехались по линии моего подбородка. Я ощутила его тёплое дыхание на своей коже и замерла от странной и мучительной ласки.

— Иди ко мне…

Послушно повернулась на шёпот — ухватил за плечи, всмотрелся — и… Промелькнула странная мысль о том, что посещение закрытого клуба стало для него спусковым крючком… Промелькнула, а что началось дальше — помнилось плохо, потому что будто осенний вихрь закрутил нас в единое целое.

Костя целовал меня так, словно дорвался до запретного плода, — жадно и требовательно. Не сразу я поняла, что он поднял мой жакетик, поднял мою блузку, но не для того, чтобы прямо здесь, на виду у всех, лапать меня. Нет, он обнял ладонями меня за талию — плотно-плотно, будто прикосновение — да что там прикосновение! — странное объятие кожа к коже до опасного необходимо ему, чтобы жить. Мне — тоже необходимо, но — не для того чтобы жить. Я бы упала от его напора, не держи он меня. Упала бы, потому что не держали ноги… Я таяла в его горячих ладонях и задыхалась от беспощадных поцелуев, таких жадных, что иной раз казалось, прекрати он целоваться — умрёт мгновенно. И пила сама его дыхание, всхлипывая, потому что вдруг обнаружила: мне этого мало! Я оказалась тоже жадной, и я страшно боялась, что вот это опасное, кружащее голову и делающее тело невесомым, не моим, не подчиняющимся мне, тоже безрассудной, вот-вот кончится…

А потом я взлетела — в прямом смысле: Костя усадил меня на перила, обдёрнул на мне жакет и снова обнял, уткнувшись мне в плечо. Осенний шторм закончился… Я осторожно укрыла его голову руками, будто от невидимого дождя. Тепло… Уютно… С трудом приходила в себя. Дышала прерывисто, то и дело вздрагивая, и долго не могла успокоить дыхание. А Костя словно притаился. Словно выжидал чего-то.

Довыжидался… Я, уже успокоившаяся, провела своей щекой по его голове, обласкала, будто кошка, — и отстранилась взглянуть в глаза: а вдруг ему не понравилось? Только разве взглянешь? Всё ещё стоит лбом мне в плечо…

Он, всё не двигаясь, тихо хмыкнул и только потом поднял голову. Глаза сияют в свете ближайшего фонаря. Ни слова не говоря, легко снял меня с перил и так, на руках, донёс до машины.

— Рано, — странно сказал он, уже сидя за рулём и глядя на дорогу.

Я притаила начатый было вздох, но ничего не сказала.

Он довёз меня до дому, но сразу не высадил. Я сидела смирно и старалась ничем о себе не напоминать, пока он, откинувшись на спинку кресла, задумчиво смотрел на ветровое стекло. Смирно… Хотя чувствовала, как время от времени по телу проходит крупная дрожь, едва вспоминаю его поцелуи. Губы сухие и горячие — аж пылают, и пульс в них бешеный, бьётся тоненько — словно крупными горошинами перекатывается… Только сосредоточишься на губах, сразу или плакать хочется, или трогать их, не доверяя: им ли такое счастье досталось?… Не выдержала. Осторожно накрыла ладошкой его ладонь. Остыл уже. Ладонь прохладная, но пульс почувствовала. Тоже частый… Он перевернул ладонь и сжал мои пальцы. Не глядя, тихо сказал:

— Ничего не бойся. Обещаешь?

Ничего не поняла, но кивнула:

— Обещаю.

Высадив меня, он должен объехать наш дом. Я помчалась по лестницам на свой этаж, влетела в квартиру и, наскоро сбросив ботильоны в прихожей, выскочила на балкон — он у нас с кухни. Тёмная машина пролетела мимо дома, коротко просигналив. Я помахала ему вслед — когда ехали к дому, показала, где, примерно, находится наш балкон. Неужели увидел-таки меня?

Постояла немножко на балконе, глядя на двигающуюся в темноте мелкими огнями и время от времени блескучими линиями дорогу, и снова вошла на кухню. Прошла мимо мамы в свою комнату, стягивая с плеч палантин.

— Алёна, нам надо поговорить. — Мама на пороге моей комнаты возникла неожиданно.

Я прикусила губу. Не хотелось на слова о чём-то другом развеивать настроение, в котором ещё живо чувствовалось крепкое объятие Кости.

Но, кажется, что-то и в самом деле случилось. Придётся говорить. Мама выглядит не просто обеспокоенной — вон как сомкнула брови.

— Поговорить? О чём?

Быстро сбросив свой осенний наряд и спрятав его висящим на вешалке в шкаф, я накинула халатик и села на кровать, напротив мамы — она устроилась в кресле. Тяжело вздохнув, мама спросила:

— Дочь, ты была сегодня с этим человеком? — И кивнула на ватман с Костей.

— Да, — уже насторожённо ответила я.

— Как его зовут?

— Мама, ты… Ладно. Его зовут Константин.

— На домашний телефон звонили. Хорошо — подошла я, а не папа, — устало сказала мама. — Ты знаешь, что этот Константин — женатый мужчина?

Я медленно подтянула ноги к подбородку. Съёжилась. На меня будто свалили гору льда. Здоровенными обломками.

— Женатый? Нет. Я не знала.

— Правда?

— Мама!..

— Ты человек взрослый. Сама понимаешь, что к чему… — Мама помолчала, нервно сжимая руки, и добавила: — Не хотелось бы, чтобы ты влюбилась в человека, жизнь с которым началась бы со скандала.

«Он сказал — рано! О чём он так сказал?! О разводе?!»

Мама молча посидела ещё немного со мной и вышла из комнаты.

Кровать как-то странно поехала перед глазами. Я проморгалась. Наверное, голова закружилась… Все предметы снова замерли на своих местах. В комнату вошёл Мурзила, остановился при виде меня, сидящей на кровати, а потом запрыгнул ко мне, боднул мою ладонь — погладь! Машинально подняв руку, я погладила кота. Рука застыла на тёплой шерсти: «Представь, что гладишь меня по голове…»

Вспомнилось, как я обнимала его голову…

Показалось, внутри постепенно образовывается странная пустота… Снова машинально скользнула ладонью по коту и встала с кровати. Подошла к столу.

Костя уже привычно стремительно шёл на меня в вихрях разноцветной листвы. Мне думалось — мой. Мой мужчина-осень… Но осень изменчива.

Коротко — женат. Как обухом по голове.

Я часто-часто задышала, стараясь вдохнуть воздуха, которого вдруг стало не хватать. Зачем?… Зачем он это сделал?! Или… А если виновата я? Если своими рисунками, которыми — думала, спасаю его! — я привязала его к себе, а потом, не посмотрев, что он не свободен, влюбилась в него сама?! И… Если у него есть жена — я развожу их?!

Но тогда при чём здесь Вера?!

Или она что-то знает о Косте? Например, что он собирался разводиться, и тоже претендовала на будущее свободное место спутницы его жизни?

Я схватилась за голову, которую внезапно начало рвать на части резкой болью. Сдавила виски. Закрыла глаза. Нет… Нет, только не это. Сорвать портрет со стены и… А если опять сделаю что-то не то?! Если, после того как сожгу портрет, с Костей снова что-то случится?! Господи, что же делать?! Как жить дальше?! Я же сама жить после этого — без него! — не смогу!

Заглянув в его сосредоточенные глаза, я передёрнула плечами — показалось, они живые. Но нет. Это оттого, что слёзы выступили на моих глазах…

Женька! Он должен знать!

Но… Я бросилась к стопке листов, прикрытых другими листами. Быстро разыскала нужный лист — один из последних. С набатно бьющимся сердцем заглянула уже в глаза Валеры… Живые. Чуть не заплакала. Из-за себя бессовестной: вспомнила о Валере, только после того как мне понадобился его брат! Бессовестная…

Звонок мобильника, недавно переключённого с «тишины».

Нет, только не от него… Пожалуйста, Господи… Только не от него!

Женя

— Да!

— Алёна, я не звонил, но… — торопливо заговорил Женя. — Сегодня нам позвонили: Валера в больнице с ожогами — тяжёлыми, но не опасными. Глаза — в норме!

Я затряслась от рвавшихся наружу слёз, но снова проморгалась.

— Женя! Женя! — горячечно зашептала я, чуть не в панике оглядываясь на дверь, которую только что лихорадочно закрыла. — Женя, у меня… У меня… Нас с тобой сфоткали, когда мы были у тебя в машине. Меня шантажируют, Женька! Что делать?! И ещё… Не сочти меня дурой и сволочью, у тебя несчастье, а я о своём… Женя, не обижайся, пожалуйста, не обижайся, только не бросай трубку! Женя, он женат?! Пожалуйста! Женя, я тут с ума сойду!

— Закрой. Рот, — размеренно и чётко, как глухой, сказал Женька.

Я замерла. Прислушиваясь к тишине в трубке, я безнадёжно думала: сейчас он скажет что-нибудь матом и отключится. Услышала — или показалось, что услышала, как он учащённо дышит. Потом Женька сказал:

— Не уходи далеко. Я сейчас позвоню и узнаю. Хорошо?

— Ага…

Меня трясло так, что я бросила трубку, мокрую от пота, выступившего на пальцах, — так её сжимала… Села на кровати и качалась из стороны в сторону, ни о чём не думая, только механически повторяя: «Он сейчас позвонит и всё узнает… Он сейчас позвонит…»

Звонок, негромкий и привычный, раздался так вдруг, что я отшатнулась, а потом кинулась на мобильник, словно боясь — он взлетит и удерёт от меня, если я не успею его поймать. Женя. Неужели он уже знает?… Трубка выскользнула из мокрых пальцев — так я испугалась, что он сейчас скажет — всё правда!

— Алёна, не психуй. Он никогда женатым не был.

Я посидела, успокаивая дыхание и сердце, подошла к окну, открыла раму. Холодный ветер налетел успокаивающей сырой прохладой, напомнившей о будущих дождях, и я смогла вздохнуть полной грудью. Хотя горло всё ещё чувствовалось зажатым до боли. Подняла мобильник. Трудно выговорила:

— Женя, прости… И спасибо.

— Вместо спасиба ты мне сейчас расскажешь про шантаж. Всё и в подробностях.

За этим деловито сухим тоном я увидела холодные глаза Жени.

Как ни странно, они меня успокоили быстрее, чем произнесённая им благая весть, что Костя не женат. Теперь я поняла, что происходит. Если после слов мамы мелькало рядом с громадным потрясением неуверенное: «Неужели звонила жена?!», то теперь я точно знала, кто звонил.

И рассказала Женьке всё, без утайки.

Он выслушал, не перебивая, и лишь по окончании уточнил:

— Снимали на телефон? Фотошопом не объяснишь.

— Жень, что делать? — с тревогой спросила я. — Не уверена, люблю ли я его, но уж точно не хочу потерять его.

— Ну… Ты права в одном. Я не хочу, чтобы о моём автописьме знали. Это моё — и только моё. Может, скажешь ему, что я тебя подвёз, а на прощанье поцеловал? Это же нормальное движение людей, которые давным-давно друг друга знают.

— Примерь ситуацию на себя, — предложила я, почти успокоившись и включив всё своё воображение. — Твою девушку поцеловали. Воспримешь как дружеский жест?

— … Тогда надо придумать что-то нейтральное. — Женька, наверное, снова задумался, потому что замолчал надолго. Я представила, как он с досадой морщится: дурацкая проблема, а приходится решать! И виновато опустила голову. — Придумал, — наконец сказал он. — Как ты относишься к идее совместной выставки? Моя акварель — твой карандаш?

— Что? То есть… — медленно начала я, стараясь вникнуть в странное предложение. — Ты предлагаешь сказать Косте, что мы с тобой договаривались о совместной выставке, ты меня уговорил, а когда я согласилась — ты меня поцеловал?

— Алёна, ты не поняла, — терпеливо сказал Женя. — Я говорю о реале. Отец предлагает перед дипломной устроить персональную выставку, и я уже думал о том, чтобы подсоединить тебя. А здесь — убиваем сразу двух зайцев…

— Вот так, с бухты-барахты… — растерянно сказала я. — Да у меня даже и рисунков нет. Какая выставка?

— Алёна, думай головой! Выставка, как минимум, будет через месяц-полтора. До этого времени ты успеешь набрать портретов — ты же собиралась ходить на Арбат? И вообще… Тебе же главное — сказать своему Косте про выставку. А если он заинтересуется, то узнает, что это правда. Чего тебе ещё надо?

— Наверное — подумать.

— Думай, — сказал Женька, и я услышала короткие гудки.

Выставка. Я посмотрела на портрет Кости. Рвать рисунок со стены уже расхотелось. А уж в клочья, как по первому порыву, — тем более.

Может, всё обойдётся?

Позвонить прямо сейчас? Если нам на домашний звонили, значит, начали атаку со всех сторон? А вдруг ему уже позвонили и переслали фотографии?… Внутри всё заледенело от предчувствия. Облизав губы, я взяла мобильник — и чуть не подпрыгнула, когда он зазвонил! Перехватила в воздухе. Костя… Как будто понял, что я собираюсь звонить. Или… С чем он?

— Да?

— Алёна, это правда, что ты целовалась в машине?

— Это меня поцеловали, а не… — начала я — и услышала короткие гудки.

Добрались-таки до него. Любопытно, ему звонила Вера, или это младший брат с особой эмоциональностью рассказал о моей измене?

Минуты через две я выдохнула…

Чувства вины и страха качественно изменились. Глаза высохли от непролившихся слёз. Теперь я горела по-боевому в ярости. Почему я, ни в чём не виноватая, должна доказывать свою невиновность?! Почему он, из-за которого всё это произошло, должен оставаться чистеньким и благородно негодующим?!

Быстро отыскала в телефонной книге его номер и позвонила.

Долго не брал телефона. Взял.

— Что?

— Ты даже не хочешь узнать, почему Женька меня поцеловал?

После короткой паузы он бросил:

— И? Почему?

Вся логика, которой я ещё вроде как владела, взорвалась от этого беспощадного «Почему?» Я чуть не задохнулась. Если уж мстить, так нелогично!

— Есть две причины, — медленно начала я, но сообразила — по тому, как снова жёстко сжалось горло, что сейчас бесконтрольно начну реветь от злости, — и выпалила: — Ты женат! И ты заставил Порфирия уволить меня!

Быстро прервала связь и снова быстро переключила мобильный на «Тишину».

Ты, мужчина! Почему должна защищаться я, когда во все века мужчина защищал свою даму сердца?! А если я таковой, то есть дамой сердца, не являюсь — не фиг меня трогать, блин! И общаться со мной! Нашёл — кому поверить! Этой дурище! Ну и верь дальше! Тебе, значит, только такая и подходит!.. Не буду драться за него! Я женщина и хочу, чтобы дрались за меня!

Я перевела дух и подняла глаза на ватман над письменным столом. Не знаю, что там с колдовской привязкой через картины и существует ли такое, но этот портрет будет первым в моей коллекции для выставки!

Снова взяла мобильный и написала Женьке: «Если не передумал, я согласна».

После чего вынула из-под кипы листов портрет Валеры и принялась работать над кожей его лица.

10

Уже перед самым сном я ещё раз проверила портрет Валеры, вокруг глаз которого мозаичная кожа, тронутая огнём, начала отступать. Посидев некоторое время перед его портретом и слабо улыбнувшись победной неподвижности рисунка, подумала вдруг, что очень хочется не чая, не кофе, а просто горячей воды.

Родители, наверное, уже спали — судя по темноте в прихожей. Не включая света, привычно скользнула на кухню. И — испугалась. На балконе кто-то стоял. Приглядевшись, узнала — мама. Встав на пороге — она оглянулась, — я тихо спросила:

— Почему не спишь?

— О тебе думаю, — вздохнула мама. — Спать не могу. А ты почему?

— Попить захотелось. — Я поставила чайничек на плиту и тоже вздохнула. — Мама не переживай. Он не женат.

— Но звонок?…

— Есть одна мымра. Ей хочется, чтобы Костя был с нею.

— А он? Чего хочет этот Костя?

Только я хотела мгновенно ответить: «А кто его знает?», но осеклась. Веру в клуб Аркадия он не водил… И как-то не представляю, чтобы этой стерильно белой девушке он мог лохматыми охапками дарить цветы — такой, как она, дарят букеты тщательно подобранной композиции и упакованные в нечто, что само по себе уже может быть произведением искусства… Не могу представить, чтобы Вера валялась бы с Костей на охапках собранных листьев в парке, гонялась за падающими с деревьев листьями и плела бы из них осенние венки… И что-то я не могу представить, чтобы Костя мог посадить Веру на перила моста над заливом — и целовать её так, как целовался со мной несколько часов назад. Вспомнив, я покраснела, потому что губы загорелись, и порадовавшись, что мама до сих пор стоит на неосвещённом балконе.

— Он хочет быть со мной, — задумчиво сказала я, убрала с огня чайничек и с чашкой горячей воды вышла к маме на балкон. Едва договорила, услышала странное негромкое постукивание. Прислушалась. Поняла — дождь.

— Ты говоришь это так уверенно, — недоверчиво сказала мама.

— Понимаешь, мам… Может, я его немного и придумала, но, мне кажется, я всё-таки начинаю понимать его характер, — со вздохом сказала я. — Он похож на осень. Очень стихийный. А эта мымра — она как зима: застыла в своём покое и не собирается хоть как-то меняться. Глупо, конечно, так говорить, но я сужу по тому, какой её видела рядом с ним.

— Меняться? Ты имеешь в виду — приспосабливаться к нему?

— Нет. Не приспосабливаться. Не знаю, как выразить это. Скорее — делать шаг навстречу друг другу. Когда мы познакомились… Нет. Скорее… Помнишь, я тебе рассказывала? Когда раньше у меня временами в конторе не было работы, Порфирий отпускал меня подышать свежим воздухом в сквер за домом конторы. Ну, ты помнишь, я там голубей кормила? Я ведь тебе рассказывала.

— Это помню.

— Костя увидел, как я их кормлю. Сам бы он не додумался, наверное. Но ему понравилось. Однажды пришёл… Мог бы просто сидеть на скамейке, а он купил булку — специально купил, чтобы птиц кормить. — Я вспомнила, как рассердилась на него тогда, и улыбнулась. — Ему понравилось кормить их…

— А ты? Ты тоже делаешь шаги к нему?

— Мам! Ты меня сегодня видела? Это он попросил меня прийти не в брюках! Ты меня, вообще, помнишь не в джинсах?

Мама тихонько засмеялась.

— Ну, хорошо, что он хоть в этом повлиял на тебя положительно! Значит, вы постепенно идёте навстречу друг другу…

— Идём… — Я снова вздохнула. — Не без того, конечно, чтобы не споткнуться… Мымра ещё тут эта… Ой, ты бы видела, в какой интересный дом он меня сегодня привёл! Там даже своя картинная галерея есть! И знаешь, мам… — Я поставила на карниз кухонного окна опустевшую чашку. — Он ведь не предупредил меня, что мы поедем в такой богатый дом. Но, чтобы я не смущалась, он сам оделся как-то по-домашнему. Я всегда его видела в основном в пиджаках, а тут — в джемпере. — Подумав, я признала: — Хотя там некоторые мужчины тоже были в джемперах. Я-то сначала не поняла, почему он так просто оделся, а потом дошло: это чтобы я себя чувствовала уютно.

— Предусмотрел… А ты говоришь — стихия…

Но я пока сама себе досконально не могла объяснить Костю.

А вообще, заметила, что, стоит только начать говорить вслух, анализируя, — и сама потом многое понимаешь. Уже натянув, на себя одеяло, я вдруг подумала, что, когда Костя рядом, он помогает мне уходить от странной одичалости, когда я побаиваюсь появляться на людях, особенно в таких местах, где надо соблюдать какие-то условности. Но и тогда он как-то исподволь умеет не настаивать, а так отступать, что ни ему, ни мне в тягость это не бывает. Ну, не смог он меня затащить в парковое кафе. И что? Неплохо провели время и вне его.

И уснула.

Утро прошло в коротких пробежках.

Сначала, сразу после сна, посмотреть, как там Валера, и кое-что подправить на рисунке. Потом прийти в себя — ванная, кухня… Потом позвонила Таня, пожаловалась, что Пашка с утра ушёл на работу, а ей скучно ехать одной на работу по дождю, а поскольку я не работаю по расписанию, почему бы нам с утра не прогуляться до её работы? Ей к десяти — значит, можно успеть забежать в кафе и насладиться вкусненьким… Потом я заглянула на почту и распечатала присланные сканы — Порфирий уже на месте — как обычно, к восьми пришёл. Но это я буду потом печатать. Таня права — в такой дождь только и сидеть в кафе.

Дождь моросил, больше похожий на плотный туман, чем на капель. Промозглая погода, кажется, собиралась воцариться в городе надолго. Но Таня — молодец! Мы под зонтами встретились на остановке — не сразу узнав друг друга в плащах, над чем похихикали. А потом решили не садиться в троллейбус, где не только промозгло, но ещё и откровенно сыро, а пошли гулять, сколько сможем.

Оказалось — правильно. До кафе я успела рассказать Тане вчерашнее происшествие — в подробностях, после которых сама уверилась, что сделала правильно, бросив Косте дурацкую реплику насчёт увольнения и женатого. В самом кафе, где народу было маловато по причине пасмурной погоды, мы обсудили всё — от Веры до галереи (об автописьме Женьки, естественно, я умолчала). Моя душа, во всяком случае, успокоилась, и я поверила, что у нас с Костей не всё ещё закончилось. Заодно лично для себя выяснила, что остро не хочу, чтобы всё заканчивалось.

Потом Таня глянула на часы, сделала большие глаза и помахала от порога кафе.

— Я поскакала! Счастливо!

Мне показалось — дверь за нею не успела закрыться, как зазвонил мой мобильник.

С опаской взглянув, кто звонит, я с облегчением ответила:

— Здравствуйте, Порфирий Иванович!

— Здравствуй-здравствуй, — встревоженно сказал Порфирий. — Алёна, ты никому ничего не говорила насчёт работы?

— Нет. А что?

— Приходил тут один пару минут назад. Глазастый такой. Глазища — жёсткие, вкручиваются аж. Про тебя спрашивал, правда ли уволена. Дамы наши потом сказали, мол, был он один раз тут, искал тебя… Ну так я ему… Я клялся-божился — правда! Уволена, мол… Смотри, если что, не выдай. Контору-то закрывать придётся.

— Нет, что вы, Порфирий Иванович! — открестилась я, смутно подозревая, что глазастый — это Костя, пришедший узнать про меня.

— Уф… Гора с плеч. Сканы-то получила?

— Получила, Порфирий Иванович. Распечатала — скоро начну работу.

— Ну, ладно тогда. Пока, что ли?

— До свидания, Порфирий Иванович.

Итак, Костя приходил проверять первую информацию. Из моих воплей. Надо же — Порфирия напугал… Ну и пусть проверяет. Единственное — как теперь объяснить, что я продолжаю работать? Поверит ли? Скажет ещё — вру, раз меня уволили… Ладно — соображу потом, что сказать. Я собрала со стола наши с Таней картонные тарелочки и пластиковые стаканчики, отнесла к мусорной корзине. Теперь — к зеркалу, в коридоре на выход. Помаду-то съела…

Только достала помаду, только собралась закрыть сумку, как мобильник деликатно звякнул. Эсэмэска. «Я в сквере». С разбегу не сразу сообразила, кто это — я.

Интересно, что он там под дождём делает?

Любопытство и неясная тревога: не замёрз бы, — и позволили быстро собраться с мыслями и поспешить к остановке, чтобы ехать к месту своей бывшей работы.

Ехала и представляла, как он сидит на скамейке и ждёт меня под дождём.

С остановки шла спокойно и насторожённо, мало ли… Но, завернув за дом, не выдержала! Он приехал и позвал! Я бросилась в сквер изо всех сил — по плохой, давно не ремонтированной, потому что далеко в стороне от центральных трасс, дороге, на которой сплошь выбоины и рытвины, по лужам, разбрызгивая воду во все стороны, будто самого дождя не хватает!.. Сейчас я увижу его! Пусть ругается, пусть выясняет, что ему нужно, — я увижу его!

Притормозила только у входа в сквер. Пусть не думает…

… Ха, как бы не так — под дождём! Этот человек, кажется, умеет устраиваться с комфортом везде! Он сидел на чём-то вроде большого пластикового пакета, под огромным чёрным зонтом, больше похожим на пляжный зонтик, и спокойно кормил ошалевших от счастья: не булка, а семечки! — мокрых голубей.

Подходила я к Косте с опаской. Мало ли… Вдруг с самого начала ругаться будет? Прошла чуть полукругом, чтобы голубей не спугнуть. Неужели он специально для них купил семечек? Хм, надо же… Он бросил новую горсточку и вынул из кармана ещё один большой пакет, расстелил на скамье, рядом с собой.

— Садись. Моего зонта на двоих хватит. Свой можешь закрыть.

Ничего себе — быстро он в себя пришёл, и сразу — командовать!

Стараясь, чтобы он видел мою скептическую усмешку, я осторожно приблизилась к скамейке. Вроде спокойный. И увидела. День и так серый от дождливой мороси, а ещё и под зонтом у него сумеречно — и я с сочувствием заметила, как довольно внятно на Костином лице обозначился шрам, корявой нитью перечеркнувший глаз.

— Не смотри так — заживёт, — всё так же спокойно сказал Костя.

Я нерешительно села рядом, закрывая свой зонт и встряхивая его в сторону от воды. Едва сунула зонт в чехол, Костя, не глядя, обнял меня за талию и одним движением притиснул меня к себе. Я только пискнула от неожиданности. А он, как ни в чём не бывало, обстоятельно объяснил:

— На краю села. С зонта льёт. Здесь — лучше.

Кто бы говорил — лучше. А то я без него не знаю.

Он снова бросил голубям семечки, а потом вынул шоколадку и разломил её.

— Угощайся. Долго сидеть здесь не могу — работа. Так что давай сразу: откуда информация, что я женат?

Немного растерянная: предупреждённая звонком Порфирия, я решила, что он начнёт спрашивать об увольнении, я буркнула:

— От мамы. — И только по медленному повороту его головы и по удивлённым глазам, сообразила, что не с того конца начала. — Пока мы с тобой были в клубе, ко мне домой позвонили на домашний телефон. Трубку взяла мама. Ей и сказали.

— Ясно. А что с увольнением?

— Через пару дней после нашего с тобой знакомства к Порфирию, начальству моему, пришли и сказали: или он увольняет меня, или закрыта будет вся контора. А у Порфирия — народу работает… Много — в общем. Ты представь — сразу человек сто безработных! Ну, ладно. Есть такие, у которых на руках востребованная повсюду специальность. А как быть с пенсионерами? Ведь есть такие, которым дома не сидится, им коллектив рабочий нужен, да и деньги не помешают. А тут — бац… Я и сказала — ладно уж, увольняйте. — Подумав, добавила: — Хотя Порфирий и без моего разрешения меня уволил бы. Ну, я-то его понимаю… Он ведь это дело с нуля начинал… А тут…

— Так ты не работаешь?

— Работаю. Я же говорила — дистанционно. Но подробности говорить не буду, — строго посмотрела я на него. — А вдруг на тебе где-нибудь шпионский жучок? И сейчас нас кто-нибудь где-нибудь подслушивает? Не хочу подставлять человека, давшего мне работу. Мне деньги тоже нужны… — И добавила, стараясь, чтобы вышло саркастически: — Время от времени.

Вышло не саркастически, а жалобно. Может, оттого что замёрзла, хоть невольно и продолжала прижиматься к Косте — тёплый! — может, ещё от чего.

— Доехали, — пробормотал Костя — явно на моего «шпионского жучка».

Вздохнув, он поцеловал меня, а я от неожиданности ответила. Да так хорошо ответила, что он резко прижал меня к себе и… Никогда не думала, что после поцелуев могут на небе расходиться облака. Из-под зонта не видно, но вокруг посветлело — точно! А ещё стало легче, потому что Костя смотрел мне в глаза и легонько улыбался, кажется, счастливый.

— Потерпишь недели полторы? — спросил Костя, с трудом оторвавшись от меня, но не отпуская руки с моей талии — причём я с изумлением обнаружила, что, оказывается, сижу у него на коленях: ему так удобней! — Мне нужно время, чтобы всё устроить.

— А мы будем видеться в этом время? — с тревогой спросила я, жадно всматриваясь в его тёмные глаза: а вдруг эта встреча последняя?

— Будем, — пообещал Костя. — Будем…

Вот так, почти и не поговорив о том, что нас обоих, оказывается, беспокоило, мы пришли к главному: отношения восстановились. Правда теперь я смутно ощущала, что эти отношения будут развиваться чуть не под грузом опасности. Но Костя сказал — не вмешиваться. Он сам со всем разберётся. Мужчина-осень… «Ничего против не имею», — подумалось с тихой улыбкой.

И чуть не со смешком подумалось: не оттого ли сентябрь захмурился и заплакал, что мы вчера поссорились? Точней — нас вчера поссорили?

Из сквера мы вышли под одним зонтом. Я рассказала, как мы с Таней гуляли по городу, и Костя сказал, что сначала отвезёт меня домой — чтобы моя дорога обошлась без всяких происшествий, а потом уже поедет на работу. Я ещё втихомолку подумала: спросить — нет ли, что за работа у него такая, что он может прогулять пару часов. Но решила, что любые вопросы в наших отношениях — это степень доверия. Когда будет надо, Костя расскажет всё сам. Как и я — про неожиданные особенности автописьма и про то, каким образом и у кого сейчас работаю.

Прежде чем выпустить меня у подъезда, он снова поцеловал меня, а потом некоторое время посидел, глядя вперёд — с углубившимися морщинами вокруг рта. И лишь потом, словно очнувшись, сказал:

— Давай условимся: любая новая информация проверяется. Если что — спрашивай. И не бойся отвечать, если спрашиваю я.

— Хорошо, — согласилась я и только было завозилась, собираясь выходить из машины, как услышала за спиной угрюмое:

— Была бы возможность, не отпустил бы тебя.

Я обернулась с улыбкой — и он в ответ неохотно усмехнулся.

И только в подъезде, отряхиваясь от мокрети, я сообразила: а ведь у него что-то нехорошее по работе. То есть помимо катавасии, сваленной на нас Верой и его младшим брательником, есть какие-то рабочие проблемы. Стоит ли спрашивать у него? Или позвонить Женьке — хотя бы узнать, а кем, собственно работает Костя?

Только подумала про Женьку, как немедленно вспомнила, что только что думала о доверии между Костей и мной. Ладно. Когда Косте надо будет, тогда и скажет всё про себя. А пока — не буду грузить его собственной болтливой персоной.

Только успела открыть дверь, только начала снимать обувь, как из зала вышла встревоженная мама. Оглядываясь на маленький коридорчик, который вёл в мою комнату, она тихо сказала:

— Алёна, к тебе пришли. Я пообещала, что ты вот-вот явишься. Очень уж нетерпеливый оказался. И от чая отказался…

В полном недоумении — Женька, что ли? Но ведь мама его знает — бывал он у нас пару раз с ребятами с курса, забирал на Арбат на своей машине. Но тогда кто?

Сунула ноги в тапки и поспешила в свою комнату.

Вот так так!.. Михаил!

Он сидел за столом и… рассматривал мои листы!

— Тебя не учили чужого не трогать? — зло спросила я, подлетая к столу и отбирая портреты Валеры и Кости.

Он потрясённо смотрел на меня и чуть не заикался, пытаясь что-то выговорить.

Я насупилась: если он сейчас опять будет орать про ведьму, я его стукну!

— Даты, — наконец выдохнул он, глядя на меня, как будто совершил потрясающее открытие. — Даты! Ты рисовала эти портреты, и на каждом — дата…

Да, есть у меня такая привычка — каждый лист я всегда датирую. Этому научил Женя… И что? И вдруг ясно припомнила, как лежали листы перед Михаилом — разложенные по датам. Вот какое открытие он сделал…

— Ты увидела, что он попадёт в аварию, — потерянно сказал Михаил, — а я думал, что специально… Ты его спасла, да?

— Не знаю. Вылечила глаз — это точно.

— Но как?

— Это называется автоматическое письмо, — в который раз за последнее время принялась объяснять я. — Но оно не всегда бывает пророческим. У меня стало таким.

— А я думал…

Он так растерянно смотрел на меня, что я даже забыла, что пришёл-то он ко мне, ещё не зная о моём автописьме. Я положила листы на край стола и села рядом.

— Зачем пришёл? Вроде ты сейчас должен быть на занятиях?

— Я хотел уговорить тебя не делать… ну, не колдовать на него. Я ведь думал… Вера сказала, что Костя с тобой, потому что ты на него наговоры какие-нибудь делаешь…

— А ты дружишь с Верой? — вдруг заинтересовалась я.

— Ну — как, дружим? — пожал он плечами. — Мы сдружились, когда с Костей плохо стало, да когда решили, что ты на него какие-то привороты делаешь. — Он помолчал и спросил сам, жалобно сдвигая брови: — А ты давно знаешь Костю?

— Впервые увидела на листе, когда пыталась тебя рисовать.

— Да? — Он почему-то казался очень изумлённым. Я подумала, что Вера про меня наверняка чего только ни наговорила, и вздохнула. — А этот портрет когда ты нарисовала? — Он кивнул на рисунок цветными карандашами. — Я смотрел — там даты нет.

— Вчера, — сказала я. Мне стало как-то противно и скучно с ним разговаривать: очень уж, несмотря на годы, казался наивным. Таких легко использовать людям, подобным Вере.

— Ты его любишь? — внезапно спросил Михаил.

— Ты… — медленно начала я, сглотнула и договорила: — Ты и вправду думаешь, что я тебе отвечу? Тем более — тебе, который с самого начала был уверен, что я ведьма?

— Пожалуйста, не обижайся! — Он даже замахал на меня руками. — Я же не знал…

А я смотрела на него и думала: какой контраст между братьями! Один — эмоциональный наивный мальчик, чуть не трепетный. Другой — жёсткий мужчина, который умеет жить и любит жить. Почему они разные — до такой степени?

Любопытно. Я должна простить Михаила, потому что он не знал… Мда…

Но, как ни странно, Михаил оказался наблюдательным человеком. Он быстро взглянул на меня и снова пожал плечами.

— Я знаю, что на Костю не похож. Он не рассказывал тебе, что мы сводные? У нас мама одна, а отцы разные. — Он снова помолчал, а потом сказал: — Алёна, ты прости меня, ладно? Больше вмешиваться в дела брата я не буду. Только сразу тебе скажу: будь очень осторожна. Вера не любит, когда у неё на дороге встают. Она чего только выдумать не может… С нею очень осторожным надо быть. Ты не говори про меня брату, ладно?

— Он уже знает, — сказала я, насторожённо наблюдая за ним.

— Пусть, — как ни странно, отмахнулся Михаил. — Если уж знает, пусть один раз поругает. Главное — потом ничего не будет. — Он встал, глядя на стопку листов, лежащих на краю стола. — Вот как… Жуткая вещь, а я думал… — чуть не уважительно сказал он.

Бестолковый разговор закончился, и я проводила Михаила до прихожей. Когда он оделся, снова прошептал:

— Не забудь, что я говорил про Веру. Она иногда такое может сделать…

— Не забуду, — пообещала я и закрыла за ним дверь.

Инфантильный — вспомнилось слово для характеристики Михаила. Кажется, в детстве с ним перенянчились… Глухой разговор, необычный и какой-то надоедливый, вымотал меня так, как не выматывает долгая перепечатка… Выглянула из своей комнаты мама.

— Алёна, что у вас там? Всё нормально?

— Всё. Сейчас пойду на кухню и чего-нибудь поем. А потом — работа!

— Ну, приятного аппетита, — с облегчением улыбнулась мама.

Допивая чай — глядя на мелкий дождь, снова нудно и явно надолго зарядивший, я вдруг усмехнулась: а приятно, когда одним врагом меньше! Уже легче живётся… А ещё подумала, что надо бы и мне сообразить, куда нам в следующий раз поехать интересно отдыхать, потому что до сих пор только Костя предлагал своё видение того, как это делается. Но ведь он работает. Значит, ему порой не до поисков интересных мест, которые можно посетить. Решено — займусь нашим свободным времяпрепровождением!

11

Если Вера из богатых, да ещё и из сильной (и наверняка властной) семьи, то почему добивается именно Кости? Ведь в их-то кругу завидных женихов точно много! Или такая привычка: что понравилось, то и должна получить?

О другом слое, скажем так официально, населения, доходы которого, ну, опять-таки скажем, заоблачные, я знала только понаслышке. Но что-то Костю не воспринимала как очень богатого или даже аристократа. Нет, аристократом он был — для меня. Но в другом смысле. Он был Осенью, и именно это придавало ему в моих глазах впечатление аристократизма. А так… Я видела его сильным мужчиной, к которому меня тянет. Я хотела быть всегда рядом с ним. Остальное не интересовало.

Или лучше быть в курсе?

Тот день, день примирения с Костей и сближения с его братишкой, словно стал дверью в две последующие недели.

Мелкий дождик, время от времени переходящий в морось или туман, назавтра прорвался в ураганные ливни, которые так били по всему живому и неживому, будто старались всё и всех размазать по земле.

С Костей мы виделись теперь каждый день, но коротко. Сначала его звонки были спокойны: «Встретимся?», затем перешли в лихорадочное: «У меня всего полчаса! Где?» Вечерами не виделись: он заканчивал рабочий день поздно и с досадой говорил, что на работе цейтнот, из-за которого он ничего не успевает. Вечерние — точней, даже ночные разговоры первой прерывала я, демонстративно зевая в трубку, нутром чуя, что ему необходимо выспаться, а ведь он всё никак не мог оторваться от мобильника, говоря со мной.

Потом я не выдержала, несколько даже испуганная этой его занятостью или одержимостью работой. Ещё больше меня напугало, что Костя начал худеть… Да что ж там у него!..

Михаил после нескольких телефонных звонков по мобильному быстро привык ко мне и начал часто болтать со мной об университете и о том, как проходят его учебные дни. Впечатление появилось такое, что друзей среди однокурсников у него маловато, и он обрадовался, что может поговорить со мной — почти как с близким человеком. Иногда мне было смешно с ним — иногда он доставал, особенно если звонил во время перепечатки. А ещё было впечатление, что своими звонками он старался загладить свою недавнюю ко мне недоброжелательность… Более того, он довольно часто стал появляться и в нашем доме, словно после того короткого, но информативного визита получил право быть гостем у нас. Впрочем, появлялся он вечером, и я уже успела запрячь его в работу — читать корявые почерки в рукописях для диктовки мне.

Именно у него я и спросила:

— Миша, что с Костей? У него спрашивать боюсь. Но он здорово похудел. Где он работает, в конце концов, что его там так ужасно загоняли?

Парень озадаченно спросил (чувств он точно скрывать не умел, и эта озадаченность большущим вопросительным знаком плавала в его реплике):

— А ты разве не знаешь — где?

— Нет. Он не говорил, а мне спрашивать как-то неудобно. Ну не умею я спрашивать, когда человек даже не намекает на свою работу! Ты мне скажи хоть, в какой сфере он работает?

— Строительный бизнес, — всё так же озадаченно сказал Михаил.

— Теперь понятно. Наверное, какую-нибудь стройку ведёт, — задумчиво сказала я. — В сроки, небось, не укладывается. Ладно. Будем иметь в виду.

Мне казалось, после пары реплик о старшем брате Михаил снова начнёт болтать об университете. Но он мгновенно отреагировал на мои последние слова. И на этот раз в его вопросе не плавала, а крепко стояла на ногах вооружённая до зубов и готовая немедля стрелять насторожённость:

— Что это значит — «буду иметь в виду»?

— Ничего особенного, — удивлённо ответила я. — Просто он обычно спрашивает, где мне удобней встретиться с ним. Теперь тот же вопрос буду ему задавать я. Ну, чтобы он времени зря не терял. В цейтноте это же нормально. У меня-то времени побольше, да и работа не ограничена по времени.

— А-а, вон что, — с чудовищно откровенным облегчением сказал Михаил и снова заговорил о своём.

Меня этот обмен репликами задел немного. Ощутимо поняла: Михаил почему-то тоже не хочет, чтобы я знала о работе Кости. В глубине душе до смущения и глуповатого смешка промелькнуло: «А если он киллером работает?» Хотя слова «работа» и «киллер», стоящие рядом, звучали тоже чудовищно.

Но что собиралась — я сделала. Примерно зная по предыдущим встречам, когда Костя бывает более-менее свободен, за полчаса слала эсэмэску: «Я в центре! Где тебя ждать?» А потом и вовсе уточняла: «Я недалеко от кафе такого-то! Встретимся?» В таких кафе мне иногда казалось, что я пещерная женщина, которая ждёт своего охотника, чтобы накормить его. Чаще мы встречались за остановку до кафе. Я садилась в машину, где меня обнимали, целовали, словно после нескольких лет расставания, а потом, с дрожью вырываясь из этих жадных объятий (хотя так не хотелось!), я шутливо сердилась:

— Я есть хочу! Я голодная!

И Костя поспешно вёз меня в кафе, где за пятнадцать-двадцать минут сметал с тарелок заказанное, а потом вёз меня до троллейбусной остановки, так как у меня всегда была необходимость прогуляться по магазинам.

Эти встречи почему-то отчётливо напоминали мне студенческие годы, когда надо было успеть перекусить между парами, чтобы не слушать потом раздражённых жалоб оголодавшего желудка.

Во всяком случае, я перестала беспокоиться, что Костя весь день бегает голодным. Хотя порой мне казалось, он разгадал мою наивную уловку, как заставить его поесть.

Основываясь на ответе Михаила, я вообразила Костю начальником какого-нибудь отдела на строительстве важного объекта, а то и двух объектов. Я буквально видела, как Костя ругается со снабженцами, совещается с архитекторами, нервничает из-за непогоды, мешающей стройке. В общем, смутное представление о происходящем и заставляло меня делать всё, чтобы работать ему было комфортней. Хочет видеть меня? Я — тоже. Не успевает поесть? А со мной — почему не посидеть в кафешке?

А ещё он звонил несколько раз на дню (работал даже в выходные!) и жадно расспрашивал, что я делала, делаю и буду делать. Эти беседы были коротки и быстро приучили меня заранее готовиться к ним. Я рассказывала ему, как в магазине пряталась от проливного дождя — такого сильного, что дома на той стороне дороги пропали! А потом вдруг тучи разбежались — и небо, в расползающемся окошке, косматом, из рваных серых туч, взглянуло на город таким высоким и холодно-синим!.. Рассказывала, как две кошки забежали во время дождя в магазин, и прячущиеся здесь же от дождя прохожие подходили к прилавкам, чтобы купить мокрым бедолагам то сосиску, то пакетик с кошачьим кормом… Рассказывала, как по дорогам бегут настоящие реки, которых не перепрыгнуть, отчего приходится ехать до конечной, чтобы потом ехать по своей стороне улицы и не переходить дорогу… Эти короткие звонки научили меня внимательно смотреть на происходящее вокруг и запоминать всё до малейшей подробности, чтобы потом рассказать Косте, что проходит мимо его внимания этой осенью.

О своей работе он упорно молчал. Я раз всё-таки заикнулась полюбопытствовать — и больше не спрашивала: даже без паузы он мгновенно ушёл от ответа.

Вообще, дни этих двух недель летели стремительно, как осенний ветер.

Женя, радостный, сообщил, что Валера лежит в госпитале, поправляется и скоро приедет, потому что его комиссовали по здоровью.

Порфирий так и продолжал снабжать меня работой, но контрабандно. Я привыкла. Деньги-то шли. Всё ждала, когда Костя скажет, пора ли выходить из подполья, но он пока молчал. Я понимала: из-за цейтнота на работе ему пока некогда возиться с моими проблемами.

Вера куда-то исчезла. Звонков, во всяком случае, к нам домой больше не было.

А меня вдруг прорвало. Я начала рисовать — карандашами же, и простым, и цветными, но уже не только портреты. То ли помогло, что Женя всерьёз начал готовиться к выставке — совместной, из-за чего я увидела всё, что он собирается выставить, — и загорелась; то ли я сама дозрела. Я рисовала в любую свободную минутку. Кроме всего прочего, хоть я и боялась, но в воскресенье на Арбате было так дождливо, что наши не пошли на ярмарку мастеров. А куда я без Женьки и его ребят? Облегчение, что обошлось без запечатлённой на рисунке смерти, вдохновило явно тоже.

Я рисовала всё! Мне нравилось, что под моим карандашом возникают мокрые улицы, — на что Таня ахала: «Карандашом! Всю эту мокреть!» Я купалась в её немного наивном восхищении, счастливая, оттого что сумела её поразить, и уже подумывала, что можно ещё нарисовать. Ходить на личный пленэр приходилось, прихватив с собой зонт, но такие прогулки стоили того. Они давали возможность раскрывать себя, и я чувствовала, что каждый новый день становится для меня чем-то большим, чем просто рабочим днём. Я начала ждать от новых дней чего-то удивительного, чем можно с радостью поделиться с Костей…

Женька изумлённо рассматривал мои рисунки с кленовыми листьями и поднимал бровь: «Ну-ну!» А потом, при виде новых рисунков, как-то сказал:

— Придётся менять концепцию выставки.

— А у неё была концепция? — удивилась я.

— Да. Выставка должна была называться «Мой город». Теперь, думаю, она будет называться «Двое в городе». Или «Город для двоих». Пара акварелей по новой теме у меня есть. Может, успею закончить ещё одну. — И усмехнулся мне, довольной.

Костя, знавший о выставке, перебирал листы, которые я приносила ему на наши встречи похвастаться, и улыбался, особенно когда видел две плохо различимые фигурки в прорисованных, уходящих вдаль переулках. Одна маленькая, другая — побольше. Эти же фигурки гуляли среди поредевших кустов в парке, по дорожке, выложенной плитками. А несколько листов изображали местность, прекрасно ему известную. Не узнать, впрочем, было трудно — все приметы места были на листе: сквер, скамейка и наши голуби!

— Кто это? — в первый раз увидев фигурки на рисунках, спросил он.

— Мы, — заявила я: сидели на этот раз в кабинете какого-то элитного кафе, выбранного им самим. Кабинет, естественно, закрытый, и я наслаждалась тем, что стоя за ним, сидящим, обнимала его, пока он разглядывал рисунки. И бессовестно висла на нём, обнимая его — такого тёплого и сильного!

— Мы? Разве мы гуляли по городу? — скосился он на меня. — Ну, в переулках?

— Ты не понимаешь! — засмеялась я. — Мне очень хочется с тобой гулять, а у тебя времени нет. Но ведь осень проходит. По прогнозам, ещё одно бабье лето — и тёплой осени не будет. А мне — хочется! Вот пусть мы будем хотя бы на рисунках. — И поцеловала его в ухо. А потом — расшалившись, прижала губы к его виску и тихонько подула на кожу.

— А тебе и в самом деле очень хочется гулять?

— Можно подумать, что тебе — нет, — поддразнила я его.

— Нет, серьёзно! — настаивал он.

— Если серьёзно, то мне тебя не хватает. — Я разомкнула пальцы, сцепленные у него на груди, и погладила, помяла ему плечи. И задумчиво повторила, впервые не выдержав: — Мне тебя очень не хватает…

Он отложил листы в сторону, чтобы не испачкать, и поймал мою руку. Поцеловал в ладошку, приложил её к щеке.

— Рано… — как-то пасмурно повторил он то, что однажды уже говорил. — Потерпишь ещё немного, Алёна?

— Хоть вечность… Если в её конце будет хоть какой-то просвет. Просто времени жаль… Нет, я понимаю, что ты работаешь, что у тебя работа серьёзная, — поспешно сказала я, чтобы он не обиделся: знаю по папе, что для многих мужчин работа на первом месте. — Это, наверное, потому, что я жадная. Мне слишком многого хочется: и твоего внимания, и прогулок с тобой… — И не договорила, но досказала про себя: «И никогда не разлучаться с тобой!»

Только повторил, чтобы потерпела. А куда я денусь? Потерплю, конечно.

Иной раз кажется, что начала рисовать всё подряд только из-за этого. Из-за того, что мне хочется присвоить Костю. Сейчас и немедленно. Точно. Жадная.

Михаил как-то спросил, знает ли Костя об автописьме и о том, как я работаю с портретами. Очень удивился, когда я сказала, что не собираюсь таким образом мужчину ловить. Начал настаивать:

— Но ведь ты спасла его! При чём здесь ловить?

— Михаил, я не хочу, чтобы Костя был со мной только из благодарности. Это… Это… В общем, я не хочу чувствовать себя нищенкой, которой подачку бросили. Или сама что-то украла. Я богаче! — и засмеялась.

Он только удивлённо хмыкнул и только хотел было что-то сказать, как я отчётливо услышала: он осёкся. Но я уже настолько пропиталась всем происходящим, настолько близко узнала довольно открытого по характеру Костиного братишку, что сразу сообразила начало его фразы, которой так и не прозвучало: «А вот Вера…»

А мне плевать, что — Вера.

Меня зовут иначе. И я живу так — иначе.

Жизнь в последнее время вообще странная. Летит сухим листом, подгоняемым ветром, — и не знаешь, где этот лист остановится, куда шлёпнется — в лужу, в травы ли…

В отличие от Кости, я начала много гулять.

Пока еду к нему — выхожу заранее и у меня есть время пройтись пешком, едва дождь замрёт или только моросит. Пока — еду от него. Несколько раз была в сквере, кормила голубей, чтобы от меня не отвыкали. Ведь я собиралась вернуться в контору Порфирия. Мне там всегда было хорошо и уютно с коллегами.

… Сегодня мы с Костей договорились встретиться в совместно выбранном кафе. Я немного опаздывала: едва вышла из троллейбуса, шквалистый ветер резко вывернул мой только что открытый зонт, напрочь сломав одну спицу. А заходить мокрой курицей в кафе не хотелось. И так по дороге успела промокнуть неплохо. Я спряталась под навесом остановки и для начала сумела-таки сложить сломанный зонт, чтобы уместить его в сумке, благо намочить его дождём почти не успело.

Далее я распланировала так: сейчас я поднимаю капюшон и наглухо нахлобучиваю его на голову, после чего изо всех сил бегу к кафе — вон оно виднеется, через дорогу. Совсем рядом с остановкой!

Я подняла руки, приподняла сзади капюшон — и застыла.

Небольшое крылечко кафе от остановки просматривалось отлично. Маленький пятачок перед ним — место для парковки машин. Только я обрадовалась при виде завернувшей на пятачок багряно-красной машины и секунды спустя бегущей от неё под дождём к дверям кафе мужской фигуры, как на стоянку из соседнего переулка, словно только этого и дожидалась, быстро вывернула ещё одна машина. Белая.

Почему-то я насторожилась.

Костя добежал до дверей кафе и исчез внутри.

Забывшись, я опустила руки и машинально отступила от края навеса, с которого меня было прекрасно видно от крылечка кафе, пожелай кто меня разыскивать. Теперь я стояла у вертикального окна навеса и наблюдала за происходящим сквозь бегущие по стеклу серые струи дождя.

Белая загородила от меня машину Кости.

Внимательно следя за нею, я почему-то нисколько не удивилась, когда дверца со стороны водителя открылась, полыхнул холодно-белой вспышкой раскрытый зонт, а затем появилась Вера — привычно в белом же.

Держа зонт чуть наискосок, чтобы ветер его не выдрал из рук, она быстро добежала до дверей кафе. Те распахнулись за несколько шагов от неё. Обернувшись на пороге к улице, она встряхнула зонт, закрыла его и тоже пропала за дверями.

Мне показалось, я оглохла на какое-то время.

Потом вернулось всё: и гудение, и хлёстко веерные брызги с дороги от подъезжающих-проезжающих машин, и грохот дождя по гулкому навесу…

Ошеломлённая, я смотрела на закрытые двери кафе, на три мраморные ступени крылечка, на которых кипели лужицы дождя…

Как быть в этой ситуации?

Костя сказал: в этом кафе — один небольшой зал. То есть, войди кто в него, сразу увидит всех посетителей.

Если Вера приехала в выбранное нами кафе случайно, что она сделает, увидев здесь нас с Костей?

А если она приехала не случайно? Например, выследила Костю, решив поговорить с ним. Это ведь ей легко — она-то знает место стройки, где он работает. А Костя мог не заметить, что она следует за ним — в потоке машин, когда приходится следить за движением на дороге, да ещё дождь…

Прислушавшись к себе, я поняла, что мне хочется сделать одновременно две противоречивые вещи: сбежать — и всё-таки увидеть Костю.

Перевесило другое. Костя устал. Если возникнет скандал, в чём теперь я совершенно не сомневалась, он попортит себе нервы, не сможет нормально поесть и опоздает на работу.

Поприкидывав, я сообразила, что надо делать. Отойдя вглубь навеса, поставила сумку на скамейку и вынула мобильный телефон. Нажала кнопку «быстрого звонка».

Дождавшись, когда гудки вызова закончатся, я взволнованно закричала, не давая Косте заговорить:

— Костя, я не смогу сегодня прийти!

— … Почему? — после паузы спросил он.

— Вышла на улицу, а тут — ветер! Зонт сломала! А без зонта — никак! У нас такой страшенный ливень начался!

Про ливень он поверит. В разных частях города всяко бывает: он сам вчера приехал на мокрой машине в абсолютно сухое место нашей встречи.

— Хорошо, что предупредила. Тогда до завтра!

— Конечно. Поесть не забудь! Вечером позвонишь?

— Как всегда.

В голосе, когда он произносил последние слова, я услышала улыбку. И улыбнулась сама. Выкрутилась! Надеюсь, эта белая стерва даст ему поесть спокойно… Интересно, расскажет ли он вечером про эту нежеланную встречу? Или постарается не расстраивать меня?… От последнего предположения я снова улыбнулась…

А… А вдруг они не встретились?

Подошёл троллейбус. Мне надо было в другую сторону, но у этого маршрута здесь недалеко конечная. Так что потом он всё равно поедет в мою сторону. Я прыгнула в задний салон, пока хлынувший дождь (вот уж точно накаркала!) не промочил меня. Прижавшись к поручню, вытащила транспортную карту и получила билет. В уголке потолок троллейбуса не протекал, как было в иных машинах. Я вздохнула с сожалением. Так, Кости не увижу до завтра…

Уже в подъезде своего дома, медленно поднимаясь по лестнице, я внезапно подумала: «Он там — я здесь. Но я здесь одна. А он — с этой…»

И что-то вдруг стало так плохо, так мутно, что пришлось подойти к подъездному подоконнику и некоторое время смотреть, не видя, на улицу. Наконец, я успокоилась и вздохнула. Хватит. Надо бы дойти до квартиры, переодеться в сухое и подумать насчёт того, чтобы чуть позже выйти в ремонтную мастерскую, где мне починят зонт.

Но двигаться не хотелось. Хотя замёрзшие, промокшие ноги постепенно теряли чувствительность. А пальцы застыли так, что надо бы их уже сейчас растереть хорошенько… Хотелось хотя бы в воображении увидеть, что сейчас происходит в зале кафе. Хотя… Я снова посмотрела на мобильник. Всё. Время Кости прошло, он уже едет на работу… Но почему мне так тяжело?

Горячечным теплом запылало лицо. Ничего себе… Это я так… ревную? Но к чему ревновать Костю? Я посмотрела на двигающиеся внизу на дороге машины, которые серыми веерами разбрызгивали бегущую по асфальту воду… К тому, что он остался там не со мной, а с нею. Хотя последнее и под вопросом. Поэтому, скорее, я ревную к тому, что видит его она, а не я.

Глаза потеплели от подступивших слёз.

Спас от злого плача, как водится, звонок телефона.

— Алёна, ты сейчас дома будешь? — спросил Женя.

— Буду, — мрачно сказала я.

— Ну и прекрасно. Я сейчас тебе привезу фотографии выставки, посидим, подумаем над расположением картин. Ты паспарту для рисунков видела?

— Видела.

— И как они тебе? Алёна. У меня впечатление, что ты не дома.

— Почти дома. Я в подъезде.

— Что с голосом?

— Злюсь. Не на тебя. На себя.

— Нам работать надо, — невозмутимо сказал Женька, — а ты позволяешь себе такую роскошь, как злиться. Причём чувствую, что зря.

— Наверное, ты прав.

— В общем, жди. Сейчас буду.

Делать нечего. Надо подниматься на свой этаж, готовиться к приходу гостей.

И, лишь стоя у двери к себе, я подумала: «Жень, спасибо — выручил. Я и правда бы долго думала о пустом, ненужном, а тут — ты…»

Жизнь есть жизнь. Только сосредоточишься на себе, а она возьмёт и подсунет тебе какое-нибудь дело… Только я успела переступить порог и нагнуться снять просыревшую насквозь обувку, как в прихожей появилась мама и с улыбкой сообщила, что Михаил сидит в моей комнате и пьёт чай. Последнее привело к тому, что я начала лихорадочно вспоминать, есть ли у меня сканы, которые он сможет мне продиктовать, пока у него есть время…

12

Он позвонил в тот самый миг, когда в моей комнате от души ржали два обормота. Пришедший чуть позже Женя взялся помогать Михаилу разбирать каракули на распечатке сканов, чтобы я побыстрей закончила с работой и не беспокоилась о ней, пока он объясняет расположение экспонатов, то есть наших картин, на выставке. В общем и целом, минут через пять о выставке благополучно забыли все.

Сначала всё было чинно и благопристойно. Женя изо всех сил старался понять слова, написанные очень небрежной рукой. Затем он вчитался и понял, что перед ним рукопись любовного романа за авторством весьма трепетной девицы. Результат: я плачу от смеха, пальцы нервно вздрагивают, попадая не на те клавиши, а эти!.. Эти два оболтуса, соревнуясь в остроумии, читают друг другу сцены, заменяя неразборчивые слова — на такие, от которых ещё чуть-чуть — у меня начнётся истерика. А ещё чуть позже они придумали комментировать текст.

— «Она подарила ему ослепительную улыбку!» — с пафосом читал Михаил.

— И он долго хлопал ослепшими глазами, не понимая, какой дурак вдруг выключил свет, — мрачно договаривал Женя.

— «Она тревожно нахмурилась, стеснительно улыбаясь ему!» — завывал один.

— А потом посмотрела на себя в зеркало — и упала в обморок! — подхватывал другой.

Теперь уже звонок Кости спас меня — от этого ужаса.

Откликнулась я на него, всё ещё будучи в комнате. Из зловредности, наверное. И нисколько не удивилась его изумлению:

— Что это?

— Сейчас… — Я вышла из комнаты, прихватив блокнот и карандаш, и спряталась в ванной. — В моей комнате сидят Михаил и Женя. Диктуют мне любовный роман.

— Диктуют? — уже саркастически переспросил Костя, но чувствовалось — уже улыбается. — Мне показалось, они там сборник анекдотов составляют.

Расслышав приглушённый дверью взрыв нового хохота, я улыбнулась сама. Сначала я побаивалась, что папа будет ругаться из-за шума, но всё обошлось. Папа сказал, что время детское — до одиннадцати парни могут хохотать сколько им угодно, и что в нашей квартире давно не было слышно такого здорового смеха. А мама принесла нам ещё чаю и горячих пирожков. С тестом она любит возиться, но ведь я и папа — много ли съедим? А тут такое счастье — два голодных студента! Кормить немедля!

Я объяснила Косте комичную ситуацию с рукописным романом, созданную студентами, а он задумчиво сказал:

— Странно, что они подружились.

— Почему — странно? У вашей семьи что — с семьёй Жени старинная вражда? — поддразнила я.

— Тебе смешно? — Он усмехнулся. — Нет, самого Женю я знаю мельком — и то, благодаря тебе. С представителями его семьи не общался, хотя слышал об отце. Просто мне кажется, что ребята такие разные, да ещё после той драки…

Я поняла: он вспомнил, каким образом Михаил узнал про меня — устроив драку в университете, причём не без помощи дружков, хотя последнее ему и не помогло… Я села на пол, прислонившись к ванне, и положила перед собой открытый блокнот.

— Ну, они поняли друг друга, — объяснила я. — Поняли, что делить нечего, и Женя теперь вроде как даже опекает Михаила.

— Опекает?

— Я мягко выразилась. Женя уговаривает твоего братишку пойти в свою секцию, а тот ещё думает. Сентябрь кончается, скоро набора не будет. А Женя считает, что Михаилу надо научиться драться.

— И всё-таки не понимаю, почему Михаил начал приходить к тебе…

— Я же говорила тебе, что мы с ним побеседовали по душам, — снова усмехаясь, ответила я: слава Богу, про рисунки Михаил ничего не рассказал старшему брату! — А ещё ему понравился мамин чай. А ещё диктовки, которые он считает обалденной ржачкой. А ещё… — Я замолкла, пару секунд думая, говорить ли, нет ли. — А ещё он сюда ходит, потому что ты не приходишь. Был бы ты здесь — мы с тобой сидели бы вдвоём…

— Я думал об этом, — признался он. — До середины октября потерпишь?

За сегодняшнее время я столько думала о новостройках, что обрадованно ляпнула:

— О, к середине октября дом сдаёшь?

— Какой дом?

— Прости… Я из Михаила вытянула, что ты работаешь в строительстве, — покаялась я. И гордо добавила: — Из меня получился бы хороший шпион или дознаватель, правда?

Он хмыкнул, как мне показалось, с каким-то облегчением.

Не выдержав и втайне надеясь, что он сам расскажет о вторжении Веры в кафе, я внешне беспечно спросила:

— Костя, а ты успел поесть в том кафе?

— В одиночку есть неинтересно, — с сожалением сказал он. — Перехватил, конечно, кое-что, но всё на бегу.

Представив, как он бегом спасается от Веры, я невольно улыбнулась и взялась за карандаш. Прежде чем кончик грифеля коснулся страницы блокнота, я попросила:

— Костя, ты сегодня рано… Я тебе всегда что-нибудь рассказываю. Так вот. Рассказ с тебя. Я же в этом кафе ни разу не была. Расскажи, какое оно? Ну, так — интерьер, уютно ли в нём, что подают, какое у них фирменное блюдо. Сегодня я тебя не видела, в новое место не попала — хоть голос твой послушаю. Расскажи, а?

Немного удивлённый, он хмыкнул. И — сначала медленно, а потом — ободрённый моими уточняющими вопросами, уже увлечённо начал рассказывать. Это называется — я хитро усыпила бдительность подозреваемого объекта.

Я вслушивалась в его низкий спокойный голос, и карандаш жёстко чертил главные линии будущего портрета, более мелкими и частыми штрихами растушёвывал тени на лице, которое постепенно являлось мне на рисунке. Слушая Костю и представляя, что он рядом, я начала замечать в быстро ложащихся на бумагу штрихах необычные особенности: теней было много — лицо появлялось так, словно Костя сидел в темноте, где время от времени возникали бегучие огни. И пару раз я замечала, что те тени, которые я уже нарисовала, очень хочется стереть, а потом вдруг оказывалось, что они на нужном месте. Как будто он сидел не в квартире, а где-то в темноте, где время от времени появлялось недолгое освещение.

Потом у меня исподволь начало подниматься изумление: обычно слегка вьющиеся волосы Кости, немного пушась, мягко падали ему на лоб, а сейчас мой карандаш жёстко и уверенно лепил волосы, словно размазывая их по его лбу.

Он ещё что-то говорил, а я машинально спрашивала или соглашалась с его утверждениями… Портрет-набросок был готов. Отодвинув его от себя чуть дальше, я всмотрелась — увидела рисунок в общем и целом и не поверила глазам. Но всё же сообразила быстро и бесшумно перевернуть лист и на следующей странице начала поспешно набрасывать линии, стараясь очень коротко, контурами изобразить его машину. Причём очень маленькой. Будто видимую издалека.

Кажется, моё молчание затянулось.

— Алёна, ты ещё слушаешь меня?

— Никуда не уходи, Костя! — сорвалось с языка. — Подожди меня!

И, оборвав связь — не дав ему и слова сказать, бросилась из ванной комнаты.

В моей — народ с интересом выполнял за меня мою работу. Михаил печатал, а Женя диктовал. Сидели рядом, и, когда диктовка застревала на непонятном, плохо различимом слове, оба чуть не стукались головами, пытаясь сообразить, что же за слово написано у девицы-автора.

— Ребята, простите, но мне надо бежать! — виновато сказала я, хватая со стула охапку своих вещей.

— Беги-беги, — снисходительно разрешил Женя. — Нам тут тётя Надя обещала ещё пирожков нажарить. Нажрёмся горяченьких на халяву — и пойдём. Мишку я довезу до дома. Так что — не переживай.

— Ага, — довольно подтвердил Михаил.

— Тогда приятного аппетита!

— И тебе — приятной пробежки! Зонт не забудь — там ещё льёт!

— Знаю!

Ещё бы я зонт взяла! Мне недалеко! Коротко забежала на кухню предупредить маму. Засмеявшись при виде пирожковой горы, я с удовольствием умыкнула целый пакетик пирожков. Пакет я сунула под куртку, чтобы хорошенько закрыть от холода, и помчалась из квартиры.

Накинув куртку только на плечи — дождь только моросил, в чём убедилась, быстро глянув на открытый балкон, я выбежала на тёмную по-вечернему улицу и побежала по дороге мимо нашего дома. Горячий пакет прижимался к моему животу, и было странно и смешно это температурное расхождение: со стороны — холодно и промозгло, а изнутри — жарко… Следующий дом, соседний по улице, со стороны дороги был полон разных магазинов, но самый первый из них — одноэтажка-пристрой, продовольственный. Перед ним всегда было много автомобилей.

В переулке ахнула, когда рванувшим между домами ветром меня едва не снесло к газону. Еле удержалась на ногах и, хваля себя за сообразительность: «Хорошо, что зонта не взяла!», несколько шагов трудно шла против ветра с мелкими и колючими дождинками, бьющими по лицу. Заскочила за угол следующего дома — здесь ветра нет. И побежала — по широкому бетонному крыльцу магазина-пристроя, а потом с него — к магазинной стоянке.

Народу не видно — десятый час, а магазин работает до девяти. Чуть в стороне — три машины, и в темноте все три чёрные. В свете фонаря одна чуть блеснула багряным. Я подлетела сзади, вцепилась в машинную дверцу впереди и поспешно зашлёпала мокрой ладонью по стеклу.

— Открывай — промокну!

Сваливаясь на сиденье, успела скинуть куртку и, кажется, положить куда-то в сторону пакетик с пирожками. И ахнуть успела, когда меня сильно схватили — и, мокрую и холодную, прижали вдруг к сильному и тёплому, а потом я внезапно приподнялась — нет, меня приподняли и усадили на его колени… Колдовские поцелуи заставили забыть, где я, что со мной. Я только закрыла глаза и чувствовала лишь, как сильные руки и требовательные губы превращают меня в нечто послушное, пластичное, растекающееся под жадным напором. Слова: «Осторожно, я вся в дожде…» смялись на моих губах и растворились под натиском голодного рта. И на этот голод мужчины, слишком долго одиноко сидевшего в машине, эхом откликнулся мой, тоскующий и всепоглощающий. Я так давно его не видела, я так хочу его, ведь он так близко, но почему всегда так далеко?! Сначала робко, пытаясь сделать и что-то сама, а потом просто ловила его рот, его губы…

Очнулась. Тихо. Только наше хриплое дыхание. Я на Косте — обнимаю его, протянув руки под мышками и сцепив пальцы на его спине. Подбородком — на его плече. Чуть не со всхлипами дышу ему в шею. Он — тяжело мне под ухо. Тепло… Очень тепло, так что, постепенно понимая, в каком виде сижу на нём, в каком — он держит меня, начинаю краснеть. Кожа к коже… Он расстегнул на мне блузку, я — на нём рубашку…

— Как… малолетки, да?

От его шёпота по телу сладкая судорога, и меня прогнуло так, как будто… Но только ещё сильней обняла…

Хорошо, что машина уткнулась носом в глухую стену магазина. И хорошо, что она стоит между крыльцом и другими машинами. Рядом ни одна не встанет. И никто не заметит, что в тёмной машине двое сидят и в самом деле, как влюблённые школьники, которым негде встречаться… Тихо. Слышно лишь, как по машине мелко шепчет дождь.

Светом въезжающей на стоянку машины проехалось по салону. Всем телом почувствовала, как осторожно вздохнул Костя. Расцепила пальцы и попробовала сесть. Только вот сесть получилось снова перед ним — на его же коленях. Попыталась съехать с его ног — не пустил. Снова поцеловал, нежно, словно завершая какой-то ритуал, и только затем ослабил руки: теперь, мол, делай, что хочешь…

Неловко сползла с него в этой тесноте и села рядом, жарко пылая и неловко застёгивая пуговицы. Костя — поглядывала, сталкиваясь взглядами, — приводил в порядок свою одежду. Чему-то морщится?… Странно. Только что подумала: мы же взрослые люди… Почему он не пригласит к себе — хоть разочек? Попросить-навязаться я не осмелюсь, а сам не догадывается? Или на самом деле до такой степени занят по работе?

— Чем-то пахнет, — сказал он. Улыбнулся. — Вкусным. Из чьего-то окна тянет?

— Нет, это я тебе пирожков принесла. Мама жарит. Ты жареные любишь?

— Люблю.

— Только не сообразила прихватить что-нибудь, чтобы не всухомятку получилось.

— У меня здесь бутылка минеральной… — Он нагнулся в сторону — рот уже набит пирожком. — Горячие… — Невольно улыбаясь, проговорил с трудом. — Как ты узнала, что я здесь?

— Слушала твой голос по мобильному — и вдруг подумалось: а если ты здесь?… — «У тебя свои секреты — у меня свои». — А ты? Давно здесь сидишь?

— Знаешь, что такое запретный плод?

Я, наверное, стала какой-то подозрительной, поэтому встревожилась сразу. Или потому что голос у него как-то странно изменился…

— Нет. То есть знаю, но, кажется, ты вкладываешь в эти слова какой-то странный смысл — не тот, что знают все.

— Вкладываю. — Он ел так, словно не просто голоден, а будто горячие пирожки заменяли ему какую-то защиту от меня. Или — меня… И при этом на меня не смотрел, хотя одной рукой как прижал меня к себе, к своему пылающему жаром телу, что чувствовалось даже сквозь одежду, так и не отпускал. Света он не включил и смотрел (видела, как взблёскивали его глаза, когда проезжающая мимо машина освещала нас) в окно — на кирпичную стену магазина. — Но общий смысл остаётся тем же. Мне хочется сорвать этот плод, но у него есть ещё одна характеристика — он… Не знаю, как точней выразиться. Если сначала всё было ясно и понятно, то теперь вдруг общая картина происходящего смазана. Я немного… — Он выглядел человеком, который забыл самое обыкновенное слово и отчаянно пытается вспомнить. — Алёна, тебе приходилось выбирать хотя бы раз в жизни между двумя целями? Когда может исполниться только одно желание, к которому ты идёшь и в которое вбрасываешь все свои силы? А обе цели настолько хороши, что, выбрав одну из них и добившись её, ты будешь тосковать по тому, что осталось не твоим. — Помолчав, тоскливо добавил: — Что выбрать? Синицу в кустах или журавля в небесах? И знать бы точно, что из них синица? Что — журавль? А вдруг выбираешь не то, что кажется сейчас важным? А выбор определяет всю твою жизнь…

До последних его слов я сидела, прислонившись к его плечу. Но сейчас я села прямо. Почему он говорит загадками? Молчит. Ждёт, что я отвечу? А если вопрос был риторическим? Если он задал его самому себе? Я вдруг почувствовала, как понимаю его. Именно чувственно: он разрывается между двумя желаниями. И, кажется, одно из них — я?… Наверное, я всё придумала — всё, что было до сих пор между нами… Я похолодела от понимания. Придумала, что ему некогда отдыхать. Некогда даже поесть. Что он ничего не успевает. Нет. Время есть. Только вот ко мне оно никакого отношения не имеет. Но ведь он сам… Или я придумала, что он сам?…

— Нет, — наконец выговорила я губами, которые только что горели от его поцелуев, а теперь вдруг стали тяжёлыми, странно металлическими, как пустые трубки, наполненные… холодным воском. — У меня такого в жизни не бывало, чтобы разрываться. Костя, что-то случилось?

— Ничего особенного… Дня через три мне надо будет уехать на время. — Он помолчал, потому что я не знала, как ответить. А потом добавил: — Я предупреждаю, потому что, возможно, это будет очень неожиданно. Могу закрутиться — и забыть позвонить тебе…

Он? Забыть мне позвонить? Тот самый он, который звонит мне на дню раз пять-шесть? Я сидела, тоже уставившись на плохо различимую в темноте стену, и не осмеливалась взглянуть в его сторону. Почему-то вдруг возникло странное впечатление, что я нечаянно ворвалась в машину совершенно незнакомого человека… От него ощутимо веяло отчуждением…

— Кто о чём, а босой об обуви. — Жалкая попытка пошутить самой показалась глупейшей. Но ведь это предисловие… — Костя, это предупреждение о чём? О том, что мы увидимся только после твоего приезда? А до этого… — У меня перехватило горло. А вдруг он пытается мне сказать, что и после его приезда… Я сглотнула и проморгалась. — А до этого? Завтра мы уже не?…

— Алёна, прости… Если что — я завтра перезвоню, и, возможно, мы всё-таки успеем увидеться… Сейчас я довезу тебя до подъезда. Дождь усиливается.

Проехала машина, завернула в переулок — и в свете фар я увидела лицо Кости. Спокойное, невозмутимое, как его голос, окрепший на последних словах. И страшно усталое.

— Хорошо, — сказала я, чувствуя сжатое до степени камня горло, но выговорила спокойно. — Будет очень здорово, если довезёшь. А то у меня только куртка. Промокну.

Я заставляла себя говорить, потому что только в процессе пустопорожней болтовни я сумела бы не расплакаться. Я не понимала — именно это было чудовищно. Что он делает? Почему он сначала целовал меня так, будто и не чаял увидеть в жизни никогда, а потом… Потом всё испортил… Что — случилось?!

У подъезда, перед тем как выйти, я привычно качнулась к нему — поцеловать. И чуть не задохнулась не то от страха, не то от возмущения, когда он заметно отшатнулся от меня. Исправился мгновенно — перехватив сильной ладонью меня за плечо и придержав, и поцеловал меня сам. Сразу не отпустил, вглядываясь в мои испуганные (и ничего с этим поделать не могу!) глаза, сказал безэмоционально:

— Может, зря всё это… А может, изменится всё… Спокойной ночи, Алёна.

— Спокойной, — сумела выговорить я и, сгорбившись под курткой на голове и на плечах, побежала к подъезду.

Он впервые не стал дожидаться, пока я войду, и уехал.

Чёрный ночной дождь медленно, но верно наращивал мощь. Небольшая крыша узкого подъездного крыльца почти не спасала от его струй, которые рикошетом брызг о ступени били и по ногам…

Дождя я не замечала. Пока понимала только одно: Костя всё-таки встретился в том кафе с Верой — и она что-то сказала ему такое, что он… Себе-то врать зачем? Он и до этого вечера работал много. Интуитивно понимала ещё, что раньше — я ему не мешала, а теперь стала помехой — знать бы только в чём! Вспомнилась вдруг Цветаева: «О вопль женщин всех времен: „Мой милый, что тебе я сделала?!“»

Машинально подняла руку стряхнуть с лица капли дождя…

Глупая мысль: я так и не увидела его глаз в темноте машины.

Машинально поднялась домой, закрыла входную дверь. Ребята уже ушли. Машинальный взгляд на настенные часы — я пробыла с Костей час?…

Дальше всё на автомате. Вымыла обувь, поставила её сушить. Отнесла в ванную промокшую куртку — повесила сушиться. Мельком видела маму, которая спросила, как моя вечерняя прогулка. Подняла большой палец (не смогла бы ответить вслух): «Шикарно!» Мама сказала, что отец уже лёг, и пожелала мне спокойной ночи. Кажется, я ответила?

Зачем-то зашла на кухню. Вроде — сытая. Но пирожок взяла. Откусила кусочек, прожевала. Прошла мимо комнаты родителей в свою. Вкуса прожёванного не почувствовала… С забытым пирожком в руке подошла к окну. Но сначала выключила свет — чтобы не видеть портрета на стене. У окна вспомнила про пирожок и стала старательно думать, отнести ли остаток на кухню, или оставить здесь, сунув в ящик стола до завтра, чтобы лишний раз не скрипеть полами…

И бессильно села на стул у окна, торопливо вытирая хлынувшие слёзы. За что? За что он так со мной? Сначала был нежен, даже страстен — вцепился в меня так, словно боялся: я сбегу в первые же мгновения!.. Ты мужчина! Скажи чётко, что тебе предоставили выбор между мной и карьерой, — я же это поняла! И что ты выбрал её — карьеру, и в этом своём мире ты меня рядом с собой не представляешь!

Зачем оставлять мне неопределённость? Надежду, что всё возможно? Ведь эта надежда увеличивается, превращаясь в опустошающую неуверенность… Кто я теперь? Брошенная? Оставленная про запас, если там у тебя что-то сорвётся и пойдёт не так?

Но самое страшное не это.

Что делать, если он завтра позвонит, как обычно?

А если не позвонит — никогда?

Хотелось выть в голос и ругать себя за податливость и неумение быть настырной, чтобы докопаться у него: что происходит? Почему я так… деликатна?

… Постепенно слёзы высохли, и реальность начала возвращаться ко мне со всех сторон, будто до сих пор я находилась в тесном закрытом пространстве, куда не пробивается ни один звук.

Прыгнул на подоконник кот. Но не стал подходить ко мне, чтобы по привычке приласкаться. Только лапой легонько поцарапал раму, и я послушно открыла ему окно. Ночь ввалилась в комнату облаком сырости, пахнувшей на меня горечью палой листвы, сырого бетона и кирпичей.

И некоторое время мы с котом сидели на подоконнике, глядя в ночную пропасть внизу, во дворе дома, и постепенно отыскивая взглядом знакомые места, странно выглядящие в темноте. Мурзила поставил лапу на карниз, пришлось отыскать и отдать ему кленовую крылатку, залетевшую на наш этаж… Почему-то, глядя на неё, я впервые подумала, что автоматическое письмо, которому, как оказалось, так завидовал Женька, второй раз в жизни предаёт меня. Не будь его — я никогда не узнала бы Кости. Никогда.

Но тогда бы не выжил ни он. Ни брат Жени… Но об этом потом…

А что будет завтра? Я взглянула на уходящие с неба облака и тучи… Что будет завтра? Чего мне ждать от мужчины-Осени?

13

Проснувшись, я просто испугалась: это надо же столько проспать, что комната купается в солнечном свете! Потом скосилась на стену — на часы. Не поняла. Проснулась как обычно, но почему тогда вся комната в радостном солнечном свете?

Дошло. Тучи разбежались, небо из серого и низкого взметнулось в сияющую прозрачной, сине-зелёной бирюзой высь. Правда, в комнате устоялась прохлада, но такое как раз и бывает, что на улице в конце сентября солнце, но при том хо-олодно.

Накинув на плечи старую, вязанную мамой шаль и мельком глянув на портрет на стене, я подошла к окну. Асфальт высыхал, лужи на нём медленно стягивались, тёмные сырые полосы оставались лишь вдоль бордюров, а затрёпанные вчерашним ветром ветви кустов постепенно поднимались, хоть листьев и осталось на них маловато… Первое, что подумалось, — можно не торопиться относить в починку зонт! Ух, я и лодырь…

Глядя на солнечное утро, слыша даже через закрытые окна энергичный посвист синиц, я почувствовала смутную надежду: а может, всё ещё обойдётся?

Наверное, солнце повлияло…

Холодок в комнате заставил шевелиться. Быстро придя в себя и сварив кофе, я села за компьютер — проверить напечатанное вчера Женей. Так, печатает он более-менее грамотно — многого исправлять не пришлось. Скинула на почту Порфирия готовые работы, новых заказов пока не было. Усмехнулась в который раз: здорово Порфирий придумал обойти запрет на служебную единицу в его штате! С другой стороны, где ему ещё такого работника найти: печатаю и быстро, и грамотно — ещё и рукописца могу подправить. Во всяком случае — за все годы претензий пока не было.

Допивала кофе, когда в дверь постучалась мама — заглянула поздороваться. Заглянула — и вошла полностью.

— Ты что это — плакала вчера?

— Заметно?

— Хм… Мешки под глазами не разглядит разве что слепой. Что случилось? Или это из области сугубо личного?

Развернувшись на стуле у компьютера, я собралась с духом и рассказала ей о вчерашнем. Снова чуть не разревелась при этом. С трудом переждала, пока мышцы челюстей размякнут, расслабятся… И то не до конца.

Мама, присевшая на мою незастеленную кровать, внимательно выслушала меня и задумчиво покачала головой:

— Что бы я тебе ни говорила, это будет взгляд со стороны. Небеспристрастный. Всё-таки я твоя мама. И радею за своего ребёнка. Но всё же есть кое-что общее с моей давнишней ситуацией. Поэтому сказать могу только одно: или поговори с Костей напрямую, или узнай от кого угодно, что именно гложет его самого. Только тогда ты будешь знать, что делать, как поступать. И думать как надо. Потому что в такой дурацкой ситуации вы оба можете натворить такого, о чём будете сожалеть всю жизнь. Вот сейчас… Что ты можешь сделать? Сидеть паинькой и ждать у моря погоды? Мириться с его недоговорённостью? Как ты сама оцениваешь ситуацию?

— Он выбирает между мною и работой, — буркнула я. — И есть подозрение, что Вера тоже заинтересована в этой работе, или что там у него. Мам, ты старше. Что бы ты сделала на моём месте?

Некоторое время мама спокойно смотрела на меня, словно что-то прикидывая: то ли подбирала слова, то ли продумывала мою ситуацию.

— Прости, дочь, но говоришь ты несусветные глупости. Что сделаешь ты, моложе меня, и что сделаю я, старше, — это две большие разницы. И в первую очередь — потому что ты не сделаешь ничего по моему совету. Он тебе покажется неприемлемым. Из-за возраста. Единственно, что могу сказать… Пусти ситуацию на самотёк, но прислушивайся ко всему тому, что рядом с тобой происходит. К мелочи или к крупному чему. Это и будут тебе подсказки, как и что делать. И не дури! Думай о том, чтобы быть вместе с ним, если тебе и в самом деле того хочется. И не отчаивайся. Самое глупое будет, если будешь занудным нытиком. Тогда точно ничего не получишь.

Чуть не раскрыв рот, я смотрела на маму. Ничего себе — такой решительной и сердитой я её ещё никогда не видела. А она добавила:

— Чего сидишь? Ты же Танюшке обещала гулять каждое утро с нею. Марш в ванную умываться! Нечего тут сидеть — себя жалеть.

— Не хочется мне… — начала я, но мама жёстко перебила:

— Доноешься — до развалины. Косте такая нужна?

Выскочив из своей комнаты раньше мамы, я удивлённо улыбнулась. А может, и правда всё образуется?

Таня позвонила, когда я уже подпрыгивала на одной ноге, надевая обувку, в прихожей. Очень обрадовалась, услышав, что и сегодня погуляем, а то пара дней была настолько дождливых, что не то что гулять — выходить не хотелось. А я вдруг подумала: не это ли мама имела в виду, что нужно прислушиваться к мелочам? Ведь сейчас я спокойна, а значит, могу думать о вчерашнем более рассудительно? А прогулка — чем она хороша: успокоюсь ещё больше, а на обратном пути смогу сообразить, как мне поступать дальше.

Погуляли. Хм… Только встретились, как позвонил Женя и скомандовал:

— Быстро! Ты где?

— А-а…

— У меня нет первых двух пар — мы едем в выставочный зал посмотреть, что там делается. Заодно посмотришь то, что вчера не успели. Ну? Где ты?

— Говори быстро! — зашипела Таня, заслышав его вопрос.

— Библиотека на проспекте! — рявкнула я из-за них обоих по инерции.

— Жди меня на остановке — сейчас подъеду!

Таня понеслась к остановке, приговаривая:

— У нас с тобой до моей работы минут двадцать есть. Постою с тобой — а как он подъедет, сбегу. А чего он едет-то? Зачем ему в выставочный зал? А зачем ты там?

И на бегу я рассказала ей про нашу с Женькой совместную выставку.

— Балда! — завопила она. — Давно задумали, а мне только сейчас рассказала?! И когда теперь? Можно, что ли, будет посмотреть? Слушай, я так взволновалась, что мне теперь мороженого хочется! Будешь мороженое?

— С ума сошла — холодно! — Я передёрнула плечами, представив, что в дополнение к утренней прохладце сейчас ещё и мороженое буду есть.

— Ну, ладно, потом мороженое поедим, — снизошла подруга, плотоядно вздыхая при виде стоящего неподалёку лотка с лакомством, и уже на остановке, чуть не подпрыгивая, спросила: — А про что будет выставка? Ну, как называется?

Чуть не ляпнула в ответ — «Двое в городе», опомнилась, сказала:

— «Мой город».

— Женька, небось, с акварелями будет, да? — мечтательно сказала Таня. — Вот ведь что интересно: человек он — ух! А акварельки у него — прелесть!

Я только фыркнула на неё, а рядом уже остановилась «мазда», жёстким толчком открылась дверца, а из салона Женя сказал:

— Танька, привет! Алён, садись быстро — времени в обрез!

— Бессовестный — Танька, — буркнула подруга и чмокнула меня в щёку. — Счастливо!

— Ремень застегни! — скомандовал Женя, когда я оказалась в машине. — Давай-давай! Остановят на раз! Тебе Валера привет передаёт.

— Спасибо, — растерялась я. — А ты ему сказал?

— Сказал. Только сказал, что мы с тобой обряды всякие проводили, чтобы он выжил. А какие — не говорил. Не фиг ему всё знать. — Он покосился на меня. — Что у тебя вчера было? Из-за чего ревела?

— Откуда ты?… — ахнула я. И сообразила: уж если мама рассмотрела круги вокруг глаз, то цепкий глаз художника — тем более. — С Костей… — И замолчала, не зная, как выразиться, чтобы не стать занудой, рассказывающей о своих бедах на любовном фронте.

— Поссорились?

— Не знаю. Он как-то странно себя вёл. Наверное, поссорились. — Обсуждать, как именно странно, я не собиралась. Тем более с Женей.

— Я тут начал к папашиным разговорам прислушиваться, — туманно сказал Женя. — Мелькают иногда имена знакомые. Он ведь собирается уехать?

— Да-а, — насторожённо сказала я. — А ты что-то знаешь конкретное?

— Нет. Только то, что связано с конкурсом. А вот что за конкурс — выяснить не удалось. Папаша с кем-то по мобильному говорил, общо. Намёками больше. Но если новости будут — позвоню.

— Спасибо, — недоумённо сказала я. Задумалась. Конкурс? Вот уж чего не ожидала.

Задумываться надолго не дали. Подняв тучу палых листьев и грязных брызг, Женька завернул к дверям выставочного зала. Выскочив из машины, схватил меня за руку и чуть не потащил за собой.

— Я здесь всё знаю, — непререкаемым тоном сказал он на ходу. — Не отставай от меня. Покажу помещение — там всё-всё развешано. С тебя — оценка, как оно висит, и всем ли ты довольна. Не медлить — ясно? Что не нравится — говори сразу!

Мы промчались входом, коридором и влетели в небольшое помещение (ну как — небольшое — как две квартиры двухкомнатные), стены которого как раз и были увешаны нашими рисунками. Уж что — что, а акварели Жени я узнала сразу. В помещении находились два человека. Один, недовольно оглянувшись на наш топот, продолжил рассматривать картины, уже оправленные в паспарту, медленно передвигаясь от одной к другой. Второй человек, в чёрном костюме, быстро направился к нам.

— Это администратор зала, — тихо сказал Женя, таща меня к нему. — Если претензии есть, все вопросы к нему.

— Какие претензии! — прошипела я, взбудораженная скоростью его передвижений. — Если я толком ещё и оглядеться не успела.

— А кто тебе мешал? — удивился этот бессовестный — нет, Таня права насчёт него!

В течение минут десяти Женя и администратор, Григорий Андреич, водили меня по залу и терпеливо, хотя очень быстро объясняли идею, почему так, а не иначе, развешаны картины. В результате этого пробега в этом выставочном путешествии, естественно, неминуемо было столкновение со вторым человеком, который ещё издалека мне показался знакомым — из-за седоватой головы.

— Здравствуйте, Алёна! — улыбнулся мне Аркадий и привычно взялся за мою руку поцеловать мне ладонь.

Женя приподнял бровь, оценивающе глядя на нас. Григорий Андреич деликатно отошёл, представив нас гостю будущей выставки, а я объяснила Жене, кто такой Аркадий, таким образом познакомив их друг с другом.

— Не ожидал встретить вас сегодня здесь, да ещё обоих, — признался Аркадий. — Женя, позвольте выразить вам своё восхищение — акварели бесподобны! Могу ли я себе позволить приобрести кое-что из выставленного — естественно, после закрытия выставки? — И он повёл нас обоих к углу. — Мне бы хотелось купить эти три картины — в том числе одну вашу, Алёна. — И он полукруглым жестом показал на композицию, образовавшую по цвету и настроению самый настоящий триптих по теме.

Женя хмыкнул. Кажется, Аркадия он близко не знал, но по виду парня стало ясно, что он оценил вкус будущего покупателя. Во всяком случае, Женя спокойно сказал:

— Мы поговорим чуть позже — после открытия выставки.

— Но вы не забудете о моём выборе? — настаивал Аркадий.

— Нет, конечно. — Женя усмехнулся. — Но учтите: я могу снизить цену на акварели — при условии, что вы покажете мне свою коллекцию. Я слышал, что в городе говорят об интересных экспонатах вашей галереи.

— Да, экспонаты моей галереи, особенно некоторые, скромно так скажу, вызывают интерес ценителей, — Аркадий только не мурлыкал от удовольствия. — А кто вам рассказал о галерее? Впрочем, простите. Алёна не так давно была у меня — с Константином. Наверное, эти слухи отсюда? — Он улыбнулся мне вполне доброжелательно. — Костя заранее договорился привести вас ко мне — перед отъездом в Канаду. Как он сказал, хотел получить художественное впечатление перед поездкой.

Женя вдруг как-то незаметно отвердел лицом, раскосые глаза блеснули холодным зелёным огнём — полное впечатление волка, услышавшего подозрительный звук.

— Простите, Аркадий, Алёна должна просмотреть расположение картин-экспонатов. А мне бы хотелось поговорить с вами о кое-каких вещах, которые Алёне будут не очень интересны… — Он даже как-то по-приятельски взял Аркадия, ничуть не смущённого этим, под руку и отвёл его подальше от меня.

Ещё один — деловой! Я вздохнула и снова отправилась в путь мимо наших акварелей и карандашных рисунков, постепенно — уже в медленном темпе видя и в самом деле определённую последовательность их размещения. Через несколько секунд ко мне присоединился Григорий Андреич и начал обстоятельно объяснять, что к чему. Никогда не думала, что умение развешивать картины может быть так психологично, как довольно убедительно выходило по комментариям администратора.

— … Нам пора, — внезапно материализовавшись рядом, сказал Женя.

Аркадий еле успел распрощаться со мной и выразиться в том смысле… Я на бегу, то и дело полуоборачиваясь к нему, разводила руками: меня Женя тащил за собой, как танк, — несокрушимо и неумолимо! Но я поняла: Аркадий понадеялся лицезреть меня не только во время выставки. Кхм… Что он имел в виду? Или он…

Додумать и на эту тему Женька, естественно, мне опять не дал. Чуть не швырнул меня в машину и сам бросился на своё место, словно собираясь подпрыгнуть на нём, чтобы проверить его то ли на прочность, то ли на мягкость.

Почудилось — он только руки на руль, а «мазда» уже чуть не подпрыгнула с места в карьер! Я чуть язык не прикусила, пытаясь крикнуть: «Подожди! Я ремень не пристегнула!» Но машина заложила вираж, вылетая из дворика выставочного зала, а потом вписалась в ещё один крутейший, огибая дорогой сам дворик. И — мы резко встали у какого-то магазина. Я перевела дух, отдышалась. Открыла рот — наорать на Женькино хулиганство, выплеснуть свой страх… Как открыла — так и закрыла. Женька сидел, откинувшись на спинку своего сиденья — суперсамодовольный! И раскосые его глазища сияли торжеством самого крутого перца на свете! Он смотрел в ветровое стекло, но я поняла, что он переживает какой-то триумф, пока неведомый мне. Заткнулась и стала ждать, когда он успокоится и начнёт хвастаться.

Но первые же его слова вогнали меня в остолбенение:

— Канадский строительный тендер, — сказал Женька, стараясь быть снисходительно спокойным и утихомирить откровенную, выпирающую радость от того, что он сумел узнать. — Владелец строительной фирмы, где работает твой Константин, — его дед. Там же работает его отчим — отец Мишки. Отец Константина давно ушёл из семьи и сейчас живёт где-то в Германии. Дед взял этот тендер и разыграл его у себя в фирме между Константином и его отчимом. Кто из них сделает наиболее интересный экономический проект по канадскому объекту, тот получит всё: два года руководства строительством непосредственно с места действия, то есть будет жить в Канаде, и пост главы семейной фирмы, когда деду вздумается уйти на пенсию. Это ты хотела узнать?

Когда до меня дошла подоплёка происходящего, первым делом я подумала о Вере: она хочет поехать в Канаду, и она хочет выйти замуж за будущего главу строительной фирмы. И в чём-то она права, потому что привыкла мыслить такими категориями. Небось, и французский знает, и английский — в Канаде-то два государственных языка. И где тут я?… Мне ли вписаться в эту ситуацию? Английский я знаю на уровне самом примитивном. Французский — тоже. И даже ещё меньше.

Господи… О чём я думаю…

Мама была права. Сегодняшний день — сплошные подсказки.

Пора принимать решения?

— Женя, спасибо большое, — оглушённо сказала я. — Знаешь, ты меня выпусти. Я погуляю немного пешком, чтобы всё это понять… Ну, ты понял, что — понять. А ты поезжай в университет. А то опоздаешь. Спасибо тебе, Женя.

— Не за что. — Он помог открыть дверцу и напоследок сказал: — Алёна, только не вздумай решать что-то сразу. Ты для начала осознай, а потом делай.

— Всё нормально, — проворчала я.

Ну вот… И этот учит… Неужели я выгляжу такой дурой, которая самостоятельно не может ничего решить?

— У тебя есть козырь, — напоминающим тоном сказал Женька. — Не забывай о нём.

— Козырь?

— Ты спасла Константина — и я это могу доказать, если что…

— Я так не хочу. Я хочу, чтобы… — Вздохнула и просто сказала: — То, что ты считаешь козырем, я считаю давлением. А если он потом всю жизнь будет думать о том, что я сломала ему судьбу?

— Смотри… — качнул он головой.

Помахала вслед рванувшей с места машине и поплелась по пешеходной дорожке.

Это я хорошо придумала — погулять, чтобы понять. Только вот голова — пустая. Оглушённость всё никак не проходила. Я словно высунула нос из тесной квартирки в громадный мир — и он меня испугал. Несравнимо: все мои мечты об уютном мирке — с тем внезапным, что оказалось рядом с Константином. Теперь я его даже Костей не могла называть. Он был слишком значительным для меня.

Пальцы начали замерзать на ветру. Не помогло даже яркое солнце, ощутимо пригревающее голову. Пожалела, что не взяла перчаток. Сначала сунула одну руку в карман плаща. Потом другую… Шла, съёжилась, думая о себе и вспоминая Константина… Чудо, что он вообще обратил на меня внимание. И опять — только из-за автописьма. Может, я и в самом деле показалась ему всего лишь забавной зверушкой? Со способностями? Оттого и была стоящей праздного внимания?

Этак я Бог знает до чего додумаюсь…

Какая-то машина проехала мимо меня и ввернулась в переулок, перерезав мне дорогу. Она остановилась, и из неё вышел Аркадий. Я так поразилась, что встала на месте, изумлённо разглядывая его. Потом внутренне пожала плечами: мало ли где человек ездит.

— Алёна! Что случилось? Вас подвезти? — Он подошёл совсем близко и спросил так участливо!

Шмыгнув замёрзшим носом, я ответила:

— Я хотела прогуляться, но не учла, что сегодня северный ветер.

— Быстрей в машину, — велел он. — У меня там печка включена — согреетесь быстро.

— Спасибо, но…

— Никаких но! Довезу, куда скажете!

— Спасибо, — жалко сказала я, и он открыл мне дверцу.

— Небольшая сделка, — сказал Аркадий, уже сидя на своём месте водителя. — Вы мне расскажите немного об этом предприимчивом юноше, художнике с весьма подходящим для него именем — Евгений. Он в самом деле до сих пор учится?

— Да, последний курс художественно-графического, — ответила я, полагая, что уж в этой-то всем известной информации нет ничего криминального и что Женька разрешил бы сказать о нём хотя бы это. — Но он уже выставлялся. Вам и правда понравились наши картины?

— Тот триптих восхитительно выразителен. Алёна, когда вы были у меня в галерее, вы сказали, что рисуете только простым карандашом. Но эти ваши картины — нарисованы цветными. Откуда?

— Я начала цветными недавно, — сказала я и невольно улыбнулась, вспомнив, что цветные карандаши в моей жизни появились, благодаря Константину. — А сначала и в самом деле увлекалась только карандашными портретами. Часто бывала и бываю на Новом Арбате. Вы знаете о ярмарке мастеров? Там есть уголок художников, которые рисуют уличные портреты. Начинала там.

— Я был там раз, — задумчиво сказал Аркадий. — Это поразительное зрелище, когда на твоих глазах рождается портрет человека. Вам нравится там бывать?

— Да. Иногда заказчиков не бывает, и можно погулять — посмотреть, как работают другие художники. У иного и поучиться можно, как рисовать. Я же приёмов не знаю, многому научилась, приглядываясь к другим.

Мы болтали, как давние друзья. Я начинала согреваться и была очень благодарна Аркадию, что он не проехал мимо. Беседа была чисто приятельская: многого Аркадий не спрашивал, я же просто делилась впечатлениями. И так было хорошо до момента, когда у меня зазвонил телефон.

Константин?…

— Да, я слушаю.

— Алёна, через полчаса я буду у привокзального ресторана. Где ты? Успеешь подъехать — пообедать со мной?

Я оторопела — честно говоря… Как обычно. Как приучил за последние недели. Вот она я — и должна мчаться к нему, куда он сказал… А, собственно, почему бы и нет?

— Хорошо, — сказала я. А когда он отключился, я попросила Аркадия: — Аркадий, вы выпустите меня. Мне надо ехать к Константину.

— Никаких проблем, — спокойно откликнулся мужчина. — Называйте адрес — и я отвезу вас. Времени свободного как раз хватит.

— Но… — растерянно сказала я, а потом собралась с духом и назвала адрес.

Константин ждал меня на площади перед рестораном. Я показала Аркадию на его машину, и он быстро вырулил к ней почти впритык. Я поблагодарила его и вышла из машины. Он почти одновременно вышел со мной — поздороваться с Константином.

Ой…

Мужчина-Осень обжёг суженными, будто глядящими в оптику снайперской винтовки, глазами ничего не понявшего Аркадия, а потом быстро подошёл ко мне и, взяв за руку, утащил меня в ресторан. Аркадий второй раз за сегодняшний день остался покинутым на полуфразе. Правда, кажется, это его не обидело. Смотрел он нам вслед — саркастически усмехаясь. Хотя, честно признаться, мне было стыдно за нас обоих — и за себя, и за Константина.

14

Тёплая ладонь, вцепившаяся в мою руку… Быстрый пробег по какому-то коридору, сначала среди каких-то людей, которые шарахались от нас и не всегда успевали уступать нам дорогу, потом — среди каких-то тупиков и выходов на другие коридоры, куда еле долетали чьи-то голоса, постукивание посудой, звонкие шаги и где постоянно пахло одним и тем же: застойной сыростью, усиленной раздражающим запахом хлорки, и смрадом еды, которую начиняют водой и той же хлоркой вкупе со средствами для мытья посуды. Остановились неожиданно. Константин огляделся. Этот тупик был пуст, и горела здесь одна лампочка — из стареньких, источавшая тёмный жёлтый свет. И та — горела ближе к выходу из тупика.

Я ещё ошеломлённо глядела на этот выход, когда сильные руки быстро приподняли меня и поставили к двери в конце тупика. Лихорадочно оглаживая мои плечи, Константин принялся целовать меня, словно только что встретил… Словно только что думал, что я умерла, и не чаял уже увидеть живой, как вдруг… Да что с ним?! Пыталась оттолкнуть, пыталась вывернуться, сопротивлялась, как могла, возмущённо мычала — и расслабилась, покорилась, потому что… Разумом приняла, что так быстрей, а потом можно выяснить всё. А сердцем рвалась: не отпускай меня! Я дура, но я влюблённая дура! Мне хорошо с тобой! И ты так давно не целовал меня по-настоящему! Я задыхалась, когда он целовал мне шею, я сама вглядывалась в его глаза, такие близкие, но смутно видимые в плохом коридорном свете, я судорожно гладила его спину и погружала в его волосы пальцы, с наслаждением чувствуя его тепло и его жадное желание… И — замерли… В таком тесном объятии, что, казалось, разомкни его — весь мир кругом нас рухнет.

Медленно, мягко держа ладонь на его щеке, чуть отвела от себя его голову. Здесь, в полумраке, его лицо казалось похудевшим до скул, чуть не истощённым. Блеснули тёмные глаза. Он накрыл своей ладонью мою и снова, тоже медленно склонился к моему лицу. И застыл — дыхание в дыхание. Как будто чего-то ждал. А я всё не могла оторвать взгляда от его рта, искажённого тяжёлым, томительным чувством. Глупая мысль, засевшая в мозгах: как бы разгладить эту тягостную линию губ — вернуть им присущую ранее самоуверенность?…

Осторожно выпростала другую руку из его самого настоящего захвата и подняла её коснуться края его рта. Ласкаясь, он чуть повёл щекой по моим пальцам, не отводя от меня взгляда. Обняла его лицо ладонями и поцеловала сама, легонько коснулась его ждущих губ, чувствуя взбудораженное, горячее дыхание. Он не шевельнулся, и я точно так же, осторожно отстранилась, сама постепенно приходя в себя. И в изумлении опустила глаза оглядеться. Ну ладно… Пуговицы во всяком случае на месте, кажется. Но когда он успел подсадить меня на себя? И почему я не заметила, что мои ноги обвились вокруг его талии? А — ему не тяжело?

— Каким боком здесь Аркадий? — резко спросил он.

Переход от нежности был таким жёстким, что я сначала взбеленилась: какого чёрта он допрашивает меня, да ещё таким тоном! Но я всё ещё сидела на нём и смотрела в такие близкие тёмные глаза, в которых мелькали смутные блики плохого освещения из коридора. Собравшись с силами, чтобы не накричать на него или не гавкнуть в том же тоне, я сказала — хмуро (не собираюсь скрывать свои чувства!):

— Он подвёз меня из выставочного зала.

— Как… Как ты там оказалась?

Уже остыв, но всё ещё отчётливо чувствуя от него жаркое тепло, мягко кутающее меня, я вздохнула:

— Мы ездили с Женей смотреть, как расположены наши рисунки для выставки.

— С Женей… — повторил он глухо. — Почему ты мне раньше не сказала — про зал?

А до меня начало доходить. Я смотрела в эти самоуверенные тёмные глаза и прозревала. И чем дальше, тем больше хотелось сказать что-нибудь, что разозлит его.

— Ты думаешь… — медленно сказала я. — Думаешь, моя жизнь — это постоянное сидение дома? Дома — и работа, и отдых? Изредка вылазки в магазин? Ну извини… А выставочный зал… Мы бы с радостью поехали вместе с тобой — показать то, с чем выставляемся, но ведь ты вечно занят.

Он немигающе смотрел в мои глаза, и вдруг стало так неуютно, хоть я и не чувствовала себя виноватой. Наконец он задумчиво прикусил нижнюю губу — кажется, не замечая собственной сосредоточенности, а потом сказал:

— Интересная расстановка — «мы» и «с тобой».

— Ты ещё ко мне Мишку приревнуй! — выпалила я, завозившись в жёстком кольце его рук, чтобы встать на ноги. Замерла, почувствовав на затылке его ладонь. Отвлеклась на пару секунд, а он — уже спокойно, словно именно мой вопль привёл его в себя, — поцеловал меня в макушку и помог встать.

— Есть хочу, — сказал он, и против этого его желания — после взгляда на осунувшееся лицо — мне точно нечего было возразить.

… За обедом он стал почти прежним: мужчиной — уверенным в себе и лишь слегка уставшим. О выставочном зале расспросил меня подробней. Вопросы звучали уже спокойней. Но их было так много — по таким неожиданным частностям, что, сначала вскипевшая, даже я поняла, что спрашивает меня человек, который слишком долго был занят рутинной, но затягивающей работой. Теперь же, взяв паузу, он словно приобщается к жизни вне своего замкнутого мирка.

Я отвечала так, как хотела, но сама думала только об одном: мама права. Все мелочи, которые мне видятся в этой ситуации, говорят только об одном. Он человек не моего круга. Или наоборот — я не его. Нам не бывать вместе, потому что мы представляем себе мир и себя в нём совершенно по-разному. Он вырос на деньгах — пусть для начала родительских. Я — на средней зарплате родителей. У нас разное отношение к тому, что значит работа и для чего она нужна. И совсем уж мне не нравится, что он ведёт себя как… как присвоивший меня!

Пока он доедал второе, я продумала, почему мне особенно не нравится последняя мысль, про присвоение: зависимость! А я привыкла к свободе. Не хочу отчитываться перед ним за каждый свой поступок! С чего он решил, что я должна это делать? Должна рассказывать, где была и что делала! Должна обстоятельно объяснять, почему рядом со мной тот человек или иной! Глупо всё это!

Нет, меня к нему тянет, и я не зря себя в сердцах уже обозвала влюблённой дурой, но… Я как-то не представляю нашей жизни, совместной! Да, он попал в точку, когда сказал об интересной расстановке: он — и я. Отдельно. И покоробило меня не зря, когда он сказал об этом. Разные у нас миры… Очень разные… Тем более…

— О чём ты думаешь? — спросил он тихо, и я вздрогнула, будто вынырнув из сна.

— Я завтра уезжаю, — вырвалось у меня.

— То есть… Не понимаю. — Кажется, моё известие и в самом деле удивило его.

Лихорадочно соображая, мельком решила: «Хватит этой игры в одни ворота. Он не испытывает ко мне никаких чувств, кроме собственничества. Но собственничества по отношению к кому? К экзотике — к человеку, владеющему автописьмом! Надо рвать с корнем влюблённость… Хотя её, может, и нет? Может, есть привязанность? Господи, я даже не могу сказать, какие чувства испытываю к нему!»

— В трёх часах от города живёт моя тётя, мамина сестра. Она звонила — приглашает меня пожить у неё недели две. — Я взглянула на него и быстро договорила: — Мы с ней давно созванивались насчёт поездки! — Выпалила и опять поняла, что оправдываюсь! И обозлилась ещё больше.

— А перенести поездку на чуть позже нельзя? — ровно спросил он.

— Почему!.. — чуть не задохнулась я от возмущения, сообразив: спроси я у него, почему я должна перенести поездку, он напомнит, что уезжает через два дня. — Почему ты делаешь всё так, как хочешь ты?! А я ничего не могу сделать по-своему?

— Остынь, — негромко сказал он. — Хочешь ехать — поезжай. Я ведь просто спросил, без задней мысли.

— Нет, не просто! Ты спрашиваешь так, словно хочешь, чтобы я разрешения у тебя спрашивала! — бросила я. Какой-то странный зуд поддразнивал продолжать перечить ему.

Но раздражённого ответа не дождалась, хотя с каким-то испугом прислушивалась к нему. Нет. Качнул головой к плечу — вроде как: ну и ладно, проехали — и снова принялся уже за салат. А я сидела, продолжая вилкой гонять по своей тарелке непонятное месиво из овощного гарнира с растерзанным куском мяса, и тяжело раздумывала, почему он не запротестовал ни против моей поездки, ни против моего нежелания оставаться в городе ещё на два дня — или это от неожиданности? Или… он всё-таки не настолько привязан ко мне?… Что-то я совсем запуталась. С одной стороны, начни он возражать, я тут же встану на дыбы. Но, с другой — он молчит, и почему я злюсь ещё больше?

— Алёна, — наконец сказал он. — Мы с тобой знакомы меньше месяца и не очень-то друг друга знаем, но я чувствую — ты чем-то встревожена. Тебя пугает дорога? Хочешь, я сам тебя отвезу к тёте?

— Ты же работаешь! — недоумённо сказала я. — Тебе же некогда!

— Ну, сменить поле деятельности на некоторое время тоже неплохо, — усмехнулся он. — А поездка со мной займёт гораздо меньше времени, чем на автобусе с его остановками и скоростью, которая, мягко говоря, так себе.

— Но ты же не успеваешь с работой! — настаивала я, ничего не понимая.

— Ничего страшного, всегда есть бонус-время — ночь.

Я уже открыла рот сказать, что он и так, судя по всему, не высыпается. Рот закрыла. Доводы против поездки с ним приводить нельзя. Нужно сразу сказать конкретно.

— Нет. Я поеду одна.

— Ладно. Но помни, что предложение в силе.

Он вообще сбил меня с толку. Ну да — мы знакомы еле-еле месяц. И что? Кто я ему? После страшных слов, значение которых я с трудом понимала — «канадский строительный тендер» — мне даже страшно думать о том, что я могу освоиться в мире Константина, где такие слова произносятся как обыденные и общеупотребительное. Это, наверное, Вере легко будет, но никак не мне. Неужели он не понимает, почему мне надо… бежать от него? Такие люди, как он, люди властные и привыкшие к непререкаемости, меня просто не воспримут. Да и были ли далеко идущие планы у Константина на меня?

Замороченная голова начала ощутимо побаливать. Константин как будто почувствовал это и поднялся первым.

— Кажется, доедать ты не собираешься? Тогда — на выход. Я довезу тебя хотя бы до дома. — Он приблизился и привычно согнул руку, чтобы я уцепилась за него. Пару шальных мгновений я решала: а может, идти — не соприкасаясь с ним? Глупо и смешно. Я молча сунула руку под сгиб его локтя, стараясь не быть тяжёлой ношей для него, и мы вышли из ресторана.

Всю дорогу до моего дома молчали. Не знаю, почему — Костя, может, следил за довольно активной в обед дорогой, но я была так встревожена навалившимися проблемами, что даже язык ощущала тяжёлым и неповоротливым.

У моего подъезда, едва он подал мне руку выйти из машины, он сразу спросил:

— Алёна, я не совсем понимаю твоего настроения. Но ты разрешишь мне хоть иногда звонить тебе?

Отвернувшись, чтобы он не увидел, как внезапно наполнились слезами мои глаза — поразив меня саму, я буркнула:

— Конечно. Звони, если захочешь.

Не оглядываясь, я подбежала к домофону и быстро подставила ключ. Не оборачиваясь, хотя слышала, что он ещё не уезжает, влетела в подъезд.

Дома быстро сбросила обувь, проскочила мимо мамы на балкон и успела-таки помахать рукой на сигнал промчавшейся по дороге тёмно-красной машины. Потом поплелась в свою комнату. Пора работать.

Работать не дали.

Вошла мама, снова села на кровать и велела:

— Говори. Что случилось? Тебя обидели?

— Я не знаю! Мама, я говорю честно — не знаю! Я ничего не понимаю и понимать уже не хочется! Он обращается со мной так, как будто он уже со мной обо всём поговорил — и я всё, что нужно мне знать, знаю. А у меня все мысли набекрень. — Я свалилась на стул у стола и беспомощно пожала плечами. — Я дура. Признаю. Но так хочется понять!

— Ты ела? — деловито спросила мама.

— Ела, — уже угрюмо сказала я.

— Прекрасно. Начинай с самого начала. Когда проговариваешь события, иной раз можно уловить рациональное в любом странном событии. Итак?

Всё, что прятала до сих пор, маме я рассказала. Всё, что недоговаривала в разговорах с Костей, — тоже. Все сомнения. Все наблюдения и выводы.

— Хорошо, — вздохнула мама. — Начнём, если уж доверилась.

Я даже хмыкнула: ничего себе — доверилась, когда она сама мне велела…

Додумала — и стало стыдно. Сваливать с больной головы на здоровую?

— Мама, как ты думаешь, он влюблён в меня?

— Алёна, на этот вопрос отвечать побоюсь, — покачала она головой. — Слишком личный. По всем статьям, как говорится, он влюблён. Но что ты чувствуешь? Что говорит твоё сердце?

— Сначала я думала, что влюблён, а потом…

— А из-за чего сомневаться-то начала?

— Я при нём как довесок к работе.

— Вот оно что… — Мама задумалась, а потом сказала: — Своего опыта у меня маловато. Знаю лишь то, что было на практике моей личной, да то, что говорила твоя бабушка. Бабуля твоя была из психологов — доморощенных, но в жизни соображала здорово. Когда я с Александром, папой твоим, познакомилась, я всё понять не могла, почему он со мной на свидания почти не ходил. Дело зимой было. Встретимся на пару минут, а потом он — бежать. Отговаривался всё — на работу, а я понять не могла: какая работа? Уже вечер? Или только-только к обеду… Что за работа такая… А он всё разрывался между мной и работой, но молчал до последнего. Я бабуле твоей всё жаловалась, что молчун такой, а он постоянно говорила — не спеши. Если он, несмотря на свою работу странную, тебя не хочет упускать из виду, терпеть надо. И главное — ту работу странную полюбить и принять. А уж потом он мне признался.

Мама замолчала, но я сразу представила. Зима. В городе всего несколько огромных снегоуборочных грейдеров, с которым справится не каждый водитель-тракторист. И среди этих немногих водителей — мой будущий папа. Город заваливает снегом почти каждый день — и снегоуборочных машин на улицах не хватает. Папе приходилось сутками выкапывать город из-под сугробов. Поэтому и были свидания краткосрочными. Папа боялся признаваться, что работает на такой машине. Ведь зимой он дома почти не бывал. Зато летом был с небольшими деньгами — в его умении грейдериста не нуждались, и он отбывал рабочее время в ремонтных мастерских.

— Мам, это другое, — разочарованно сказала я. — С Костей всё иначе.

— Почему? — возразила мама. — Он работает — и очень усиленно над очень выгодным проектом, но при том не хочет, чтобы ты забывала о нём: звонит, старается хоть минутку, но быть с тобой. Чего тебе ещё не хватает?

И я наконец решилась:

— Тебе не кажется, что я не подхожу тому миру, в котором он живёт? Ну давай, хотя бы гипотетически, посмотрим, что будет, если я приму, как говорит бабуля, положение, что надо полюбить его работу. А я? Что я буду делать при нём? Опять довеском?

— Ты его не любишь, — вдруг сказала мама.

Честно говоря, я немного обалдела.

— С чего ты взяла… — начала я. И заткнулась. Подумала. — Хочешь сказать, что нужно жертвовать увлечениями и личной работой ради его работы?

— Хочу сказать, что ты не видишь ничего дальше собственного носа, — сказала мама. — То, что ты называешь зависимостью, в семье это нормально. Поэтому семья и называется семьёй, что в ней все друг от друга зависят. А ты… Раз и навсегда ты решила, что будешь чем-то жертвовать. А есть чем? У тебя работа такая, что ты можешь, если что, выполнять её аж из самой Канады. Увлечения? Рисовать тебе Костя вряд ли запретит. Тем более как сама уже сейчас видишь — большую часть времени он будет на работе, а тебе, кажется, именно это и нужно?… Поэтому, дочь, подумай лучше о том, какой ты видишь жизнь рядом с ним, чем сразу искать аргументы против него. Если, конечно, ты вообще думаешь о том, чтобы остаться рядом с ним.

— Но, мам… — Я даже усмехнулась: как она здорово разбивает все мои доводы. — Ты забываешь, что Константин — из другого круга. Чтобы в этом кругу быть своей…

— Начиталась всяких книжек, — с досадой сказала мама. — Ты сама только что сказала, что Аркадий, который, по словам Константина, из старинной родовитой семьи, относится к тебе доброжелательно и легко общается с тобой. Почему — как сама думаешь?

— Ну, у него галерея, — неуверенно сказала я. — А я художник-примитивист. У нас есть точки соприкосновения.

— Дочь, неужели мне надо доказывать, что в светском обществе интересных и талантливых людей всегда будут принимать хорошо? Хотя бы потому, что твои картины необычны. Примитивист… — И она снова вздохнула. — А в общем и целом, Алёна, всё в твоих руках. И в твоём понимании. Я увидела рассказанное тобой со стороны. Возможно, ты чем-то не поделилась со мной, чтобы я уж смогла тебя в чём-то убедить. Здесь в любом случае только ты решаешь. У меня почему-то возникло впечатление, что ты изо всех сил сопротивляешься собственному желанию быть рядом с Костей.

— Я?! Это он! — поразилась я.

Мама встала с кровати и пошла к двери, где и остановилась в задумчивости.

— Не обижайся, дочь. Понимаю, что наш разговор ничего особенного не выявил для тебя. Только показал тебе другую сторону твоей истории, которой ты не замечала. Не торопись только с решениями. Хорошо? Всё же мне кажется, что Костя — хороший человек, пусть и скрытный немного. Но ведь его скрытность тоже можно понять. А если он боится, что ты только из-за его богатства будешь с ним? Есть ведь и такие…

Мама ушла, оставив меня совершенно озадаченной. И что теперь мне-то делать?

Я пересела в кресло, скрестив ноги, и заставила себя думать.

Костя. Я хочу быть с ним, но мне не нравится, что он скрытный. Как-то… не доверительно это. И страшно — рядом с ним. Всё тот же высший свет, к которому он относится. Ну, пусть не высший. Но у богатеев своё круг общения… И Вера, наверное, всё-таки больше ему подходит.

Мурзила прыгнул на подоконник и поскрёб лапой раму. Хочет созерцать наш двор или что-то увидел? Пришлось встать и подойти. А потом и открыть створку окна, чтобы взять с карниза маленький кленовый листок — в середине тёмно-багряный, по краям — зелёный. Кот понюхал листок и уставился на улицу. А я поднесла листочек к носу — холодный и гладкий… Я тоже Косте подхожу. С кем он ещё будет валяться на листьях и смотреть на вечернее небо?

Но я ему сказала, что уезжаю.

Строптиво вздёрнув нос, я окончательно решила: да, я «уезжаю». Меня не будет в городе две недели — и только тогда я смогу определиться, что мне надо и что я хочу. Спрячусь дома. Заранее обзвоню Михаила и Женю, предупрежу, что уехала. После этого ни один не заглянет к нам — меня-то нет. Что им здесь, в квартире, без меня делать?

Вообще-то, Жене можно сказать. Если что — он меня и в галерею привезти сможет. Ну, если моё присутствие будет необходимо.

А ещё мелькнула трусливая мыслишка: может, за это время я приду к выводу, что Константин — и в самом деле не моё? Что я в него не влюблена?

Всё. Решено. Сижу, прячусь и постепенно прихожу к пониманию, что не влюблена.

Это моя цель и задача.

Слишком многое против нашей… хм… дружбы.

Поэтому — как только в воображении вспоминается Константин, я тут же гоню воспоминание о нём решительно прочь.

Я поднялась со стула и сняла со стены портрет Кости.

… Кот сидел на подоконнике, заворожённый происходящим на улице, и его поза, и выражение его морды были такими забавными, что я поспешно вынула карандаши и папку с чистыми листами. Взяла карандаш и, пока кот не обернулся, быстро сделала несколько штрихов… Не сделала. Остановилась, не в силах поверить глазам и рукам. На листе были странные, может, по-детски забавные каракули, но не было рисунка!

Что происходит? Ведь Мурзилу я рисовала не впервые, как только у меня вдруг пошли не только портретные рисунки! Кошачьих портретов у меня — отдельная папка!

Изумлённая, я ещё раз попыталась нарисовать кота.

— Настроение не то, — удивлённо сказала я вслух — правда, тихонько. — Может, потому что ещё не работала. Мурзя, придётся тебе подождать с позированием.

Кот подождать согласился и ушёл на кухню, где выразительно мявкнул, что младшая хозяйка занята и не снизойдёт ли старшая покормить бедное, так и не нарисованное, но такое красивое животное?

Я же села за компьютер и, зайдя на почту, нашла несколько писем от Порфирия с отсканированными рукописями. И, после того как постояла рядом с принтером, распечатывая присланные сканы, погрузилась в перепечатку. Работала до самого вечера, приходила мама — помогала с диктовкой, больше ни слова не сказав по моим переживаниям. Время от времени мы делали перерыв, во время которого мама готовила чай, а я постоянно гнала от себя образ Константина, чтобы быть свободной в своих мыслях. Мама права: надо моей истории отстояться, и тогда я сама буду знать, что делать со своими проблемами. Смогу взглянуть на них со стороны.

Перед сном я получила самый настоящий удар под дых: я попробовала нарисовать следующий портрет Валеры, чтобы постепенно убрать ему обгорелую кожу хотя бы на лице. И не смогла прорисовать даже овал его лица. Получалось что-то настолько неловкое, что даже свалить всё на примитивизм художника-дилетанта нельзя.

Ошеломлённая, я сидела за столом и смотрела на лист бумаги, испорченный несколькими неуверенными карандашными линиями.

15

К чуду, удивительному и радующему, привыкнуть легко.

На уроках в школе, на занятиях в университете я рисовала постоянно — что называется, от балды: и всяких пышноволосых и большеглазых романтических дамочек в профиль и фас, и мужественные физиономии романтичных юношей; часто — композиции с теми и другими, обожала рисовать птиц и цветочки. Ну, и не обошлось без прелестных кошечек. Но всё очень обобщённо и по-детски. И от нечего делать.

Когда я впервые во время болтовни с Таней машинально взяла карандаш и решила насмешливо зафиксировать её позу: она валялась на моей кровати боком, подперев щёку ладошкой, — я как-то не ожидала, что получится хоть что-то, кроме дружеской карикатуры. Но скупые линии неожиданно для меня обрели узнаваемость тела и лица. Заинтересовавшись увиденным, Таня предложила:

— А давай ты с меня портрет нарисуешь?

— А давай! — засмеялась я.

И несколько минут спустя таращилась на глазастое личико, обрамлённое светлыми кудряшками, вдруг появившееся на странице тетради. Ещё чуть позже таращилась на лист и сама натурщица. Потом посмотрела на меня исподлобья и спросила:

— Ты, что ли, в художку начала ходить? А мне не сказала?

Я покачала головой, не замечая собственного, открытого от неожиданности рта.

Так всё началось.

Рисовала я быстро — и постоянно поражалась, что получалось нечто, кажется, стоящее. После того как Таня убедилась, что у меня портреты (и не только её) выходят «здоровски», она уговорила меня попробовать сходить на Арбат — и тоже получилось, хотя сначала руки тряслись от страха. И тогда я поверила, что у меня всегда всё будет получаться. И рисовала — счастливая от самого процесса!.. Ну-у… За исключением тех нескольких случаев, когда у меня шло автописьмо, которого я боялась панически. Но это-то понятно почему.

А теперь я начала рисовать и цветными карандашами! И… Я привыкла к тому, что постоянно рисую — и мне удаётся всё!

… Посидев ещё немного над листом с беспомощными каракулями, я подумала: «Неужели у меня нет умения рисовать по-настоящему? Неужели всё моё умение — это автописьмо, в большей или в меньшей степени? А может, это просто депрессия?»

Отложила лист в сторону и пошла готовить постель ко сну. Засыпая, решила: «А если и в самом деле уехать к тёте Марине? На недельку? Отдохнуть от всего, что связано с Константином… Только надо с Женей поговорить — предупредить, что уезжаю, а то вдруг моё присутствие нужно будет здесь — из-за выставки…» А уже уплывая в сон, недовольно и мельком подумалось о том, что обычно снится последнее, о чём думала. Не хочу, чтобы приснился Константин!..

Ничего не снилось… Отчётливо слышала только кота — что во сне, что во время бессонных секунд… Или минут. Мурзила бурчал, бормотал и, кажется, ругался на своём, кошачьем языке. Он привык в холодные сентябрьские ночи спать у меня в ногах, а то и на них. А я разворочалась… Пару раз будто падала в беспамятную пропасть, но потом очень быстро выныривала в совершенно ясное состояние — хоть вставай и сразу что-то делай.

Помяни чёрта к ночи…

Приснился-таки!

Это я поняла в одно из пробуждений… Вытянула ноги из-под одеяла с котом и села с закрытыми глазами на кровати, прислонившись к настенному ковру. Ну и? Чего ты приснился?… Попробовала вспомнить сны — два их было. Кажется. А в полусонном состоянии да с закрытыми глазами приснившееся вспоминать легче.

Ага! Первый раз он приснился, как будто присел на край моей кровати и тихо сказал: «Начни сначала». Всё? Прогнав этот сон перед глазами, поняла — всё. А во втором сне он что-то делал. Хаотические картинки из сна мелькали перед закрытыми глазами, и на всякий случай я представила Костю снова сидящим. Картинка поехала. Только на этот раз он сидел не на кровати, а за моим столом и чем-то очень сосредоточенно занимался. Кажется, я подошла сбоку и заглянула через его плечо посмотреть. И увидела, что он рисует… Валеру!

Я резко открыла глаза и, быстро двигая ногами, съехала с кровати. Мельком почувствовала, как замёрзли плечи — за короткие минуты, пока сидела без одеяла. Накинула на спину джемпер, завязала его рукава на груди. В темноте, в унылом свете фонаря, который был направлен куда угодно, но только мимо моего окна, дошла до письменного стола и включила настольную лампу. Слева на столе у меня твёрдая коробка из-под обуви. В неё я ставлю самое нужное для работы за столом — то, до чего надо дотянуться сразу и почти не глядя: папки с рисунками, распечатка с принтера, книги, которые читаю сейчас. Тут же, внутри коробки, прячутся вазочки-карандашницы. Справа от обувной коробки — будильник.

Три ночи.

Бездумно положила на стол чистый лист. Потянулась за карандашом. И отдёрнула руку. Что я делаю? Бездоказательно решила, что сон в руку? И что сейчас я смогу нарисовать Валеру? Думай! Говорят же, что есть сны-подсказки! Если мне приснился Костя — это понятно. У нас с ним нелады. Но… «Начни сначала» к нашим неладам не относится. Если бы эти слова Костя сказал в моём сне именно о нас, они бы прозвучали иначе — что-то наподобие: «Начнём сначала!» А он обратился ко мне лично: «Начни!» А потом я увидела его рисующим. Считать ли это подсказкой?

Взглянув на карандашницы, я медленно, всё ещё сомневаясь, вытянула простой мягкий карандаш. Если я поняла сновидческого Костю правильно, он посоветовал мне начинать именно с простого карандаша. Ведь в последнее время, увлёкшись цветными рисунками, я с восторгом работала только в цвете. А началом и в самом деле был простой карандаш. Итак, попробую…

Остро заточенный кончик карандаша нерешительно коснулся чистого листа. Затаив дыхание, я представила себе лицо не Валеры, а Жени («Начни сначала!»).

Моя кисть задвигалась, и я с нарастающей радостью и изумлением увидела, что передо мной легко появляются знакомые черты Валеры!.. Дальше всё пошло-побежало по накатанной: я не только рисовала, но и работала ластиком, очищая от пятен обгорелое лицо Валеры. Под конец рисованное лицо было почти полностью очищено от пятен, которые появлялись при впадении в ощущение автописьма. Приближение автописьма и его влияние на мой рисунок я теперь чувствовала ясно.

Ликующая и счастливая, я взяла мобильник. Костя, пусть и всего лишь во сне, помог мне. И мне захотелось в благодарность тоже сделать ему подарок. Набрала: «До твоего отъезда остаюсь в городе!» и отправила ему.

Только встала со стула и наклонилась выключить настольную лампу, как мой мобильный характерно пискнул. Не поняла. Эсэмэска? Может, реклама? Снова подняла телефон. «Спасибо, солнышко!»

Смотрела на эти слова, ничего не понимая. Потом перевела взгляд на часы. Половина четвёртого… И вот тут — мне будто в лицо ледяной водой швырнули. Не плеснули, а именно — швырнули.

Пришлось выключить-таки свет. Казалось, он добавлял жару, который я почувствовала, когда поняла…

Вот же я дура… Ой, какая же я дура…

Села на стул, положила руки на подоконник — на них подбородок. На улице темнота. Только тот же одинокий фонарь напротив соседнего дома, в котором устало желтеет единственное окно.

Как он сказал — время-бонус?

Я словно до сих пор видела всё обрывками-отрывками, и вдруг все разрозненные детали сложились в единую картину.

Женя. Он учится, готовится сдавать экзамены. Одновременно он готовится к выставке — и сам её готовит. Мгновенно вспомнилось, как он, присмотревшись к моим цветным картинкам, сказал, что надо менять концепцию выставки и что у него уже есть несколько акварелей на ту же тему. Когда он успел нарисовать их?… А как он сказал Аркадию, что готов уступить свои акварели подешевле, лишь бы посетить его личную галерею! Я тогда в душе похихикала: ишь — художник! А отцовские корни, торгашеские, всё-таки есть — экономиста-то! Ну да… Это-то я увидела. А вот мимо прошло, что Женя настолько увлечён своей будущей профессией художника, что сразу высказал пожелание побывать в галерее Аркадия. Для него это не экскурсия, а вклад в обогащение (я беспомощно пожала плечами — другого слова подобрать не могу) собственного видения личного художественного мира. Женя так настроен на учёбу и оттачивание личного мастерства, что хватается за любую возможность получить новое впечатление, найти что-то новое, что может расширить его возможности как художника! И он постоянно работает!

Что делаю я?

Мне дан дар. Я смогла его слегка расширить, увлекшись цветными карандашами. Мне дана возможность запечатлеть человека, которого я могу спасти. Я попыталась — и сделала это.

И что?

У меня полно свободного времени, а что делаю я? Постоянно ною! Нашла красивое местечко в городе — порисовала его. И счастлива. А Женя постоянно мотается по пленэрам — в поисках нужного пейзажа. Спасла Костю и Валеру — но боюсь появляться на Новом Арбате. Ха… Как не спасти ещё кого!

Мне столько дано!.. А я занимаюсь дарованным, как…

Плыву по течению. Надо — так надо. Нет, так фиг с ним…

Костя и Женя не просто предприимчивые люди. Они увлечённые. Они работящие. Они помечтали, выбрали себе цель — и стремятся к ней. Я… Какова моя цель в жизни? Нет ну правда? Пусть вот так — высоко! К чему я стремлюсь?

Где-то то ли читала, то ли слышала: мечты сбываются, если ты делаешь им шаг навстречу. Я узнала, что Костя собирается в Канаду. Подумала ли я хоть разочек, что неплохо бы выучить разговорный английский или французский? Уж разговорники-то везде найти нетрудно! Нет. Отмела мысль о Канаде сразу.

Не знаю этикета в том обществе, которое смутно представляю.

А попробовала хотя бы раз почитать умные книжки по этикету или хотя бы набрать в поиске Интернета слова «этикет, правила поведения в обществе»?… Нет. Неправильно выразилась: попробовала хотя бы взять за труд задуматься об этикетной учёбе?

Я сидела красная — видеть себя не видела, но чувствовала, как горю со стыда.

А если он не хочет меня разочаровывать, поэтому и не говорит о конкурсе? Может, он хочет мне сделать подарок, преподнести сюрприз?

Он — работает ночами: вон как быстро откликнулся! Бонус-время, блин…

А мне — трудно даже рассказывать ему, что творится в это время в мире, в городе, показывать ему свои новые рисунки, чтобы хотя бы так отвлечь от работы, хоть слегка переключить на что-то — кроме работы?!

Приходится делать странные выводы: я самовлюблённая эгоистка. Плачусь, что мой… Стоп. А я не думала… Плачусь, что мой любимый (да! Мой любимый!) с головой ушёл в работу, стараясь создать наше будущее! Не-ет, не зря он тогда сказала, что я отгораживаюсь от него даже в словах.

Взбудораженная открытием, я долго не могла уснуть. Выводы, которые я постепенно вытаскивала наружу из собственных мыслей, я не всегда могла выразить в словах, но сейчас понимала главное: да, я последую тому не то прочитанному, не то услышанному совету. Я буду делать шаги навстречу. Не знаю, хочет ли Костя точно быть со мной. Но я-то теперь определилась! Да, я хочу выйти за него замуж — и я сделаю это! Я начну делать шаги ему навстречу, потому что фиг с тем, что не определился он. Зато определилась я!

Заснула, показалось, на пару минут. Вскочила так активно, что Мурзила глянул на меня с одеяла — и так откровенно вздохнул, что пару минут я давилась от смеха, глядя на него, обиженного.

Обычно я звоню Тане минут за десять до выхода. Обычно не люблю говорить по мобильному на ходу. А сейчас…

В длинном плаще, в ботинках и в привычной джинсе, я мчалась по улице и поспешно говорила в трубку:

— Таня, давай встретимся в книжном магазине — ну, он через дорогу и чуть дальше вашей библиотеки… Ага, он ещё раньше всех в городе открывается — в половине девятого. Мне там кое-что нужно… Ну да — и карандаши тоже.

Привычно прохладного, даже холодного утра я как-то не замечала. Шагала быстро и радовалась, что Танина библиотека недалеко от старого огромного сквера, куда можно пойти сразу после посещения книжного магазина. Специально вышла из троллейбуса пораньше, чтобы прогуляться пару остановок, и улыбалась так, как будто «Ура! Склад нашли!» И утро как по заказу — солнечное, хотя вечером намёк был на облачность. Но здесь, где у дороги ряд лип, с сухими, невзрачными, но так сладко пахнущими листьями под ними, а от дворов сметает ветром яркие кленовые листья, улица, даже с хмурыми поутру, озабоченно идущими по ней прохожими, казалась праздничной.

Таня нашла меня в отделе канцтоваров, где я уже приценивалась к настоящим краскам, но очень сильно сомневалась. Зато к двум пачкам цветных карандашей я купила акварельные мелки, которые так любит Женя! Вот уж что близко к цветным карандашам, а значит, постепенно начну пробовать себя в разных рисовальных техниках.

— Привет, это что у тебя?

Озадаченная Таня вытащила у меня из-под мышки огромную книгу-альбом.

— «Самоучитель по рисованию карандашом», — прочитала она и снова уставилась на меня. — А зачем тебе? Ты же умеешь!

— Я очень хочу понимать, как я рисую, — объяснила я. — И я хочу научиться рисовать профессионально (насчёт вчерашнего срыва решила не говорить). Пока деньги есть, буду покупать пособия и учиться.

— А сможешь? — засомневалась Таня. — Сейчас желание есть, а потом? Вдруг потом не захочется?

Совершенно обалдевшая, я неприлично уставилась на неё. Те свои черты характера, которые я восприняла как открытие ночью, для подруги были давно известными?! Для Тани не секрет, что я лениво плыву по течению жизни?!

Уже мрачно и решительно сказала:

— А я Женьке скажу про самоучитель! Пусть он меня ругает время от времени — тогда хоть с его помощью чему-нибудь научусь!

— Женьке? — задумчиво переспросила Таня. — Это да… Он обругает.

Не совсем поняла, что подруга имеет в виду, но, когда вышли из магазина и обнаружили, что время ещё есть, я показала ей остальные покупки. Уже в любимой кафешке. Сначала Таня скептически скривила ротик на все разговорники, а потом надула губки, размышляя.

— Хочешь выставляться за рубежом?

— Фи! А чего нам, красивым девушкам, не выставиться? — засмеялась я, вдруг впервые поняв, что передо мной — целый мир, а я этого и впрямь не замечаю. А потом подумала: а вдруг не получится в Канаду съездить? И добавила: — А не выставлюсь — плохо ли языки знать? В любом случае — пнём замшелым на месте стоять не буду! Вот!

Странно. Чувствуешь себя взрослой, а некоторые истины только-только начинают открываться, как… как будто пелена с глаз спадает медленно и не всегда вовремя.

Мы наперебой болтали, шутливо обсуждая возможность выставиться в наших художественных музеях и в выставочных залах, хотя иной раз и со смехом — я всё-таки пока смущалась думать о таком грандиозном, пока терпение не лопнуло у Тани:

— Да ведь помечтать-то не вредно! Тебе что — за всё то время, которое у тебя сейчас есть, трудно нарисовать ещё несколько картин? Люди и с несколькими картинами попадают во всякие галереи Уффици, а ты!..

— Откуда ты знаешь про Уффици? — поразилась я.

— Ну, когда у тебя начало получаться с портретами, я кое-что почитала, — смущённо сказала Таня. — Не про галереи, а вообще… Интересно же, что моя подружка такая талантливая, оказывается. Ну и посмотрела, где чего.

— Тань, — таинственно сказала я, — а у меня скоро не только выставка.

— А что ещё? — жадно спросила подружка.

— Мне уже вот что сказали… У меня одну картинку, из выставочных, купят! В частную галерею! Вот!

Таня всплеснула руками и закрыла ладонями рот, хотя часть торжествующего визга прорвалась. Мы пригнулись от ужаса, хотя счастливый смех обеих и продолжал рваться наружу! Но в кафешке с утра был только один посетитель — кажется, студент, только и посмотревший на нас с недоумением и снова уткнувшийся в разложенные перед ним тетради. А продавщица взглянула в нашу сторону, улыбнулась нашей радости и больше не отвлекалась от работы — наклеивала этикетки на пирожные в витрине.

— Слушай, а что у вас с Костей? — снова смущённо спросила Таня. — Мне сплетничать, конечно, не хочется, но…

— Пока ничего неизвестно, — бодро сказала я. — Но, думаю, пока всё хорошо.

— Ладно, не будем об этом, — решила Таня. — Слушай, дай ещё поглядеть этот твой самоучитель — мне теперь тоже хочется попробовать порисовать, хоть и никаких талантов нет.

— Не зарекайся, — уже задумчиво сказала я.

И мы вместе поразглядывали толстую, большущую книгу, переворачивая плотные листы и шёпотом комментируя рисунки в ней. А потом спохватились — Таня опаздывает! Быстро похватали то, что съесть не успели, и помчались из кафе. Я проводила её до библиотеки, и здесь Таня спросила:

— А ты сейчас куда?

— В сквер. Пока буду рисовать так, как есть, а потом — поеду домой изучать самоучитель, — сказала я, мельком решив, что домой — это в том случае, если Костя не позвонит приехать к нему.

Дверь за подружкой хлопнула с одновременным звонком моего мобильного. Прихватив в охапку все свои вещи, я вынула телефон. Дрожащими от радости пальцами ткнула в кнопку панели и тут же сунула его к уху.

Улыбка счастливого предвкушения начала медленно таять с первых же слов, сказанных бесстрастных женским голосом. Сама не понимая, отчего, но не отключая мобильного телефона, я побрела к остановке. Здесь поставила на скамейку сумку и пакет с покупками. Наконец, собравшись с мыслями, перебила сплошной поток матерщины:

— Вера, зачем ты звонишь?

— Последнее предупреждение, — монотонно сказала она. — Ещё раз увижу или узнаю, что ты с ним… — Далее опять последовала матерная тирада, в общем и целом в которой прозвучало, что мне не жить.

И — гудки.

Машинально сунув мобильный в карман плаща, я оглядела скамейку. Сухая. Чистая. Кроме нескольких липовых листочков, на ней ничего нет. Села чуть боком к поставленным сумкам…

Голова пустая. Даже не то что думать — я как будто ослепла. Слишком внезапным был переход от состояния счастливого полёта к низменному… Вздрогнула, когда что-то промелькнуло перед глазами, и махнула рукой, ловя нечто… Снова кленовый лист. Он спас меня от состояния ошарашивающей бездумности. Первым делом я начала — точней заставила себя начать — рассуждать. Этот лист — опять привычных мне тёмно-красных оттенков, только по краям — радостно оранжевого, не подсказка ли? Кленовый лист. Канада. Костя… Следует ли принимать угрозы Веры всерьёз? Ну, позвонит она ещё раз. Ну, может, не только раз… Говорить ли о ней Косте? Смысла нет. Отвлекать его. Ещё решит, что настраиваю против неё. И вообще скандалистка…

И снова задумалась. Это я додумываю ситуацию. А нужно ли? Нужно ли воспринимать Костю именно таким? Неприязненно думающим обо мне, если я расскажу о звонках Веры?… Ладно. Сделаю серединка на половинку: подумаю ещё, рассказывать ли…

Что-то как-то не очень мне удобно сидеть. Ощущение, что в спину ткнули чем-то нехорошим. Или смотрят. Обернулась. Прикусила губу.

Вера стояла у следующего после остановки дома, на стоянке перед продовольственным магазином. Лица мне не разглядеть. Но фигурку в белом узнать нетрудно. Да и машина, рядом с которой она стояла, тоже белая. Значит, разговаривая со мной, она всё это время была рядом?

Снова звякнул мобильный.

— Солнышко, ты где? — задал Костя стандартный вопрос всех имеющих мобильный телефон. Правда, в его устах, даже несмотря на ситуацию, этот вопрос прозвучал райской музыкой. Хотя сейчас даже одно звучание его голоса, низкого, спокойного, привело меня в приподнятое настроение.

— Я на остановке — напротив того сквера, из которого ты однажды меня увёл в парк, — послушно ответила я, чуть улыбаясь, чтобы он слышал.

— Хм… Вот как. И как ты сейчас? Опять настроена против паркового кафе?

— Ну как сказать?… — начала было я слегка кокетливо, но вовремя вспомнила, что ему наверняка некогда распинаться передо мной. Он голоден, а времени, как всегда, маловато. И ради него я потерплю. — С тобой — нет, не настроена!

— Сейчас подъеду! — уже деловито сказал он и отключился.

Быстро взглянув в сторону не шелохнувшейся фигурки в белом, я хотела было набрать его номер и попросить не приезжать — сама приеду! — и вдруг мысленно плюнула на всё. Пусть приезжает! Пусть Вера видит! Не виновата я, чтобы он выбрал меня!

А то, что выбрал, — я уже нисколько не сомневалась. И главным аргументом в моей убеждённости был именно звонок Веры! Не беспокоилась бы она — я бы и не поняла, что Костя настроен серьёзно! Что его тянет ко мне!

Так что до его приезда я устроила покупки в пакете удобней, чтобы пакет не был громоздким, встала и пошла навстречу (усмехнулась ещё — навстречу!), когда он завернул в переулок между домами, рядом с остановкой, где сидела я.

Он вышел, забрал мои сумки, поцеловав легонько — приветствие при встрече! Всего лишь коснулся холодной щеки тёплыми губами, а мой рот разъехался в неудержимой улыбке. Я счастлива. И пусть только попробует кто меня этого счастья лишить!

И я села в машину, где мне на колени немедленно водрузили охапку хризантем, которые пахли сырым сентябрьским утром и в которые я с удовольствием погрузила нос.

16

И, только когда он завернул на дорогу к парку, я вспомнила, куда именно мы едем:

— Костя, а у тебя есть время на это кафе?

— Теперь есть. Я закончил главную часть работы и теперь буду более свободен.

Он улыбнулся мне в зеркальце. Я ответила обрадованной улыбкой, а потом снова заглянула в боковое окно. Поскольку я постоянно глазела по сторонам, сидя в машине, Костя не спрашивал меня ни о чём. И можно было спокойно присмотреться к внешнему зеркальцу, продолжает ли ехать за нами белая машина… Продолжает. Но мы завернули — она проехала мимо. Я даже вздохнула с облегчением.

Официант отвёл нас в одну из закрытых комнат — как оказалось, Костя заказал место заранее. Я ещё хмыкнула: ишь, какой уверенный. А если б я отказалась?… Здесь же официант взял мои хризантемы и поставил их в огромную вазу, в центре накрытого стола.

А вообще, мне здесь неожиданно понравилось. Такая светлая маленькая комната, закрытая с трёх сторон стенами, а с четвёртой — застеклённая. Причём верхние два стекла легко разъезжалось в стороны, и внизу оказывались почти перила. Я вспомнила свою панику, когда Константин решил меня сюда впервые привести, и пожала плечами: и стоило психовать? Но, опираясь на перила стеклянной стены и оглядывая часть парка, представшую глазам, подумала ещё немного, вспомнила ситуацию и сообразила: Костя тогда был мало того напористым, так ещё и мало мне знакомым человеком. Тогда я трусила не столько из-за кафе, сколько из-за самого Кости. Кажется, сейчас я могу пойти с ним куда угодно — и ничего не бояться.

Волосы шевельнулись под тёплым ветром, и откуда-то сверху на меня посыпались кленовые листья. Один из них я поймала. Лист был не то что багряный, как сначала я решила, а жёлтый и словно обрызганный кровью по зубчатым краям… На какие-то мгновения мне стало тревожно, но потом я улыбнулась. Это всего лишь тень падает на лист, отчего он и кажется багровым, а на деле…

— Алёна!

Я обернулась. Костя, прицелившись на меня мобильником, щёлкнул.

— Эй, предупреждать надо! — Смеясь, я спряталась от него за кленовым листом, а потом выглянула из-за него и лукаво улыбнулась.

— А я специально не предупреждал… Алён, ну-ка, ещё раз — чуть боком, чтобы я не против света. Ага, вот так… Улыбаемся!

Не выдержав, я засмеялась. Костя сам расплылся в улыбке и сделал ещё несколько кадров. Совершенно довольный, он показал мне, что получилось. Я фыркнула.

— Но-но! Я, конечно, не художник, но… — Он поднял брови, хмыкнул. — Не художник, но охотник. Теперь я тебя поймал, и ты всегда будешь со мной! Не сбежишь! — закончил он с торжеством и кивнул на стол. — Пошли обедать.

Шагнув к столу, я замерла на месте. Стульев нет. Вместо них — небольшой низкий диванчик, и край круглого стола лишь слегка нависает над ним, тоже сниженный. Когда успели убрать стулья? Они же только что были здесь!

— Пошли-пошли, — поторопил меня Костя. — Я голоден, как волк.

— Но…

— У нас с тобой впервые столько времени, что вместе посидеть не откажешься — надеюсь? — На последнем слове он заглянул мне в глаза.

Куда деваться?… Осторожно села на диванчик, он — рядом. Оказалось очень тесно, как будто сели в кресло. И Костя, бессовестный, сказал, что ему просто неудобно по-другому сидеть. Не успела я и слова сказать, а он сунул руку мне за спину — я невольно привалилась к его боку, потому как он ещё и прижал меня к себе.

— Ты знаешь, что ты бессовестный? — задумчиво спросила я.

— Знаю, — самодовольно сказал он и легонько поцеловал меня в висок. — Зато так удобней со всех сторон, куда ни посмотри.

И!.. И принялся кормить меня! Даже ложки с вилкой не дал — всё со своих! Мы хохотали так, что вскоре, естественно, перемазались в соусе, и пришлось тратить салфетки — мне, конечно. Костя только шутливо сердился, что я не оставляла ничего, что можно было бы вкусно съесть — с меня-то!

Потом всё так же, в обнимку, приступили к десерту. Уплетая что-то поразительно нежное и сладкое, я спросила:

— Костя, а когда ты уезжаешь?

— Завтра вечером. Что у тебя на завтра? Какие планы?

— Завтра — воскресенье. Иду на Новый Арбат. Хочешь со мной?

— До обеда занят. Но после — могу подождать тебя на площади внизу. — Он облизал ложечку и с вожделением посмотрел на мою креманку. На всякий случай, хихикая, я отодвинула десерт подальше от него, чтобы не достал. — Алёна… Кого ты выглядывала в зеркальце?

— Что?

— Ну, ты довольно часто посматривала в боковое зеркальце машины.

— Хм… А может, я просто смотрела?

— Нет. Когда ты смотрела на него, взгляд у тебя был сосредоточенным, и ты не улыбалась. — Он сидел и говорил прямо в ухо, будто заговорщик, я чувствовала тепло его дыхания. И, хоть он спрашивал о том, о чём говорить не хотелось, но от его тёплого дыхания было так уютно, что я доверилась.

— Перед тем как тебе приехать на остановку, мне позвонила Вера. А потом я увидела её у соседнего дома.

— Вера? Что она делала… Нет, откуда у неё твой телефон?… И это нет. — Он озадаченно помолчал, машинально покачивая по кругу опустевшую креманку с позвякивающей в ней ложечкой, словно крутя в ней воду, чтобы потом её выплеснуть. И спросил, явно уже сформулировав главный, заинтересовавший его вопрос: — Зачем она тебе звонила?

— Она не хочет, чтобы я встречалась с тобой! — Я выпалила и сжалась под его рукой: поверит ли? Особенно следующей фразе: — И она сказала, что это последнее предупреждение.

— Та-ак… — Он протянул слово задумчиво, будто пытаясь сложить какие-то факты и вывести из них какое-то заключение. И сказал то, от чего у меня на сердце стало легче: — Солнышко, а ведь она не впервые звонит, да? Почему ты раньше не сказала?

— Я думала — она перестанет… — смущённо сказала я.

— Перестанет — что делать?

Хватка у него оказалась жёсткой. Пришлось договаривать.

— Ну, помнишь, однажды она сказала моим родителям, что ты женат. А первый раз был, когда она приехала ко мне с Михаилом. — У меня с языка чуть не сорвалось, что, кажется, она считает его личной собственностью, но вовремя язык прикусила. Ещё решит, что я настраиваю его против бывшей подруги.

— Странно, — немного удивлённо сказал он. — Я знаю её очень флегматичной, ну — не слишком способной к действию. Наши семьи дружат. Она и в детстве не очень стремилась что-то активно делать. — Он остановился — я слушала его почти неслышное дыхание и думала, как хорошо видно, что он не верит в ту Веру, которая в моих словах выглядит иной, незнакомой для него. Я насупилась: странно. Михаил и то верил — не зря же предупреждал. — Ладно, я поговорю с ней… Но это неинтересная тема. Алёна, давно хотел спросить: сейчас у многих есть загранпаспорта. Как у тебя с таким документом?

— Никогда не думала выезжать за границу, — улыбнулась я, старательно пряча внезапно рвущуюся радость. — Нет такого у меня документа…

— Ничего страшного… Оформить-то не трудно, если что… Рано ещё, — как-то задумчиво сказал он снова. — Рано думать об этом…

И вздохнул.

Но я сидела тихо, как мышка, наслаждалась теплом его руки, которой он меня обнимал, и — мечтала… Пусть рано! Но он сказал про загранпаспорт! Ура!.. Несмотря на все тревоги и сомнения, мне было хорошо!

Потом мы погуляли по парку, и я его немного порисовала — сначала простым (побаивалась: а вдруг опять моё умение упрётся! Но всё обошлось) карандашом, а потом сказала, чтобы он не удивлялся, и нарисовала его Осенью — человек, окутанный разноцветной, в основном в жёлто-оранжевых листьях, метелью, уходил в конец дальней аллеи, ещё зелёной из-за обрамляющих её кустов шиповника… Костя пришёл в восторг, когда я, будто в шутку, подписала картинку: «Человек-Осень!»

Не говорить же ему напрямую, что я давно его зову так — про себя.

Потом он довёз меня до дому. Хотели ещё погулять, но ему позвонили из-за какой-то документации, а я вовремя вспомнила, что вчера вечером мне Порфирий скинул ещё работу… Костя сказал, что мы деловые люди — и что это ужасающе, но деваться некуда.

И всю ночь мне снилась почему-то именно эта картинка — уходящий в яркой метели Костя. Утром, когда встала и вспомнила сон, даже встревоженно подумалось: а может, я зря нарисовала его уходящим — без меня? А потом мысленно махнула рукой: пора прекратить верить придуманным наспех суевериям!

И начала собираться на Новый Арбат.

Позвонила Таня.

— Я внизу, не буду подниматься — спускайся давай. И побыстрей. После дежурства Пашка дрыхнет до обеда — я дольше часа на Арбате не смогу быть.

— Хорошо! Сейчас буду!

Лишнего не брала — две папки с альбомными листами, пачку наточенных цветных карандашей и скрученные резинкой простые карандаши — эти не в сумку, а сразу в карман куртки. Ну и чуть не забыла точилку. Одевалась суматошно. Вчера, продумывая наряд для нового свидания с Костей, решила одеться в платье — в кои-то веки, но вспомнила, что придётся сидеть — пусть и в тёплую сентябрьскую погоду, но ведь сидеть! А без движения замёрзнуть легко. Особенно утром, до обеда, — в главное рабочее время. Так что снова влезла в свою проверенную джинсу и в кроссовки. Куртку нараспашку — и вперёд.

Мы с Таней прилетели на Арбат чуть запоздав — троллейбусов было меньше обычного: сказали, что на линии где-то авария. Ребята во главе с Женей уже собрались дружной компанией, и кое-кто из них уже работал. Женя при виде нас скомандовал:

— А ну быстро к нам!

— Чего это ты развоевался? — возмутилась Таня. — Почему это к вам? Может, мы сами по себе хотим быть!

Он снисходительно улыбнулся ей, из-за чего она заворчала было…

— Алёна, новая стратегия!

Сначала я решила, что он про выставку. Ан нет. Оказалось — о другом.

— Так, девчонки, — деловито сказал Женя. — Если у Алёны снова пойдёт автописьмо, я перехватываю её модель, а Алёна в это время смывается — или по обстоятельствам. Как вам такая идея?

— Мне нравится, — решительно сказала я.

— Как ни странно — мне тоже, — заявила Таня. — Ты, Жень, иногда просто поражаешь своей взрослостью и рассудительностью.

— Это что было? — усмехаясь, спросил Женя. — Это меня похвалили или опустили?

— Это был искренний комплимент, — сказала Таня и, дождавшись его новой усмешки, добавила: — Твоей такой редкой взрослости.

— Я из тебя сейчас овцу нарисую! — спокойно предупредил Женя. И зеленоватые глаза блеснули очень нехорошо.

— А я что? — пожала плечами Таня. — Я ничего…

Пока они ссорились, начал подходить народ, и я, взяв подругу за руку, дёрнула её.

— Таня, прекрати. Не вредничай. Садись и позируй мне.

— А чего он!..

— Кто мне сказал, что всего час на всё про всё? — напомнила я.

Таня закрыла рот и спокойно уселась на камень.

Убежала она через минут двадцать, прижимая к себе очередной портрет, — и счастливая! А мы с Женей переглянулись и засмеялись, после чего продолжили работу. Желающих позировать было много. Солнечный день постепенно разгорался, и рука двигалась легко. Обстановка вокруг была деловито творческой. Сегодня, сидя в кругу художников, а не на отлёте, как привычно было ранее, я чувствовала огромный подъём и не могла понять, почему так происходит. То ли оттого, что купаюсь в энергетике настоящих художников, сегодня работающих вблизи меня, то ли оттого, что знаю, что скоро, совсем через небольшое время, я увижу Костю, который обещал терпеливо ждать меня!.. Глянув в очередной раз на мобильный, я вспомнила, что обещала ему быть к двенадцати. Ещё чуть-чуть…

— … У этого дорого, — услышала я тихий девичий голос. — А вон у той можно. Мне нравится, как она рисует.

— Да ладно, — сказал другой голос — тоже девушки. — У меня денег хватит на нас обеих. Давай, выбирай — к кому?

— К ней, — решительно, хоть и снова тихо сказал первый голос, и передо мной на опустевший камень села хрупкая девушка, с коротко стриженными волосами, с очаровательными огромными глазами. Я аж дыхание затаила — красивая какая!

Покосился Женька — слышал разговор про него и про меня. Снова усмехнулся, посмотрел на мою модель — и исподтишка показал мне большой палец: «Красотка!»

Вторая девушка, крепенькая и какая-то кругловатая, села как раз к нему — кажется, подружка моей «натурщицы». Мы углубились в работу…

… Когда мои пальцы внезапно соскользнули с папки, лежащей на коленях, нащупывая раскрытую сумку, а потом полезли в неё, на автомате доставая пачку цветных карандашей, я как-то сразу не среагировала. Но когда на рисунке с простым карандашом я вдруг начала буквально чертить красным карандашом, первым это заметил именно Женя.

— Алёна…

Я слышала имя со стороны, как во сне, но ответить не могла — рука двигалась словно сама по себе, и на этот раз я даже не почувствовала приближения автописьма.

— Алёна! Остановись!

Лист с рисунком Женя жёстко выдрал у меня из-под руки.

— Девушка, — жёстко обратился он к моей модели, на которую я смотрела в настоящей прострации, но всё же видела, как та удивлена. — Рисовать вас буду я. У нашей однокурсницы плохо с пальцами — перерисовала. Если хотите, будет рисовать вас и кто-то другой, кроме меня, — только скажите кто.

Я утихомирила заполошное дыхание.

— А почему у неё плохо с пальцами? — беспомощно спросила большеглазая девушка, испуганно поглядывая на меня.

— Судороги. Перерисовала на сегодня, — объяснил Женя, не обращая на меня внимания, но жёстко всматриваясь в неё. — Если не хотите ждать, пока я дорисую вашу подругу, вас будет рисовать… Кого выбираете? — Пока девушка встала и пошла по художникам, которые отдыхали без моделей, пошла — разглядывая их рисунки, Женя бросил быстрый взгляд на её портрет и спросил: — Сама будешь? Ты как? Пришла в себя?

— Пришла, — сказала я и облизала пересохшие губы. — Сама.

Он протянул было мне свёрнутый в трубочку лист. Но его рука замерла на полпути к моей. Он сам открыл мою папку и сунул уже развёрнутый лист в неё. Потом положил мне на плечо руку и тихонько потряс меня.

— Алёна… Ты точно в порядке?

Меня трясло и без его руки: перед глазами стоял портрет — лицо девушки в кровавых подтёках. Но я собралась и, сглотнув подступающую тошноту, сказала:

— Со мной всё… в порядке. Я сейчас пройдусь и…

— Может, подождёшь немного — и я повезу всех и тебя? — предложил уже обеспокоенный Женя. — Довезу до дома, а там…

— Жень, меня на площади ждёт Костя. Он и довезёт.

— Это точно?

— Точно. Мы договорились встретиться в двенадцать.

— Тогда иди. Но смотри — осторожней. Может, тебе сопровождающего дать — до площади? До Кости твоего?

— Жень, ты меня уж совсем больной считаешь, что ли? — уже почти рассердилась я.

— Вот теперь — нет, — ухмыльнулся он и кивнул: пока, мол.

Поначалу я еле передвигала какие-то растолстевшие — по ощущениям, ноги. Или раздутые — до боли. Потом — разошлась, зашагала легче. Но будто половины ощущений не чувствовала. Будто отупела на всё вокруг, медлительней начала воспринимать. Да и пространство вокруг было нерешительным каким-то: не то покачивалось, не то нервно вздрагивало — а вместе с ним вздрагивала и я…

Переулок выходит на площадь перед драматическим театром. Здесь обычно всегда очень много машин. На что я надеялась в поисках машины Кости, так только на то, что у неё довольно необычный цвет… С трудом спустившись по ступеням театра, которые то и дело воровато уходили из-под ног, я остановилась у начала переулка и медленно оглядела стоящие тут и там машины. И тут же забыла, что именно ищу. Перед глазами снова плеснуло лицом с портрета, а потом вздрогнули руки — и папка, которую я судорожно сжимала, забыв, что её можно положить её в сумку, чуть не полетела на землю.

Зачем я здесь?

Пришла зачем-то — и не помню.

Впервые автописьмо заявило о себе так сильно. Оно всегда приходило с простым карандашом. Может, поэтому на серовато-чёрном рисунке чуть не процарапывающие линии красным карандашом испугали меня? Очень уж они выглядели… смачно.

Зачем я здесь?

Вспомнила — договорились встретиться с Костей.

А время? Вынула мобильный — взглянула. Первый час. Он где-то здесь, ждёт. Специально не звонит: а вдруг ещё работаю? Позвонить самой? Чтобы не ждал, а сразу подъехал сюда?… Вдохнув воздуха, прохладного, но словно пропитанного солнечными тёплыми волнами, я почувствовала, что этот вдох прочистил мне голову. И неуверенно пошла искать машину Кости.

На середине дороги, справа от площади, я замедлила шаги, пропуская набирающую скорость машину. Почему-то подумалось, что Косте может не понравиться это: ведь я потребую, чтобы он сразу отвёз меня домой. А он наверняка думал о том, чтобы где-нибудь погулять… Придётся разочаровать. И сердце сжалось. Он сегодня вечером уезжает и даже часа со мной не сможет побыть. И всё из-за меня же. Из-за моего дурацкого… нет страшного автописьма. Снова плеснуло тёмно-красным… На этот раз этот всплеск напомнил что-то из вчерашнего. Так напомнил настойчиво, что я встала на месте, пытаясь вспомнить, что же вчера я красного видела… Тот кленовый лист. Неужели мне надо и в самом деле следить за мелочами в моей жизни, потому что они подсказывают? Вот и вчера… Столько радости, пока я была рядом с Костей! Но в эту радость вмешалось нечто… И что это за нечто? Лист, который порхнул ко мне с порывом ветра. Лист, разрисованный багровой окаёмкой…

Мой автописьмо, предупреждающее, указующее на жертву… Почему оно досталось мне — слабой, раздираемой страстями и сомнением? У меня своих проблем хватает — а тут провидение дарит мне убийственную способность видеть смерть и увечья… Или оно мне дано оттого, что я умею, при всех своих страстях, собираться, брать себя в руки и отбирать человека у смерти?

Человека не спрашивают, хочет ли он принять тот или иной дар. Значит ли это, что мне придётся всю жизнь падать, как в пропасть, в рисунок, с которого на меня будет смотреть смерть? С лиц тех людей, которые на моём рисунке сначала улыбаются, не подозревая, что их ждёт вскоре? И снова перед глазами… Мёртвая девушка, чьё лицо исчеркано кровавыми всплесками…

Я пошла между рядами машин, машинально выискивая багряный цвет и машинально думая о том, что в моей жизни слишком много красного. Может, я зря впустила в сердце мужчину-Осень? С него началось всё. Странное автописьмо, которое отразило не «натурщика», а чужого человека, которого я до этого в жизни не видела. С него же началось увлечение цветными карандашами…

На этой стороне Костиной машины нет.

Я пошла через площадь на другую сторону, к другому ряду машин, мельком подумав, что надо бы всё-таки позвонить ему, чтобы он сам меня встретил. Но мысли о звонке перебила трусливая мысль, как он будет сейчас расстроен и недоволен, узнав, что меня придётся везти сразу домой.

Позади раздался странный нарастающий звук.

Обернулась я не сразу и даже неохотно. Понимала только, что иду всё ещё посередине площади, которая обычно пустынна, по которой редко ездят редкие машины.

На меня мчалась белая машина.

Я попятилась, ещё ничего не понимая. По обе стороны от меня места — для трёх машин. Могут даже гонки устраивать, не задевая меня…

Она была совсем близко, всё нарастая на меня каким-то бездушным чудовищем, когда за спиной вдруг раздался отчаянный сигнал другой машины. Приходя в себя, я оглянулась — и пришла в себя. Зажатая двумя мчащимися на меня машинами — куда мне кидаться?! Белая ближе — багряная мчится, сигналя изо всех, как показалось, сил…

Я не помню в подробностях, что было дальше… Кажется, меня ударило по бедру, когда я хотела прыгнуть в сторону. Мгновением позже по ушам оглушительно ударил резкий скрежет. Промелькнуло перед глазами грязно белым, потом ударило по земле моим странно неподвижным телом, перевернулось пространство — небо с асфальтовой землёй медленно и торжественно закрутилось перед глазами… Наверное, мне было больно — но боль уходила куда-то в тёмные пространства. Я помнила только одно: мне надо изо всех сил держать что-то маленькое и прямоугольное. Бумажное… Там что-то такое — очень важное. Мне ни в коем случае нельзя ронять это из рук. Иначе я выроню и разобью вдребезги чью-то жизнь…

17

… Всё на ощущениях, которые словно не мои и которые словно издалека: голову мне чуть приподняли над землёй, ладонь под нею мягкая и бережная. Сама двигаться не могу. По телу будто танк прошёл и вмял в сухую, холодную и болезненно твёрдую поверхность. По мозгам — тоже танк. Перед глазами — серая смутная пелена с дёргаными тенями в ней. Сквозь стук в виски слышу голос, который кого-то, кажется, зовёт… Звук голоса бил по голове, будто втыкая иглы, и я сморщилась от боли.

Потом вдруг всё прояснело. Услышала сирену скорой, знакомый голос, который кого-то уговаривал потерпеть, потому что прямо сейчас помогут, а потом всё закончится и будет хорошо. Ощущения тела начали приходить в порядок — и стало так больно… Расслышала над головой деловитое:

— Её не тошнило?

И задыхающийся голос Кости ответил:

— Нет, не было…

— Тогда ничего страшного. Гематома на бедре, конечно, будет некоторое время, да и на теле…

На этом слове и голосе, который, кажется, приготовился обстоятельно объяснять что-то дальше, я снова ненадолго «уплыла» в сторону от действительности. Последним услышала лишь далекий-далекий вопрос: «Где пострадавшая?…»

Временами я приходила в себя, и мир вокруг становился отчётливым. Но в большей степени я ничего не соображала, да и не хотела соображать — слишком больно становилось, когда перед глазами очищалось… Приходилось («приходилось» — смешное слово, даже в этом смутном состоянии я понимала это) подчиняться сильным рукам, которые помогали подняться на ноги, потом помогали сесть, а потом и лечь на что-то упругое, на чём я подсознательно боялась расслабиться и напрягалась, пока меня — несли? Но покачивание тоже было недолго, я снова уходила куда-то в смутную тьму.

— … с ней?

— Шок это, — недовольно прогудел надо мной странный хрипловатый голос, и я сразу представила высоченного широкоплечего крестьянина, в лаптях, в широких штанах и рубахе навыпуск, — причём слабо удивилась: почему — крестьянин? Особенно когда перед глазами прояснело — и взгляду предстал высокий врач, небритый — видимо, давно дежурит. — Сейчас осмотрим, пару уколов сделаем, а дальше полежать бы ей. Отлежится — и назавтра свеженькая будет, как огурчик, разве что ушибы будут болеть, да на бедре гематома оста…

И я снова оглохла, меня снова втянуло в темноту, где двигались не живые, а тени, в которые я всматривалась, потому что страшно их боялась, потому что чувствовала себя слабой и беспомощной.

Хуже того — чуть позже как-то мягко провалилась в полную тьму.

Очнулась от всепоглощающего ужаса: я не сделала чего-то, что нужно сделать — сейчас и немедленно, иначе… Открыла глаза — по впечатлениям, разлепила слипшиеся и ссохшиеся ресницы.

Темно. Нет, скорее — полумрак. В нём я обнаружила, что лежу на собственной кровати. Ну как обнаружила. Сначала машинально потёрла кулачками сухие и колючие веки и увидела знакомые очертания одёжного шкафа, потом, а проморгавшись — знакомую люстру с зеркальцем-тарелкой под тёмными сейчас плафонами. Потом услышала далёкий перестук часов… Попробовав шевельнуть шеей, поняла, что движение болезненно, но терпимо. Но, кажется, в себя пришла полностью… Ничего себе — сколько времени зря провалялась, если так темно… Правда, темно в комнате странно: поверху, по потолку, — скромный свет, а внизу темь… Приглядевшись к себе, поняла, что лежу в пижаме. Терпеть её не могу. Наверное, мама мне её надела. Но зачем? Могла бы и просто раздеть и уложить. Под одеялом тепло.

Глядя в потолок, ясно вспомнила, как заметалась между двумя машинами, как белая машина ударила меня… Непроизвольно сжалась. Нет, лучше об этом не думать.

Сосредоточившись на собственном движении, я всё-таки повернула голову, и стало понятно, почему я в пижаме. Увидела подлокотник кресла. Сначала даже не сообразила, что это — знакомое что-то и всё. Это потом уже… Долго и довольно озадаченно его разглядывала: кресло всегда стояло в комнате родителей. Откуда оно здесь? И зачем? Потом сумела поднять глаза.

В кресле спал Костя. Мурзила — на его коленях.

Первая мысль: кажется, он сегодня должен был уехать? Или я перепутала дни?

Осторожно и даже боязливо приподнявшись на локте, я наконец увидела, почему в комнате такое причудливое освещение: настольная лампа включена, но перед нею стоит раскрытая высокая папка. Ширма вроде как.

Свою кровать я хорошо знаю. Она не скрипнет, не пропоёт пружинами, если встать с неё, опираясь на определённые места. Напряглась, сразу почувствовав занывшую ногу. Хм… Она ещё и чем-то облеплена. Но под штаниной пижамы это залепленное (наверное, залепили чем-то будущий синяк, чтобы не опух?) не упадёт… Встала на ноги. Стояла, наверное, целую минуту, боясь, что пространство поедет перед глазами, а потом, не дай Бог, ещё и завертится. Но пол и стены остались неподвижными. Ободрённая, я на цыпочках, чуть прихрамывая (странно, но пока передвигалась на цыпочках, боль переносилась легче), вышла в туалет. Часы в прихожей показывали второй час.

На кухне включила газ, бесшумно поставила чай, быстро соорудила бутерброды. Есть хотелось страшно. Посчитав примерно, сообразила, что не ела часов двенадцать. Интересно, что мне такого вкололи, чтобы я так спала? Или это от стресса? Такое бывало, когда я переволнуюсь, а потом сплю диким, беспробудным сном — чуть не сутки…

Вернулась в свою комнату со стопкой листов. Сумку, из которой я их вытащила, нашла в прихожей, на коробке из-под пылесоса. Коробку мы использовали обычно для складывания на ней всякой мелочи: газет, обувных кремов, а зимой и варежек…

Поглядывая на спящего Костю — не разбудить бы, я устроилась за письменным столом. У меня замечательный стул — тоже не скрипит, крепкий. Вытянула из стопки листов портрет большеглазой девушки, положила его поверх чистых листов. Рядом положила два карандаша, простой и красный, точилку и ластики. Последних сегодняшней ночью, как я понимала, пригодится больше обычного. Могла бы не класть рядом красный карандаш. Но он помогал тем, что я видела, насколько красный цвет продолжает требовать своего присутствия на портрете, а значит, я могла наблюдать, происходят ли изменения на портрете и насколько быстро. Если я уже не опоздала…

Всё. Больше я ничего и никого не замечала.

Первоначальный страх, что после падения и муторного состояния в течение полусуток автописьмо не захочет проявиться, прошёл. Оказалось, что хуже этого страха — постоянное воспоминание о произошедшем на площади, у Арбата. Оно лезло исподволь и мешало, заполняя мысли о том, что могло бы быть, если бы Костя не погнал свою машину вперёд, сигналя Вере. Слабое любопытство: знала ли она, что Костя будет ждать меня? Или она думала, что я иду с Арбата в одиночестве?

Хватит об этом!

Заглянув в глаза девушки на портрете, я вздохнула и взялась за ластик.

Сосредоточиться только на рисунке было очень трудно. Я стирала плотные линии красным карандашом, я подрисовывала тени на мечте стёртых линий. До сих пор не привыкла (и, наверное, никогда не привыкну!), что стёртое немедленно возвращается на рисованное лицо. Зато прошёл страх, что опоздала. Не знаю с уверенностью, но мне казалось, если портрет живёт своей жизнью, девушка всё-таки жива.

Потом, уже в процессе, когда ничего не замечаешь и только стараешься бездумно убрать лишнее на рисунке, лишь раз пришла странная мысль. Мысль о Вере. Эта странная убеждённость, что она никогда не посмела бы меня тронуть, если бы я сама не дала слабину. А моя слабина в том, что я испугалась ответственности за чужие жизнь и смерть — ответственности, которую неведомо кто на меня наложил, но сделал это очень сурово. А я засомневалась. Вспомнился момент, когда я шла, испуганная новой вестью о смерти, с Арбата и про себя чуть не жаловалась на жизнь. Как же… Я вся такая несчастная, а мне почему-то надо выполнять что-то, чтобы люди жили и дальше! А нужно было твёрдо сказать себе: раз дали такую способность именно тебе — не фиг рассусоливать!..

Вера почувствовала, что я слабая. Была бы твёрже — не было бы наезда.

Нечаянно слишком сильно нажала на ластик. Чуть не протёрла до дыры лист. Осторожно исправила на этом месте часть рисунка и вытянула из-под стопки следующий чистый лист. Кровь с лица большеглазой девушки не уходила. Лицо я нарисовала быстро, и красный карандаш снова будто прыгнул мне в пальцы, жёстко расчерчивая кровавые полосы по тонкому лицу. Зажавшаяся до болезненного напряжения, я втянула воздух сквозь зубы, когда по пальцам прошла судорога… Пришлось осторожно положить на стол карандаш, который и без того едва не выпал из согнутых судорогой пальцев.

Опустила руку, встряхнула кистью. Забыв о Косте, прерывисто вздохнула и снова склонилась над столом и над рисунком.

Третий портрет — кровь ни на капельку не уходит. Неужели с большеглазой девушкой должно случиться что-то такое страшное, что ничем не перебить? Не верю! Хотя бы потому, что теперь сама поверила: мне всё-таки дано изменять судьбы тех, кто нарисован с признаками смерти! А значит, надо прекратить психовать и работать, пока не начнутся изменения!

Четвёртый лист тоже ничего не дал… Сидя перед пятым, белым, и затачивая красный карандаш, я мельком глянула на окно. Смутная пелена утра начала постепенно светлеть, постепенно вытаскивая из ночных теней очертания знакомых предметов.

Есть! Кровь на виске — там, где свешивалась прядь тёмных волос, стала не слишком отчётливой. Я чуть не разревелась от счастья… Но дальше — ни в какую! Чувствуя себя снова слабой и бессильной, я рисовала рисунок за рисунком, уже меньше действуя излохмаченными ластиками, а больше — не давая действовать красному карандашу.

Свет настольной лампы стал тускнеть… Кажется, я всё-таки шмыгнула, когда слёзы побежали, щекоча и зля. Утёрла ладонями мокрое лицо и, отдышавшись, я посмотрела на рисунок и прошептала:

— Не смей… Не смей умирать…

И внезапно почувствовала за спиной что-то тёплое и сильное.

— Я чем-нибудь могу помочь? — прошептал Костя.

Я подняла голову. Стоя за мной, он тревожно смотрел на разбросанные по столу листы, вглядываясь в портреты как-то даже испуганно.

— Я тебе спать не дала, да? — Кроме этой фразы, ощущая вину, ничего придумать не смогла. — Костя, если хочешь спать, ложись. Я ещё немного посижу.

— Немного? Да ты сидишь часа три, как я проснулся… Что ты делаешь? Я смотрю, и мне кажется… Алёна, это было и со мной? Я должен был… умереть?

— Не знаю, — буркнула я, тоже глядя на листы. Одно изменение. И всё. Больше я не могла ни о чём думать — одно изменение. Что же за страшная смерть ожидает незнакомку? — Я ничего не знаю. У тебя глаз плохой был, и я старалась, чтобы он стал живым. И порез.

— Почему ты больше не рисуешь?

— Отдохну немного — и начну, — вздохнула я. Обернулась. — Костя, ты правда, поспи.

— Что с руками? Почему ты их так держишь?

— Устала, — невольно улыбнулась я.

Он вдруг чуть нагнулся и приподнял мои руки за запястья.

— Расслабься, — прошептал мне в ухо.

Посидев немного скованно, я прислонилась к спинке стула, щекой к колючей от щетины щеке Кости. Он сам предложил. Почему бы не посидеть, отдаваясь во власть его тепла и нежности?

— Ты хотел ехать…

— Забудь об этом. Давно у тебя получаются эти рисунки?

— С тебя началось. — Я ответила по инерции, не задумываясь, и напряглась: а если после этих слов он распрямится и уйдёт?

Даже не дрогнул. Только заметил:

— Тяжело такое даётся?

— Для меня это внове… Может, дальше будет легче.

Он отпустил мои руки, встал, огляделся и, стараясь не шуметь, подтащил к столу кресло. Посматривая на него, я прикидывала, рисовать ли далее на законченном листе, или начать новый… Костя сел в кресло и прошептал:

— Буду моральной поддержкой и время от времени держать тебя за руки. Как у тебя самой? Нога — не болит?

— Немного, — снова улыбаясь от неожиданности, откликнулась я.

Дальше мы сидели, как два заговорщика, тихо-тихо. Только раз я сходила на кухню, принесла для него гретый компот и пирожков из холодильника. И, как ни странно, после того как я позаботилась о голодном, после того как он заставил и меня проглотить пирожок, дело с портретом сдвинулось с места. Красный карандаш всё ещё энергично двигался на каждом новом листе, но линии прорисовывал слабо — и они уже не выглядели такими смачными, как раньше, и даже на невооружённый глаз была заметна разница этих линий в ширине.

Ранним утром, ещё до пробуждения моих родителей, я проводила Костю до двери. Он обещал звонить и напомнил, что мы увидимся лишь после его поездки — недели через полторы… Закрыв за ним дверь, я вернулась к себе, взглянула на последний лист с большеглазой незнакомкой, кровь на лице которой теперь совсем побледнела, и, помассировав разнывшееся бедро, залезла под одеяло.

Засыпая, подумала: «Всё так зыбко. Он уехал. Что будет с аварией — не знаю. Что ещё придумает Вера — неизвестно. И что будет со всей моей жизнью?…»

Почти заснула, когда в комнату заглянула мама. Она кивнула мне, поправила одеяло на моём плече и унесла со стола кувшин с остатками компота и две чашки. Слава Богу, листы с портретами я спрятала раньше. Напугала бы ещё…

… Разбудил меня мобильный.

Недовольный голос Женьки сказал:

— Ты мне нужна прямо сейчас!

— Приезжай, — сонно сказала я.

— Я — приезжай?! — поразился Женька. — Ты мне в галерее нужна!

— Жень, я тут вся побитая и сбитая, — сообщила я и зевнула. — Меня машиной почти переехали. Всё тело болит, нога изрыдалась. И вообще, мне сейчас неплохо бы выпить болеутоляющего. И спать, спать, спать, чтобы побыстрей выздороветь.

— А по-человечески объяснить можешь? — рассердился парень.

Я завозилась и, положив за спину подушку, прислонилась к ней.

— Жень, меня вчера сбила машина. Ну, когда шла с Арбата. Я сейчас безногая и нетранспортабельная — в смысле общественным транспортом. Легче перевезти галерею сюда, чем меня вытаскивать из дома.

— Сбила? — повторил Женька. — Подожди! Ты же девчонку рисовала, а не себя… Чёрт… Алёна, ты точно сейчас будешь дома? Жди!

Ответить ничего не успела. Короткие гудки возвестили, что Женя как обычно деловой, а значит, он выполнит то, о чём сказал. Господи, встречать его в таком виде? В этой жуткой пижаме с зайчатами?! Хотя Костя безболезненно пережил мою пижаму.

Так, Женя сейчас приедет. Я только что проснулась и не успею подумать о Косте и о том, что произошло. Впрочем, нет, о том, что произошло, расспросит Женя, а значит — есть возможность понять кое-что… Или. Стоит ли Женьке говорить о том, что меня сбила бывшая Кости? А она бывшая? Ага, а Женька даст соврать или умолчать о Вере? Да он из меня всё вытянет разом!

Опомнилась не сразу. Но взглянула на часы. Если он на своей машине, то скоро будет. Встречу я его в пижаме — ладно уж, но неумытая же!.. Кряхтя и помыкивая от боли, сползла с кровати, плаксиво думая, что ночью было не так больно. Или закончилось действие лекарства — ну, обезболивающего. Или потому больно, что Кости рядом нет! Всхлипывая всухую, я вяло обвинила отсутствующего Костю во всех грехах: он там где-то наслаждается поездкой за границу, а я тут — бедная, несчастная, переживай за всех подряд, да ещё слёзы проливай над собой… Уже сморщилась от подступающего плача, но вовремя вспомнила: он и так отложил поездку из-за меня, что в его положении довольно-таки чревато последствиями. Ну, с конкурсом этим.

На пороге ванной комнаты я остановилась от странной мысли. Как там Женька сказал: «Ты же не себя рисовала!» А вот интересно… Я задумчиво прошла в ванную. Интересно, если я себя рисовать буду, что-нибудь получится? Ну, выздороветь побыстрей? Себя я не пробовала рисовать — в полный рост.

Когда я, встав перед большим зеркалом в ванной, сняла пижаму, у меня дыхание перехватило: бедро наливалось густой тёмной синью, по талии цвело нежно голубым, а бок и плечо… Вспомнилось, как я налетела на одну из стоящих рядом машин, ударилось о неё. Ой… Какое там рисовать автопортрет в полный рост! После разглядывания себя в зеркале мне сразу расхотелось делать хоть что-то. Мне захотелось лечь в постельку и лежать, ужасаясь своим синякам, жаловаться на боли и синяки тоненьким голосом, чтобы чаще жалели, и быть расслабленно больной.

— Алёна, — приглушив голос, заглянула ко мне через полчаса мама. — Как себя чувствуешь? Там к тебе навестить пришли.

— Нормально, — печально ответила я. — Пусть заходит. — И натянула одеяло на плечи.

Оказалось, мама не зря сказала, что «пришли»! В комнату ворвались Женя и Михаил. Причём Женька первым увидел, что изменилось в моей комнате, и бросился к креслу рядом с кроватью. Свалившись в него с удобствами, он сказал:

— Михаил рассказал свою версию вчерашнего. Что скажешь ты? Да, у тебя что-нибудь выпить есть?

— Ты чё? — от неожиданности «чёкнула» я. Думала-то, что сейчас жалеть начнут, утешать! А они — выпить! — Какое выпить? Я тут…

— Тихо-тихо, — с привычным самодовольством сказал Женя. — Можно подумать, ты не знаешь про то, что спиртное боль приглушает. — И вынул из заднего кармана джинсов бутылочку — маленькую, похожую на ракетку для тенниса.

— А ещё у нас… — Михаил воровато оглянулся на дверь. — У нас пирожные есть! Будешь? Или тебе нельзя?

— Спиртное я выпью сама, — решила я. И объяснила оторопевшим заговорщикам: — Вы ж за рулём!

— Кхм… Не подумали, — вздохнул Женя. Посмотрел-посмотрел на меня и бессовестным образом спрятал бутылочку назад. — В следующий раз. Эту штучку в одиночку пить нельзя. Так, с чего начнём?

— Я у тёти Нади попрошу чаю, — предложил Михаил. — А потом поговорим. Алёна, а у тебя ведь ещё работа! Хочешь: подиктуем — попечатаем тебе?

— Вы же в университете должны быть! — рассердилась я (никто не жалеет!).

Из комнаты родителей принесли журнальный столик и устроили пирушку на троих. Я оставалась в постели, парни уместились вдвоём в кресле. Первым начал рассказывать Михаил.

— Веру не арестовали — она под домашним арестом. Её папашка орёт! — И тут же уточнил: — На неё. Он орёт, что она дура.

— Откуда вести? — деловито спросил Женя.

Меня это тоже интересовало. Слишком уж гладко Михаил говорит: как будто он получает новости из первых рук.

— Ха, наши семьи дружат — это тебе Костя сказал? У Верки брательник есть — младший. Димка. Дружбан мой. Он тоже Верку дурой считает. Я ему вчера звонил. В общем и целом, с наездом будет так: адвоката наймут, чтобы он сделал наезд непредумышленным. Алёна, так что жди гостей — уговаривать будут не писать заяву.

— Про меня потом, — нетерпеливо сказала я. — А что потом будет? Так и сойдёт ей всё с рук, как с гуся вода?

— Нет. Все штрафы заплатят, чтобы никто не рыпался. Ей, дуре, ещё повезло, что Костя навстречу покатил — она сама испугалась, успела немного свернуть, иначе тебе бы кранты! Так полиция сказала. Ну, эти — гаишники. Они там всё наизмеряли. Точно-точно сказали — кранты. — Кажется, Михаил балдел от причастности к смертельной ситуации. — Папашка Верке сказал, что отправит её сначала за границу, чтобы время прошло и всё улеглось, а потом — к тётке, в Саратов.

Я чуть не подавилась пирожным. Это Чехов или Грибоедов? Как там — реплика-то? «К тётке, в глушь, в Саратов»? Или — «В деревню, в глушь, в Саратов»? Некоторые жизненные ситуации со временем не меняются?… Мне показалось — Женя тоже удивился.

— А почему в Саратов?

— Мать оттуда у них. Родственников там тоже много. Сведения точные — Димка подслушивал. Хотя чего подслушивать. Говорит, папашка разорялся так, что стены дрожали. Говорил что-то про свою репутацию, которой дуры, вроде Верки, мешать не должны, и грозился найти в Саратове жениха для неё.

— То есть… — задумчиво сказала я. — Если я соглашусь на предложения их адвокатов, Вера исчезнет из нашего города? То есть для них важней замять ситуацию? Неплохо… Миша, а как Костя? Он успевает с конкурсом? Уехал-то позже.

Михаил замолчал, вытирая пальцы салфетками и глядя только на них. Я встревожилась. Нетерпеливо понукнула его:

— Ну? Чего молчишь?

— Ну… Костя опоздал. Он улетел сегодня с моим отцом, чтобы передать ему материалы по строительству уже там. Дед, конечно, злился… Он на Костю очень надеялся. Но…

У меня сердце упало. Костя остался здесь из-за меня. Это был его первый порыв. Сейчас он обдумает произошедшее и поймёт, что всё насмарку. Ведь было столько работы над документами! Какой-то дурацкий случай — и он остаётся в накладе. И виноват в том только один человек. Я… Зябко поёжившись, я укрыла плечи одеялом. Придёт ли он снова ко мне по возвращении в город? А если придёт, что скажет?

18

Значит, Вера не знала, что Костя был на площади, дожидаясь меня после ярмарки мастеров…

Когда парни ушли, первым делом я подумала именно об этом.

А потом вспомнила другое. Перед уходом, пока Михаил договаривался со мной о вечерней помощи с перепечаткой, Женя, словно прогуливаясь по комнате, бесцеремонно разворошил бумаги на моём столе и нашёл листы с портретами большеглазой незнакомки. Листов была целая пачка. Оглянувшись на меня, явно обеспокоенный, он поднял бровь и, скатав один из последних портретов в трубочку, забрал с собой.

Я вздохнула с облегчением: я помогла ему с братом — он поможет с незнакомкой, сообразив по количеству листов, что случай трудный. Потом надо будет перезвониться, чтобы убедиться, правильно ли я догадалась, что он предложил помощь… А ведь ему ещё к занятиям в университете надо готовиться. И про галерею он мне ничего не сказал, хотя из-за неё и приехал. Наверное, моё плачевное положение заставило его думать, что он будет теперь сам распоряжаться в галерее и всем — на свой страх и риск. Ну, там ему ещё, конечно, администратор зала поможет…

После их ухода, посомневавшись, вынула ранее спрятанный лист ватмана, посидела с ним, бездумно глядя на победно идущего ко мне Костю, а потом вернула лист на стену. Он опоздал из-за меня с конкурсом. Его портрет на стене — по моим силам единственное, чем я могу поблагодарить его.

Уснула снова, хоть нога глухо ныла. Но спать после бессонной ночи хотелось больше, хоть и пришлось поворочаться немало, пристраивая ногу то так, то этак — лишь бы не слишком сильно ныла… А когда проснулась, в комнате светлел тёплый вечер — из-за отраженных лучей вечернего солнца в окнах соседнего дома, из-за жёлтых клёнов. Полежала, гладя Мурзилу, прикорнувшего у меня под бочком, а потом, после тихого стука в дверь, в комнату заглянула мама. Приглядевшись, спросила:

— Алёна, можно к тебе?

— Можно, — из последних сил буркнула я. Нога разболелась так, что я не знала, как устроиться, чтобы не напрягать её. Даже когда лежала на кровати на боку, боль всё равно напоминала о себе. А Мурзилу беспокоить не хотелось. Он так мурлыкал…

— Папа ушёл на работу, — сказала мама. Она перенесла недовольно мыркнувшего кота на стул, помогла мне заново намазать ногу противовоспалительной мазью и поменять повязки, а затем уселась в кресло, полюбившееся Женьке. — Зайти он с утра не успел — у тебя гости были. Итак, дочь, хотя бы о несчастном случае ты можешь хоть что-то рассказать, чтобы мы не волновались? Что у вас вчера произошло?

— А чего рассказывать. — Я всё-таки села на кровати, массируя бедро и морщась. — Помнишь, та девушка звонила, сказала, что Костя женатый? Ну, вчера она на меня наехала. В прямом смысле — на машине. Костя успел спугнуть её — и я живая. Упала только. — Помолчав немного, я поняла, что больше не могу и что мне надо поговорить хоть с кем-то. И рассказала маме про конкурс, про строительный тендер, про телефонные угрозы Веры. — Вот так…

— Ну, синяк убрать нетрудно, — задумчиво сказала мама. — Правда, дома посидеть дня два придётся. Но, судя по твоим гостям, которые не прочь полакомиться моими пирожками, особой скуки тебе не придётся ожидать. Ты мне лучше скажи вот что… Знаю, что лезу не в свои дела, но что теперь ты с Костей думаешь делать?

— Мам, ты так сказала, будто он вещь, — вздохнула я. — Мне кажется, ситуация — наоборот. Что будет он делать со мной, когда вернётся?

— Подожди-ка, я же не просто пришла. Забыла вот что — таблетку выпей. А то всё возишься. Болит, наверное… — Мама проследила, чтобы я выпила обезболивающее, и так же задумчиво сказала: — Алёна, у меня впечатление, что ты боишься Кости. И опять отстраняешься от него. В чём дело?

— Мама, он ничего не говорит! — со слабым возмущением сказала я. — Я не понимаю, нужна ли я ему вообще. Я боюсь не Кости, я боюсь того, что он меня держит на расстоянии. Вера-то его круга, а я?

— Это только предлог, дочь. На деле ты боишься чего-то другого. — Мама испытующе заглянула в мои глаза и замерла. — Ты боишься ему довериться, как доверилась Антону. Я… права? Но, Алёна, прошло два года!

— Мам… Антон был своим. И то ушёл, когда я… показала ему, как рисую. А Костя — он ещё и другого круга. А они там мыслят… немного иначе, чем мы. Не знаю, как объяснить! — вырвалось у меня с отчаянием. — Меня постоянно кидает из стороны в сторону! То мне кажется, что я его люблю — а он меня. То вижу, что я одно, а он другое. Он сильный, он меня сметает с дороги. Я к нему бегаю, я понимаю, что ему некогда. Думала — ему этого достаточно. А тут вот случилось со мной — и он бросил всё… И не уехал! А ведь эту работу он делал долго! Все силы этому конкурсу отдавал! Но он постоянно на меня смотрит так, что я не знаю, что он чувствует ко мне! То шарахается от меня, то ещё чего. Мишка говорит, что он устаёт, — я вижу! Ты знаешь, он недавно мне сказал — Костя, не Мишка! — что должен выбирать между мной и работой. Да я тебе говорила про это! А потом я ему назло сказала, что уеду, так он предложил мне подвезти туда, куда я захочу! И как мне это понимать, если у него времени на работу не хватает, но меня готов везти куда-то к чёрту на кулички?! И только я решила, что уже всё — всё кончилось, как он меня опять ревнует! К человеку, которого я видела второй раз в жизни! Ну вот… Вот как это понимать, мама?!

— Для начала напомни себе, что вы знаете друг друга лишь месяц, — почему-то очень спокойно сказала мама. — Месяц! Люди годами дружат, прежде чем переходить к стадии размышлений о том, что же происходит между ними. Попробуй сосредоточиться именно на том, что вы дружите. Что вы можете себе позволить гулять по городу, заходить в кафе — что он, кстати, и делает. Он же приглашает тебя?

— Приглашает, — угрюмо подтвердила я. — Только, мама, мне этого уже сейчас мало. Я хочу его целиком и полностью. Ну, чтобы он мой был. Чтобы я не думала, что он где-то — и без меня. И — не хочу, чтобы он был рядом со мной. Вообще — в моей жизни. Потому что я всегда буду сомневаться. Я всё равно буду ждать, что он подойдёт однажды и скажет — как сказал Антон и как уже сейчас говорит сам Костя: «Потерпи ещё немного!» А потом окажется, что пока я терплю, он уже с другой. А я не хочу! Не хочу! Не хочу, чтобы меня приблизили, а потом снова бросили! Не хочу!

Мама пересела ко мне на кровать и обняла меня.

— Знаешь, что-то всё-таки тебя волнует больше всего, что ты сейчас наговорила. Не хочешь говорить — ладно. Но то, что не говоришь вслух — это и есть причина всего.

Глаза у меня сухие, но злая я до такой степени, что готова не только в слёзы, но и в крик. Пока мама сидела со мной, я решилась.

— Мама, я рисую — ты знаешь. — Застыв под её ласковыми руками, я помолчала немного и выдохнула: — Мама, я иногда рисую будущую смерть людей. Это называется автоматическое письмо, потому что я не замечаю, что рисую смерть, пока она не появится на рисунке. И я боюсь этого. Страшно боюсь. — Мама не сказала ни слова, но сжала меня крепче. — Это очень страшно — видеть вдруг, как на бумаге вдруг возникает мёртвое лицо, сожжённое или в потёках крови. Я как будто… Ну, представь… Ты сидишь, рисуешь красивое лицо — и вдруг видишь, что это лицо искажено гримасой трупа. Или слепые, сожжённые огнём глаза… Не хочу пугать, мама. Но я боюсь этого.

— Ты так рисуешь?! — тихо спросила мама, покачивая меня. — Бедненькая ты моя…

— Антон ушёл из-за этого. Я ему доверилась, сказала, что рисую смерть, а он ушёл, — безжизненно сказала я. — Костя теперь тоже знает — он видел сегодня мои рисунки. Мам, а что если я приворожила его рисунками? Может, он поэтому мечется, не зная, как со мной… общаться? Может, я ему вовсе не нравлюсь, но он какой-то тайной силой, через рисунок, привязан ко мне? Я ведь много его рисовала, когда узнала, что он умрёт.

— На это я сказать ничего не могу, — прошептала мама. — Надо подождать. Время подскажет тебе, как и что делать… Но даже это пустые слова. Не знаю…

Ситуацию, как водится, переломил звонок.

Мама погладила меня по голове и пошла в прихожую, к домофону.

— Алёна, ты в каком виде? — вбежала она ко мне встревоженная. — Там какие-то люди — говорят, по поводу вчерашнего. Адвокат, что ли?… И отца нет.

Она снова поспешила в прихожую, а я, изумлённая и немного испуганная, быстро оправила постель на кровати, критически оглядела свою пижаму, фыркнула на неё («Я больная! Мне можно!») и доковыляла до письменного стола, свалилась на стул и стала напряжённо дожидаться внезапных гостей, чувствуя своё горячее лицо. Вспомнила, что нечёсаная после дневного сна, и быстро пригладила волосы массажной щёткой, скрутив их затем резинкой. Посмотрела на стол — спрятаны ли рисунки, — и успокоилась. Почему-то показалось, что у стола я защищённей.

В комнату вошли два человека, за ними — обеспокоенная мама. Потом, кажется, она спохватилась, что гостям сесть некуда, и убежала за стульями. Но первый из двоих, постарше, только скользнул глазами по моей комнате и сразу пошёл к креслу. Какие-то два шага он, по впечатлениям, размеренно прошествовал, словно шагая к трону. Лишь раз чуть не споткнулся, заметив портрет Кости на стене. Устроился он в кресле основательно. И только затем взглянул на меня. Второй остался стоять, как будто так и надо. Покосившись на второго, я пригляделась к первому и чуть снова не фыркнула: ну-ну! Кажется, тёмные серые глаза (те самые глазища — вкручивающиеся, как определил их Порфирий) — это фамильная отличка родственников Кости.

Оба молчали, а я вся на нервах, поэтому насупилась и сказала:

— Здрасьте. Вы Костин дед?

— Здрасьте… А ты та самая зазноба Костина? — хмуро сказал этот дед.

У меня чуть истерическое хихиканье не прорвалось.

— Не знаю, — заявила я. — Мне он про зазнобу ничего не говорил. Дружить (вспомнила спасительные мамины слова) дружим, а про остальное у него спрашивайте.

— Спросишь у него, — проворчал этот дед, который больше не на деда походил, а на английского аристократа — весь сухощавый такой и жутко элегантный в сером костюме. Копия Кости, только постаревшая. — От него слова раз в квартал добьёшься, да и то не поймёшь, всё ли сказал…

И такое у меня облегчение пошло (не со мной одной Костя так!), что я разом почувствовала, как заболела нога. А тут ещё мама появилась в дверях — со стулом для второго гостя. И меня опять чуть не торкнуло засмеяться. Мама ведь — великая сила: если меня защищать, то и этим стулом врежет кому надо — не задумается.

Мама тем временем поставила стул перед вторым моим посетителем, и тот тихо поблагодарил её.

— К делу, — недовольно сказал дед. — Меня зовут Константин Павлович. — Я удивлённо заморгала на него, и он, заметив, пояснил: — Имя у нас родовое, передаётся через поколение.

— Надежда Сергеевна, — представилась мама, на которую он вопросительно взглянул, и присела на кровать. — Мама Алёны.

— Очень приятно, — снова проворчал дед. — Хоть и не в такой бы обстановке знакомиться бы. Знакомьтесь — Леонид Дмитриевич. Это адвокат Алёны. Костя велел мне лично проследить за ходом дела, пока его нет.

— А зачем мне адвокат? — поинтересовалась я, справившись с новым изумлением.

— Сейчас подпишем все бумаги на доверенность ведения твоего дела (я усмехнулась — «ты»? Ну, ладно — дед же), чтобы тебя в суд не тащить — с твоей-то травмой. Леонид Дмитриевич будет представлять тебя в суде. О бумагах скажет он.

— Мне нужны документы, — спокойно сказал Леонид Дмитриевич. — Кроме паспорта, необходимы справки из травмпункта, а ещё…

Мама поспешно принесла все требуемые документы, некоторые из которых сразу скопировали на моём принтере.

С полчаса мне пришлось слушать то, в чём я точно ни бум-бум, а потом подписывать объяснённые бумаги. А после того как дед Кости спросил, нет ли у меня каких отдельных претензий к Вере, я вспомнила:

— А мне теперь можно будет на работу вернуться?

— Что-о?

Пришлось рассказывать, как Вера пригрозила моему непосредственному начальству безработицей целой конторы.

— Бразильский сериал, — покачал головой дед. — Надо ж до такого додуматься…

— Хотите сказать, что это была только словесная угроза? — с надеждой спросила я. — Что она ничего бы не сделала на моей работе? Там ведь человек сто работает…

— Нет, ничего бы не сделала, — вроде уверенно ответил дед Кости, а потом задумался, опустив глаза, и махнул рукой. — Хотя… В связи с тем, что узнал, Бог её знает сейчас… Ни в чём не уверен. А ты что же — не работаешь теперь?

— Работаю, но втихаря, — призналась я.

— Как это — втихаря?

— Дома. Дистанционно — на компьютере, чтобы никто не знал, на какой я работе, — повинилась я. — Ну, чтобы никто не пострадал из-за меня.

— Вот так всё и узнаёшь, — вновь недовольно пробормотал он. — Я ведь ни сном ни духом о тебе. Мы уж привыкли, что Вера за Костей везде бегает, так и думали, что пара сложившаяся. Но уж чего про неё никогда бы не подумал… Да и Костя у нас не так чтобы очень рассказать про что… К конкурсу готовился по тендеру, а одновременно куда-то ходил, что-то ещё делал. С конкурсом давно бы расплевался, так нет… Мы всё головы ломали, что да как, куда он ходит да что ещё делает, а тут, оказывается, девушка у него появилась. Ну, ты, Алёна. И как он только ни разрывался с делами…

Последнее меня так поразило, что я открыла было рот выпалить: «Что вы имеете в виду? Да я встречалась с ним от силы полчаса каждый день!» Мама тоже взглянула на меня с недоумением. Её взгляд меня от вопроса и удержал.

Дед Кости, кажется, хотел что-то ещё сказать, как из прихожей послышался радостный вопль:

— Тётя Надя! Мы пришли, а у вас дверь открыта! Пиццу принесли! У вас чай есть? Алёнка, мы с последних пар утопали! Работа есть? Мы тебе диктатора привели!

И на пороге моей комнаты нарисовались две счастливые физиономии двух прогульщиков. Физиономии медленно, но точно опали. Особенно — одна. Михаила, конечно. Женя-то продолжал ухмыляться, свободно рассматривая находящихся в комнате. По короткому, цепкому взгляду на Константина Павловича я поняла, что его Женя узнал.

Но физиономия деда мне понравилась больше.

Пока растерянный Михаил топтался на пороге, Женька, оглядев уже всех привычно для меня оценивающим взглядом, взял в руки ситуацию и заявил:

— Здрасьте… Мы не одни. — Отступил в сторону и подтолкнул вперёд большеглазую, поразительно знакомую мне девушку. — Знакомьтесь — Иришка.

И только секундами позже до меня дошло: это та самая незнакомка — последняя моя натурщица!.. Никто не успел среагировать на церемонию представления, только Иришка (хотя имя ей по возрасту не очень подходило, скорее она Ирина) застенчиво прошелестела: «Здравствуйте!» И, едва отзвучало приветствие, Женя нагло сказал:

— Мешать не будем. Тётя Надя, мы пока на кухне посидим, ладно?

— Конечно-конечно, дети! Константин Павлович, чаю будете? Сейчас…

Дед Кости покачал головой. Мама, кажется, тоже растерялась, потому что пожала плечами и поспешила вслед за троицей, которая прыскала от смеха (Женька, небось, — он у нас давно чувствовал себя как дома) и тихонько и оживлённо переговаривалась, — готовить студентам чай, оставив меня со взрослыми гостями.

Адвокат вежливо улыбнулся на происшествие, вынул из папки бумаги и углубился в них. Кажется, он понял, что времени сейчас лучше зря не терять. А вот дед Кости, кажется, вознамерился познакомиться со мной ближе.

— Вы знакомы с моим младшим внуком? — задумчиво сказал Константин Павлович.

А мне стало завидно. Эти трое там, на кухне, болтают, небось, о чём интересном, а я тут… Хм… А ведь у меня тоже что-то интересное. Жаль, я не умею выспрашивать, как это делает Женя. Узнать бы, что именно происходило с конкурсом, на который Косте времени не хватало. И почему его дед думает, что времени не хватало из-за меня?…

— Знакома, — рассеянно отозвалась я и в лоб спросила: — А почему вы решили, что Костя проводит время со мной? Мы-то и виделись с ним считаные минуты в день.

Даже адвокат взглянул на меня с удивлением, что уж тут говорить о растерянном деде? Но тот быстро взял себя в руки.

— Вот как… Значит, его времяпрепровождение и для тебя секрет… — Он покосился на стену с портретом Кости. — Тайна за семью печатями… Так. Ну ладно. А каким боком здесь оказался Михаил? Мой младший внук?

— Он дружит с Женей — ещё по университету, — подумав, ответила я. — А мы с Женей готовим совместную выставку. Когда меня выгнали с работы, они начали приходить помогать мне с дистанционной работой — с перепечаткой. — Ф-фу… И ведь не придерёшься к сказанному мной.

— Вот как, — повторил Константин Павлович и поднялся. — Мир тесен. Хорошо. Мы уходим. — Он кивнул адвокату, и тот тоже поднялся. — С семьёй Веры, надеюсь, мы сможем договориться о достойной компенсации за то, что она натворила. До свидания.

Я тоже встала и, стараясь не хромать, проводила их до входной двери.

Сумбурный визит. Но для меня весьма информативный. Кажется, я попала в достойную компанию ничего не знающих о том, как Костя проводит своё свободное… Хм, даже не знаю теперь, можно ли так сказать — свободное время? Есть ли оно у него? И что он делал до такой степени плотно, если у него ни минуты свободной? Как там Константин Павлович сказал? «С конкурсом Костя давно бы расплевался!» Значит, основное внимание Кости занимал не конкурс. Но что?

— Ушли? — свесился у порога в комнату, держась за косяк и за дверную ручку, Женя. Зеленоватые глаза горят хулиганским взглядом, а ещё в этих привычно спокойных глазах я разглядела странную тревогу. У этого ещё что? — Можно, что ли, к тебе?

— Можно, — разрешила я. — Только я немного и при вас поваляюсь, ага?

— Ребята, заходим, — велел Женька, обернувшись.

Девушка Ирина была усажена в кресло, Михаил было хотел примоститься рядом, но Женя согнал его на стул у стола, хоть и сам с Ириной не сел. Девушка с интересом оглядывалась — особенно её заинтересовали полки с книгами. Она даже выбралась из кресла, чтобы, оглянувшись и увидев мой разрешающий кивок, подойти ближе к полкам.

Я, стараясь, чтобы это было не очень очевидно, приглядывалась к ней. Женька — тоже. Настолько пристально, что я перестала следить за Ириной и с удивлением уставилась на него. Он что-то как-то странно раз засмотрелся на неё, и плутовская ухмылка медленно, но отчётливо исчезла с его лица. Хорошо, ничего не заметивший Михаил, горя любопытством, принялся выяснять, зачем приходил дед с адвокатом. Беседа началась общая, и Женя тоже отвлёкся от своих, кажется, не лучших мыслей.

Про Костю я не стала рассказывать. Если он скрывает что-то связанное с поглощающей время и силу работой, то это его личная тайна. И я уже решила: если он мне что-то расскажет сам об этой тайне, значит — быть нам вместе. Хотя минут через пять усмехнулась с горечью сама себе: а если не расскажет?…

Я описала в красках, как Константин Павлович впечатлился «деяниями» Веры, как пообещал, что мне будет компенсация. Пока ребята обсуждали недавний визит, я согнала Михаила со стула перед столом и включила компьютер. Порфирий прислал сканы — я быстро распечатала их и выяснила, что ребята не зря сказали, что Ирина — «диктатор».

Она прекрасно разбирала почерки, но что самое главное — умела печатать под чью-нибудь диктовку быстрей моего — впрочем, какое быстрей. Стремительней. Так что мы сидели, болтали, диктовали, печатали, а потом Женя, как ни в чём не бывало, спросил:

— Алёна, у твоего Порфирия будет место для ещё одной машинистки?

— Есть, конечно, — отозвалась я от компьютера, переправляя начальству новые файлы. — Ирина, ты работу ищешь?

— Ищу, — тихо сказала Ирина и улыбнулась. Улыбка у неё — чудо, не удивляюсь, что Женя постоянно взглядом следует за девушкой.

— Только Порфирий ведь платит мало, — предупредила я.

— Да мне всё равно. Лишь бы была. — Она посмотрела на Женю — тот ободряюще улыбнулся ей. — Я секретарём работала, пришлось уйти. Пока работы не нашла — мне хотя бы такую, как у тебя.

— Понятно. Я с Порфирием поговорю по телефону — пока ходить мне больно, но расскажу ему про тебя и перезвоню. Мобильный есть?

Мы обменялись телефонными номерами, после чего Михаил начал ныть, почти как моя Танюшка, что на улице погода хорошая, а мы тут сидим. Кажется, он-то о моей травмированной ноге подзабыл напрочь. Женя широким жестом указал на дверь и снисходительно сказал:

— Идите, гуляйте, дети мои, пока мы, взрослые, разговариваем о важных делах, уму вашему недоступных!

Михаил и Ирина от его пафосной речи засмеялись и быстро улетучились. Я пришла в недоумение. Мне показалось, что Женя симпатизирует этой Иришке, но Михаил утащил её так поспешно, что стало ясно: здесь что-то другое.

Женя же закрыл дверь в мою комнату, едва проверил, что входную за гулёнами моя мама уже закрыла, и сел в кресло. Я уже перебралась на кровать, немного усталая, но возбуждённая всеми новостями. Женьки не стеснялась: я пострадавшая — мне можно!

— Рассказывай, — велела я. — Как ты её нашёл?

— Я же говорил, что слежу за всеми, кого ты нарисовала, — немного раздражённо отозвался он. И задумчиво продолжил: — Ты знаешь… Сроки растягиваются.

— Как это растягиваются?

— Чем больше рисуешь, спасая, тем дальше отодвигается смерть. — Он снова замолчал. Но я больше ни о чём не спрашивала, терпеливо дожидаясь, когда он сам расскажет всё. Но он не торопился и спросил: — Ты пробовала когда-нибудь рисовать место, чтобы найти человека? Или пока не пыталась?

Я вспомнила, как машинально рисовала однажды Костю, а потом уже специально — его машину, чтобы сообразить, где он находится.

— Пробовала.

— А что ты рисовала?

— Машину.

— А я попробовал нарисовать её. — Он снова замолчал, но я поняла, что речь — об Ирине. — Только очень маленькую. Так — силуэт. Я её по Арбату хорошо запомнил. Ну и… Пришлось искать её. История, в общем-то, обычная. Начальник приставать начал. Но довёл до того, что она начала подумывать о самоубийстве. У меня нарисовался мост, на котором она стоит. Ну, ты знаешь — один из трёх, которые у нас в городе подряд идут. Я подключил Михаила. Ты знаешь, что он спец по компьютерам? В общем, мы её нашли вовремя. Она шла к мосту, на полпути перехватили, уболтали. Может, она бы и не сбросилась с моста — ведь мы уже начали рисовать её живой… Не знаю. Сейчас ещё Валера приедет… Алёна, а ведь это очень трудно — быть ответственным за каждого из тех, кто появляется на бумаге.

— Хочешь сказать… — начала я. Но он в своей любимой манере, словно и не заметив, перебил меня на полуслове.

— Не знаю, что будет потом… Но этого дела точно не брошу.

19

Честно говоря, последним своим заявлением Женя меня напугал. Закрыв за ним дверь, я вернулась в свою комнату, села перед компьютером и, забыв, что хотела посмотреть почту, задумалась. Он человек творческий, да ещё из семьи, в которой привыкли серьёзно заниматься делом, а значит — мыслит глубже, если дана какая-то проблема. Ну, если эта проблема его заинтересовала. А если парень решится на эксперименты в автописьме, что приведёт его к чему-то опасному? Слышала я, что многие сомневаются в утверждении: автописьмо, маятники, различные наговоры и тому подобное — вещь якобы стоящая. И предполагают, что если заниматься этими вещами вплотную, то с личной жизнью могут произойти всякие неприятности, причём последнее — это ещё мягко говоря. Стоит ли ему вообще всякой эзотерикой забивать голову — особенно будучи на последнем курсе?

Но слова Жени недолго помнила.

Вернулась к мыслям об Иришке. Порфирию я уже звонила по поводу места в конторе, а потом самой Ирине, чтобы подошла завтра утром к новому начальству. Сейчас первым делом решила посмотреть, изменилась ли её судьба. Быстрыми и скупыми движениями, простым карандашом обозначила линии тонкого девичьего лица. Красный карандаш лежал рядом, и моя рука ни разу не дёрнулась бросить простой и схватить цветной. Кажется, очень сильно повезло, что Женя придумал перехватить Иришку по дороге к мосту… А потом задумалась: а что же произошло такого с этой девушкой на её старом месте работы, если она решилась абсолютно точно (красный карандаш соврать на даёт!) на самоубийство?… Этого мне никогда не узнать — и не понять. Говорят, что человек, решившийся наложить на себя руки, в душе трус и эгоист. Если честно, я согласна с этим утверждением. Что мешало Иришке просто-напросто сменить место работы, поискать другую? А смерть?… Каково было бы всем её родным, которых она наверняка любит, но о которых она не думала, решительно шагая к мосту? Она же оставляла их всех в чём-то виноватыми перед собой? Сколько б им пришлось мучиться, свершись непоправимое, — думая, что могли бы повернуть ситуацию, но не сделали этого?… Но имею ли я право осуждать человека, чьей судьбы и обстоятельств, приведших к страшному решению, я не знаю? А если она была в таком состоянии, что растерялась, решив: ситуация тупиковая? Нет. Лучше не думать об этом. Теперь она жива и даже, кажется, счастлива, что её остановили…

Почти восемь вечера. Надо бы посмотреть почту. Я ж собиралась…

Звонок Тани перебил мысли обо всём. Забыв о компьютере, я упёрлась локтями в подоконник, положила на него телефон и засмотрелась на наш тёмный двор. Убеждая взволнованную подругу, что мне уже легче и не стоит приезжать, чтобы утешать меня, и не надо привозить апельсины и какие-нибудь лекарства — всё у меня уже есть, я смотрела на странное, призрачно-тёмное пространство, в котором деревья стояли корявыми чёрными линиями, тонкими и изогнутыми, испятнанными оставшимися листьями. Различимей стал противоположный дом с его жёлто теплящимися квадратами окон, а внизу поблёскивали крыши и ветровые стёкла машин.

Таня успокоилась и, поугрожав приехать наутро, чтобы собственными глазами убедиться, что я жива, отключилась. А я принялась философствовать: почему, если чего-то нельзя, именно этого хочется? Болит нога, а мне хочется надеть туфли на высоченном каблуке — и бежать быстро-быстро по асфальтовым дорожкам, пёстрым от палых листьев, и чтобы меня подхватили на руки и закружили, а вместе со мной закружились бы эти листья — жёлтые-жёлтые, багряные-багряные!.. Он же Осень! Он же может сделать так, чтобы они закружились!

… Шмыгнув, я подумала, что слишком странные мысли в последнее время приходят в голову. Раньше как-то не задумывалась о такой мелочи, как обувь. А теперь — хочется. Хочется быть высокой и красивой. И лёгкой — чтобы разнеженно мурлыкать на сильных руках, любовно глядя в насмешливые тёмно-серые глаза… Мурзила как будто подслушал мои мысли: вспрыгнул на подоконник и сел рядом, тоже «сурьёзно» рассматривая двор и с придыханием мурча.

Только вздохнула, собираясь повернуться к компьютеру, как в квартиру позвонили. Прислушавшись, поняла, что в прихожую поспешила мама. Странно — обычно сначала звонят в домофон. Впрочем, наверное, подъездная дверь была открыта — или кто-то из соседей заходил… И странно, что разговор очень короткий… Может, рекламировали что-нибудь — надоевшие окна и двери предлагали ставить? Или опять какой-нибудь опрос проводили?… Дверь захлопнулась.

Посмотрев на экран компьютера, я набрала логин почты.

— Алёна, тут тебе принесли…

Удивление в её голосе снова заставило отвернуться от стола. От неожиданности открыв рот, я ошеломлённо рассматривала маму, улыбаясь — стоящую на пороге комнаты. В руках она держала громадную охапку знакомых мне лохматых бархатцев, чьи бутоны в электрическом свете казались не просто коричневыми с желтизной по краям лепестков, но чёрными, с притаённой силой тёмного багрянца в сахарно поблёскивающем бархате. Я встала и шагнула навстречу маме.

— Откуда?!

Она вручила мне эту охапку цветов! Нет, вывалила на подставленные руки! Не букет. Это можно назвать только щедрым словом — «охапка»! Даже к носу приближать не надо — такой торжествующе-беспокойный аромат окутал меня, заставляя чуть не смеяться от странных изысканных запахов и цветов, и листвы на жёстких стеблях.

— Принесли, — всё ещё улыбаясь, сама удивлённо сказала мама. — Там ещё яблок громадный пакет. Какой-то парень сказал, что Костя просил передать. Вроде как он перед отъездом позвонил куда-то и сказал, чтобы тебе передавали цветы и яблоки. Сейчас яблок намою и принесу тебе.

Я встала и поспешно заковыляла вслед за нею.

— Ты что? Сама всё сделаю! — забеспокоилась мама.

— Ваза нужна.

— Ох ты… Я про воду-то и забыла.

Честно говоря, ваза — только предлог. Мне неожиданно захотелось увидеть тот пакет с яблоками и убедиться… что он в самом деле есть.

Неизвестно, как это сделал Костя, но он оставил ощущение своего живого присутствия в нашей квартире — и праздника. Нет, яблоки мы покупали время от времени, но такой пакетище!.. На холодный, сочный яблочный запах, постепенно и победно овладевший всеми комнатами, в кухню заглянул даже папа, которого обычно тяжело оторвать от вечерних новостей по телевизору. Пакет стоял на столе — громадный, больше похожий на небольшой мешок, и мы, быстро вымыв крупные, веснушчато полосатые яблоки, с удовольствием захрумкали ими, ахая от неожиданности и едва успевая подхватывать языком и губами сладкий сок, быстро собирающийся по надкушенному в струйки… А мне всё счастливо думалось, что Костя сидит сейчас где-то там, далеко, и с улыбкой поглядывает на часы, представляя, что его заказ принесли к нам домой и что мы собрались вокруг него, счастливые…

Когда я вернулась в свою комнату, мне уже ничего не хотелось делать. Единственное желание — залезть в кресло, обнимая колени — тычась подбородком в них же, и вспоминать. Кресло, стоящее между кроватью и столом с компьютером, оказалось очень удобным и с наплывом гостей пригодилось так, что, кажется, родители забыли потребовать его снова к себе. Впрочем, в их комнате оставалось ещё одно, в котором сидел обычно папа. А ещё родители, наверное, решили, что раз гости зачастили — то лучше не думать о возвращении кресла, пока ситуация не успокоится.

Скосившись на стол, я некоторое время оценивающе глядела на папку с плотными листами — их подсказал мне Женя, узнав, что хочу попробовать рисовать, как и он, — цветными акварельными мелками. И пачка тех же мелков рядом.

Руки вздрогнули — так захотелось нарисовать Костю! Ну да… Снова. Но ведь хочется видеть его лицо! Видеть, какой он сейчас, когда так далеко от меня. Мои губы тронула чуть грустная улыбка: он опять не сказал, что уезжает именно в Канаду. Просто уезжает — это он сказал. И не сказал — надолго ли. Неопределённо — на несколько дней.

Глаза от листов и пачки акварельных мелков отвела. Нельзя. Я не знаю, что происходит, когда его так, без позирования, рисую. Хотя портрет со стены так и не сняла… Посидела, посидела. Снова взглянула… А может…

Звякнул мобильный — эсэмэска.

Телефон на том же столе, перед клавиатурой компьютера. Дотянулась. Взглянула. Губы сами расплылись в улыбке! «Солнышко, ты можешь сейчас говорить?»

Почему он прислал такой вопрос? Почему не позвонил сразу? Или… Он на каком-то совещании, где пока ему не интересно, зато есть время переброситься сообщениями?

«Могу!»

«Перезвоню».

Всё. Не выдержала. Взяла папку, вынула лист, распечатала коробку с мелками.

Мобильный запел, я изо всех сил прижала трубку к уху — аж загорелось!

— Привет, солнышко!

— Костя-а!..

— Как у тебя с ногой? Ходить можешь?

— Конечно! Костя, спасибо за цветы и за яблоки!!

— На здоровье. Чем занимаешься?

Я лихорадочно поразмыслила и выпалила:

— Сижу, думаю, рисовать ли тебя — не рисовать!

— А в чём проблема? Модели рядом нет? — усмехнулся он.

— А ты разрешаешь рисовать себя?

— Угу. Алёна, а ты меня как рисуешь? Просто лицо?

— Ну да! Мне хочется, чтобы ты рядом со мной был. — Я прижала плечом мобильный к уху и с торжеством вынула акварельный мелок. Всё. Мне разрешили, а значит — ничего страшного произойти не может. Говорят же, что самое главное: человек должен знать, что его рисуют! — Просто лицо. Чтобы ты на меня смотрел. Одобряешь?

— Стой! Условие: ты мне потом перешлёшь рисунок.

— Куда?

— У тебя же личная почта есть. Назови логин, и я пришлю тебе письмо. А уже по имеющемуся адресу ты пришлёшь мне скан рисунка.

Машинально взглянув на принтер, который у меня «три в одном», я кивнула, чуть не выронив трубку, а потом вспомнила, что ему моего кивка не видно, и подтвердила:

— Ладно, будешь моим художественным критиком.

— Ты уже рисуешь?

— Да.

— Хорошо. Значит, наш разговор тебе не мешает. Алёна, у меня просьба: Новый Арбат. С другой стороны площади, перед театром, есть ещё одна тихая улица. Ты ведь со своей подругой часто гуляешь? Когда состояние ноги позволит, сходи туда с Таней, пока все листья не осыпались.

— А что там? — поинтересовалась я, удивлённая его странной просьбой.

— Ничего. — Он усмехнулся, что было очень отчётливо слышно. — Мне хочется, чтобы ты… нет, вы вдвоём там погуляли. Будет такая возможность?

— Будет.

Ответила я не сразу. Несмотря на удивление, вызванное его просьбой, портрет рисовался очень быстро. Я как-то даже не ожидала, что мелок может так мягко скользить по бумаге, лишь изредка застревая на некоторых шероховатостях. Начала с тёмных глаз, чуть прищуренных на меня. Длинноватый нос, потому что Костя сидит, чуть ссутулившись. Небольшой рот с морщинками по краям — мужчина, внимательно глядящий на меня, чуть улыбается. Подбородок с чуть намеченной ямочкой. Волосы назад. Сидит — плечи, обтянутые футболкой, чуть вперёд. Ага, он не на совещании. Поймала себя на том, что улыбаюсь ответно… И лишь позже поняла, что Костя молчит.

— Костя?

— Я здесь, — отозвался он. — Так понял, ты увлеклась рисованием.

— Да… Извини. — Я вдруг даже испугалась, вспомнив, что он звонит из Канады, а значит, это моё молчание влетает ему в копеечку.

— Ничего. Что сегодня было интересного?

Я снова немного помялась, а потом всё-таки рассказала о девушке, которую привели ко мне Женя и Михаил. Костя перебил лишь раз, уточняя что-то, чего не понял. А потом задумчиво сказал:

— Михаил ушёл с Иришкой? Брат у меня влюбчивый, надо бы проследить за ним, чтобы потом ни у кого разочарования не было.

Озадаченная, забыв, что хотела спровоцировать его на какой-нибудь длинный рассказ, чтобы слушать и слушать его голос, я спросила:

— А ты часто вмешиваешься в личные дела брата?

— Звучит укоризненно, — насмешливо ответил он. — Нет. Не часто. Михаил знает за собой такое. Но забывает, когда теряет голову в очередной раз, а потом с ним бывает плохо. Он надолго замыкается в себе, если его бросают. Или страдает сам, когда остывает к очередному объекту страсти. А поскольку он почему-то решил, что я лучше всех в семье его понимаю, то для меня его состояние разочарованности и обиды обычно чревато: он начинает ходить за мной с нытьём и рассказывает — рассказывает в подробностях, как его обидели, или как он не хотел, но так получилось. Портрет закончен?

Он так быстро перескочил на портрет, что я некоторое время не могла понять, о чём он. Затем взглянула на рисунок и улыбнулась.

— Одноцветный получился. Выслать?

— Давай. — А через секунды он спросил: — Тебе точно удобно управляться со сканами, а потом пересылать мне?

— Точно, — подтвердила я: пока сканировала рисунок, успела открыть почту и увидеть там присланную Костей открытку — лежащая куча роз (да что его на кучи-то тянет?!) и подпись: «Солнышку!» — У меня всё готово — пересылаю.

Переслала, затаила дыхание — и внезапно меня бросило в горячечный пот: я же нарисовала его так, как «видит» моё автописьмо! Он же не знает, что я могу написать его таким, какой он сейчас! Надо было футболку переделать во что-нибудь другое!.. И снова озадачилась: или знает? Помнит ли он тот вечер, когда я прибежала к нему под дождём?

— Я… разочарован, — наконец сказал он — и моё сердце упало. — Солнышко, не обижайся… Это моя глупость. Я почему-то решил, что ты пришлёшь рисунок, на котором мы будем вместе. Хотя и помнил, что ты собираешься рисовать только меня. Наверное, потому решил, что ты сказала: я буду глядеть на тебя.

— А тебе правда хотелось бы такого рисунка? — осторожно спросила я, с облегчением выдохнув: всё хорошо с самим рисунком! И облизала пересохшие от напряжения губы: ждала ответа, боясь дохнуть, дыша открытым ртом.

— Конечно. Но сейчас моё свободное время вышло. Обед закончился. Алёна, ты рисуешь быстро. Сделаешь?

— Сделаю! Обязательно! Как сделаю — перешлю!

Он закончил разговор. Я немного разочарованно посмотрела на затихший мобильный: эх, ещё бы немного купаться в звуках его сильного, насмешливого голоса! А потом подумала: а если и Костя хотел того же? Слушать мой голос? У меня даже на душе потеплело от такого предположения.

А ещё… А ещё теперь у него всегда будет возможность разглядывать мои рисунки, где мы вдвоём! И это тоже приводило меня в восторг! Я всё представляла, как он время от времени будет включать свою почту в мобильном — и!.. И глупо улыбалась снова и снова.

Ладно… Значит, мы и по почте можем переписываться. А ведь если у него времени и сейчас мало, он может заглянуть на почту во время поездки по городу и спокойно, не волнуясь, что нужно немедленно отвечать, прочтёт моё письмо! Мне нравится эта мысль!

Смешно, но эта же мысль будто сдёрнула с моих рук сдерживающие их путы. Я глубоко вздохнула, поставила настольную лампу так, чтобы она светила прямо мне на колени, пока сижу в кресле, и начала!

Память подсказывала эпизоды из наших поспешных встреч, и воображение заработало мощно! На середине работы с первым же рисунком, я почувствовала, что отключаюсь от реальности. Как-то не воспринимаю её. Интуитивно поняла: надо мной начало властвовать автописьмо.

Но теперь я не боялась автописьма. Работала без перерыва и только еле успевала замечать, что в процессе рисования смешиваю все мои рабочие инструменты: простой и цветные карандаши, акварельные мелки!

А главное — я видела всё, что рисую!

Первый рисунок: я и он стоим рядом с приподъездной скамейкой, с которой свешивается копна тёмно-красных роз. Второй: мы сидим на скамейке — Костя с предвкушением удовольствия рассматривает грейпфрут. Третий: валяемся на куче парковых палых листьев, заложив руки за голову, смотрим друг на друга и смеёмся. Четвёртый: он стоит за моей спиной, прислонив меня к себе и сцепив ладони на моём животе, а я, полуобернувшись, смеясь, протягиваю ему один из бархатцев из букета, который вот-вот упадёт… Пятый: он за столом — смотрит мои рисунки, я за ним, вишу на нём, обнимая. Шестой лист, седьмой… Меня словно прорвало. Я рисовала сначала в кресле, потом — лёжа на полу. Затем — за столом, вроде неудобно приткнув папку для рисования к краю стола, но на деле шалея от возможности рисовать и ничего и никого не замечая. А может, это не автописьмо? Может, это состояние называется вдохновением?

Пришла в себя от тихого стука в дверь. На пороге стояла мама.

— Дочь, ты знаешь, сколько времени? — испуганно спросила она. — Мы уже спим, а я только-только вспомнила, что ты таблеток не принимала! Пошла смотреть, может — приняла всё-таки, а ты, оказывается, и не спишь! Спать давно пора.

Проморгавшись, я растерянно огляделась.

Сидела уже на кровати, упираясь спиной в поставленную ребром к стене подушку. Одеяло на плечах — наверное, начала мёрзнуть, в последний раз лёжа на полу. В ногах — пригревшийся Мурзила, сонно зевает то на маму, то на меня. По всей комнате — листы с рисунками. А сама ничего не помню.

Мама постояла немного, разглядывая беспорядок, и вошла в комнату.

— Время — второй час, — проворчала она и принялась собирать рисунки — то нагибаясь за ними к полу, то собирая их с подоконника. Вглядываясь (видимо, сочла, что, если я промолчала насчёт разрешения смотреть — значит, можно) в листы, она вздыхала, но всё же улыбнулась.

— Мам, а почему вздыхаешь? — с любопытством спросила я.

— Это красиво — и страшно. — Она сказала, а потом с сомнением посмотрела на меня, наверное, прикидывала, говорить ли всё. — Ты так его любишь… Боюсь спрашивать, но… Уверена ли ты в его любви? Не моё дело, конечно, — торопливо заговорила она, словно страшась, что я обижусь. — Но ведь ты сама сказала, что почти ничего не знаешь ни о нём, ни о его семье.

— Ну, сегодня мы познакомились с главным представителем его семьи, — заметила я. Мою эйфорию сейчас трудно было перебить такой мелочью, как незнание о нём. Тем более кое-что я всё-таки о нём узнала.

— И это меня тоже пугает, — вздохнула мама. — Когда я говорила, что в обществе принимают таких людей, как ты, как художников, я как-то не думала всерьёз, что ты и в самом деле окажешься среди таких людей. Сегодняшнее появление этого Константина Павловича словно показало мгновение, которое позволило заглянуть в тот мир… — Она задумчиво присела рядом со мной, на край кровати. — Возможно, я в этом ничего не понимаю, но что-то мне страшно становится.

— Мама, пока ничего не решено. И потом… Не привезёт же меня Костя в королевский дворец или замок, где надо будет бояться каких-то церемоний! Он будет работать — я тоже. Выходы в свет будут редкими — насколько поняла я его характер.

— Ты говоришь так, как будто всё уже решено. Судишь по его заботе о тебе? — то ли со вздохом, то ли мечтательно усмехнулась мама. И поднялась. — Сейчас принесу таблетки и воды. И — спать!

Только она вышла, как я быстро выскользнула из-под укрывавшего меня одеяла и бросилась к принтеру. Компьютер-то ещё работал. Минут пять на всё про всё у меня есть — пока мама подогреет воду, зная, что я не люблю запивать таблетки холодной… Быстро просканировала листы с лучшими, как предполагала рисунками, — три штуки. Где нас двое. На сегодня Косте хватит, а завтра с утра пошлю ещё!

Представив, как он удивится, получив письмо с рисунками прямо сейчас, я еле удержала улыбку. Он-то, наверное, думает, что я уже сплю. Ведь в Канаде сейчас время ближе к вечеру… Посмотрела на часы — тихо засмеялась. Ничего себе — расписалась! И правда — почти два!

Мама вошла, строго проследила, чтобы компьютер был выключен, чтобы обезболивающие таблетки были выпиты. Спрятала собранные листы с рисунками в папку, положила на полку книжного шкафа, выключила свет в комнате — и ушла.

Стало темно и тихо… Постепенно глаза привыкли к темноте. Стали различать тени от предметов. Но всё это проходило как-то мимо. Я всё ещё была там, в цветных рисунках, где мы с Костей бродили по осенним аллеям.

А я улыбнулась снова: нужны ли эти таблетки? Даже скорчившись в кресле, я почти не чувствовала боли. Хотя на ногу лучше не смотреть — выглядит она сейчас просто угрожающе!.. И не нужны мне эти таблетки, потому что я будто выплеснула из себя что-то, что до сих пор переполняло меня, будоража…

Сон медленно надвинулся на меня. Я снова услышала тихий Костин голос: «Спи, моё солнышко!» И мягко уплыла в тёплый тёмный мир сновидений.

20

Утро началось с беспокойного солнечного света, который то и дело пропадал в тучах, и в комнате мгновенно становилось темно и тревожно. Но ветер гнал серое марево, как сумасшедший, снова и снова открывая не только ярчайшее солнце, но и прячущееся за бегучими облаками холодно голубое небо.

И мой день начался именно так — с разных лоскутов событий.

Только успела присесть к компьютеру за работу, как зазвонил домофон. Предупреждённая заранее, я было решилась ждать появления Тани на пороге комнаты. Подружка ещё с вечера объявила, что отпросилась с работы до обеда. Но, слушая шум ветра за окнами, я внезапно вскочила со стула и бросилась к шкафу. Впихивая многострадальную ногу с синячищем в штанину джинсов, я быстро соображала, как объяснить Тане своё странное решение, потом бросилась к столу — схватила мобильный:

— Ты где?!

— В лифте!

— Скажи Паше, чтобы подождал нас, — мы с тобой идём гулять!

— Ты что?! — ужаснулась Танюшка. — С твоей ногой?! Ты сама говорила, что…

— А мы эту ногу не возьмём! — машинально сказала я.

— Не пугай меня! — завопила подруга.

— Я хотела сказать, что мы не будем думать о моей ноге, — снова рассеянно сказала я, пыхтя в джемпере, рукав которого, оказывается, слегка вывернулся, запутав меня, и снова напомнила: — Звони Пашке, а то уедет!

Ещё услышала её бессвязный крик и выключила телефон. Некогда. Меня подзуживало страшно сильное желание немедленно попасть на ту улицу — кажется, какого-то Александрова? — посмотреть, что там! Я горела в этом желании, потому что это Костя мне сказал — прогуляйся! А мне теперь стало не под силу выжидать, пока нога перестанет болеть. Я хочу посмотреть, что там, прямо сейчас!

Ну, что… Костёр моего любопытства горел так, что я подожгла им и Танюшку, объяснив, куда именно мы поедем. Теперь загорелись и её глаза! Она только и успела зашвырнуть к нам в прихожую сумку с продуктами для меня болезной, и мы, с трудом протараторив изумлённой нашей скоростью маме наши извинения, помчались вниз. Естественно, я — приволакивая ногу, но уже внизу болезненных ощущений уже не чувствовалось. То ли набегалась — притупилось, то ли любопытство перебило всё.

— Вы куда?! — теперь изумился Паша. — Мне сказали — ты, Алён, вообще безногая!

Подпрыгивая у дверцы, я нетерпеливо ответила:

— Безногая, безногая! Но погулять хочется!

Он удивлённо пожал плечами и пустил нас в машину, на заднее сиденье, где мы могли вволю похихикать, восторженно представляя, что же там, на той улице, а главное — почему мы туда должны сходить вместе. Первое предположение: потому что я ходить одна, без посторонней помощи, не могу, отмели сразу. Мы рассуждали так: если вдвоём — значит, нас ожидает что-то этакое. Но что?!

Паша добродушно косился на нас в верхнее зеркальце и только раз спросил:

— Может, вас на ту улицу проводить? Да и по самой улице прогуляться с вами?

— Ты что?! — замахала на него руками Таня. — А вдруг там такое, такое… Ну, такое, что тебя испугается?

Паша, кажется, чуть руль из рук не выпустил от хохота. А когда он замолк, Таня погладила его по затылку и задумчиво сказала:

— Не мешай нам мечтать, понял? Рули давай дальше!

Он чуть повернул голову — шутливо приласкаться щекой о её ладонь, и снова затих. А Таня снова затараторила про улицу, что может нас там ожидать… Я сидела, затаившись, как мышь, и всё прокручивала перед глазами, как легко подруга погладила мужа по затылку, а он, повернувшись… Костя, долго ли ты будешь далеко от меня?…

Паша оставил нас в начале улицы, которая спускалась затем вниз, к площади. Ещё раз удостоверившись, что нам не нужен провожатый, что Таня вполне может, если что, дотащить меня до скамейки, он попрощался и уехал по делам. А мы медленно двинулись по улице. Точней — по пешеходной дорожке, параллельно дороге. Здесь в основном административные здания да солидные пяти-семиэтажные дома. Людей мало — возможно, потому что утро. Таня, наверное взволнованная даже больше моего, то и дело озиралась вокруг и встревоженно говорила:

— Надо же — придумал! Но что?!

— Тань, успокойся, — не выдержала я и засмеялась. — Если что и увидим, то скоро — улица небольшая, скоро закончится.

— А если ничего не будет? Алён, миленькая, ну убеди меня, что он придумал для тебя что-то потрясающее! Ведь недаром он сказал, чтобы мы пошли вместе!

— Танюш, ну что я тебе могу сказать, если ничего не знаю? Ну подумай сама… Может, мы сейчас всего лишь дойдём до места на дорожке, где будет надпись: «Алёна, привет!» И больше ничего.

— Алёна, ну как ты можешь так говорить? — возмутилась подруга. — Это слишком мелко! Я представляю, что он где-то спрятал настоящий клад!.. Ну конечно, не тот, который обычно прячут. Но что-то такое — потрясающее!

Если честно, то больше хотелось, чтобы Танюшка заткнулась. Здесь, на этой улице, было тихо. Редкая машина проезжала по дороге мимо нас — и я машинально всматривалась в водителя со слабой надеждой, что Костя никуда не уехал, а готовит что-то загадочное… Слева тянулась низкая решётка, за которой застыли английские клёны, их листва под ногами пахло невыносимо сладко, и вскоре даже Таня заметила это.

— Алён, чувствуешь, как здорово тут пахнет?

— Чувствую…

Мы медленно (из-за меня) шагали вниз, и подруга вдруг неожиданно заметила:

— Слушай, а улица какая интересная, оказывается! Я и не думала, что здесь столбики у заборов такие оригинальные! Как старинные!

— Почему — старинные?

— Ну, у них наверху горшки с цветами…

Она что-то ещё говорила, а я вдруг увидела эту улицу иначе и подумала: «Жаль, Женьке некогда. Его б сюда. Здесь такие краски — сплошная мягкая и прозрачная акварель… Наверное, здесь красиво — в дождь». А потом по глазам снова полыхнуло привычным мне в эту осень цветом — багрянцем, и я, удивлённая, заметила, что впереди клёны сменились густой рябиной, стоящей настоящей стеной. Вот уж где листья почти не опали, полыхая тёмным огнём!

— Алёна?

Мы остановились. Через дорогу стоял какой-то парень и улыбался, глядя на нас.

— Мы знакомы? — решилась ответить я. Таня только с ожиданием хлопала глазами.

— Девочки, а вы не могли бы перейти сюда?

Мы, оглядевшись и не обнаружив нигде машин, протопали через дорогу.

Парень, одетый странно легко — почти в летнее: джинсы и рубаху (я скосилась вниз, стараясь сделать это незаметно: и в сандалиях!), — оказался высоким и улыбчивым. Он слегка поклонился нам обеим, а потом спросил у моей подруги:

— Вы — Таня?

— Ага, — чуть осипло откликнулась подруга, снова взволнованно дыша.

— Пойдёмте за мной.

Этот парень оказался очень самоуверенным: нисколько не сомневаясь в нашем послушании, он развернулся к нам спиной и зашагал к какому-то маленькому, полуподвальному пристройчику. Мы азартно переглянулись (неужели сейчас будет то, из-за чего Костя нас сюда позвал?) и поспешили за ним.

И очутились в маленьком кафе! То есть — маленький зал вмещал в себя всего несколько столиков и небольшую стойку с высокими табуретами для желающих что-нибудь выпить на ходу. Здесь, в кафе — явно ресторанного типа, нас приняли, как самых дорогих гостей. Дали каждой меню в бархатной обложке и предложили выбрать, что душа пожелает. Мы снова переглянулись.

— Я сейчас заору! — поблёскивая счастливыми глазами, прошептала Таня. — Ты знаешь, что это за кафе? Да я столько мечтала сюда попасть! Мне про него рассказывали, но я даже не думала, что когда-нибудь… Знаешь, какие тут цены? Улёт! Ура твоему Костику! Не знаю, понравится ли тебе здесь, но я балдею, что уже сижу тут.

— Но мы сможем?… — Я оборвала реплику на полуслове. Нет. Заплатить за заказанное мы не сможем. Зато заплатил Костя — это понятно, но… Я не такая, как Таня. Меня не прельщают заведения, где можно не столько поесть, сколько бешено поистратиться, а потом важно говорить, в каком «чётком» месте побывала… Нет. Но Костя сообразил, что будет счастлива Таня (откуда только он узнал?…), а значит — с нею и я.

Хватит думать! Почему бы не насладиться атмосферой маленького ресторанчика-кафе, как это делает Таня? А судя по перечню в меню, здесь и блюда стоят внимания.

Только вот…

Подошедшая официантка записала наши пожелания и отошла, а мы в предвкушении принялись осматривать шикарный зальчик, и я сразу увидела того парня, который меня окликнул. Он стоял возле стойки, и я наконец поняла, кто он. Как в той художественной галерее, так и в некоторых кафе (слышала я), есть администраторы зала.

— Тань, подожди немного, — предупредила я подругу и, прихрамывая, хоть и стараясь не подать виду, быстро подошла к нему. Теперь парень выглядел более официально, а на отвороте нагрудного кармашка красовался бейдж — «Виталий».

— Виталий, а как вы поняли, что это мы идём?

— У нас уличная видеокамера компьютеризированная, — сказал он легко. — Нам сбросили ваш снимок и попросили отследить ваше появление здесь в течение нескольких дней. Как только вы появились в поле зрения видеокамеры, компьютер сообщил о вас. Вот и всё. За счёт не беспокойтесь. Мы перешлём его кому надо.

— Спасибо, — растерянно сказала я. Ничего себе — просто тут у них.

И, только дойдя до столика, за которым Таня в упоении рассматривала помещение до последней детали, я вдруг подумала, смеясь над собой: «А ведь Костя уже сегодня получит этот счёт! Узнает, что я не выдержала и понеслась по этой улице, несмотря на свою травмированную ногу… — А чуть позже улыбка сошла с губ. — Лучше б он сказал, когда вернётся…» Но разочарованной себя не почувствовала. Один взгляд на Таню, которая от души наслаждалась и обстановкой, и необычными блюдами — и я снова невольно улыбалась.

Таня выдержала — и провосхищалась всем подряд до самого конца нашего пребывания в этом элитном кафе. Судя по всему, дома она будет взахлёб рассказывать о том, как мы попали сюда и что здесь любопытного она увидела.

— Если бы не на работу, — вздохнула она, когда мы вышли на улицу…

Но странные впечатления остались от этой прогулки.

Танино удовольствие. Сладкий запах белых листьев клёна, усеявших зелёную траву газона рядом с дорожкой. Тот же тёмный огонь рябинового багрянца. Но ожидание чуда померкло. Я даже не запомнила интерьера этого кафе. Наверное, потому, что попала в него без Кости.

А потом было ещё впечатление, что Костя интуитивно (а может, по голосу) понял, что мне не особенно понравилась эту его задумка. Когда я поблагодарила его вечером по телефону за сюрприз, он быстро перевёл разговор на другое.

Неделя до выставки — первая октябрьская неделя — прошла как-то сумбурно, перемежаясь вялыми событиями.

Назавтра, после посещения кафе, на улице зарядил мелкий нудный дождь.

Моё восторженно азартное рисование будто кем-то отодвинуло от меня. Я не могла даже смотреть на белые чистые листы, на карандаши. Может, скучная погода виновата. Воскресенье тоже пролетело бездарно: в дождь на Новый Арбат пришли только оптимисты (мы с Таней в их числе), которые через час промозглого дождя превратились в отчаянных пессимистов, мечтающих лишь о горячем чае.

Закрытое судебное заседание, как и предполагалось, выиграл мой адвокат. Когда он, приехавший к нам домой с отчётом (под конвоем деда Кости), назвал сумму компенсации, мама (отца дома не было) испуганно охнула, а я только и могла ошарашенно хлопать глазами. А потом Константин Павлович как-то незаметно, одним властным взглядом «очистил» мою комнату, в которой остались только он и я. И состоялся короткий, но очень тяжёлый для меня разговор.

— Из-за тебя мой старший внук вынужденно сошёл с линии конкурса, — мрачно сказал дед Кости. — Ты понимаешь, что, выйдя замуж за Костю, ты получишь нищего бездельника?

Я смотрела в эти тёмно-серые глаза скептически. Высказать полностью то, что чувствовала, не могла. Неудобно было. Ну не могу представить Костю бездельником, что бы и кто не говорил! Он само воплощение активного действия! Так что я сказала другое, что прозвучало для этого строгого старика наверняка по-детски:

— Ну, если учесть, что я до сих пор не знаю, где и кем работал Костя, мне эта его безработица не важна.

— Ты — не знаешь, где он работал?! — Константин Павлович с кресла даже подался ко мне всем телом, испытующе всматриваясь в мои глаза. — Хочешь сказать — он ни разу даже не намекнул?

— Михаил как-то проговорился, что Костя работает где-то в строительстве, — пожала я плечами. — И больше ничего я не знаю. Сама у Кости не спрашивала. Всегда думала: надо ему будет — сам скажет.

— Он до сих пор живёт у матери, — недовольно сказал Константин Павлович, откидываясь снова на спинку кресла. А я вдруг хулигански подумала, что дед Кости — выйду замуж за его старшего внука — будет и моим дедом! Вот здорово-то будет! — Поженитесь — собираетесь жить у неё?

— Вы говорите о свадьбе как о решённом деле, — заметила я. — Но Костя мне и предложения ещё не делал. Не слишком вы торопитесь?

Он взглянул на меня как-то дико и, чуть не чеканя слова, высказал:

— Ради тебя он бросил дело своей жизни! Возможно, тебе это трудно понять, потому что ты о нём ничего не знаешь. Но запомни главное: ради тебя он отказался от карьеры, которая светила ему — и довольно блестящая. Он отказался от того, чем жил и дышал! Мой внук никогда бы так не поступил, если бы им не двигали настолько легкомысленные в его положении мотивы! Только учтите — вы, оба! На свадьбу — ни гроша не дам! И пусть он ко мне не приходит, чтобы я поднимал свои связи, чтобы найти ему достойное место работы! От меня он этого не получит! — И уже почти с горечью добавил: — Никогда не думал, что он бросит конкурс в шаге от победы.

Он сказал это несколько выспренно, так отчаянно кривя рот, что я чуть не бросила ему: «Сами виноваты! Нечего было затевать всякие конкурсы внутри фирмы! Между своими же! И обещать то, что назад потом не возьмёшь!» Но посмотрела на старика, уставившегося в пространство перед собой… Он так гордился старшим внуком! Так хотел доказать всем и самому себе, что Костя — достойный преемник!.. А внук — взял и бросил всё ради какой-то девчонки… На самом пике.

Старик ушёл, больше ничего не сказав.

А вечером позвонила Вера.

Её номер был в моём мобильном заблокирован. Но она позвонила с какого-то чужого номера. Я, не подумав, откликнулась.

Она сказала то же, что и дед Кости. Только густо пересыпав слова матом.

— Ты лишила его хорошей работы! — выплёвывала она укоряющие слова. — Ты сломала его карьеру! Он не привык жить так, как хочешь и умеешь жить ты! Ты понимаешь это? Ты сломала ему жизнь!

Разъярённая, я сумела-таки вклиниться в почти незаметную паузу в её продолжительном визгливом вопле.

— Вот когда он сам мне скажет это… — процедила я сквозь зубы, с трудом шевеля напряжённой челюстью. — Вот когда мне сильный тридцатилетний мужчина сам признается, что он слабак, вот тогда я поверю, что сломала ему жизнь!

Она выплюнула в меня матерной очередью и отключилась.

Я же подошла к окну и, не включая света, посмотрела на улицу. Ветром время от времени швыряло в стекло каплями дождя, но дождь был по-прежнему слабый. Глядя на прозрачные потёки, я вздохнула: было бы гораздо легче, скажи мне Костя, что не всё так плохо. Ведь он должен понимать, что о нём могут так думать. Что он сломался. Что его карьера… Фыркнула. Всё равно не поверю, что он будет нищим бездельником. Скорее всего, его дед привык к определённому богатству и считает, что Костя, лиши его привычного, будет нищим. Не верю!

За всю эту неделю почти каждый день, ближе к вечеру прибегали Женя и Михаил. Хотя я им и втолковывала, что у меня нога болит, а не руки, они продолжали читать мне и печатать. Мама как-то задумчиво сказала, что пирожки она, конечно, печь не устала, но откуда у неё впечатление, что они бегают не из-за меня, а из-за пирожков?

Однажды я спросила Женю об Иришке.

Порфирий взял её на работу. Меня тоже восстановил. Вроде всё хорошо. И пробные рисунки лица девушки вроде спокойные, но что-то меня беспокоило. Женя сказал, чтобы я не тревожилась. Он созванивался с девушкой, и та сказала, что у неё всё просто замечательно… Вопреки опасениям Кости, Михаил в Иришку не влюбился. Кажется, ему и в самом деле больше нравилось сидеть у нас дома. И, вспоминая, ворчание деда, я усмехалась: видимо, огромная квартира матери не так тянула даже младшего внука, хоть и была ему домом.

Суббота должна быть днём открытия нашей с Женей выставки.

Нога у меня почти не болела. Хромать я, в общем-то, уже не хромала. С Таней снова побегали по магазинам, накупили мне вещей к открытию. Таня была страшно горда, что у меня выставка. И что её пригласили с Пашей.

Сама выставка у меня никаких чувств, честно говоря, не вызывала. Не было главного в ней — присутствия Кости. По мобильному я пару раз спросила у него, приедет ли он к выставке. Он отнёкивался незнанием.

Вечером в пятницу ко мне приехал Женя.

По домофону, к которому я подошла, его голос мне показался странным.

На пороге квартиры он появился даже в электрическом свете бледным.

Но спокойно поздоровался с мамой, спокойно прошёл в мою комнату. Пропустив меня в неё, плотно закрыл дверь. Помолчал немного и сказал:

— Алёна, ты только не пугайся… — Он отвёл взгляд в сторону, а потом раздражённо оскалился и выдохнул: — Твои листы в галерее порезали. — И снова отвёл глаза, очень злой.

— Что? — не поняла я. — Как это — порезали?

Он помолчал снова, будто собираясь с духом.

— Камеры засекли человека, который взломал замок в тот зал, где устроена наша выставка. Он был в очках, но мы его узнали. Будет новый скандал с этой дурой, но самое страшное она сделала. Она ножом порезала, покромсала все твои рисунки.

Я замерла, когда сначала поняла, а потом представила, что же именно произошло. Все мои рисунки, любовно приготовленные к выставке, изрезаны? Чувствуя, как пол уходит из-под ног, я села, хотя до сих пор стояла у окна. Села, с трудом нащупав спинку стула. Посидела, ничего не соображая, потом посмотрела на Женю.

— Жень, а как же ты? Твои ведь не тронули?

— А смысл? — резко отозвался он. — Я все свои работы сделал под твои. Постепенно, рисунок за рисунком, я менял всю композицию, пока она не стала соответствовать духу твоих работ. И теперь — в зале пусто.

Вот теперь я почувствовала себя виноватой. Может, разговаривать с Верой надо было так, чтобы у неё мысли не возникло отомстить мне? А то, что это месть — ясно без объяснений. И что теперь делать Жене… Я взглянула на папку с последними рисунками. Косте я пересылала их не все сразу, а понемногу. Чтобы он мог проникнуться каждым.

— Женя, концепция ведь та же? «Двое в городе»?

— Да. Именно под неё я менял свои…

Я встала и подошла к книжному шкафу. Открыла нижние дверцы и вынула папку.

— Жень, посмотри — может, из этих что-то подойдёт?

Он нехотя взял папку, открыл. Увидел. Лицо медленно освободилось от раздражённого выражения. Всматривался долго, потом убрал верхний — вгляделся в следующий. Досмотрел — и поднял глаза на меня.

— Алёна, это слишком личное. Это поразительные работы, но они…

— Женя, если эти рисунки не подойдут (а это меня сейчас интересует больше всего), я буду чувствовать себя виноватой. Впрочем, ведь я и в самом деле виновата, что срывается твоя выставка. Забудь о Вере. Думай сейчас только о выставке. Не давай чувствам возобладать над делом. Оно сейчас нужней.

Он снова пересмотрел рисунки и сорвался с места.

— Поеду туда прямо сейчас! Они работают до восьми, хоть сам зал закрывается в семь. Успею! Администратор сейчас тоже там. Ну, ты помнишь его — Григорий Андреич! Алёна, спасибо тебе!

И уехал в мокрый вечер.

Я вернулась в комнату, тёплую и сухую.

Не знаю, что скажет Костя, вернувшись, когда узнает, что лучшие, самые искренние, почти интимные по чувству картины с нами теперь станут достоянием широкой публики, как это говорится в газетах… Мне осталось передать ему последние три картины из тех, что я нарисовала и просканировала. Сегодня ему есть что рассматривать. Жаль, что пропал запал и я не могу снова начать рисовать.

Снова выключила свет и устроилась на широком подоконнике. А кот устроился на моих коленях… Как хочется пожаловаться кому-нибудь. На что угодно. На плохую погоду. На пропавшее желание рисовать. На невозможность ткнуться в кого-нибудь, обнять этого кого-нибудь и слушать, как стучит его сердце. Нет, есть такая возможность — пожаловаться. Но что-то внутри запрещает это делать. Что-то внутри требует быть спокойной и сильной… Сильной… Передёрнула плечами, глядя в тёмное окно. Легко говорить — сильной, когда не видела, но легко представляешь изрезанные в клочья рисунки, где мы с Костей вместе. Были.

21

Женя потом сказал, что народу на выставке неожиданно много было. А потом подумал и пожал плечами: хотя, в общем-то, пришли все те, кто и должен был появиться. Странно, но, несмотря на многолюдное посещение, мне всё казалось, что в зале пустынно и сухо, и паспарту с рисунками, закреплённые всего лишь на прочных нитях, шуршат от сквозняков, заставляющих их тереться о стены. И ещё ужасно раздражал запах застоявшейся пыли, хотя мы с Женей приехали в галерею раньше всех, за полчаса до назначенных четырёх, и техслужащие поспешно домывали полы в нашем зале при нас. Но вместо запаха сырых, постепенно подсыхающих полов я постоянно чувствовала пыль.

Прошло всё очень спокойно. Сначала торжественную часть на открытии выставки провёл преподаватель университета. Женю и меня продемонстрировали всем, кто нас не знал, а потом посетители разошлись посмотреть саму экспозицию. Из посторонних гуляли по нашей выставке только те, кто был в этот момент вообще в зале и заинтересовался, что происходит в отдельном его крыле.

А так… Естественно, с Женей пришли однокурсники и ребята с предпоследнего курса худграфа. Ещё бы — такая выставка! Акварель Женьки привлекала всегда. А тут ещё в сочетании с моими карандашными — и теперь уже мелковыми работами.

Пришёл Аркадий — с матерью, при виде которой я тихонько ахнула про себя и пригорюнилась: умеют же люди одеваться так, что вроде и просто, но насколько элегантно! Мой кофейного цвета шёлковый костюмчик мгновенно померк на фоне её аристократично-серого, льняного! Правда, Елена быстро подправила моё настроение, подойдя и искренне поздравив с первой, пусть и совместной выставкой. Аркадий же просто, как будто так и надо, поцеловал мне руку — на что мой папа, стоявший чуть поодаль, еле заметно приподнял бровь, а Женя почему-то насупился.

Пришли родители Жени. Его отец, которого я побаивалась (а вдруг скажет — примазалась к работам и славе сына?), отнёсся к знакомству со мной…э… благосклонно. Зато Женькина мама восторженно ахала (предыдущие работы она видела и уже знала о несчастье с моими рисунками) и сразу загорелась желанием познакомиться с моими родителями, после чего я и представила друг другу оба наши семейства.

Пока они разговаривали, Женька тронул меня за руку и кивнул на вход в «наш» зал. Удивительно, но Михаил появился с Константином Павловичем — последний явно очень недовольный, зато сияющий и даже гордый Михаил потащил его сразу с порога к ближайшей же маленькой композиции из наших с Женей рисунков. Издалека я не очень видела выражения дедова лица, но он так неподвижно застыл перед тем, что ему показывал и о чём горячо рассказывал Михаил, что стало ясно: кажется, раздражение деда Кости должно быстро пройти. Или, наоборот — вскипеть в высшей точке раздражения?… Я так пессимистична? Или это из-за того что Костя вчера не позвонил? Или мой пессимизм — из-за этого раздражающего, въедливого запаха пыли?

Правда, Михаил не стал дожидаться, пока настроение Константина Павловича утихомирится: он буквально за руку подвёл его ко мне. Впрочем, при виде того как он тащит деда — и явно ко мне, я сама поспешила к ним навстречу. Женя (здорово ощущаемым стражем моего покоя) последовал за мной.

— Привет! — радостно сказал Михаил.

— Здравствуйте, — спокойно откликнулась я.

Дед что-то проворчал. Но смотрел на меня как-то… несколько иначе, чем недавно.

— Слушайте, а куда девались те рисунки? Алёна, я имею в виду — твои! — выказал осведомлённость Михаил. — Тут же ни одного из тех, что были раньше! Вы чего вдруг решили в самый последний момент их убрать?

Константин Павлович вдруг остро взглянул на меня. И я сообразила, что он знает! В следующие мгновения я поняла, что буквально считываю с него все эмоции и мысли. Его острый взгляд на меня: он ждёт, что я брошусь с негодованием рассказывать о Вере, попытавшейся настолько варварски сорвать нашу выставку, и этим рассказом пытаясь вызвать к себе жалость и неприязнь к Вере. Я же, уже смирившаяся и привыкшая к переменам в экспозиции, улыбнулась горячности Михаила и объяснила:

— В последнее время я пробовала рисовать акварельными мелками. Женя решил, что его акварель и мои мелки будут смотреться гораздо более интересно, чем просто акварель и карандаш. Я дилетант — Женя художник. Кто я такая, чтобы противиться решению профессионала? Поэтому рисунки сменили почти в последний момент.

— Дед, а здорово, да? — гордо сказал Михаил. — Костю везде угадать можно, правда?

Женя опустил глаза, скрывая усмешку: наш друг несколько наивен — уже знали мы оба. Но сказать при деде такое, если учесть, что на рисунках Костя везде со мной!.. Где я просто присвоила Костю, напоказ выставляя свои чувства…

— Здорово, — тем не менее подтвердил Константин Павлович и, слегка поклонившись нам с Женей, уже сам повёл внука к картинам.

Мы с Женей переглянулись, но улыбки сдержали.

— Не думал, — негромко сказал он, — что будет так любопытно считывать с человека всё, о чём он размышляет, но не говорит. Выставка поворачивается совершенно неожиданно. Но мне нравится это.

— Ты тоже — считываешь?… Я думала — он снова обвинит меня… В том, что Костя сошёл с конкурсной дистанции, — прошептала я, поглядывая, как Константин Павлович медленно, то и дело останавливаясь перед нашими рисунками, передвигается на пару с внуком, который, постоянно взмахивая руками, восторженно привлекает его внимание к тому, что ему особенно нравится. — Женя, что теперь будет с Верой?

— Её увезли в Швейцарию — на лечение, — еле слышно фыркнул тот. — Давно надо было… И что раньше думали…

От неожиданности — в Швейцарию на лечение! — я чуть не расхохоталась. Крепко прижала ладони к лицу и удержалась от смешка. Женя свысока посмотрел было на меня, но, отвернувшись от всех, прыснул и сам… Совладав с собой, он вдруг тихо сказал:

— К тебе этот идёт… Аркадий. Алёна, ты как к нему?… Что-то он мне не нравится.

— Мне кажется, он коллекционер. Ты чуешь в нём бизнесмена — вот и реагируешь.

— Я сам бизнесмен, — недовольно сказал Женя, — но почему-то…

Он запнулся, а я, подавив улыбку, поспешно сказала:

— Если ты сейчас скажешь, что сам себе нравишься…

Он кашлянул и с ухмылкой потупился.

— Алёна, у меня вопрос, — сказал подошедший Аркадий. — Мы договаривались о покупке нескольких акварелей и одного карандашного рисунка. Что-то я не нахожу их.

— Увы нам, — развела я руками, — с ними случилось непоправимое.

— Подтверждаю, — сказал Женя.

— Ну-у… Ничего страшного, — задумчиво, словно самому себе, сказал Аркадий. — У меня просто появился новый выбор — надеюсь… Так что предложение остаётся в силе, как и приглашение в гости.

— Спасибо, — уже радостно сказал Женя.

Странное состояние неловкости оставалось: Аркадий явно ждал, что Женя нас оставит на время, а Женя уходить не собирался. А я… Впечатление нетерпения охватило меня: побыстрей уйти бы отсюда вообще. Впечатление — как будто позвали, но кто? И этот запах застоялой пыли буквально шибанул в нос… Положение, как ни странно, спас Константин Павлович, который, прихватив с собой Михаила, что-то непрерывно рассказывавшего ему, подошёл к нам.

Я наскоро представила Аркадия Константину Павловичу.

— Нам понравилось! — сообщил сияющий Михаил. — Нам всё очень понравилось — такая выставка получилась! Я уже почти всё это видел, но всё-таки не ожидал, что так здорово получится!

— Как долго будет продолжаться эта выставка? — спросил Константин Павлович, который уже как-то более мягко смотрел на меня. — Мне бы хотелось прийти сюда ещё раз, когда первые впечатления улягутся.

— Ещё две недели, — после паузы, в которую все промолчали, ответил Женя за всех сразу, потому что мог ответить и Михаил, бывший в курсе выставки и связанных с нею новостей, но тот загляделся на кого-то…

Мужчины вежливо заговорили об интересных экспонатах…

Я вдруг оглянулась. В помещении, полном посетителей, лёгкие паспарту с нашими рисунками внезапно покачнулись. По залу прошёл еле заметный, но чувствительный сквозняк, пронзительно обдавший свежими и сладкими запахами палой листвы и холодом обветренного асфальта… Облизав губы, пересохшие от зачастившего дыхания, я, стараясь рассмотреть между собеседниками вход в зал, радостно выдохнула:

— Костя!..

— Костя? — с недоумением спросил Константин Павлович. — Он ещё…

И осёкся, обернувшись.

В дверях нашего зала только что было пусто — казалось, только свет заходящего солнца играл на линолеуме за порогом. Костя появился внезапно — чёрная фигура на фоне заходящего солнца, чьи лучи стелились из окон основного зала. Правда, потом оказалось, что светило уже не солнце, а включённые к вечеру лампы, но это уже мелочь…

Не дожидаясь ничьей реакции, я быстро обогнула Аркадия и пошла к мужчине-Осени. Полетела — по линии его взгляда!

Порога он не переступил — заглянул и отпрянул, снова исчезнув. Я ещё по пути к нему испугалась так, что сердце захолонуло: он увидел мои рисунки, на которых мы вдвоём, — выставленными на всеобщее обозрение! А если он оскорбился тем, каким образом я спасаю нашу с Женькой выставку? О Вере-то, о её выходках я ещё ему ничего не рассказывала!.. Неужели обиделся?!

В дверях пусто — хоть я ещё и не добежала. Ушёл — скользнув взглядом по ближайшим рисункам? Испуганная, я помчалась уже изо всех сил… Вылетела из зала, схватившись, чтобы не упасть на резком повороте, за дверную ручку.

— Привет!

Одной рукой он прихватил меня за кисть, другой — за талию, придерживая так, словно собираясь пригласить на тур вальса. Тёмно-серые глаза — блестят радостью.

— Привет!..

Не злится. Это первое, что я отыскала в его лице. Он даже не оглядывался по сторонам, не увидит ли кто нас, обнявшихся, когда жадно прильнул к моим губам. Но коротко. Я даже горестно охнула, когда тепло его горячих губ пропало с моих, жадных и соскучившихся. Но додумать, где в этой выставочной галерее есть укромное местечко, чтобы он вволю мог целовать меня, не успела…

Костя сжал мне ладонь и, чуть наклонившись ко мне, тихо выдохнул:

— Уйдём?

— Конечно!

Небритый, и глаза — счастливые и сумасшедшие… То ли шёл, то ли бежал, уводя меня с выставки. Я с трудом успевала за ним — в новых-то туфельках… Промелькнула гардеробная — рассеянно вспомнилось, что я там что-то оставляла. Мимо стола вахтёра, помахавшего нам рукой вслед, мимо двух дежурных охранников…

Выскочили на крыльцо, освещённое фонарём (уже стемнело), — я ойкнула, закрываясь руками: сильный ветер резким порывом облепил меня мелким дождём и мелкими берёзовыми листочками. Полностью испугаться тоже не успела. Только засмеялась от бедового чувства необъятной радости, когда легко взлетела и оказалась на крепких руках. Оказывается, он был в кожаной куртке. И, пока он быстро нёс меня к машине, я наслаждалась холодным, терпким запахом мокрой выделанной кожи.

Усадил меня в машину, велел пристегнуться. Что и сделала, пока он обегал машину — сесть за руль. Мягкий хлопок дверцы. Взглянул на меня — я на него. Подняла руку — провести по его взлохмаченным влажным волосам, убрать их со лба. Резко повернул голову — поцеловать в середину моей ладошки.

И машина рванула.

А я будто закрыла дверь, за которой остались выставка, рисунки, Женька, родители, гости, кто-то ещё… Какая-то старая жизнь. Отодвинута…

Мы мчались по чёрной от дождя дороге, на которой мерцали, взрывались и расплывались золотые огни и редко-редко разноцветные. Костя не сказал, куда мы едем. Я — не спрашивала. Как-то по-детски радостно я верила, что этот высокий мужчина-осень, сидящий рядом со мной, сделает всё, как надо. Как нужно — нам. И уже не боялась его внезапных решений и действий. Более того, чуть озябнув: всё-таки выбежала в одном летнем костюмчике, — я отодвинула полу его расстёгнутой куртки и прижалась к его тёплому телу, обняв его за пояс и греясь от него. Он лишь поглядел и улыбнулся.

На многих перекрёстках и переходах он, остановившись, первым делом целовал меня в макушку, а я ещё тесней прижималась к нему — счастливая: вот он, здесь, рядом!

Мне казалось — мы пересекли полгорода. Но я была так счастлива, что Костя наконец рядом, что сидела бы в этой летящей машине бесконечно. Лишь бы лететь её заставлял именно он — мужчина-осень.

Потом Костя свернул с центральных трасс и некоторое время петлял переулками, пока не остановился у солидного высотного дома в два корпуса. Странно этот дом выглядел. Чёрное здание, уходящее ввысь, в вечернее небо. Чёрное, потому что светились в нём, по ощущениям — одиноко, не более десятка окон.

Костя стремительно вышел из машины и, вынув меня, полами куртки, насколько получилось, прикрыл от дождя. Звякнули ключи. «Ой-ёй-ёйкнула» противоугонка.

— Держись за шею, — велел Костя, и я поняла, что сижу лишь на одной его руке, на левой. Он быстро дошагал до небольшой лестницы, затем встал у подъездной двери и приложил к домофонной кнопке ключ из связки.

Где-то подспудно я ожидала, что в подъезде будет темнотища. Так и было, пока Костя не шагнул из мелкой влажной мороси в сухой подъезд, где тут же просторное помещение залило таким ярким и весёлым жёлтым светом, что я зажмурилась от неожиданности.

А Костя прошагал до лифта, где и поставил меня на ноги, тут же вцепившись в руку, будто боясь, что я немедленно сбегу.

Ошалев от происходящего, я последовала за ним. Лишь раз неприятной холодной струйкой мелькнула мысль: «Наверное, он привёз меня на чью-то квартиру — по договорённости пустую. — И бесшабашно сказала себе: — И что? Не всё ли равно — где? Я тоже его хочу!»

Мы вышли из лифта — и сразу очутились у двери. Я обернулась. Коридор — длинный и, кажется, ещё сворачивает куда-то. И больше ни одной двери на всей его площадке.

Костя с какой-то нерешительностью посмотрел на дверь перед нами, встряхнул связкой ключей, словно хотел убедиться, что они звенят, и посмотрел мне, стоящей, обеими руками схватившей его за руку, в глаза. Улыбнулся снова — так неуверенно, будто сомневался в том, что должен сказать. Но сначала всё-таки открыл дверь, распахнул её и сказал:

— Моя… Нет. Наша квартира.

Я снова ахнула, когда он в очередной раз неожиданно подхватил меня на руки и шагнул через порог. Не глядя назад, ногой отправил дверь захлопнуться. Щелчок.

Тихо и темно. Но не страшно. На его-то руках.

Восхищённая: «Наша — квартира?!», я осторожно подняла руку в темноте дотронуться до его лица. Костя вздохнул с видимым облегчением, спустил меня с рук и включил свет.

— Обувь пока не снимай.

Снова крепко держа за руку, он провёл меня пустой огромной прихожей, затем через пустынную просторную комнату, которую я не смогла рассмотреть, так как света Костя не включил, а в свете из прихожей видны были лишь стены и двери. Заметила лишь пустоту и гулкость всех помещений, которые проходили. Мебели — ни в одной из комнат. Потом оказались в коридоре. Изумлённая, я растерянно улыбалась и думала только об одном: «А ведь здесь нетрудно заблудиться!»

Вскоре очутились в комнате поменьше.

Костя пошарил по стене. Я на всякий случай зажмурилась, а когда открыла глаза…

В вертикальных нишах стены справа уютно горели небольшие бра в виде беспорядочно кучившихся шаров — жёлтых, коричневых и оранжевых цветов. Изголовьем (решила по расположению подушек) к той же стене стояла громадная кровать. На полу ковёр. У стены напротив бра — два стула и столик. На единственном окне — светло-коричневые шторы.

— Я сейчас. Осваивайся, — сказал Костя и куда-то ушёл.

Неподвижно стоя на пороге комнаты, я некоторое время слушала его уходящие шаги, а потом, сняв туфли, вошла. Оглянувшись, увидела слева от двери встроенный шкаф. Нога мягко утопала в длинном ворсе ковра, когда медленно, присматриваясь к комнате, шла к окну. Робко отведя одну штору, я выглянула в окно.

Тёмный двор с редкими машинами. Дом напротив выглядел куда веселей: в нём чёрных окон — раз-два и обчёлся. Да и машин внизу больше. Судя по запахам бетона, кирпичей и свежеструганного дерева, этот дом, куда меня привёл Костя, выстроен недавно, в отличие от соседнего, уже заселённого.

Что-то звякнуло — я обернулась.

Костя шёл ко мне в полутьме, оттенённой тёплым светом бра, прижимая к себе что-то поблёскивающее стеклом. Сообразив, я снова отодвинула штору и помогла ему поставить на широкий подоконник бутылку шампанского и два бокала. Потом Костя рассеянно похлопал по карманам так и не снятой куртки, бормоча: «Я же вроде взял?», а затем с победным: «Ага! Вот она где!» вытащил из кармана какой-то плоский пакет, с появлением которого пахнуло копчёной курицей. Я прыснула от смеха: курицу — в карман! Но отобрала у него и быстро развернула пакет, выложив поверх кусочки. А Костя налил по бокалам шампанское и подал мне один.

— За что начнём?

— За твой приезд? — предложила я, всё ещё смеясь и облизывая пальцы.

— Не глобально, — рассудительно сказал он, до невозможности довольный. — Давай такое — за нас! А потом — остальное! Помельче!

— А давай! Мне нравится! Только давай я сначала с тебя куртку сниму.

Перекладывая бокалы из одной руки в другую — так и не сообразив поставить их на секунды на подоконник, вместе стянули с него куртку, которую он просто бросил чуть не под ноги. Затем наши бокалы звонко вздрогнули, встретившись.

Всего остального не получилось. Едва мы допили шампанское, как Костя осторожно взял у меня бокал и поставил на подоконник рядом со своим. Руки сжал на моих плечах и коснулся моих губ. Я ощутила вкус не шампанского, а осенних яблок, которыми мягко пропахли его губы, и этот острый запах околдовал меня. Его — тоже.

Околдовал до немедленного действия.

Я вцепилась в его рубаху, лихорадочно вытаскивая её из пояса его джинсов. Он быстро, срываясь пальцами, расстёгивал пуговицы моего жакетика, одновременно продолжая жарко целовать меня, что-то шепча и ведя к кровати. Двигались не глядя, слушая и не слыша заполошное дыхание друг друга. Света бра было достаточно, чтобы видеть его глаза, которые переливались оранжево-золотистыми бликами. И это зрелище странно волновало меня, завораживало и заставляло не только не противиться его натиску, но и помогать ему, пока его сильные руки превращали меня в не всегда послушную куклу, которая сама вдруг ожила и хотела того же, что и её хозяин и повелитель.

Он как-то легко — одним движением — вынул меня из брюк. Ещё мгновения — кровать внезапно оказалась совсем близко — подтолкнула меня под колени, и я оказалась сидящей на постели. Костя поднял мои ноги и уложил меня. Чуть повела плечами, почувствовав неожиданную прохладу покрывала, но меня уже накрывало его телом, горячечным и желанным. Я обняла его за шею, приподнявшись и пытаясь дотянуться до его сладкого рта. А потом испугалась, не поднимется ли он уйти, и быстро обвила его талию ногами. Это движение заставило его выдохнуть мне в рот:

— Алёна…

А я поспешно гладила его по спине, по плечам и восторгалась двигающимися под моими пальцами кожей и мышцами сильного тела. И одновременно ловила губами его рот, жарко выдыхающий какие-то плохо различимые ласковые слова, потому что это мои слова, для меня, как и его рот теперь — моя собственность! Пусть стороной и слышала: «Моя, моя…» А тело выгибалось от бушующего внутри сладкого ада, горячего и вынуждающего плакать от восторга! И слышала шёпот Кости уже неразличимым, но взрывающим до самых глубин!..

… Лежала, вмятая его тяжёлым телом в мягкую постель, в полусне, растёкшаяся под ним, но отчётливо чувствующая, что он ещё не спит. Успели сбегать в ванную комнату, где пытались, хохоча, мыть друг друга под душем. Попытка не удалась. Потом вернулись в спальню — была попытка просто полежать, поболтать. Не удалось…

— Костя…

— Я сказал, что люблю тебя?

— Не помню. Но я тебя тоже люблю… А почему ты сказал, что квартира теперь наша? — сонно спросила я.

— Когда ты выйдешь за меня замуж, мы будем жить здесь, — пробормотал он над моим ухом. — Тебе здесь нравится?

— Нравится. А откуда…

— Алёна, я не спал сутки. Давай всё завтра?

— Давай…

Минуты я слушала его дыхание, которое становилось всё бесшумней, а потом заснула сама.

22

До вчерашнего дня я часто, пусть и мельком представляла, как это будет: Костя сделает мне предложение — и мы станем семьёй. Его дед как-то раз презрительно спросил у меня: «Поженитесь — собираетесь у его матери жить?» И, если до этого его пренебрежительного вопроса я не думала, где именно мы будем жить, тогда же, размышляя о нас, тоже мимолётно решила: у меня! А что? Моя комната на двоих — при том, что Костя пропадает на работе (ну трудно поверить мне, что он не будет работать!) целыми днями, это же огромное помещение! Проживём! И в не такой тесноте люди живут — и ничего живут. Главное — любить друг друга…

… Проснулась. Если б не лежала лицом к окну, даже не поняла бы, что на улице по-утреннему забрезжило. Встать и не пыталась: тяжёлая рука, лежавшая на моём плече, по-хозяйски придавила меня. Впрочем, и лежала я — почти под Костей. Он как будто во сне засомневался, что я буду спать рядом до упора, пока он сам не проснулся, и, явно чтобы не сбежала, запихал меня почти под себя. Так что я очутилась в тесной, горячей, но уютной пещере. Но мне и этого хватило: поняв ситуацию, я выпростала из-под одеяла руку и снова уснула, переплетя свои пальцы с его тёплыми, лежащими перед моим лицом, благо тянуться не надо.

Проснулась в следующий раз — можно уже разглядеть многое в утреннем свете, хотя по углам ещё таится тёмная мгла. Хм… И полегче как-то. Осторожно повернув голову, обнаружила, что Косте стало жарко: сейчас он лежал на животе, вытянувшись в струну и чуть задевая меня горячим телом. Задевая… Я уже полностью проснулась, чтобы попробовать прислушаться к его дыханию. Спокойное и глубокое. Значит, спит хорошо. Мягким, длинным движением я выползла из-под одеяла и сразу встала на ноги. Замерла, оглянувшись. Спит. Нет… Пошевельнулся. Мои губы сами разъехались в улыбке: Костя вздохнул во сне и перевернулся набок, полностью лёг на моё место. Спал он — полузакрытый одеялом. Наверное, замёрз, вот и потянуло его на гретое место.

Я присела на корточки — посмотреть на него. Расслабленного, одновременно мягкого и колючего… Господи, какой же он… мой! Любимый…

Так захотелось вернуться к нему под бочок!..

Но сообразила посмотреть, в чём таком я оказалась. И… Пришлось прикусить палец, чтобы не рассмеяться вслух: в какой момент и кто из нас сообразил вчера напялить на меня его футболку?! Нет, как часть ночного гардероба подойдёт, конечно. Особенно если учесть, что подол этого одеяния закрывает мне колени!.. Мало того. Футболка была такая большая, что постоянно и весьма сексуально съезжала набок, оголяя моё плечо.

Снова пришлось вцепиться в палец — смешливость одолевала нешуточная.

Успела обойти кровать и с облегчением (не проснулся!) приблизиться к двери, как услышала за спиной хриплое спросонья:

— Куда-а? А ну назад… Спать!

— Я быстро! — уверила я его, с трудом удерживаясь от смеха. — В туалет! И назад.

— А-а… — понимающе пробурчал он, и взлохмаченная голова (глаз он так и не открыл) снова опустилась на подушку.

С минуту я снова сосредоточенно прислушивалась к его дыханию — убедиться, что уснул. Всё. Можно бежать. Шаг за порог — и осторожно, чтобы не грохнуть, прикрыла дверь за собой.

Так… Я боялась, что без ковра босые ноги на полу будут мёрзнуть. И даже не вспомнила, как не чувствовала холода, когда вчерашней ночью бегали в ванную комнату. А здесь, оказывается, вон что. Присев на корточки, я погладила ладонью короткий ворс необычного покрытия на полу. Не забыть бы спросить у Кости, что это такое.

Тихонько, накинув поверх Костиной футболки с трудом найденный в ворохе наших вещей свой шёлковый жакетик, я прошла коридор и оказалась в большой комнате — той самой, проходной. Так. Один из выходов ведёт к прихожей. Это я помню. Оглядевшись, я вспомнила, что через эту же комнату можно пройти к ванной комнате. Может, и кухня с той стороны?

Мягко ступая по упругому ворсу покрытия, я вышла в прихожую. Прошла несколько шагов. Ага. Вот ванная комната. И улыбнулась. Кухня, кажется, тоже здесь — если идти дальше, до двери в конце коридора.

Не угадала. Нашла ещё одну комнату, но не кухню. Поскольку дверь здесь была прикрыта так, что оставался узкий просвет между нею и косяком, я заглянула в комнату. Громадная, пустынная. Только компьютерный стол и стул. Оглянувшись, чтобы Костя не застал врасплох, я неуверенно вошла. Одно окно. Прикинув, я подумала, что эта комната, небось, персональный кабинет Кости. Здорово. Надо бы сюда ещё мебели и… Среди строгих расцветок скудной мебели внезапно мелькнуло что-то яркое. Я подошла к столу. И радостно вздохнула: он поставил в рамку для фотографий один из моих рисунков, которые я пересылала ему по Интернету! Тот, где мы вместе! А потом нашла ещё один — тот, который ему очень понравился и который я подписала «Человек-осень»!

Много ли мне для счастья надо!!

Улыбаясь, я вышла из кабинета.

Ходить утром по пустой квартире, постоянно думать, как бы не потеряться в ней — это ощущение из тех, что испытывает человек в незнакомом городе. Один раз я остановилась в коридоре и подумала: а если я и в самом деле не найду комнату-спальню, прибежит ли Костя на мой крик: «Ау! Я потерялась!»?

Кухню с трудом, но нашла. Прикинув примерное расположение комнат и прыская от смеха в кулачок (и правда — не заблудиться бы!), я дошла снова до проходной комнаты и пошла к другому, не сразу обнаруженному коридору. Не кухня, а мечта — решила я, с порога оглядывая единственный старенький стол, в ящичке которого нашлись ложки, вилки и ножи. Рядом со столом три стула, а напротив, у стены — громадный, солидный в своей громадности и гордом одиночестве холодильник. Шкафов с посудой не нашла, как ни искала. Правда, в раковине нашлась мытая посуда. Но это меня уже не интересовало.

Подойдя к холодильнику, я осмотрела его содержимое. Похихикала: одна полка заставлена как раз пустой посудой — самой разнородной! Ни одна тарелка, ни одна чашка не повторялась! И все разнокалиберные… А на других полках… Кажется, Костя предполагал привезти меня сразу сюда. Холодильник был набит и готовыми блюдами, которые только разморозить, и продуктами, из которых надо готовить. Прекрасно. Запомнив примерный набор блюд для завтрака, я со спокойной душой пошла в спальню.

По дороге заметила ещё одну дверь из той же проходной комнаты. Изумлённая — ого, сколько тут всего! — я заглянула в неё. Абсолютно пусто. Очень просторно! И очень светло! Интересно, какое назначение придумал для неё Костя?

Остановившись перед кроватью, я некоторое время размышляла, как бы лечь так, чтобы не разбудить его.

— Ты ещё долго будешь стоять так? Холодно же, — недовольно пробурчал Костя. И откинул одеяло.

Сбросив жакетик, я влетела к нему, под тёплое одеяло, со счастливым смешком. Костя обнял меня, грея и продолжая ворчать:

— Вскочила ни свет ни заря — всю постель выстудила! — И поцеловал в макушку.

— Костя, а ты обычно как встаёшь? Поздно? Рано? — прошептала я ему в грудь.

— Когда как… Если никто не вылетает из-под одеяла, могу и до обеда… В выходные. — Он зевнул и вдруг спросил ясно и чётко: — Это ты меня на предмет чего расспрашиваешь? Шпионишь?

— Ага! Шпионю. Надо же знать, что собой представляет объект моего пристального и постоянного интереса. — Я вздохнула и потянулась потереться носом о его подбородок.

Костя подтащил меня повыше — посмотреть в глаза.

— Ну ладно, — с великой снисходительностью сказал он. — Спрашивай. Чего уж.

— А ты есть не хочешь? — забеспокоилась я. — Может, завтрак приготовить? Вот за завтраком и…

— Не упомяни ты завтрака, — снова заворчал он, — я бы и не вспомнил о нём. Пошли, что ли? Нет… Подожди-ка. Это что на тебе? Где ты её нашла?! Это же моя футболка! А ну-ка — отдавай!

В следующий миг я взвизгнула, когда его руки оказались под футболкой — остывшие на моих согревшихся боках! Щекотно! А этот мужчина-осень понял моё вздрагивание так, что я хочу сбежать! Он набросил на меня одеяло, залез под него сам и, что-то победно рыча, принялся стаскивать с меня, уже хохочущей, личную собственность прямо в этом тёплом и уютном логове! А потом как-то так оказалось, что про завтрак забыли, но не забыли о том, что целоваться можно не только под одеялом. А ещё потом стало ясно, что можно целоваться — и не только на одеяле, которое свалилось, а с ним свалились на пол и мы (ура! Я на Косте!), но ведь мягко! А потом забыли и о мягкости, потому что стало горячо, сладко, а потом ещё горячей, слаще — и взлетающе!!

… А на кухне сидели на одном стуле, потому что Костя присвоил его и присвоил меня, усадив на собственные колени. Уступил лишь вначале, когда я готовила завтрак. И потом мы сидели, кормили друг друга — и целовались… И был момент, когда после моего любопытства о том, что это за такие мягкие полы везде в квартире, мы вдруг оба задумчиво уставились на эти мягкие полы, постепенно и всё шире и шире улыбаясь, а потом взглянули друг на друга — и начали хохотать.

… Вышли из дома только раз — на улицу, на которой он показал мне супермаркет и другие магазины, где можно запасаться продуктами и где мы заодно сразу уж купили для меня пачки альбомных листов и коробки цветных карандашей. Акварельных мелков в обычном магазине, естественно, не было. Но я не переживала: назавтра мы собирались съездить и к его деду — объяснить ситуацию с местом в совете директоров, и к моим родителям — за моими вещами. А карандашей мне теперь должно было хватить надолго.

Правда, опять-таки вечером выяснилось, что, возможно, я не права — насчёт надолго: едва только Костя снова завёл меня в спальню и едва он разделся, а я увидела его великолепное тело… Ну и что, что шрамы после аварии остались. Костя был как бог!.. Как мужчина-Осень! Впрочем, почему — как?… Правда, и то, что моей постоянной и любимой модели не хватило выдержки долго сидеть на кровати, превращённой в подиум. Меня схватили и уволокли снова — на этот раз недалеко, на тот же подиум!

В общем, обо всём он рассказал мне только к вечеру, когда мы валялись на всё той же кровати, и всё было — замечательно и здорово!

— Помнишь, я говорил тебе о синице в кустах и журавле в небе? — спросил Костя. — Ещё до того, как я приступил к разработке тендера (ты уже знаешь про Канаду), мне поступило одно интересное предложение. Здешняя строительная фирма устроила конкурс на место одного из директоров совета. Фирма солидная. Конкурс был чисто практический. Предлагалось вывести из тупика одну из строек. Замороженных. Если бы я даже не прошёл на это место, мне бы заплатили за работу — и неплохие деньги. Привыкай. Я трудоголик (Я проворчала: «А то я не поняла!»). Я взял не одну — две стройки и одну за другой вывел их из кризиса. Одновременно работал с тендером. И чем ближе была поездка в Канаду, тем больше я сомневался, надо ли туда ехать. Я, вообще-то, и домосед неплохой. Пара лет в Канаде — это, конечно, хорошо, но потом возвращаться и начинать всё сначала в фирме деда, привыкая к здешним условиям? Как-то хотелось постоянства, стабильности. Да и с людьми в моей здешней команде я уже свыкся — от фирмы мне дали несколько человек под моё начало. То, что натворила эта дурочка, Вера, оказалось знаком судьбы. Ну и… Я передал свои разработки отчиму.

— Но откуда эта квартира? — изумлённо спросила я, снова оглядывая всё вокруг. — Я ведь понимаю, что она стоит бешеных денег! Четыре комнаты!

— Хм, ты же не думаешь, что я отдал бумаги и расчёты за просто так? — усмехнулся Костя. — Такие расчёты стоят приличных денег — тем более на заграничном рынке. Отчим отвалил мне такую сумму, как и здешняя фирма — за размороженные стройки, что мы с тобой и квартиру спокойно обставим, да ещё и останется. А квартира эта — из первой размороженной стройки. Досталась, естественно, как своему работнику, не по своей цене.

— Подожди… А тебя возьмут в совет директоров?

— Конечно, — с превосходством сказал Костя. — Причём вопрос уже не стоит — «возьмут». Взяли. Глава фирмы оценил не только две размороженные стройки, но и бумаги по тендеру — я показал ему расчёты. Спецов-экономистов в этой сфере не так уж много. А я ещё и практик. В общем, у нас с тобой, кроме сегодняшнего, ещё два дня для того, чтобы обставить квартиру, а потом, надеюсь, теперь у меня будут нормальные выходные каждую неделю — и всё остальное по мелочи: свадьба, там. Ещё что-нибудь — будет уже в процессе.

— Что-о? Ты сказал, свадьба — это мелочь? — изумилась я, привставая над ним, чтобы посмотреть ему в лицо и убедиться, что он говорит это всерьёз.

Всерьёз. Потому что он, с затаённой улыбкой глядя на меня, напомнил:

— Мелочь. Я ведь теперь всегда буду рядом.

И уронил меня рядом с собой, чтобы снова и снова доказывать, что всё мелочь, кроме нас двоих!..

И я не знаю, что лучше этого может быть!..

Хотя… Вечером мы бродили по нашей квартире и, останавливаясь в дверях каждой из комнат, примерно прикидывали, что именно сюда купим из мебели и чем именно станет эта комната. Оказалось, что та комната, которая совсем-совсем пустая, предназначена лично для меня! Решили, что сюда поставим компьютер для меня, чтобы я могла продолжить работу у Порфирия, а ещё здесь будут книжные шкафы для моих любимых книг и для альбомов. Моя рабочая комната — хм. Звучит.

А ещё мне Костя показал заставку в своём компьютере — мою картину с нами!

А ещё он придумал целоваться каждый раз, прежде чем открыть дверь в следующую комнату! На счастье!

И, лишь когда ему позвонили с нынешней работы, я успела позвонить по своему мобильному и оповестить всех, что постоянно буду жить теперь в другом месте, а адрес смогу сказать лишь, когда его узнаю. Меня убедили, что не очень волновались, когда меня утащили с выставки, — зная от деда Кости, кто именно меня уволок. И я успокоилась. Правда, Таня долго допытывалась, скоро ли она сможет прийти ко мне в гости. Я пообещала — через три дня, как только разберёмся с мебелью и как только я сама буду знать, в какой части города теперь живу. Она ещё завистливо вздохнула, как всё романтично получилось — с выставкой и с «похищением»!

А ближе к ночи, когда мы снова лежали утомлённые и счастливые, он сказал:

— Твоя очередь. Что с твоим автописьмом? Ты и правда можешь помочь человеку?

— Сначала я не знала, что могу помочь. — Я помолчала и призналась: — Это твоё лицо меня так напугало, что я решила попробовать нарисовать его ещё раз — только с нормальными, здоровыми глазами. Я не думала, мёртвый ты или искалеченный на моём рисунке. Зациклилась на твоих глазах.

Еле дыша, я приподнялась на локте. Бра в нишах мы ещё не выключили, и ниточка шрама виднелась отчётливей в тенях, в приглушённо осеннем цвете разноцветных ламп. Едва прикасаясь к его коже, я провела пальцами по этой ниточке.

— Столько раз перерисовывала — так эти глаза меня напугали! Только нарисуешь вроде нормальный глаз, а он — раз, и снова… А потом он перестал изменяться в худшую сторону. — Я поцеловала эту ниточку над бровью. — Очень хотелось, чтобы шрам пропал. Но, кажется, есть какой-то предел, который я обойти не могу. Я несколько раз пробовала перерисовать твои портреты, чтобы шрама не осталось. Остался. Тебе… — Я споткнулась и виновато взглянула на него. — Костя, тебе придётся привыкнуть, что я каждое воскресенье буду ходить на Новый Арбат. Я… нужна там.

— Привыкнем, — пробормотал он и притянул меня к себе поцеловать. — Этот твой друг — Женя… Он тоже владеет автописьмом?

От неожиданности я снова привстала на локте. Поразилась.

— С чего ты так решил?

— Девушка, которую ты рисовала в ту ночь… Я заглянул в ваш выставочный зал мельком, но узнал её сразу — на одном из портретов, ближе к двери. Но нарисована она была не в твоей манере — не карандашами. Акварелью. Я — сопоставил. Так что? Я прав?

Подумав, я пришла к выводу: Костя при всей своей скрытности, никому ничего не скажет о Жене, поскольку слишком хорошо знает, почему тот скрывает ото всех свой дар. Да и уважает он чужие тайны, привыкнув хранить собственные. Да и Женю он сам разгадал. Поэтому я свободна от слова, данного Жене.

— Костя, ты только не говори никому, ладно? У Жени немного по-другому. Когда он узнал о моём даре — об автописьме, он тайком начал учиться вызывать эту способность у себя. Занимался по всяким методикам. Только у него не получалось. А совсем недавно вдруг получилось. В общем, мы иногда работаем на пару.

— Алёна…

— Ммм?

— Ещё один вопрос — и спать.

— Давай.

— Почему Женя тебя поцеловал?

Некоторое время я лежала на его руке и улыбалась. Ничего себе — он про этот поцелуй в машине до сих пор помнит!

— Ну, если не хочешь говорить, — лениво и вроде как безразлично сказал мой мужчина-осень.

Показалось — или нет, что в комнате и в самом деле повеяло холодным осенним ветром? Пахнуло лежалыми палыми листьями и промёрзшей на первых морозах землёй?

— Лучше б ты спросил меня об этом завтра, — вздохнула я. — Или ты любишь ужастики на ночь? — Я поудобней устроилась на его плече головой, положила ладонь на грудь и, послушав мягкие толчки его сердца, сказала: — У Жени есть двоюродный брат Валера. Он младше. И недавно был в армии. В тот день Женя начал рисовать автопортрет, а получил рисунок с братом. Увидев, что именно он нарисовал, он примчался ко мне. Он хотел узнать, делала ли я что-нибудь с рисунком, чтобы ты выжил. А узнав, что — да, можно изменить ситуацию, он поцеловал меня. А вечером того же дня, мы оба вытаскивали Валеру — он попал в пожар. Валера жив, возвращается из армии домой, хотя в госпитале ему пришлось пролежать несколько дней. Вот такая история. Тебе придётся смириться с нашей дружбой. Мы помогаем друг другу.

Костя молчал очень долго. А потом ласково провёл по моим волосам бережной ладонью. И довольно тяжело сказал:

— Алёна, прости. Мыслил по инерции. Но теперь, когда знаю всё, даже совестно. Прости, солнышко.

— Прощать нечего, — задумчиво сказала я, вспоминая. — Столько всего переплелось. Да и Женя просил, чтобы я никому не говорила. Это автописьмо всё-таки очень страшная вещь.

— Ничего, — пробормотал он сонно, — я рядом, если что…

Я улыбнулась в темноту — он дотянулся до провода бра и выключил их.

Он прав — и очень даже. Мало того, что я теперь буду видеть его каждый день на законных основаниях, так теперь, как у нормальных людей, у нас будут два выходных в неделю. Мы будем вместе. Все выходные. И он будет ходить со мной каждое воскресенье на Новый Арбат, чтобы уберечь меня от страха перед автоматическим письмом и чтобы помочь преодолеть первоначальный страх перед появляющимся рисунком со смертью или увечьем. А я всегда буду рядом, когда он устанет на своей работе. Он всегда будет возвращаться в его личный — наш личный дом — и знать, что я жду его.

Кажется, больше не о чем мечтать?

Смешно… Чем больше думаешь о будущем, тем больше начинаешь мечтать о чём-то другом. Интересно. Это и есть счастье: когда всё сбылось, думаешь о том, что хочется чего-то ещё?

23

Вместо эпилога

Ага!! Он сказал — два выходных дня в неделю?! Как бы не так!..

Переулок разговаривал-покрикивал, спорил и ругался, смеялся и окликал кого-то, а чуть дальше, сверху, издалека, — что-то залихватское играли гармонисты, снизу же, ближе к нам, слышались тугие звуки электрогитар. Погода серенькая: длинные, беспросветные тучи нависали над городом, и по радио пообещали, что тёплая погода закончится в понедельник. Но пока хорошо — и даже без солнца. Ветер какой-то позёмистый, а листья совсем подсохли и почти выцвели — так и шуршат по сухому асфальту. Разве что кленовые сохранили свои тёплые, а кое-где и те же любимые мной теперь багряные краски… Правда, руки немного мёрзнут, но это ничего — можно в любой момент сунуть озябшие ладошки в карманы куртки. Хоть своей, хоть — человека, сидящего по соседству.

Я осторожно скосилась на мужчину-осень. Он сидел на моём же камне, только спиной ко мне. В одной руке планшетник, в другой — мобильный телефон. По планшетнику, забыв или наплевав, где находится, увлечённо производит какие-то расчёты, а по мобильному время от времени что-то уточняет. Нет, не забывает, где находится: если говорит по мобильному — говорит негромко… И вдруг обернулся — ко мне. Лицо оживлённое, тёмные глаза сияют. Нагнулся чуть в сторону — посмотреть, не занята ли, не рисую ли кого. Понял, что я пока бездельничаю, взялся за моё плечо одной рукой (с зажатым в ней мобильником) притянуть меня к себе и крепко поцеловал. Его мобильник взревновал мгновенно: зазвенел, требуя внимания, и Костя, торопливо кивнув мне, снова отвернулся.

Разворачиваясь на камне к нашим ребятам, я перехватила насмешливый взгляд Жени. Пару секунд хулигански думала: показать ему язык — или не надо. Присмотрелась и поняла, что лучше не надо: покажешь язык ему — кто-нибудь воспримет на свой счёт. Здесь у нас народу много, тесновато. Но потом подумала ещё и, взявшись за мобильный, послала ему эсэмэску: «Я тебе язык показала!» Некоторое время он озадаченно смотрел на меня, а потом взялся за мобильник. «А я не видел!» Быстро отстукала ответ: «А я мысленно!» Женька похлопал на меня зелёными глазами, а потом сдвинул брови, опустил взгляд на свой мобильный и тяжело задумался.

Поняв, о чём он размышляет, я чуть не захохотала: он придумывает, какую бы гадость в ответ сделать — мысленно!

«Думай, думай! — с превосходством опять-таки мысленно заявила я ему. — Тебе полезно! А я пока немного порисую!»

И порисовала. В памяти крепко держалась картинка прошлонедельной давности: быстрое появление Кости в дверном проёме художественной галереи и его же внезапное исчезновение… Для упора я привычно закинула ногу на ногу и для устойчивости положила на колено папку с листами…

«Как мне было душно в той галерее! — размышляла я, быстро работая карандашами и вспоминая тёмно-жёлтый проём — фоновый квадрат для моего мужчины-осени. — И только сейчас я понимаю, что происходило. Может, кто-то скажет, что такое тоже испытывал хоть когда-то в своей жизни: когда кого-то очень сильно ждёшь — зажимаешься в напряге, не хватает воздуха. Отсюда ощущение пыли. А когда желанный человек появляется, тебя отпускает, дышать сразу легче. Особенно, если этот желанный человек — Костя, мужчина-осень… Хотя… Какой-нибудь психолог скажет, что мне не просто не хватало его. Я была напряжена. Поэтому мне не хватало воздуха. Что ж… С какой-то стороны, психолог будет прав, сваливая моё состояние на физические причины… Но мне кажется, даже Женька заметил, как на стенах взлетели все наши рисунки от ворвавшегося в зал ветра…» Фон дверного проёма стал настоящей портретной рамой для мужской фигуры. Я улыбнулась…

И взглянула на Женю: придумал что-нибудь озорное, чтобы ответить мне?

Хм, ему не до мобильного. Он сидел, болтая с подошедшим Михаилом. Кажется, что-то спросил у него, и Михаил махнул рукой в сторону. Проследив его жест, я разглядела Иришку, склонившуюся над коробками с бусами и прочими предметами, украшающими женщин и девушек. Подавив улыбку, я вспомнила: не далее как полчаса назад чуть рассерженный Пашка, уставший от похода по всем рядам, уволок с ярмарки Танюшку:

— Чего смотреть?! Ты хоть что-то купи!

Продавщица, перед которой они стояли, с энтузиазмом закивала. Таня не успела сказать фразу, к которой я привыкла: «Но не сразу же! Я ещё у других не смотрела!», как Пашка ухватил все побрякушки, которые жена поднимала посмотреть, и заплатил за них. Затем, крепко взяв Таню за локоть и попрощавшись с нами, он решительно и увёл мою подружку с места, где она часами была готова стоять, заворожённая. Танюшка сначала сопротивлялась, а потом Пашка (я видела) что-то сказал ей, и подружка вдруг рванула впереди него — теперь уже сама таща его за руку.

Не забыть бы вечером позвонить и узнать, куда это они оба намылились!

А ещё не забыть бы спросить у Кости, почему он так пристально следил за сценой покупки побрякушек.

… А теперь и Михаил привёл Иришку сюда. Потом, чуть позже, девушка призналась, что она не любит многолюдных мест. Если бы в прошлый раз подруга её не привела сюда, она бы и не узнала о таком интересном переулке.

В очередной раз оглянулся Костя, встретился взглядом с младшим братом, кивнул. Обрадованный Михаил опять замахал руками и затем, пооглядывавшись, пошёл к Иришке. Здесь, у продавца фигурок из пластика, они застряли надолго.

Я вытащила следующий лист, соображая, что же или кого нарисовать на этот раз. Если честно, сегодня мне не очень хотелось долго сидеть на Арбате. Манил вернуться дом — новая квартира, в которой была расставлена, но ещё не освоена в понедельник и во вторник купленная мебель. А ещё тем более не хотелось здесь оставаться, что после Арбата мы решили пройтись по магазинам, чтобы вместе выбрать покрывала на диваны и на кресла. А в следующий раз Костя пообещал экскурсию по магазинам, где можно купить шторы и занавески!.. Я глубоко вздохнула от наплыва счастливой волны! Господи, как это, оказывается, здорово — своими руками (ну, пусть не совсем своими) обставлять жилище, в котором собираешься жить долго и счастливо!

Новоселье мы уже отпраздновали. К нам пришли мои родители и Костины дед, мать и Михаил. Мама Кости мне понравилась: несмотря на возраст, она оказалась лёгкой и стремительной — теперь понятно, в кого Костя! С моей мамой они сошлись быстро — причём это была заслуга Елизаветы Петровны. Мама-то у меня немного замкнутая, её не сразу растормошишь… Но главное в этом праздновании новоселья, конечно же, были глаза Константина Павловича! Именно в этот вечер я поняла, как он был твёрдо и несокрушимо уверен, что без поддержки со стороны его старший внук останется бездомным «нищим бездельником»! С одной стороны, деда Кости я понимаю: старший его внук (особенно на фоне общительного болтушки младшего) как бывалый разведчик. Не то что слова лишнего не скажет — вообще молчун! Но с другой — Константин Павлович привык, что внук на его иждивении, пусть и работает в семейной фирме. Но с третьей… Неужели, видя, как (!) работает его внук, трудно было догадаться, что Костя… В общем, другого слова не нашла. Воспользуюсь тем, которое употребил сам Костя, — трудоголик!

Мой мужчина-осень, мне показалось, разгадал мысли деда, но весь вечер оставался спокойным и внимательным к гостям.

… Возможно, пока для меня всё внове, поэтому меня не раздражает, что мой будущий муж постоянно занят мыслями о работе. Но я уже твёрдо дала себе слово: никогда и ни при каких обстоятельствах не упрекать его тем, что работа для него на первом месте. Потому что так и должно быть. Он не умеет просто отдыхать — разве что в движении. И, подозреваю, что для него работа не просто увлечённость. Это его любимая игрушка. А отнимать у мужчины любимую игрушку чревато последствиями. Тем более у мужчины-осени, известного своим стремительным шагом и немедленным действием.

Мне же везёт в любом случае. Я люблю похозяйничать в доме. Он любит вечерами посидеть дома и поработать в уже освоенном кабинете, где его почти всегда окружают фотографии с моими работами, а главное — и сами работы, бережно засунутые персонально им в лично подобранные оправы… Выяснилось, что это здорово, когда он возникает на пороге кухни — тёмные глаза усталые, но постепенно оживают, когда он начинает принюхиваться к аппетитным запахам и блаженно улыбаться мне, а я — улыбаюсь ему ответно, потому что не отозваться на эту невозможно мальчишескую улыбку просто нельзя!..

… Посидев немного в этой многоголосице и хмыкнув, я поняла, что хочу на этот раз нарисовать не Костю, а Женьку. Очень уж он в заманчивой позе сидел — боком ко мне, чуть согнувшись, и что-то сосредоточенно говорил по телефону… Не сразу я заметила, что взяла из коробки, кроме простого мягкого, чёрный карандаш…

Выпадение из реальности было мгновенным.

Захлопав глазами, промаргиваясь, будто после долгого тяжёлого сна, я рассеянно взглянула на готовый рисунок, который я не помнила, когда успела нарисовать. Пальцы похолодели. Простым карандашом я быстро набросала небрежные линии, вылепившие узнаваемую фигуру Жени, сидящего на камне — всё так же чуть ссутулясь. Но сильными, с нажимом на бумагу чёрточками я заштриховала чёрным карандашом весь белый фон вокруг него! Что это? Что происходит?!

Кажется, я громко втянула воздух сквозь зубы.

— Что случилось, Алёна? — встревоженно спросил Костя, мгновенно вставший с места и шагнувший вперёд, чтобы закрыть меня от толпы.

— Не понимаю, — прошептала я и протянула ему рисунок. — Я рисовала Женьку… И вдруг… Но ведь это вокруг него. С ним самим — ничего. Не понимаю…

Обеспокоенно всматриваясь в рисунок, Костя некоторое время хмурил брови, а потом взглянул на Женю. Тот продолжал говорить по мобильному.

Я встала рядом с Костей, пытаясь высмотреть, откуда может прийти беда.

— Мне кажется, с Женькой всё в порядке, но рядом с ним… — напряжённо сказал Костя. — Как ты думаешь, он сможет защититься, если… Смотри — слева…

Два парня и девушка медленно пробирались между художниками, весело, а порой насмешливо комментируя выставленные портреты и примериваясь, к которому из художников напроситься на рисование собственной физиономии.

— Алёна…Бейсболка, — вдруг сказал Костя и ткнул пальцем в мой рисунок.

Приглядевшись, я и в самом деле увидела в верхнем углу очертания шапочки с длинным козырьком, которую только что заметила на одном из парней. Этот как раз шёл впереди всех и вот-вот должен подойти к Жене… Смутно мелькнуло перед глазами: я рисую Михаила — на рисунке появляется Костя; а потом мелькнуло и воспоминание, как об этом сказал Женя: он рисовал автопортрет, а увидел своего брата.

Ещё пара метров — и парень в бейсболке увидит листы Жени.

Я схватила мобильный.

— Что? — недовольно спросил Женя, глядя на асфальт под ногами.

— Женя, немедленно иди сюда!

— Что ещё придума…

— Бегом!

Он наконец обернулся к нам, увидел, что мы вдвоём смотрим в его сторону, и поднялся с камня в тот момент, когда парень в бейсболке очутился среди его рисунков и начал внимательно присматриваться к ним.

Женя оглянулся на своё место, но не успел ничего сказать.

— Встань за Костей! Быстро! — испуганно сказала я. — Да побыстрей!

— Эй, кто тут хозяин вот этих? — громко спросил парень в бейсболке, не разгибаясь, на наше счастье, от портретов Жени.

Пока друзья Жени оглядывались в поисках художника, который только что был рядом, я поспешила к незнакомцу и, не давая открыть рот тем, кто уже хотел сказать, выпалила:

— Его срочно вызвали! — и быстро посмотрела на знакомых ребят. Те удивлённо подняли брови. Но кое-кто видел, как мы с Костей звали Женю, после чего он пропал, и сообразили, что бразды правления ситуацией лучше пока отдать мне. — Но вы не бойтесь, — уже спокойней сказала я. — Здесь художников много — выбор большой, так что…

— А ты? — пальцем приподняв козырёк кепки и насмешливо разглядывая меня, спросил парень. — Нарисуешь портретик?

Только хотела сказать, что я не профессиональный художник и что ему могут не понравиться мои примитивные рисунки, как вдруг вспомнила, что рядом со мной — весомая отмазка! И, мило улыбнувшись, объяснила:

— Если муж разрешит — тогда буду.

Костя подошёл ко мне со спины, обнял, прижимая к себе (я, не оглядываясь, сразу вцепилась в его руки — надёжно!), и самодовольно сказал:

— Угу.

Парень, кажется, разглядел на наших пальцах обручальные кольца и разочарованно отвернулся от нас, а мы не сразу, осторожно повернулись к Женьке, который сидел на корточках, прячась за нашим камнем, и внимательно рассматривал густо заштрихованный чёрным карандашом рисунок.

— Как ты думаешь — что это? — снова встревоженно спросила я.

— Ну, я на рисунке жив, здоров… — медленно сказал Женя. — А этот появился в бейсболке среди чёрного. А что, если… Костя, у тебя время ещё есть?

— Выходной — сколько угодно могу работать и здесь, — сказал Костя и улыбнулся. — Если только не забежать погреться кофейком где-нибудь. (Я машинально выдохнула ртом и проследила за быстро исчезающим прозрачно-белым облачком пара. Мда… Кофеёк сейчас — это здорово!) Что придумал?

— Сейчас перезвоню нашим: пусть сделают скидку побольше этому парню — я ребятам доплачу потом. Но только бы не упустили его — нарисовали бы, — вслух рассуждал Женя, быстро сообразив ситуацию. — А мы с Алёной попробуем нарисовать его одновременно. Я спрячусь подальше, чтобы он меня не заметил. Да и чего меня замечать, если он не знает, кто я… А Алёна будет писать его с этого места. Я скажу ребятам, чтобы его повернули к ней лицом. Что-то мне кажется… — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Думаешь — это предупреждение? — задумчиво сказала я. — Было бы здорово. Тогда те, кому грозит опасность, не будут сердиться, что им не дают их же портретов. Костя, ты согласен подождать?

Он посмотрел на камень и кивнул.

— Приступайте. А я тут за вами пригляжу.

Не очень-то прячась (парень ведь и в самом деле не знает в лицо не знает, чьи рисунки рассматривал), просто не оборачиваясь, Женя, серьёзный и собранный, как никогда, быстро ушёл чуть в сторону. С собой, чтобы ему не возвращаться к своему месту, мы дали ему мою папку и несколько чистых листов. Карандаш у него был свой — машинально взял, когда мы его позвали к себе.

— Знаешь, что самое интересное? — пробормотала я, пристраивая сумочку на колени вместо опоры папки — для листов. — А ведь этот парень шёл именно к Женьке. Хороших портретистов на курсе у Женьки много. И он сам говорил, что не очень охотно рисует портреты. Конёк у него всё-таки акварель… Спросить бы Михаила, шёл ли он целенаправленно именно ко мне…

— Они как будто за помощью к вам идут, — тихо подытожил Костя, приглядываясь к парню в бейсболке, который уже сидел на камне, а кто-то из предупреждённых однокурсников Жени начал его рисовать. — Или их тянет именно к вам. Подсознательно. Ты позволишь посидеть рядом? Посмотреть, как это будет?

— Он ещё спрашивает, — проворчала я, отодвигаясь.

Он сел, но не просто рядом, а положил одну руку на плечо мне — так, что я словно в кресле оказалась — в мягком и тёплом.

Я взглянула на «натурщика». Тот сидел всего метрах в пяти от нас. И, видимо, ему сказали, что сидеть может спокойно и свободно. Поэтому он время от времени посматривал по сторонам, а однажды даже к нам с Костей повернулся — улыбнуться. Его друзья тоже позировали ребятам неподалёку.

Кончик карандаша коснулся белой бумаги. Бейсболку парень снял, и я неуверенно провела первые линии его лица, собираясь затем заняться его длинноватыми волосами, которые сразу начал трепать ветер…

… Кто-то сильно держал мои руки и не давал двигаться. От испуга и неожиданности я начала вырываться из рук неизвестного.

— Отпусти! Ты что?!

— Пришла в себя? — тихо спросил Костя, крепко обнявший меня — и так, будто спрятав меня всем своим телом. — Точно — пришла? Сиди смирно — я пошёл к Женьке. Кажется, у него то же самое. Э, нет. Лист я забираю с собой. Пока не вернулся — не смей рисовать его. Ясно?

— Ясно, — прошептала я ошеломлённо. Но сидела на месте недолго — быстро вскочила с камня и побежала за Костей. Мне необходимо было увидеть, как выглядит человек в момент автописьма. Как выглядит человек, который рисует смерть. Рисунка моего я не видела ещё, но сообразила сразу, что именно там получилось и почему Костя так резко вывел меня из автописьма.

Женя сидел на скамье, неподалёку от своих ребят. Здесь было много кустов шиповника, уже облетевших, хотя кое-где всё ещё цвели на корявых ветках сладко пахучие маленькие розы бледно-малинового цвета.

Чуть обогнав Костю, но взяв его за руку, я подошла с ним к скамье.

Молодой художник сидел, глядя на натурщика отстранённо. Неподвижные зелёные глаза словно заледенели на одной точке. Не на бумаге. Но руки… Они двигались так, что при общем бесстрастии Жени казалось — живы лишь они. Выглядел он мало того что странно, так ещё и даже пугающе. В общей толчее этого пока никто не замечал, но ведь на него в любой момент обратить внимание могут!

Неужели и я так выгляжу, когда меня застаёт автоматическое письмо?!

Костя облизал губы, остановился, снова повелительно кивнув мне стоять на месте. Затем приблизился к Жене и легко ударил ребром ладони по его кисти. Секунды… Пальцы Жени разжались будто сами. Карандаш выпал и, ударившись о землю, рикошетом отлетел куда-то под ближайший камень. Рука с распяленными пальцами застыла в воздухе. Левая продолжала сжимать листы.

Холодные глаза Женьки будто облились жизнью. Он заморгал — и я вспомнила, что делаю то же самое, когда уходит состояние автописьма. Неужели в этом состоянии глаза не моргают и поэтому сохнут? Из-за этого кажутся колючими…

— Жень, — тихо позвала я, присаживаясь рядом. — Ты как?

Костя, чем-то раздражённый, сел рядом со мной и высказался:

— Так нельзя! Вы оба в таком состоянии беспомощны. А если кто-нибудь подойдёт и что-нибудь с вами сделает? Дураков на свете много! Ну ладно — Алёна под моей защитой, а ты? Нужен кто-то, кто бы тебя сторожил во время автописьма!

— А кому довериться? — хмуро спросил Женя, разглядывая рисунок.

Я тоже осторожно вытянула из пальцев Кости свой лист.

И мгновенно перевернула его. Не хочу видеть такого! Не хочу!

— Сложный случай, — уже спокойней сказал Женька, морщась от жалости. — Наверное, опять авария. — А потом потряс кистью. — Чёрт… Больно. Это ты как?

— По точкам бил, чтобы карандаш упал, — отозвался Костя. — По Алёне понял, что просто так тащить — будешь сопротивляться.

— Если б ты сам не узнал, что у меня тоже автописьмо… — вздохнул Женя. И пожал плечами. — Нет у меня никого, кому довериться можно в этом деле. Способность ведь эта редкая… Алёну, что она скрывает её, я понимаю. Но… Нет, не знаю, кто может помочь. Разве что будем с Алёной по отдельности рисовать…

— Не пойдёт, — спокойно сказал Костя. — Сегодня у Алёны, считаю, был прорыв в этой способности. Она предугадала, кто именно погибнет. И предугадала, к кому подойдёт будущая жертва. А если в следующий раз к вам подойдут двое? И вы будете сидеть, одновременно погружённые в автописьмо? Скрыть не сможете — тем более от своих однокурсников. Если при вас не будет кого-то рядом. Алёну теперь я точно одну на Арбат не отпущу. А ты, Женя…

— Знаю, кому можно довериться, — задумчиво сказала я, глядя поверх разноголосой толпы на тёмно-серое, быстро двигающееся небо. — У нас есть Михаил. Он знал всё с недавнего времени. Пришёл ко мне выяснять отношения. Вера настроила его, что я ведьма и заколдовала тебя, Костя. Мама знала, что я приду вот-вот, и предложила ему подождать меня в моей комнате. Михаил увидел твои портреты и портреты Валеры. И догадался, что мы спасаем людей. Жень, он тебе хоть раз проговорился про меня?

— Нет. Не было, — удивлённо сказал Женька.

— Вот и я о том же… Он вроде болтун, но тайны хранить умеет. Мы расскажем ему про тебя и о проблемах, связанных с состоянием автописьма. Вы будете договариваться, когда приходить на Арбат. Он будет тебя сторожить. Пока.

— В смысле — пока? — насторожённо спросил он.

— Ну, я девушка романтичная, — легкомысленно сказала я. — Возможно, у тебя появится подруга, которой ты сможешь довериться во всём — не только в автописьме. Тогда Михаилу не надо будет тебя охранять. Вот и всё. — И улыбнулась ему.

Женька пожал плечами и неуверенно усмехнулся.

Мы договорились, что начнём работать с парнем в бейсболке сразу же, как будет свободное время и дома. И распрощались с ним. Жене ещё надо было втихаря забрать свои вещи пока тот парень не ушёл. А мы пошли вниз, к площади, где Костя оставил свою машину. По дороге Костя вдруг обернулся к небольшому кафе.

— Хочешь мороженого?

— Ммм… Не знаю.

— Значит — хочешь. Бери ключи и иди к машине. Я догоню.

Стоя у машины, я затаённо вздохнула, задумчиво проведя ладонью по мокрой от мелкой мороси крыше. Сегодня выходной, а завтра Косте — на работу. Как он воспримет, что сегодня день и вечер пойдёт не определённой, уже сложившейся в нашем доме традиции? Что я буду нервничать, психовать и, возможно, даже плакать от злости, что портрет парня в бейсболке сопротивляется моему желанию помочь этому человеку?

Размышляла я недолго.

Мою застывшую на крыше машины ладонь неожиданно обвеяло ветром и обсыпало мелкими разноцветными листьями. Я взяла один — ядрёно-жёлтый кленовый лист с багряной обводкой по краям. И обернулась.

Костя стоял рядом и задумчиво смотрел на меня, будто забыв о мороженом в руках.

— Помнишь, как я тебе помогал с рисунком Иришки? — всё так же задумчиво спросил он. — Держал за руки, обнимал? Тогда же очень быстро всё произошло. Ты ведь меня не будешь отталкивать, если я тебе буду помогать и сейчас? Алёна, скажи! Мне хочется, мне интересно помочь этому парнишке!

— Мне хочет помогать сама осень! — смеясь, с облегчением сказала я. — Разве я могу хоть в чём-то отказать мужчине-Осени? Ой… — «Особенно, когда он так целуется!» Последнее, конечно же, я уже могла только додумать!

Content

Джиллиан
Осенние

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23