Дуглас Кеннеди

ПЯТЬ ДНЕЙ

Посвящается Кристине

«Надежда окрыленно

Давно во мне живет.

Беспечно, просветленно

На жердочке поет».[1]

Эмили Дикинсон

ЧЕТВЕРГ

Глава 1

Раковую опухоль я увидела сразу. Она бросалась в глаза. Как всегда, я резко втянула в себя воздух, сознавая, что это — начало конца.

Опухоль имела форму одуванчика. Порой новообразования такого типа похожи на недорогие рождественские украшения — на дешевую звездочку с неровными краями. Эта напоминала цветок с облетевшими лепестками и отличалась коварным игольчатым строением — «спикулярной структурой», как выражались рентгенологи.

Спикулярный. Впервые услышав это слово, я полезла в словарь и выяснила, что происхождение у него зоологическое: спикула — это мелкий игловидный структурный элемент скелета некоторых беспозвоночных, в частности губок (я и не подозревала, что у губки есть скелет). Однако понятие «спикула» присутствовало еще и в астрономии, и означало оно недолговечный копьеобразный столб горячего газа, выбрасываемый из хромосферы в солнечную корону.

Это последнее определение неделями не давало мне покоя. Слишком уж точно оно отражало суть заболевания. Бывает, что спикулярная раковая опухоль — как та, на которую я сейчас смотрела, — существует многие годы, десятки лет. Но, едва возникнув, она становится подобна вспышке пламени, которое сжигает все на своем пути, требуя к себе полного внимания. Если пламя не заметить и не погасить на ранней стадии, оно возомнит себя не просто огненной струей, а сверхновой мини-звездой, которая, демонстрируя напоследок свою пиротехническую мощь, разрушает вселенную, ее приютившую.

Вне сомнения, все шло к тому, что спикулярная опухоль, на которую я смотрела, вскоре должна взорваться — и, взорвавшись, она уничтожит человека, в легком которого закрепилась.

Еще один ужас в бездонной копилке ужасов, наполнявших мои рабочие будни с девяти до пяти.

И нынешний день обещал быть непростым. За час до того, как передо мной на экране возникла эта спикулярная раковая опухоль, я делала КТ девятилетней девочке по имени Джессика Уорд. Согласно истории болезни, она страдала парализующими головными болями. Врач, наблюдавший девочку, направил ее к нам, чтобы исключить «проблемы неврологического характера» — «опухоль головного мозга», на языке врачей. Отец девочки — его звали Чак, — тихий жалкий мужчина тридцати пяти — тридцати шести лет с грустными глазами и желтыми зубами, свидетельствовавшими о его пристрастии к курению, сказал, что работает сварщиком на судостроительном заводе в Бате.

— Мама Джесси ушла от нас два года назад, — сообщил он мне, пока его дочь переодевалась в больничную сорочку в специальном помещении рядом с рентген-кабинетом.

— Умерла? — уточнила я.

— Если бы. Эта стерва — простите, что выражаюсь, — сбежала с парнем, с которым работала в аптеке «Райт эйд» в Брансуике. Они живут в каком-то трейлере в Бестине. Это на Флоридском «отростке». Знаете, как там называют это место? Ривьера для деревенщин. Это мне приятель один сказал. У Джесси головные боли начались после того, как ее мама исчезла. С тех пор она ни разу не навестила Джесси. Разве это мать?

— Ей повезло, что у нее такой отец, как вы, — заметила я, стараясь успокоить мужчину: он сильно нервничал, хотя и пытался это скрыть.

— Она — все, что у меня есть, мэм.

— Меня зовут Лора, — представилась я.

— И если окажется, что она серьезно больна… врачи ведь просто так не направляют девочек на компьютерное обследование…

— Я уверена, ваш доктор просто хочет исключить нежелательные варианты, — отвечала я отработанным годами бесстрастным голосом.

— Говорите как по писаному. Вас учат такому обращению с пациентами, да? — Страх в его голосе, как мне это часто случалось наблюдать, вытеснял гнев.

— В общем-то, вы правы. Мы обучены тому, чтобы пытаться успокоить пациента и не говорить лишнего. Потому что я рентген-лаборант, а не рентгенолог-диагност.

— Теперь вы забрасываете меня умными словечками.

— Я работаю с аппаратурой, делаю снимки. Рентгенолог-диагност — это врач, который затем изучает сканограмму, смотрит снимки.

— И когда можно будет с ним поговорить?

Никогда. Рентгенолог-диагност — фигура закулисная. Он анализирует сканограммы, рентгенограммы, томограммы, эхограммы, но редко встречается с пациентами.

— Доктор Харрилд поговорит непосредственно с лечащим врачом Джесси, и, я уверена, вас сразу же проинформируют о том, есть ли…

— Вас специально учат разговаривать, как робот? — Едва эта реплика сорвалась с уст отца девочки, он тут же раскаялся. — Простите, я был не прав.

— Все в порядке, не волнуйтесь, — сказала я все тем же бесстрастным голосом.

— Вы обиделись.

— Вовсе нет. Я понимаю, как это все для вас, должно быть, тяжело, вы очень обеспокоены.

— Теперь вы снова говорите заученными фразами.

Из раздевалки вышла Джесси — оробевшая, напряженная, растерянная.

— Будет больно, да? — спросила она меня.

— Мы сделаем тебе укол, введем в кровь краситель, чтобы можно было увидеть, что происходит у тебя внутри. Но краситель безвреден…

— А укол? — На лице девочки был написан испуг.

— Чуточку кольнет в руке, и сразу все пройдет.

— Обещаете? — Она пыталась храбриться, хотя, будучи совсем еще ребенком, толком и не понимала, зачем она здесь, для чего все эти медицинские процедуры.

— Будь настоящим солдатом, Джесс, — сказал ее отец, — а по дороге домой мы купим тебе Барби, какую ты хотела.

— Честный уговор, — одобрила я, а про себя подумала: не слишком ли я их обнадеживаю?

Я уже шестнадцать лет работала рентген-лаборантом, но до сих пор все процедуры, связанные с обследованием детей, вызывали у меня страх. Я всегда боялась первой увидеть результаты. А они слишком часто оказывались плохими.

— Это займет десять — пятнадцать минут, не больше, — сказала я отцу Джессики. — Здесь есть холл для ожидания. Там кофе, журналы… Это несколько шагов по коридору…

— Я на улице подожду.

— Это потому что ты по сигарете соскучился, — сказала Джессика.

Ее отец подавил глуповатую улыбку:

— Дочка слишком хорошо меня знает.

— Я не хочу, чтобы папа умер от рака.

Отец ее мгновенно помрачнел. Я видела, что он отчаянно пытается контролировать свои эмоции.

— Давай отпустим папу. Пусть подышит свежим воздухом.

Я завела Джессику в комнату с установкой, а сама повернулась к ее отцу. Тот плакал.

— Я знаю, как вам тяжело, — сказала я. — Но пока диагноз не поставлен…

Он просто покачал головой и пошел к двери, доставая сигареты из кармана рубашки.

Я вернулась к Джессике. Та со страхом таращилась на компьютерный томограф. Я понимала ее беспокойство. На вид это грозная установка, зловещая. Она представляет собой большой широкий обруч с двумя емкостями фантастического вида, содержащими чернильную жидкость. Перед обручем — узкая койка, больше похожая на гроб (только с подушкой). Такое зрелище даже во взрослых вселяло панику. Так что реакция Джессики меня ничуть не удивила.

— Я должна залезть туда? — спросила Джессика, поглядывая на дверь, будто хотела убежать.

— Это совсем не страшно. Ляг на койку. Специальное устройство поднимет тебя в установку. Обруч сделает снимки, какие нужны доктору… и все. Глазом не успеешь моргнуть, как мы закончим.

— И больно не будет?

— Давай-ка ложись, — сказала я, подводя девочку к койке.

— Я к папе хочу.

— К папе пойдешь через несколько минут.

— Обещаете?

— Обещаю.

Джессика забралась на койку.

Я подошла к ней, держа в руке трубку, подсоединенную к капсуле с чернильной жидкостью. Ладонью я прикрывала иглу для внутривенных инъекций, которая пока еще была в стерильном колпачке. Никогда не показывайте пациенту иглу для внутривенных инъекций. Никогда.

— Замечательно, Джессика. Я не стану обманывать тебя и говорить, что введение иглы в руку безболезненно. Но больно будет всего лишь мгновение, а потом все пройдет. Вообще никакой боли.

— Обещаете?

— Обещаю. Правда, возможно, несколько минут тебе будет жарко.

— Но жечь не будет, да?

— Нет, что ты. Никакого жжения.

— Я хочу к папе.

— Чем скорее мы закончим, тем быстрее пойдешь к папе. Так, а теперь слушай меня. Закрой глаза и думай о чем-нибудь приятном. У тебя есть любимый домашний питомец, Джессика?

— Песик.

— Закрой глаза, пожалуйста.

Девочка повиновалась.

— Что за песик?

— Кокер-спаниель. Папа подарил на день рождения.

Я протерла ее руку на внутреннем сгибе локтя жидким анестезирующим средством.

— Иголка уже вошла? — спросила Джессика.

— Еще нет. И как же зовут твоего песика?

— Таффи.

— Он делает глупости? Расскажи о чем-нибудь смешном.

— Однажды он съел целую тарелку пастилок.[2]

— Как ему это удалось?

— Папа оставил конфеты на кухонном столе, он любит жарить их на огне на Рождество. А потом Таффи откуда-то выскочил и…

Джессика засмеялась. Вот тогда-то я и ввела иглу ей в руку. Она вскрикнула, но я продолжала расспрашивать ее про собаку, а сама тем временем закрепляла иглу на руке пластырем. Потом, сказав, что выйду из комнаты на несколько минут, я спросила:

— Все еще больно?

— Нет. Но я чувствую иглу.

— Это нормально. Теперь лежи смирно и дыши глубоко-глубоко. Глаза не открывай. Вспомни что-нибудь смешное, например, как Таффи поедал пастилки. Договорились?

Девочка кивнула, не открывая глаз. Стараясь двигаться бесшумно, я быстро перешла из процедурной в так называемую техническую комнату. Это — кабина с набором компьютеров, вращающимся стулом и длинной панелью управления. Подготовив пациента, я теперь собиралась приступить к самому каверзному этапу процедуры сканирования: расчету времени. Вводя в компьютер необходимые данные, я, как обычно, почувствовала напряжение, которое, несмотря на мой немалый опыт работы в этой области, неизменно возникает у меня каждый раз при проведении таких процедур. Теперь главное — с точностью до секунды рассчитать каждый свой шаг. Через мгновение нажатием кнопки я приведу в действие высокоскоростную систему впрыска, которая введет восемьдесят миллиграммов высококонтрастного йодосодержащего препарата в вены Джессики. После у меня останется менее пятидесяти секунд — точнее, сорок две секунды, если учесть малые габариты девочки — на то, чтобы начать сканирование. И точный расчет времени решает все. Йод создает контраст, что позволяет получить полное, почти объемное изображение всех костей, мягких тканей и внутренних органов. Однако йод сначала поступает в сердце, потом — в легочные артерии и аорту, после — разносится по всему организму. И как только контрастное вещество попадает в вены, наступает венозная фаза. Начнешь сканирование на несколько секунд раньше наступления венозной фазы, и все насмарку: контрастное вещество не успело накопиться в венах, а значит, мы не получим изображения, которые нужны рентгенологу для постановки точного диагноза. Начнешь сканирование чуть позже, концентрация контрастного вещества, возможно, будет слишком велика. Вот почему этот крошечный период времени до сих пор вселяет в меня страх, хотя я проводила сканирование тысячи раз. Если я неверно рассчитаю время, пациенту придется снова проходить обследование через двенадцать часов (не раньше), да и рентгенолог будет не очень доволен. Вот почему в эти решающие секунды перед началом сканирования я всегда до предела напряжена и охвачена сомнениями. Все ли я правильно подготовила? Верно ли оценила соотношение между скоростью распространения йода и физическими данными пациента? Не положилась ли я в чем-то на волю случая?

Я боялась ошибок в своей работе. Потому что они дорого обходились пациентам. Потому что они травмировали людей, которые и без того были напуганы, пытаясь совладать с чем-то для них непонятным, что, возможно, являлось смертельной болезнью.

Особенно мне становилось страшно, когда на том столе, в том «гробу», оказывался ребенок. Ибо, если новости были плохими, если изображения, возникавшие передо мной на экране, указывали на нечто катастрофическое… я всегда это скрывала, всегда надевала маску профессиональной бесстрастности.

Но дети… дети с раковыми заболеваниями… это было страшнее всего. Я расстраивалась в десять раз сильнее, потому что сама мать. Потому что у меня всегда сразу же возникала мысль: а если б это были Бен или Салли? И хотя они оба уже подростки, оба ищут свой путь в жизни, для меня они всегда будут моими детьми — отсюда и вечная открытая рана. Таковы странные особенности моей работы. Перед пациентами, коллегами, родными я — само воплощение бесстрастного профессионализма (Салли однажды сказала своей подруге, зашедшей к нам домой после школы: «Мама целыми днями смотрит на опухоли и при этом всегда кажется веселой, неунывающей… странно, да?»), но с некоторых пор я стала остро реагировать на чужое горе. Если раньше, когда я видела на своих экранах ту или иную патологию организма, мне удавалось не думать о том, какие кошмары обрушатся на человека, лежащего на столе, то последние несколько месяцев они просто не шли у меня из головы. Буквально на прошлой неделе я делала маммографию учительнице одной местной школы, той самой, в которой учились Салли и Бен. Годом раньше, как я знала, она наконец-то вышла замуж и в сорок два года забеременела, о чем она поведала мне с огромным волнением. Увидев узелок в ее левой груди, я мгновенно поняла, что у нее рак второй степени (что позже подтвердил доктор Харрилд), а после работы я поехала на мыс Пемакид, вышла на пустынный берег и, не замечая осеннего холода, безутешно проплакала целых десять минут, все время недоумевая, почему чужие несчастья стали цеплять меня только теперь.

В тот вечер за ужином в разговоре с Дэном я упомянула, что делала маммографию женщине моего возраста (город у нас маленький, поэтому я ни в коем случае не называла имен людей, которые были у меня на приеме).

— И, когда я увидела уплотнение на экране и поняла, что это злокачественная опухоль, мне просто пришлось уединиться, потому что я не могла совладать с собой.

— Какая стадия?

Я ответила.

— Но ведь вторая стадия — не четвертая, — заметил Дэн.

— Да, но, возможно, ей все равно придется удалять молочную железу, ведь опухоль граничит с лимфоузлами.

— Ба, да ты отличный диагност, — сказал Дэн — вроде бы сделал комплимент, но сколько иронии.

— Дело в том, что со мной это уже не впервые. На прошлой неделе я обследовала одну грустную маленькую женщину. Она работает официанткой в каком-то кафе на трассе № 1. У нее на печени злокачественная опухоль. И я опять не выдержала.

— Сегодня ты прямо как на исповеди.

— И что это значит?

— Да так, ничего, — ответил он, но опять каким-то неопределенным тоном. И вообще, в последнее время мне стало трудно понимать Дэна.

Дэн — это Дэн Уоррен. Мой муж, с которым я живу в браке двадцать три года. Последние полтора года с лишним он сидит без работы и подвержен резким перепадам настроения. Вот и сейчас, съязвив, он тут же добавил:

— Эй, даже лучшие летчики-истребители время от времени теряют самообладание.

— Я не летчик-истребитель.

— Зато ты — лучший рентген-лаборант в клинике. Это все знают.

Кроме меня. И уж тем более сейчас, думала я, усаживаясь перед рядами мониторов и глядя на Джессику. Она лежала на столе, зажмурившись. Губы дрожат, лицо мокрое от слез. Всем своим существом я порывалась броситься к девочке, успокоить ее, но это, я понимала, лишь продлит ее мучения. Лучше уж скорее провести обследование и отпустить ее. Включив микрофон, подсоединенный к динамику в процедурной, я сказала:

— Джессика, я знаю, что для тебя это все очень необычно, ты напугана. Но обещаю: больно не будет, мы закончим через несколько минут. Хорошо?

Все еще плача, она кивнула.

— А теперь закрой глаза, думай о Таффи и…

Я нажала на кнопку, приведшую в действие систему автоматического впрыска. На экранах появился таймер. Я тут же устремила взгляд на Джессику. Ее щеки внезапно покраснели, потому что йодосодержащее контрастное вещество попало в кровоток, и температура ее тела повысилась на два градуса. Запустилась программа сканирования, стол-транспортер поднялся вверх. Перемещение по вертикали напугало Джессику, она вздрогнула от неожиданности. Я схватила микрофон:

— Джессика, не волнуйся. И лежи смирно, пожалуйста.

К моему огромному облегчению, она в точности выполняла все мои указания. Ложе достигло уровня обруча. Пролетели двадцать восемь секунд. Стол начал задвигаться в обруч. Остановился. Прошло тридцать шесть секунд. Маленькая головка девочки находилась в кольце обруча.

— Молодец, Джессика, умница. Только не шевелись.

Сорок четыре секунды. Сорок шесть. Мой палец лежал на кнопке сканирования. Я заметила, что он дрожит. Сорок девять. И…

Я нажала кнопку. Сканер заработал. Бесшумно. Абсолютно неслышно для пациента. Инстинктивно я закрыла глаза и тотчас же открыла их, когда на двух экранах передо мной появились первые изображения. Снова закрыла глаза, страшась увидеть тень, обесцвеченное пятно, узел, которые мой натренированный глаз заметит мгновенно. Это было бы выше моих сил.

Но профессионализм возобладал над страхом. Мои глаза распахнулись сами собой. И я…

Ничего не увидела.

По крайней мере, это то, что в первое мгновение зарегистрировал мой возбужденный взгляд.

Ничего.

Я принялась внимательно изучать изображения, пристально всматриваясь в каждый контур, в каждую скрытую трещинку в обоих полушариях головного мозга. Так полицейский обследует все углы на месте преступления, выискивая некую невидимую улику, которая может полностью изменить криминалистическую картину преступления.

Ничего.

Для пущей верности я в третий раз пробежала глазами срезы, убеждаясь, что я не упустила важных деталей, и одновременно удостоверяясь, что концентрация контрастного вещества на должном уровне и четкость изображений соответствует требованиям доктора Харрилда.

Ничего.

Я шумно выдохнула и спрятала лицо в ладони, только теперь почувствовав, как гулко колотится у меня в груди сердце. Словами не передать, как я обрадовалась, что на снимках головного мозга Джессики нет ничего такого, что указывало бы на злокачественное новообразование. Но сам факт, что внутреннее напряжение во мне достигло критической точки… меня тревожил. И заставил задуматься. Значит, вот что происходит, когда ты годами вынуждена играть роль, которая, как тебе самой известно, противна твоей истинной природе? Когда маска, что ты давно носишь, съехала набок и ты боишься, что люди наконец-то увидят твой страх, который ты доселе старательно скрывала?

Ничего.

Я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Сказала себе, что моя работа еще не закончена. Переслала первый комплект срезов на компьютер доктора Харрилда — его кабинет находился буквально в двух шагах от кабинета компьютерной томографии. Одновременно отправила снимки в Систему архивирования и передачи изображений (САПИ) — специальную базу данных по нашему региону штата (известную под кодовым названием «Мэн-1»), расположенную в Портленде. По закону все сканограммы и рентгенограммы должны храниться в Системе САПИ — на тот случай, если в будущем возникнет необходимость сослаться на них, и как гарантия того, что снимки не будут перепутаны, утеряны или зарегистрированы не на того пациента. Также если радиологу или онкологу понадобится какая-то конкретная серия снимков пациента — или потребуется сравнить их с другими снимками в его карте, — врач может увидеть их, дважды щелкнув мышкой.

Отослав срезы, я начала повторное сканирование, дублируя первые изображения, чтобы сравнить уровень контрастности и проверить, все ли отразилось на снимках в первый раз. Обычно, если первая серия не показывает отклонений, я дублирование делаю в расслабленном состоянии. Но сегодня тихий голосок нашептывал мне: «А вдруг ты ошиблась в первый раз и не увидела опухоль?»

Я схватила микрофон:

— Еще пару минут, Джессика. Ты просто молодчина. — Лежи смирно и…

На двух мониторах появились срезы повторного сканирования. Я впилась взглядом в экран, ожидая увидеть доказательство моего давшего сбой профессионализма — скрытый узелок, теперь проявившийся на какой-нибудь бороздке ее мозжечка. И снова…

Ничего.

И это величайший парадокс в моей работе. Для нас хорошая новость — это когда на полученных снимках мы не обнаруживаем ничего. Наверно, моя работа — одна из немногих областей деятельности в мире, в которой «ничего» приносит удовлетворение, облегчение, подтверждает статус-кво.

Контрольное сканирование.

Ничего.

Я нажала кнопку «отправить». И вторая серия срезов ушла на компьютер доктора Харрилда и в базу данных САПИ. Я опять взяла микрофон и сказала Джессике, что обследование завершено, но она должна лежать спокойно, пока ложе не опустится до уровня пола.

Десять минут спустя, снова в своей одежде, облизывая леденец на палочке, Джессика появилась перед отцом. Когда я привела ее в зал ожидания, где тот сидел, понурившийся, встревоженный, он мгновенно вскочил на ноги, пытливо всматриваясь в мое лицо. Так обвиняемый на суде пытается по лицам возвращающихся в зал заседания присяжных понять, каков приговор. Джессика подбежала к отцу, обняла его.

— Смотри, у меня четыре леденца, — похвасталась она, показывая ему три нетронутые конфеты в одной руке и одну — во рту.

— Ты их заслужила, — сказала я, — ты была очень храброй и послушной пациенткой. Вы должны гордиться ею, сэр.

— Я всегда горжусь своей дочерью. — Мужчина поднял девочку на руки, усадил на скамью и велел подождать, «пока мы с этой доброй леди поговорим».

Жестом пригласив меня выйти с ним на улицу, на свежий воздух осеннего утра, он задал вопрос, которого я всегда ожидаю по окончании процедуры сканирования:

— Вы что-нибудь обнаружили?

— Я уверена, что сегодня во второй половине дня рентгенолог-диагност, доктор Харрилд, свяжется с вашим лечащим врачом, — заученной фразой ответила я.

— Но вы же видели снимки…

— Сэр, я не квалифицированный врач-рентгенолог и не ставлю диагнозы…

— Я тоже не проектирую корабли, которые строю, но я сразу могу сказать, если что-то не так. У меня большой опыт работы. Как и у вас. И вы уже знаете — самая первая узнали, — есть у моей дочери опухоль в голове или нет.

— Сэр, вы должны понять: ни по закону, ни с точки зрения врачебной этики я не вправе высказывать свое мнение…

— Все когда-нибудь бывает в первый раз. Прошу вас, мэм. Умоляю. Я должен знать то, что известно вам.

— Пожалуйста, поймите, я очень вам сочувствую…

— Мне нужен ответ.

— Но я его не дам. Потому что, если я скажу вам, что новости хорошие, а потом окажется, что на самом деле они плохие…

Он вздрогнул:

— То есть вы хотите сказать, что новости хорошие?

Это — тактика, к которой я часто прибегаю в тех случаях, когда снимки не показывают отклонений, но рентгенолог-диагност еще должен изучить их и подтвердить отрицательный результат. Я не вправе высказывать свое мнение, я не имею соответствующей медицинской квалификации. И хотя я обладаю обширными знаниями в своей области, существуют определенные правила, и я обязана им следовать. Но я могу по-своему попытаться успокоить пациентов и их близких, если вижу по результатам обследования, что их страхи безосновательны.

— Я хочу сказать, что не смею утверждать, что опухоли нет. Это обязанность доктора Харрилда.

— Но вы считаете, что опухоли нет.

Я прямо посмотрела ему в лицо:

— Я не врач. Если я скажу вам, что опухоли нет, я нарушу правила. Вы понимаете меня, сэр?

Он опустил голову, улыбаясь и одновременно пытаясь сдержать слезы:

— Я все понял… спасибо. Я вам очень благодарен.

— Надеюсь, доктор Харрилд сообщит вам хорошие новости.

Пять минут спустя я постучала в дверь кабинета доктора Харрилда.

— Войдите, — крикнул он.

Патрику Харрилду сорок лет. Он высокий, долговязый, с курчавой бородкой. Всегда одет во фланелевую рубашку, брюки из хлопчатобумажного твила и коричневые ботинки из мягкой кожи. Когда он первый раз появился здесь, три года назад, некоторые недобрые коллеги обозвали его шутом гороховым, — он не производит впечатления импозантного, уверенного в себе человека. Его отличают сдержанные манеры, что многие по ошибке принимают за робость. Предшественником доктора Харрилда был Питер Потхолм, врач-рентгенолог старой закваски. Он вел себя как Бог Отец, терроризировал подчиненных и бывал крайне неприятен, если ему казалось, что кто-то ставит под сомнение его авторитет. Я всегда держалась с ним сверхучтиво и профессионально, в то же время позволяя ему играть роль абсолютного монарха в нашем маленьком мирке. Я уживалась с доктором Потхолмом, в отличие от трех других рентген-лаборантов, сменившихся в клинике за время его четырнадцатилетнего владычества (окончившегося, когда он наконец-то был вынужден выйти на пенсию). Доктор Харрилд был полной противоположностью «папе Потхолму» (как величали его в клинике). Он был вежлив, застенчив, прислушивался к чужому мнению. Однако тихо, без шума устроил досрочный уход на пенсию одной из работниц, когда та запорола пять серий срезов кряду. Доктор Харрилд очень порядочный, благоразумный человек и первоклассный диагност. Под его застенчивостью и стеснительностью кроется твердый характер.

— Привет, Лора, — поздоровался доктор Харрилд, когда я открыла дверь в его кабинет. — Хорошие новости о Джессике Уорд. На мой взгляд, у нее все чисто.

— Здорово.

— Если, конечно, ты не заметила чего-то такого, что упустил я.

Питер Потхолм скорее бы прошел босиком по горящим углям, чем соизволил спросить мнение скромного рентген-лаборанта. А вот доктор Харрилд…

— Я не заметила ничего тревожного или зловещего, — сказала я.

— Рад это слышать.

— Может, поговоришь теперь с отцом Джессики? Бедняга…

— Он в зале ожидания?

Я кивнула.

— Следующая на очереди Этель Смайт? — уточнил доктор Харрилд.

— Точно.

— Судя по тени на снимке ее легкого, что делали на прошлой неделе…

Он не закончил предложения. Но этого и не требовалось, мы оба видели рентгеновские снимки легких Этель Смайт, которые я сделала два дня назад. И оба заметили зловещее темное пятно, закрывавшее значительную часть верхней доли левого легкого, — темное пятно, заставившее доктора Харрилда позвонить лечащему врачу Этель Смайт и сказать, что ее пациентке необходимо срочно сделать компьютерную томографию.

— Ладно, пойду обрадую мистера Уорда.

Пятнадцать минут спустя я готовила к обследованию Этель Смайт. Она была примерно моего возраста. Разведенная. Бездетная. Работала в кафетерии местной средней школы. Имела избыточный вес. Много курила — по пачке сигарет в день последние двадцать три года (это все было записано в ее медицинской карте).

И еще отличалась неуемной разговорчивостью — пытаясь скрыть нервозность, без умолку болтала на протяжении всей процедуры, делясь подробностями своей жизни. На ее доме в Уолдборо нужно срочно перестилать крышу, а денег на это нет. От своей старой семидесятидевятилетней матери она никогда слова доброго не слышит. Сестра, живущая в Мичигане, замужем за «самым скаредным человеком по эту сторону Миссисипи». А ее врач, доктор Уэсли, «такой милашка, всегда так добр и внимателен». Он объяснил ей, что «просто хочет исключить кое-что, и сказал это таким приятным, добрым голосом… У меня же ничего страшного, да?».

Рентгенограмма свидетельствовала об обратном. И вот она снова здесь, в больничной сорочке самого большого размера, какой у нас есть. В глазах застыл страх. И все говорит, говорит, говорит, укладываясь на ложе-транспортер. Поморщилась, когда я ввела иглу ей в вену. И все повторяет:

— Со мной все в порядке. А то пятно, про которое говорил доктор Уэсли… это ведь какая-то ошибка, да?

— Как только врач-рентгенолог посмотрит срезы, которые мы сегодня сделаем…

— Но вы же видели снимки. Вы ведь не думаете, что они плохие?

— Я ничего такого не говорила, мэм.

— Можно просто Этель. Но ведь вы сказали бы мне, если бы вас что-то насторожило.

— Это не входит в мои обязанности.

— Почему вы не скажете мне, что все хорошо? Почему?

В глазах ее стояли слезы, голос был воинственный, сердитый. Я положила руку ей на плечо:

— Вам страшно, я знаю. Тяжело, потому что вы не понимаете, что происходит, зачем вас вызвали на дополнительное обследование. Я вас хорошо понимаю…

— Что вы можете понимать? Откуда?!

Я стиснула ее за плечо:

— Этель, прошу вас, давайте сделаем сканирование, а потом…

— Мне всегда говорили, чтобы я отказалась от этой дурацкой привычки. Марв — мой бывший. Доктор Уэсли. Джеки — моя сестра. Всегда говорили, что я играю со смертью. А теперь…

Она всхлипнула с надрывом.

— Закройте глаза, Этель. Сосредоточьтесь на дыхании и…

Женщина давилась рыданиями.

— Я теперь отойду и начну сканирование, — предупредила я. — А вы дышите медленно. Это недолго…

— Я не хочу умирать.

Последние слова она произнесла шепотом. Эту фразу за многие годы работы в больнице я не раз слышала от других пациентов, но сейчас, глядя на несчастную напуганную женщину, я прикусила губу, стараясь побороть слезы… и снова ужасаясь собственной ранимости. К счастью, Этель лежала с закрытыми глазами и не видела моих терзаний. Я поспешила в аппаратную. Взяла микрофон и попросила Этель не шевелиться. Потом запустила сканер. За несколько секунд до появления на мониторах первых изображений я зажмурилась, а потом открыла глаза и увидела…

Раковую опухоль. Спикулярную по форме. И уже пустившую метастазы — как я могла судить по снимкам — в лимфатические узлы и другое легкое.

Через полчаса доктор Харрилд подтвердил мои подозрения.

— Четвертая стадия, — тихо сказал он.

Мы оба понимали, что это значит, тем более с опухолью такого типа в легких. Два-три месяца — в лучшем случае. И умирать она будет тяжело, как и все раковые больные.

— Где она сейчас? — спросил доктор Харрилд.

— Побежала на работу, — ответила я, вспомнив, как женщина говорила мне, что теперь ей нужно спешить на работу, потому что в двенадцать в школе начинается обед, а она стоит на раздаче блюд, и «поскольку сейчас всюду идут сокращения, я не хочу давать боссу повод для увольнения».

Вспомнив это, я почувствовала, как мне снова стало не по себе.

— Лора, тебе нехорошо? — спросил доктор Харрилд, пристально глядя на меня.

Я тотчас же отерла глаза и надела привычную маску суровой невозмутимости.

— Все нормально, — ответила я с наигранной бодростью в голосе.

— Что ж, — сказал он, — по крайней мере, девочку есть чем порадовать.

— И то верно.

— И это все в один день, да?

— Да, — тихо согласилась я. — Все в один день.

Глава 2

Мыс Пемакид. Небольшая полоска песчаного берега — протяженностью не более четверти мили, — омываемая водами Атлантики. «Мыс» — это скорее небольшая бухта: скалистая, изрезанная, окаймленная с обеих сторон загородными летними домиками — на вид простенькими, но однозначно высшего разряда. В этом уголке Мэна показная роскошь не приветствуется, поэтому даже «приезжие» (так здесь называют всех, кто родился не в Мэне) богатством не щеголяют, здесь так не принято, в отличие от других регионов.

В Мэне столько всего находится вне поля зрения.

На берегу, кроме меня, ни души. Часы показывают восемнадцать минут четвертого. Настоящий октябрьский денек. Безоблачное синее небо. Бодрящая свежесть в воздухе — первый признак надвигающихся заморозков. В это время дня уже начинает смеркаться, хотя еще светло. Мэн. Я живу здесь всю жизнь. Здесь родилась. Выросла. Получила образование. Вышла замуж. Все сорок два года я прикована к одному месту. Почему так происходит? Почему я позволила себе застыть на одном месте? Почему многие из тех, кого я знаю, убедили себя в том, что их вполне устраивают узкие горизонты?

Мэн. На этот мыс я приезжаю постоянно. Это — мое убежище. Тем более что оно напоминает мне о красоте окружающей природы, перед которой я неизменно чувствую себя ничтожеством. И еще море. Года два назад, когда я посещала литературный кружок, мы там обсуждали роман «Моби Дик». И одна женщина по имени Кристал Орр — до выхода на пенсию она служила на флоте — вслух задалась вопросом, почему многие писатели часто сравнивают жизнь с морем. И я ей ответила: «Может быть, потому, что, когда стоишь у моря, кажется, что горизонты твоей жизни раздвигаются. Перед тобой открываются безграничные возможности». На что Кристал добавила: «И в первую очередь это — возможность уйти от обыденности».

Неужели та женщина прочитала мои мысли? Разве не об этом я всегда думаю, когда прихожу сюда и смотрю на Атлантику? Что мир гораздо шире того, что находится у меня за спиной. Когда я гляжу на водную пространство, повернувшись спиной ко всему, что наполняет мою жизнь. Представляя себя в других краях.

Но потом — бип-бип. Засигналил мой мобильный, возвращая меня в мой мир, в здесь и сейчас, уведомляя, что пришло SMS-сообщение. Я тотчас же полезла в сумочку за телефоном, уверенная, что это — послание от моего сына Бена.

Бену девятнадцать. Он — студент второго курса Университета штата Мэн в Фармингтоне, изучает изобразительное искусство, и это бесит моего мужа Дэна. У них всегда было мало общего. Каждый из нас — продукт своего окружения. Разве нет? Дэн вырос в бедности в округе Арустук. Его отец был лесорубом, работал по временным договорам. Он много пил и, наверно, никогда не знал, как пишется слово «от-ветст-вен-ность». Но он любил сына, хотя частенько, когда был пьян, набрасывался на него с кулаками. Дэн одновременно обожал и боялся отца — и всегда пытался быть крутым ковбоем, каковым тот мнил себя. Сам факт, что Дэн не берет в рот ни капли спиртного — и косится на меня, если я осмеливаюсь налить себе второй бокал вина, — красноречивое свидетельство того, что пьяные дебоши отца нанесли ему непоправимую психическую травму. В душе он знает, что его отец был слабым, трусливым ничтожеством, и, как у всех громил, под этой жестокостью скрывалось его отвращение к самому себе. Я не раз пыталась убедить Дэна, что как человек он гораздо лучше своего отца и что свою природную порядочность он должен проявлять по отношению к сыну, несмотря на глубокие различия между ними. Дэн, конечно, не был жесток с Беном, не был враждебно настроен к нему. Просто он проявлял к Бену лишь номинальный интерес, отказываясь объяснить мне, почему к своему единственному сыну он относится, как к чужому.

Совсем недавно, после того как о Бене вышла статья в газете «Мэн тудей», в которой моего сына назвали достойным внимания молодым художником — в Портлендском музее искусств экспонировался один его коллаж: части разобранных ловушек для омаров, превращенные в «пугающую картину современной инкарцерации» (во всяком случае, так выразился критик из газеты «Портленд финикс»), — Дэн спросил меня, не кажется ли мне, что Бен «не совсем нормальный». Вопрос мужа потряс меня до глубины души, и, пытаясь скрыть свой ужас, я в ответ спросила:

— Что навело тебя на эту мысль?

— Ну, ты только посмотри на тот идиотский коллаж, от которого писают портлендские пижоны.

— Это произведение находит отклик у зрителя, потому что оно провокационное, и в качестве средства выражения там использовано нечто сакраментальное для Мэна — ловушка для омаров…

— Сакраментальное, — фыркнул Дэн. — Словечки-то какие подбираешь.

— Почему ты все время стараешься обидеть, оскорбить?

— Я просто выражаю свое мнение. Но ты не стесняйся, скажи, что я много болтаю. Что именно из-за своего длинного языка я уже полтора года сижу без работы…

— Насколько мне известно, работу ты потерял не из-за глупостей вроде той, что ты несешь сейчас. Если, конечно, ты что-то от меня не утаил.

— Значит, я, по-твоему, еще и дурак, да? Не то что наш «выдающийся сын. Пикассо штата Мэн».

Потеряв работу, Дэн озлобился, у него все чаще случались вспышки раздражительности. Правда, нагрубив сейчас, он сразу поспешил извиниться («Ну вот, опять я сорвался. Не понимаю, как ты меня терпишь»), однако неприятный осадок остался. И пусть такие кратковременные срывы случались не чаще пары раз в месяц, они усугублялись тем, что Дэн все больше замыкался в себе, отказываясь делиться со мной своими переживаниями, связанными с потерей работы. В результате обстановка дома накалялась. Не скажу, что наш брак был овеян какой-то особой романтикой или страстью (хотя сравнивать мне не с чем), но за годы супружества мы вполне притерлись друг к другу и жили неплохо, в относительной гармонии, пока из-за увольнения Дэна между нами не разверзлась пропасть, которая ширилась с каждым месяцем, что он сидел дома, теряя надежду на возобновление профессиональной деятельности.

Насколько я могла судить, Дэна особенно расстраивало то, что его сын, которому было всего девятнадцать, уже добился признания. Ему предложили принять участие в Выставке молодых художников штата Мэн, проводившейся в Портлендском музее искусств; он стал одним из двух студентов, чьи работы отобрали для этой выставки; критик назвал его новатором и талантом, достойным внимания… Да, конечно, во мне говорит материнская гордость. Но согласитесь, чем это не успех? А Бен вдумчивый, серьезный и такой необычный мальчик, и он жаждет любви и одобрения отца. Но Дэн этого просто не понимает. Из намеков, которые он время от времени выдает, мне ясно, что его раздражает, что мальчик, которого он всегда списывал со счетов, считая Бена странным, не похожим на других, не таким сыном, о каком он мечтал, уже чего-то добился в жизни — и даже получил общественное признание. Я часто убеждала себя, что, как только Дэн снова найдет работу, все наладится. А сама при этом думала: если бы один положительный момент мог в одночасье все изменить…

Бип.

Очередная серия коротких сигналов, уведомляющих меня, что новое сообщение требует моего внимания. Телефон уже был у меня в руке, и я всматривалась в экран, пытаясь прочесть расплывающееся на солнце сообщение. Ладонью загораживая дисплей от солнечных лучей, я разобрала: «Пожалуйста, позвони мне сейчас же… Бен».

Меня охватила тревога. Теперь я начинаю волноваться каждый раз, когда получаю от Бена сообщения подобного рода. Сейчас с моим сыном творится что-то неладное. Со стороны — если смотреть на факты объективно — может показаться, что это непосредственно связано с его глупым любовным романом. Девять месяцев назад Бен познакомился с девушкой по имени Элисон Фелл. Как и он, она изучает изобразительное искусство в Фармингтоне. Ее отец — известный адвокат в Портленде. Они живут в одном из особняков, что стоят на побережье в городке Кейп-Элизабет. По-видимому, ее родители были страшно недовольны, что их дочь отмела все ультрапрестижные высшие учебные заведения («Точные науки меня никогда особо не привлекали», — сказала она мне) и теперь вынуждена «довольствоваться» учебой в фармингтонском университете (который в действительности считается вполне уважаемым гуманитарным колледжем, хоть и является государственным вузом). Элисон тоже девятнадцать, она довольно симпатичная, помешана на богемности: одевается во все черное, свои длинные ногти покрывает черным лаком, длинные до пояса черные волосы укладывает в сложную прическу. Я часто думаю, Бена она выбрала потому, что он самый талантливый из небольшой группы студентов, изучающих изобразительное искусство в Фармингтоне, а еще потому, что он «милашка и ужасно беззащитный». Для Бена сам факт, что эта общительная, самоуверенная, очень яркая девушка проявила к нему интерес… В общем, если учесть, что в школе подружек у него не было и сам он считал себя «в некотором роде придурком», Элисон его просто покорила. Наверняка она познакомила его и с радостями секса.

Все это началось в январе прошлого года, хотя Бен ничего не говорил мне о своем романе, пока не приехал домой на Пасху. Тогда он пригласил меня пообедать с ним в кафе «У Муди». И там, поедая запеченные на гриле сэндвичи с сыром, Бен сообщил мне — робко, нерешительно, — что он встречается с одной девушкой. Он с таким трудом это произнес и тут же добавил: «Только папе не говори. Она ему не понравится». Мое сердце переполняли любовь и тревога. Ибо я видела, что мой сын в растерянности, что для него это все внове.

— Что ты чувствуешь к Элисон? — спросила я тогда.

— Я хочу на ней жениться, — выпалил Бен, густо покраснев.

— Понятно, — неопределенно произнесла я. — А Элисон этого хочет?

— Конечно. Она сказала, что я — любовь всей ее жизни.

— Что ж… чудесно. Замечательно. Но… вы давно вместе?

— Пятьдесят четыре дня.

— Понятно, — повторила я, а про себя подумала: «О боже, он дни считает, а может, даже часы».

— Первая любовь всегда… это так удивительно, — сказала я. — Даже не верится. И я, конечно, не хочу вмешиваться в твои планы…

Господи, ну что за банальности я несу?

— …в общем… я лишь хочу сказать, что это чудесно! Просто не торопись.

— Я люблю ее, мама… и она меня любит.

— Ну…

Мне столько всего хотелось ему сказать… и столько всего, я понимала, я не могла ему сказать. Разве что:

— Я так рада за тебя.

Однажды мы встретились с Элисон. Бен нервничал, Дэн пытался выяснить, большой ли участок побережья в Кейп-Элизабет принадлежит ее родителям, а Элисон вертела головой, разглядывая наше скромное жилище, и улыбалась сама себе. Я же тем временем старалась разрядить атмосферу, и, как и все, я понимала, что это абсолютно невозможно. Мне не нравилось, что Элисон демонстративно афиширует свои близкие отношения с Беном, поглаживает его по ноге — один раз прямо на глазах у нас с Дэном, — шепчет ему что-то на ухо (она воображала себя готом, но вела себя как подросток), играя на его чувствах. Ну, хорошо, наверно, это во мне говорил материнский инстинкт/подозрительность. Но больше всего меня беспокоило то, что Бен был без ума от своего состояния влюбленности. Как объяснить ему, что порой мы проецируем на других желания своего сердца. В результате вообще по-настоящему не видим их.

После ужина Дэн сказал мне:

— Она бросит его, как горячую картошку, как только утратит к нему интерес.

— Может, поговорил бы с ним о…

— О чем? Мальчишка сроду ко мне не прислушивался. Он считает меня консерватором, республиканцем…

— Просто поговори с ним, Дэн. Ему очень нужна твоя поддержка.

Надо отдать должное моему мужу: когда Бен в следующий раз приехал домой на выходные из колледжа, они несколько часов после обеда вместе убирали листья в саду и беседовали. После Бен сказал, что отцу вроде бы интересно, что он чувствует к Элисон и насколько серьезны его чувства. «И он не читал мне наставлений». Потом, всего полтора месяца спустя, рано утром мне позвонили из университета. Один из охранников кампуса нашел Бена среди ночи под деревом возле общежития, и тот даже не замечал, что стоит под дождем, льющим уже несколько часов. Бена привели в университетскую больницу. Он сильно простудился (слава богу, это был только сентябрь). В следующие несколько дней простуда едва не перешла в воспаление легких. Но особенно тревожило то, что Бен отказывался разговаривать с кем-либо, не хотел объяснить, как и почему он оказался под деревом, где проторчал несколько часов под проливным дождем.

Мы с Дэном помчались в Фармингтон. Когда мы вошли в палату, где лежал наш сын, Бен, увидев нас, отвернулся, спрятал голову под подушку, отказываясь общаться с нами, несмотря на все усилия дежурной медсестры, всячески пытавшейся привлечь его внимание к тому, что в комнате находятся его родители. Я старалась сдерживать свои эмоции, но Дэн был вынужден покинуть палату — очень уж сильно он переживал за сына. Я нашла его на улице. Он курил одну из трех сигарет, которые он до сих выкуривает за день. В глазах его стояли слезы, ибо он был расстроен психическим состоянием Бена. Я обняла мужа. Он на мгновение уткнулся головой мне в плечо, но потом тут же стряхнул с себя мои руки, видимо стыдясь собственной слабости: за двадцать лет нашего супружества я крайне редко видела, чтобы Дэн давал волю чувствам. Вытирая глаза, он глубоко затянулся сигаретой и сказал:

— Убил бы эту богатенькую стерву.

Я в ответ лишь произнесла:

— Все будет хорошо, он справится.

Позже в тот день мы встретились с университетским психологом. Это была крупная, внушительная женщина по имени Клэр Аллен. Психолог стала расспрашивать про Бена, про нас самих, и казалось, она уже очень много знала о жизни нашего сына.

— Полагаю, вам известно, что несколько дней назад девушка Бена ушла к другому. — Краем глаза я заметила, что лицо Дэна побелело от гнева. — По-видимому, этот товарищ — важная фигура в Портлендском музее искусств, и он значительно старше ее по возрасту.

— Так это все из-за того, что его бросила девушка? — уточнил Дэн.

Доктор Аллен смерила его абсолютно бесстрастным взглядом и ответила:

— То, что для одного — пустяк, мелочь, для другого означает конец света, переворачивает всю его жизнь. Особенно если этот человек не уверен в себе, сомневается в том, что он достоин любви.

— Думаю, Бен всегда знал, что его любят, — возразила я — пожалуй, слишком поспешно.

Доктор Аллен одарила меня многозначительной улыбкой:

— Не сомневаюсь. Но как теперь объяснить, почему эта эмоциональная встряска спровоцировала столь неадекватную реакцию у вашего сына? Я смогу вызвать его на откровенность. Я чувствую, что он и сам хочет с кем-нибудь об этом поговорить.

И эта последняя фраза резанула меня по живому, ведь я была уверена: Бен знает, что со мной он может говорить о чем угодно. Однако прошло целых пять дней, прежде чем Бен наконец-то заговорил. Об этом сообщила мне доктор Аллен. Она позвонила мне на сотовый, когда я была на работе:

— Хорошие новости. Сегодня утром мы с вашим сыном беседовали двадцать минут. Он начал общаться с медсестрами и врачами в больнице. Все пока очень зыбко. Но он знает, что его нашли стоящим под деревом и вымокшим до нитки. Знает, что вы с мужем навещали его. Когда я спросила, что спровоцировало нервный срыв, какая проблема, он ответил: «Моя девушка бросила меня ради тридцатишестилетнего мужика». И это, если говорить объективно, хорошая новость. Он сумел идентифицировать фактор, повергший его в травматическое состояние, это огромный шаг вперед. И обнадеживающий.

— Когда можно снова навестить его? — осведомилась я.

— Я бы посоветовала не торопить события. Пусть побеседует со мной еще несколько дней. С вашего позволения я хотела бы помочь ему сбросить нервное напряжение, раскрепоститься. А потом, я уверена, он изъявит желание увидеться с матерью.

Про отца она не упомянула. Что это: оплошность или умышленное упущение? Значит, она догадалась, что у Бена с отцом непростые отношения?

К чести доктора Аллен, она через день звонила мне, докладывая о том, как продвигается процесс реабилитации. К чести Дэна, он жадно следил за новостями из Фармингтона и, казалось, обрадовался тому, что Бен разговорился и «искренне хочет поправиться» (цитируя слова доктора Аллен). Но прошло целых три недели, прежде чем Бен вернулся к учебе и доктор Аллен разрешила нам его навестить. Дэн устраивался на работу в Огасте, и на тот день ему было назначено первое собеседование, поэтому в университет я поехала одна. Сначала я встретилась с доктором Аллен в ее кабинете. Она была довольна Беном, сказала, что он еще очень раним, но, кажется, смирился со своим горем, два раза в неделю приходит к ней на сеансы психотерапии и они «разговаривают о многих вещах».

— Должна сказать, не раскрывая содержание наших бесед с Беном, что ему еще нужно работать и работать над собой. Дело в том, что он, вне сомнения, талантливый юноша. Преподаватель по изобразительному искусству считает, что у Бена фантастические перспективы. И мне известно, что его работы отобрали на ту большую выставку в Портленде. Но, как и многие творческие личности, он подвержен сомнениям, особенно в плане самооценки. Он сказал мне, что вы с ним очень близки.

— Мне тоже так кажется, — подтвердила я, отметив про себя, как профессионально доктор Аллен обошла молчанием тему отца.

— У него есть сестра, верно?

— Да. Салли.

— Они довольно разные, верно?

Это еще мягко сказано. Бен — творческая натура, замкнутый, неуверенный в себе мальчик с нестандартным мышлением. Салли — полная противоположность. Она невероятно общительна и самоуверенна. Дэн ее обожает, она обожает отца, хотя в последнее время его раздражительность действует ей на нервы. У меня с дочерью чуть более сложные отношения. Думаю, отчасти это связано с типичными разногласиями, возникающими между девочками-подростками (Салли семнадцать) и их матерями. Но главная причина в том — и это меня тревожит, — что мы с ней во многом очень разные люди. Салли — мисс Популярность в своей школе. И она усердно работает над своей ролью, поскольку искренне желает всем нравиться. Она — истинная американка. Высокая, стройная, рыжеволосая, всегда цветущая, ухоженная, с великолепными зубами. Внешность очень много значит для нее: на поддержание собственного имиджа она тратит по два часа в день и каждый вечер не менее сорока пяти минут занимается своим лицом, чтобы в нем не было ни изъяна. И улыбка у нее ослепительная, потому что она пользуется отбеливающими полосками для зубов. Неудивительно, что по ней сохнет половина школьной футбольной команды, хотя ее нынешний парень, Брэд, — звезда школьной команды по бейсболу. Он готовит себя к карьере политика, и Салли для него, как я понимаю, лишь приложение в виде очень симпатичной девушки. Салли тоже это понимает. Несколько недель назад, когда выяснилось, что Брэда приняли в Дартмут, я застала ее плачущей в нашей гостиной.

— Он будет учиться в престижном колледже Лиги плюща в Нью-Гэмпшире, а я — в дурацком университете Мэна, — объяснила она причину своих слез, разоткровенничавшись со мной, что случалось крайне редко.

— Я тоже училась в Университете штата Мэн.

— Да, но ты могла бы поступить куда угодно.

— Университет штата Мэн предложил мне стипендию. У моих родителей не было денег, и…

— Даже если бы оценки позволяли мне поступить в Дартмут, разве у нас есть…

— Мы нашли бы деньги, — заверила я дочь несколько раздраженным тоном, ибо Салли порой горько сокрушалась, что нам теперь приходится жить слишком экономно… хотя, слава богу, свое возмущение она высказывала только мне, понимая, что отец будет убит горем, услышав, как его обожаемая дочь стонет по поводу отсутствия семейного капитала.

Правда, Салли вообще имела обыкновение изливать на меня свое недовольство всевозможными жизненными обстоятельствами — и не в последнюю очередь тем, что она родилась не в семье какого-нибудь магната с Уолл-стрит. Салли не могла обойтись без сопоставлений. Отец Брэда нажил состояние, открыв небольшую сеть хозяйственных магазинов по всему штату, и все равно решил отдать своего амбициозного сына в местную государственную школу (чем заслужил мое уважение). Родители Брэда жили в большом комфортабельном доме в прибрежной части города (там были и сауна, и джакузи, и тренажерный зал, бассейн во дворе, плазменный телевизор в каждой комнате). Теперь у них был дом в «элитарном коттеджном поселке» (точные слова Салли) близ Тампы. Она неделю гостила у Брэда в их флоридском особняке, вместе с Брэдом и его отцом каталась на прогулочном катере с каютой, принадлежавшем их семье. И у Брэда уже был свой собственный «крутой» автомобиль: «мини-купер». И…

Я очень люблю свою дочь. Она яркая, энергичная, полная оптимизма. Эти ее качества меня восхищают. Но я часто задаюсь вопросом: а к чему она стремится?

— Я знаю: Брэд бросит меня сразу же, как только кончится лето и мы разъедемся по университетам. Потому что я для него просто школьная подружка, с которой можно весело провести время, и только. А он ищет кого-то, кто подошел бы на роль будущей жены сенатора.

— Ты хочешь стать женой сенатора? Это цель твоей жизни?

— Я слышу разочарование в твоем голосе, мама?

— Ты никогда меня не разочаровываешь, Салли.

— Хотелось бы верить.

— Я не хочу, чтобы ты стала кем-то, кем быть не хочешь.

— Но ты против того, чтобы я вышла замуж за такого, как Брэд.

То есть не конкретно за Брэда? То есть речь вообще идет о парне с деньгами, уверенно продвигающемся по карьерной лестнице в высшие эшелоны власти?

— У каждого свои планы, свои устремления.

— Ну вот, опять ты мною недовольна.

— В каком смысле?

— Считаешь, что я не ставлю перед собой высоких целей. Что не достигну высот в жизни…

— У тебя много талантов, Салли.

— На твой взгляд, я ограниченная, пустая и, в отличие от тебя, книг не читаю.

— Ты ведь знаешь, что я очень высокого мнения о тебе.

— Но ты больше любишь Бена.

— Я не делаю разницы между тобой и Беном, вы оба одинаково дороги мне. И дело в том, что ты понятия не имеешь, как сложится твоя жизнь. Или на чем ты остановишься. Даже когда ты думаешь: «Ну вот, это и есть моя жизнь», все может измениться в одно мгновение.

— Ты так говоришь, потому что целыми днями смотришь на чужие опухоли.

Уф. Я натянуто улыбнулась:

— Ну… это действительно заставляет по-особому смотреть на многие вещи.

— Я не хочу быть рабом заведенного порядка.

— Тогда не нужно быть чьей-то женой.

Ну вот. Я это произнесла. Салли вздрогнула, парировала:

— Ты тоже чья-то жена.

— Не спорю. Но…

— Можешь не договаривать, мама. И я знаю, что, будь я такой же творческой личностью, как Бен…

В некоторых вопросах детей просто невозможно переспорить.

— У него есть сестра, верно?

— Да. Салли.

— Они довольно разные, верно?

— Салли не такая, как Бен, — подтвердила я, слава богу, как мне показалось, бесстрастным тоном.

— Бен вскользь упоминал об этом. И о том, что с вами он более близок, чем с отцом.

— Он любит Бена.

Доктор Аллен смерила меня внимательным взглядом.

— Не сомневаюсь, что любит… по-своему, — сказала она. — Но позвольте спросить вас кое о чем, Лора: вы всегда чувствуете необходимость что-то улучшить, исправить?

— Это плохо?

— Неблагодарное это дело, правда? Если говорить о чужом счастье… Каждый человек должен сам заботиться о своем счастье, верно? В том числе и ваши дети, ведь они уже взрослые. Вы не должны винить себя за то, что у Бена есть проблемы.

— Легко сказать.

Полчаса спустя я встретилась с Беном в кафе за пределами территории кампуса — доктор Аллен посодействовала. Он заметно похудел, хотя и так был тощим. Все еще был немного бледен. Позволил обнять себя, но сам в ответ меня не обнял. Во время нашей получасовой беседы постоянно отводил взгляд. Поначалу, когда я сказала ему, что он неплохо выглядит, Бен бросил раздраженно:

— Мама, ты никогда мне не лгала… не начинай сейчас, пожалуйста.

Потом стал расспрашивать меня, как дела дома, как сестра поживает, «все еще сходит с ума по мистеру Спортсмену Республиканцу?» (меня порадовало, что присущая ему саркастичность никуда не исчезла), сообщил, что начал новую работу, но это не коллаж.

— Это картина в полном смысле слова. Больше никаких частей тела в композиции, никаких попыток воспроизвести автокатастрофу, где за рулем «порше» сижу я.

— Как Джеймс Дин,[3] что ли?

— Моя мама — культурно образованный рентген-лаборант.

— Ну, не настолько уж и культурно образованный.

— Просто из всех, кого я знаю, никто не читает столько книг.

— Это скорее хобби…

— Ты бы попробовала писать, мам.

— О чем? Я в своей жизни не сделала ничего интересного или важного… разве что тебя с Салли вырастила.

— Это ты не обязана была добавлять.

— Но это так.

Бен коснулся моей руки:

— Спасибо.

— Вид у тебя немного усталый, — заметила я, понимая, что лучше сказать правду. Бен всегда раздражался, если чувствовал, что ему лгут.

— Я наконец-то снова засыпаю без снотворного.

— Доктор Аллен сказала, что ты еще принимаешь лекарства.

— Да, но уже не от бессонницы. Просто таблетки, помогающие мне быть счастливым.

— Такого лекарства нет, — сказала я.

— Это точно. — По губам Бена скользнула мимолетная улыбка.

— Но ты вроде бы окреп…

— Держусь…

— Ты сегодня сама любезность.

— А ты предпочла бы, чтобы я хамил? — Бен снова едва заметно улыбнулся. — Ты бы этого не вынесла.

— Я рада, что ты приходишь в себя, Бен.

— Прости, если я тебя напугал…

— Ты меня не напугал…

— Ну да, рассказывай…

— Ну, хорошо, да, я очень волновалась. И папа тоже…

— Но сегодня ты здесь одна.

— Папе на утро назначили собеседование, он устраивается на работу.

— Рад это слышать. А то последнее время он сам не свой…

— Ты несколько преувеличиваешь, Бен.

— Ничуть. И мы оба это знаем.

— Папа в душе хороший человек.

— Жаль только, что меня он ни во что не ставит и превозносит свою заводную дочь.

Перестанут ли когда-нибудь наши дети ревновать друг к другу? Неужели мы с Дэном так сильно напортачили с их воспитанием? Возможно ли вообще построить правильные отношения между родителями и детьми? Или это, как и в межличностных отношениях, вечная проблема?

— Он очень тебя любит, Бен.

— Но мы с ним не друзья.

— Вы подружитесь.

— Угу, непременно.

— По крайней мере, мы с тобой друзья, — сказала я.

Бен кивнул.

— Ты точно на меня не злишься? — спросил он.

— Я никогда на тебя не злюсь.

Этот разговор произошел в колледже пять недель назад. В тот вечер, вернувшись домой из Фармингтона, я отправила сыну сообщение по электронной почте, написав, что буду в его распоряжении в любое время дня и ночи, но пусть он не беспокоится: надоедать не буду.

«Живи в свое удовольствие и знай, что мне всегда можно позвонить — если понадоблюсь, я буду с тобой через полтора часа».

Пять дней спустя я получила от Бена SMS-сообщение: «Не хочешь пообщаться?» Это было после четырех — буквально через несколько минут после того, как я ушла с работы, — я тотчас же ему позвонила, и мы проболтали почти полчаса. В разговоре мы ни разу не коснулись его психического состояния, лечения, приема лекарств, его чувств относительно девушки, из-за которой у него случился нервный срыв. Мы обсудили несколько фильмов, которые он только что посмотрел, биографию Марка Ротко[4] («Парень только и говорил об искусстве») и песню группы «Грин дей» («Знай своего врага»), которую он постоянно слушал («Наверно, я думаю о ней…» — сказал Бен с немалой долей иронии в голосе, что внушало надежду). Я ни разу не спросила, как у него дела, ибо, судя по его тону, он уверенно возвращался к нормальной жизни. Но к концу разговора, когда я предложила звонить ему время от времени, Бен сказал: «Давай я сам буду связываться с тобой, хорошо?»

Разумеется, я сказала, что меня это вполне устраивает.

С тех пор я получала от Бена как минимум два SMS-сообщения в день — часто смешные/глубокомысленные («Думаешь, по-настоящему разбитые сердца встречаются только в кантри и ковбойских песнях?»), порой тревожные («Очень плохо спал. Сегодня сеанс у доктора Аллен»), иногда просто «привет». Два раза в неделю он звонил, но ни разу за все это время ни словом не обмолвился о том, что хочет приехать домой на выходные или увидеться со мной.

И вот…

Бип.

Я отвлеклась от мыслей, теснившихся в моей голове, пока я смотрела на море с мыса Пемакид, достала свой сотовый и прочитала:

«Мам, привет. Наконец-то захотелось развеяться на выходных. Думал, может, встретимся, например, в Портленде? Там идут два-три неплохих фильма. Поужинаем вместе. Как ты на это смотришь?»

Черт. Черт. Черт. Как раз на эти выходные я собиралась уехать из города — впервые за девять лет. Я написала ответ:

«Привет, Бен. Было бы здорово поужинать с тобой и сходить в кино… но в эти выходные я должна быть на конференции в Бостоне. Попытаюсь отпроситься…»

Бен тут же написал: «Ради меня — не надо».

«Это просто по работе, — отвечала я. — Ты для меня важнее любой конференции».

«Ты и так никуда не выбираешься, — возразил он. — Так что давай перенесем встречу на следующие выходные».

«Ну вот, я теперь чувствую себя виноватой», — призналась я.

«Ты всегда во всем себя винишь, мама, — написал он. — Съезди отдохни несколько дней — и не переживай из-за этого».

Я долго смотрела на последнее сообщение сына. И вспоминала фразу, которую обычно говорил мой отец о своих скромных возможностях: «Легко сказать».

Я была в таком состоянии, что замечание Бена меня очень расстроило. Все, что я могла ответить: «Легко сказать».

Глава 3

«…ты и так никуда не выбираешься…»

Уф.

Я понимала, что Бен не хотел обидеть меня, но мне было больно. Он озвучил неприятную истину.

Я вернулась к машине, вставила ключ в зажигание, выехала со стоянки, оставив за спиной океан, повернула налево и покатила по узкой извилистой дороге, тянувшейся мимо дачных домиков, которые по большей части сейчас были пусты, потому что осень вскоре должна была сменить темная суровая зима. Снова поворот — направо. Дорога стала спускаться с пологого холма. По обеим ее сторонам стояли дома — постоянные резиденции жителей полуострова. Принадлежали они, за редким исключением, школьным учителям, страховым агентам, местным пожарным, пенсионерам из числа моряков или бывших рабочих судостроительного завода в Бате, пытающимся прожить на пенсию и социальные пособия, хотя среди владельцев встречались также художники и рефлексологи из числа сторонников движения «нью эйдж».[5] За этими домами — многие из них (как и мой собственный) не мешало бы выкрасить заново — простирались широкие поля и шла магистральная дорога, ведущая на запад, в город. Упоминаю я все это лишь потому, что по данному участку дороги я езжу три-четыре раза в неделю с тех пор, как мы с Дэном перебрались сюда тринадцать лет назад. За исключением двух недель в год, когда мы с Дэном выезжали на отдых из нашего городка, Дамрискотты, Мэн был центром моей вселенной. У меня нет паспорта — лишь недавно эта мысль поразила меня. Единственный раз я выезжала из страны в 1989 году, когда училась на последнем курсе в Университете штата Мэн. Мы с Дэном тогда еще только встречались, и я уговорила его отправиться со мной на длинный уик-энд в Квебек-Сити. В ту пору еще можно было пересечь канадскую границу, имея при себе лишь водительские права. В Квебек-Сити проходил зимний карнавал. Всюду лежал снег. Улицы в старом городе вымощены булыжником. Нарядная архитектура. Все говорят по-французски. Никогда прежде я не видела ничего столь волшебного и чуждого нам. Даже Дэн был очарован, хотя поначалу иностранная речь, непривычный акцент заставляли его немного нервничать. Мы провели четыре счастливых дня в маленьком, весьма неприглядном на вид отеле, с узкой двуспальной кроватью, скрипящей под нами каждый раз, когда мы занимались сексом, но в целом для нас это была пора высокой романтики, и я абсолютно уверена, что именно тогда мы зачали Бена. Но еще до того, как мы узнали, что станем родителями — это известие изменило траекторию его и моей жизни, — Дэн пообещал мне, что мы всегда будем возвращаться в Квебек-Сити. А также посетим Париж, Лондон, Рио…

Одна из многих иллюзий молодости — это вера в то, что жизнь — сооружение открытой планировки, что твои возможности безграничны. Пока ты сам не решишь втиснуть себя в какие-то рамки.

Я сама пригвоздила себя к одному месту. Эта мысль не шла у меня из головы. Но, говоря по чести, я не сержусь на Дэна за это. В нашей семейной жизни много всяких проблем, но я не виню его в том, как сложилась моя судьба. В конце концов, строилась она не без моего участия. Меня никто не заставлял выходить за него замуж — это был мой выбор. Теперь я понимаю, что некоторые важные решения я принимала в тот момент, когда мой здравый смысл был не на высоте — и это в лучшем случае. Неужели так всегда? Неужели одно поспешное решение может изменить траекторию всей жизни?

Я часто слышу, как мои пациенты с запозданием сожалеют о каких-то своих поступках. Курильщики проклинают тот день, когда они сделали первую затяжку. Страдающие ожирением недоумевают, почему они не могут встать из-за стола, не наевшись до отвала. А есть воистину горемыки, которым не дает покоя вопрос, не является ли случаем опухоль — не имеющая прямого отношения к тому, что врачи называют образом жизни, — своего рода карой (небесной или другой какой) за плохое поведение, совокупность грехов или неспособность найти простое счастье в этой единственной жизни, что им дана.

Бывает, за один рабочий день в процедурной я выслушиваю множество исповедей. Обычно пациентов к откровенности принуждает смертельный ужас, страх перед неизвестностью. Почему я стала так остро реагировать на их признания? Не потому ли, что они непосредственно заставляют меня задуматься о том, как стремительно летит время, все быстрее и быстрее. Вот снова октябрь. Мне сорок два, и я в толк не могу взять, как случилось, что год просто взял и пролетел. Однажды, несколько лет назад, в разговоре с отцом (он преподавал математику в средней школе в Уотервилле) я упомянула о том, что одна из странных особенностей вступления в средний возраст состоит в том, что год пролетает буквально в три мгновения, и он на этот счет дал мне элегантное в своей простоте объяснение.

— Доживешь до моих лет… — начал он.

— Если доживу до твоих лет.

Ему тогда было семьдесят два.

— Да ты пессимистка. Должно быть, профессия обязывает. Ну, хорошо, я перефразирую. Если доживешь до моих лет… увидишь, что год пролетает в два мгновения. А если я доживу, скажем, до восьмидесяти пяти, год уложится, в лучшем случае, в одно мгновение. Почему так? Объяснение кроется в одной простой математической формуле, которая не имеет отношения к евклидовым принципам и больше связана с законом убывающей доходности. Помнишь, когда тебе было четыре, год, казалось, тянулся нестерпимо медленно, целую вечность…

— Конечно. Помню, я думала тогда: Рождество пришло и ушло, и следующего придется ждать целую вечность.

— Вот именно. Но дело в том, что тогда год составлял всего лишь одну четвертую часть твоей жизни. А теперь…

— Одну тридцать девятую.

— Или, в моем случае, одну семьдесят вторую. Это значит, что с возрастом время ужимается. По крайней мере, таково наше восприятие. У каждого человека оно свое. Опытным путем доказано, что время не растягивается и не ужимается. В сутках всегда двадцать четыре часа, в неделе — семь дней, в году — триста шестьдесят пять. Меняется наше восприятие скоротечности времени — и его растущей ценности как предмета потребления.

Отец. Он умер в прошлом году, медленно и неумолимо погружаясь во мглу болезни Альцгеймера. Годом раньше он еще мыслил абсолютно ясно. Так же ясно, как мама, пока четырьмя годами ранее ее не убил рак поджелудочной железы, возникший буквально на пустом месте. Мои родители принадлежали к числу тех редких супружеских пар, которые, познакомившись в колледже, с тех пор никогда не расставались. История любви на все времена? Я определенно помню моменты в дни моей юности — особенно в подростковый период, — когда между ними были прохладные отношения. Помнится, отец намекал, что преподавание математики в одном из маленьких городков Мэна не та карьера, о которой он мечтал, будучи студентом выпускного курса и звездой математического факультета Университета штата Мэн. Но в Бангоре у отца жили престарелые родители, и он счел своим долгом отказаться от аспирантуры в Массачусетском технологическом институте и продолжить учебу в Университете штата Мэн, чтобы быть рядом с отцом и матерью. А потом, когда для него не нашлось профессорской должности в вузе, он устроился на работу в уотервиллскую школу.

Отец.

Мне повезло с родителями. Несмотря на те несколько лет натянутых отношений между ними, которые, тем не менее, в скандалы не выливались, — ни мама, ни папа не говорили об этом ни тогда, ни после, — я росла в относительно стабильной домашней атмосфере. И мама, и папа работали. У обоих были интересы вне их профессиональной деятельности: папа играл на виолончели в любительском струнном квартете; мама увлекалась историей рукоделия. Они оба воодушевляли и любили меня. И при мне никогда не обсуждали свои личные горести, переживания и семейные проблемы (лишь на четвертом десятке лет, изнывая под гнетом повседневных забот, поняла я, насколько потрясающе дисциплинированными были мои родители в этом вопросе). Да, отец мог бы возглавлять кафедру в каком-нибудь университете и быть автором новаторских книг по теории бинарных чисел. Да, мама могла бы путешествовать по миру, как мечтала в молодости, — однажды она сама мне в этом призналась. Я также подозреваю, что она часто сожалела о том, что вышла замуж слишком рано и не знала никакой другой жизни, кроме той, что вела с отцом. И еще, через два года после моего рождения родителей постигло большое горе: у мамы была внематочная беременность, которая привела к печальным последствиям. Мало того что она потеряла ребенка, у нее развились осложнения, и ей пришлось удалить матку. Я узнала об этом лишь тогда, когда носила под сердцем Салли и до ужаса боялась выкидыша (мои страхи оказались беспочвенными). Вот тогда мама и объяснила мне, почему у меня нет ни братьев, ни сестер. Об этом я спрашивала ее много лет назад, но в ответ услышала: «Мы пытались — не вышло». Теперь, когда возникли кошмарные опасения, что у меня, возможно, внематочная беременность, мама открыла мне правду, а я недоумевала, почему она ждала так долго, чтобы рассказать мне о трагедии, которая, должно быть, перевернула всю ее жизнь и до сих пор не дает ей покоя. Мама видела потрясение в моих глазах, потрясение и обиду, а я силилась понять, почему она ни разу не поделилась со мной своим горем и почему отец — с которым, как мне казалось, у нас были доверительные отношения — действовал с ней заодно и не посвятил меня в важную семейную тайну. Будучи тем, кто я есть — да, Бен был прав, говоря, что я всегда стремлюсь облегчить жизнь близким мне людям, — я ни разу вслух не излила свою боль в те дни, после признания мамы. Будучи тем, кто я есть, я убеждала себя, что родители действовали из добрых побуждений, опасаясь, что это известие глубоко ранит меня и что у меня, благополучно появившейся на свет, даже может развиться комплекс вины, узнай я об этом в юном возрасте. И все равно я места себе не находила. Впервые услышать такую страшную историю, когда тебе двадцать четыре… в общем, я пребывала в жутком смятении.

Дэн высказался прямо, по существу. И хотя изначально его реакция меня покоробила, со временем я поняла, что он смотрел в корень, когда, поразмыслив с минуту, бросил:

— Теперь ты знаешь, что у каждого есть свои секреты.

Слабое утешение. Дэн никогда не поддавался эмоциям. Но на первых порах как супружеская чета мы жили в полнейшей гармонии. Денег было мало. У нас появились дети, и на нас как на родителях лежала большая ответственность. Мы справлялись. Оплачивали счета. Купили дом. Мы оба работали и при этом самостоятельно растили двоих детей (лишь иногда привлекая приходящую няню или обращаясь за помощью к родителям). Мы не спали ночами, если дети мучились животиками, а на следующий день смеялись, вспоминая, как ругались в четыре часа утра. Конечно, нам не хватало свободы, и это угнетало. Но, хотя мы чувствовали себя немного зажатыми в своем тесном мирке, немного замотанными детьми и финансовыми обязательствами, в те годы, насколько я помню, в целом мы прекрасно ладили, благополучно обходили острые углы, в трудную минуту подставляли друг другу плечо, ничего не требуя взамен. Мы были вполне подходящей парой.

Подходящая пара. Звучит как-то уж очень прагматично, приземленно, неромантично. Впрочем, наши отношения никогда нельзя было назвать великой историей любви. Но и нельзя было обвинить нас в том, что в последний раз мы занимались сексом еще в период президентства Клинтона. Любовная близость была. Но еще до того, как Дэн потерял работу и стал отдаляться от меня, из наших сексуальных отношений исчезла страстность, мы больше не ощущали безудержного влечения друг к другу, которое так долго подпитывало нашу взаимную привязанность. Когда мы с Дэном познакомились, он производил впечатление человека надежного, уравновешенного, собранного, наделенного чувством ответственности, и эти качества привлекали (во всяком случае, меня). По характеру он сильно отличался от мужчины, который был до него…

Нет, не хочу думать о том… о нем… сегодня. Хотя, говоря честно, я думаю о нем каждый божий день. Особенно часто в последние два года, когда я стала понимать…

Стоп.

Я остановилась.

Стоп.

Что-то теряешь, что-то сам выбираешь.

Разве не так поется в какой-то песенке? Или как однажды заметил мой отец, мимоходом, в день своего семидесятилетия, выпавшего на выходные: «Жизнь — это вечная борьба с сожалением».

Значит, вот та цена, которую мы платим за возможность находиться на этой земле: раз за разом мы убеждаемся, что не оправдали собственных надежд? Что нас вполне устраивает спокойное существование?

Стоп.

Сегодняшнее утро мне четко продемонстрировало, во что превратился наш брак. Как всегда, в шесть прозвенел будильник. Дэн, сонный, потянулся ко мне. Я, хоть еще и не совсем проснулась, обрадовалась, почувствовав, как он обнял меня, стал задирать на мне длинную мужскую рубашку, в которой я всегда ложусь спать. Но потом, даже не пытаясь быть нежным, он взобрался на меня, целуя мой пересохший рот, овладел мною с грубой настойчивостью, через несколько мгновений тихо застонал, достигнув оргазма, скатился на постель и лег ко мне спиной. Когда я спросила, что его беспокоит, он, не поворачиваясь, нащупал мою руку.

— Ты можешь объяснить, что с тобой? — не унималась я.

— А что? — вопросом на вопрос ответил он, убирая с моей руки свою ладонь.

— Просто ты какой-то… встревоженный.

— Значит, по-твоему, я встревоженный?

— Не злись.

— Какой-то встревоженный. Это, конечно, не критика, да?

— Дэн, прошу тебя. Ты в своем уме?

— Вот видишь! Видишь! — взорвался он, вскакивая с кровати и направляясь в ванную. — И ты еще утверждаешь, что не критикуешь меня. А это что такое? Что бы я ни сделал, все тебе не так, все. Неудивительно…

Потом он вдруг сник и заплакал, пытаясь сдержать тихие сдавленные всхлипы. В мгновение ока я была на ногах, бросилась к нему, раскрыв объятия. Но он мимо меня пронесся в ванную и со стуком захлопнул за собой дверь. Слыша, что он продолжает плакать, я постучалась и сказала:

— Дэн, открой, прошу тебя…

Он открутил краны, и вода заглушила остальные мои слова.

Позволь помочь тебе. Позволь быть рядом с тобой. Открой…

Из ванной доносился шум льющейся в раковину воды. Я вернулась в постель и очень долго сидела там, думала, все думала. Отчаяние струилось по моим сосудам, как химический краситель, который я каждый день впрыскиваю пациентам для выявления злокачественных новообразований.

Может, и во мне появилось что-то злокачественное? Раковая опухоль своего рода. Рак несчастья, развившийся вследствие неудавшейся карьеры и теперь метастазирующий во многих незаметных направлениях…

Вода в ванной все шумела. Я встала, подошла к двери, прислушалась: все плачет при открытых кранах? Только шум льющейся воды. Я глянула на часы: 6.18. Пора будить Салли, если только она сама уже не проснулась от нашего крика. Салли внешне никогда не показывала своих переживаний. Несколько недель назад, оказавшись поблизости в тот момент, когда мы с Дэном ругались, она лишь бросила развязно: «Здорово, что я родилась в такой счастливой семье».

Уф.

А были ли мы когда-нибудь счастливой семьей? Знаю ли я вообще хотя бы одну по-настоящему счастливую семью?

Я легонько постучала в комнату дочери, потом чуть приоткрыла дверь и увидела, что она еще крепко спит. Слава богу. Пусть поспит еще минут пятнадцать, решила я и пошла вниз варить кофе. Через несколько минут появился Дэн — в джинсах и трикотажной рубашке, со спортивной сумкой в руке.

— Пойду займусь спортом, — сказал он, стараясь не попадать в поле моего зрения.

— Хорошая мысль.

Он пошел к выходу:

— До вечера.

— Я буду дома как обычно. Только в семь у меня, как ты знаешь, наша с Люси еженедельная литературная беседа. А завтра…

— Да, в обед ты едешь в Бостон.

— Вечером я приготовлю еду на все выходные.

— Думаешь, я не умею готовить?

— Дэн…

— Сам приготовлю.

— Ты сердишься, что я еду в Бостон?

— С какой стати? Это же по работе, верно?

— По работе.

— Все равно на твоем месте я порвал бы со мной.

— Дэн…

— Не надо лишних слов…

— Ты меня беспокоишь.

Он остановился, повернулся ко мне лицом, но взгляд по-прежнему отводил. Потом приглушенным голосом произнес одно слово:

— Прости.

И ушел.

А я почти весь рабочий день пыталась не думать об утреннем инциденте, оставившем неприятный осадок в душе.

Теперь, спустя почти одиннадцать часов, — когда я сворачивала на дорогу, ведущую к дому, — меня вновь охватил страх. Страх, не исчезавший с того дня более полутора лет назад, когда Дэн вернулся домой с работы и сказал, что его уволили. В связи с экономическим спадом ежегодные продажи компании «ЛЛ Бин» упали на четырнадцать процентов. Руководство решило, что можно урезать расходы отдела информационных технологий, который отвечал за рекламу и сбыт продукции через Интернет, сократив двух работников, занимавшихся расширением объема продаж. Одним из этих работников оказался мой муж. Он проработал в «ЛЛ Бин» двенадцать лет и был уволен без объяснений, в срочном порядке, через четыре дня после Нового года. Нужно было видеть его лицо, когда тем вечером он вошел в дом… Казалось, он постарел на десять лет за те десять часов, что я его не видела. Сунув руку в задний карман, он вытащил письмо. Письмо. Уведомление, в котором черным по белому было напечатано, что работы у него больше нет, что компания сожалеет о необходимости прекратить их многолетнее сотрудничество и клятвенно заверяет, что «ему будет предложено щедрое выходное пособие» и «содействие нашего отдела кадров, который поможет вам найти новое место работы в самое ближайшее время».

— Шутники, — сказал Дэн. — Из тех, кого в прошлый раз уволили из моего отдела, никто не мог найти работу как минимум два года… а тем, кому удалось устроиться, пришлось для этого уехать из штата.

— Мне очень жаль. — Я хотела взять его за руку, но он отдернул ее прежде, чем я успела к ней прикоснуться.

Я промолчала, сказав себе, что Дэн по вполне понятным причинам сражен случившимся. Он не был очень уж нежным и ласковым мужем, но прежде от меня никогда так не шарахался. Я еще раз попыталась взять его за руку. Он вздрогнул так, будто я ему угрожала.

— Ну что ты лезешь? — внезапно со злостью воскликнул Дэн.

Теперь вздрогнула я. Посмотрела на него ошеломленно, с некоторым недоверием. Быстро замаскировала свое изумление, сменив тему разговора: осведомилась, что за «пособие» ему предложили. В принципе оно оказалось не таким уж плохим: полное жалованье в течение полугода, полная медицинская страховка в течение года, бесплатные консультации по поиску работы. По крайней мере, у руководства компании хватило такта уведомить об увольнении после Рождества, и пострадал не один только отдел информационных технологий: на дверь указали примерно семидесяти сотрудникам разных служб. Но, едва Дэн произнес «полное жалованье в течение полугода», у меня пронеслось в голове: плохи наши дела. Всего лишь три месяца назад мы взяли ссуду в размере сорока пяти тысяч долларов на обустройство дома, чтобы перестелить крышу и избавиться от сырости в подвале. Ремонтом нам, конечно, заниматься не хотелось, но это было необходимо. Мы долго взвешивали все «за» и «против», сидя за обеденным столом, вели подсчеты на обратной стороне старых конвертов и в конце концов приняли решение. Крыша протекала, в подвале было сыро. Плесень наступала на нас и сверху, и снизу. Нам ничего не оставалось, как взять ссуду, хотя мы понимали, что новый долг ляжет тяжким бременем на наш семейный бюджет, и без того трещавший по швам. Ежемесячная выплата по кредиту за дом составляла 1200 долларов, учеба Бена в Университете штата Мэн обходилась в 15 тысяч долларов (и это не так много по сравнению с частными вузами, например колледжем им. Боудена), 250 долларов — аренда автомобиля, на котором Дэн ездил на работу (в моем распоряжении была старенькая двенадцатилетняя «тойота камри» с пробегом 133 тысячи миль, в которой требовалось срочно заменить коробку передач), 300 долларов в месяц — платежи за Бена и Салли по программе медицинского страхования моей больницы. Если мы возьмем ссуду на ремонт дома, нам придется отдавать ежемесячно в течение десяти лет еще 450 долларов — гнетущая перспектива. Сейчас на все обязательные платежи, вместе взятые, у нас в месяц уходило 3500 долларов. Дэн зарабатывал 43 тысячи долларов в год, я — 51 тысячу. После уплаты налогов наш совокупный доход составлял 61 тысячу долларов в год, 5400 в месяц. То есть на все остальные расходы — на коммунальные услуги, питание, одежду, дополнительные потребности Бена и Салли — у нас оставалось 1900 долларов. Из этих же денег мы кое-что откладывали на свой ежегодный недельный отпуск.

Я знала, что многие семьи в нашем окружении имеют гораздо меньший доход. Салли хоть и ныла постоянно, что мы вечно считаем гроши, все же приспособилась и стала покупать себе плееры и кричащие серьги на те деньги, что она получала, работая приходящей няней по выходным. На свои же деньги она сделала себе татуировку в форме бабочки (никаких вопросов!): однажды явилась с ней домой после однодневной поездки с подругами в Портленд. Бен, напротив, никогда не просил ни цента. Он подрабатывал в колледже, смешивая краски и натягивая холсты на факультете изобразительного искусства. Он отказывался брать у нас деньги, кроме тех, что мы давали ему на жилье и питание в дополнение к ежегодной плате за обучение.

— В Фармингтоне я веду La Vie de Bohême,[6] — сказал он мне однажды, когда я попыталась сунуть ему в руку сто долларов (мои сверхурочные за неделю). — Я могу питаться воздухом. Не хочу, чтобы вы остались без крыши над головой только потому, что ты дала мне сто баксов.

— Вряд ли это случится, — рассмеялась я.

Половину ссуды на ремонт дома мы решили погасить за счет выходного пособия Дэна. В подвале теперь было сухо. Еще Дэн за две тысячи долларов купил автомобиль «хонда цивик» 1997 года выпуска, который не разгонялся быстрее 60 миль в час. Но он хотя бы был на колесах, пока я находилась в больнице. Жить на одну зарплату было непросто. После оплаты всех ежемесячных счетов у нас фактически не оставалось свободных денег. Дэн стучался в двери всех организаций и компаний на территории штата. Пожалуй, самое обидное во всей этой истории было то, что примерно через десять месяцев после увольнения из «ЛЛ Бин» Дэн выяснил, что компания снова ищет работника на его прежнюю должность. Естественно, он связался с начальником отдела кадров. Естественно, тот напел ему про то, что объемы продаж снова выросли и это позволило вновь расширить отдел, в котором недавно было проведено сокращение. Естественно, он также посоветовал Дэну вновь подать заявление о приеме на работу. Но в результате вместо Дэна взяли другого, который (опять-таки по словам начальника отдела кадров) оказался «более квалифицированным специалистом». А еще через три месяца Дэна не взяли в отдел информационных технологий администрации штата Мэн в Огасте, хотя он был абсолютно уверен, что его возьмут. Вот тогда-то он и начал метать громы и молнии. Возможно, ситуацию усугубило еще и то, что буквально два дня назад начальник отдела кадров компании «ЛЛ Бин» сообщил ему по телефону, что у них появилась вакансия, но на складе. Да, это должность помощника диспетчера. Да, через полгода будет восстановлена его медицинская страховка. Но ему предлагали жалованье в размере тринадцать долларов в час — почти вдвое выше минимальной заработной платы, — то есть чистыми, после уплаты налогов, пятнадцать тысяч долларов в год. Дополнительные пятнадцать тысяч позволили бы нам вздохнуть чуть свободнее и не влезть в долги (я всячески стараюсь этого избежать, но все идет к тому, что вскоре у нас не будет другого выхода). Благодаря этим деньгам мы также могли бы на Рождество на неделю арендовать у зятя Дэна квартиру в Тампе и всей семьей по-настоящему отдохнуть, греясь на солнышке. Конечно, Дэн все это понимал. Однако ему была ненавистна сама мысль работать на складе за половину того жалованья, что он некогда получал в этой же самой компании.

— Он будто кость мне бросил, — сказал Дэн мне в тот вечер, когда ему предложили работу. — Дрянной утешительный приз. А заодно избавил себя от угрызений совести из-за того, что уволил меня.

— Это не он тебя уволил, а начальство. Это оно принимало решение о сокращении штатов.

— Да, но грязную работу за них выполнил он.

— К сожалению, это его обязанность.

— Ты его защищаешь?

— Вовсе нет.

— Но ты хочешь, чтобы я туда пошел.

— Я не хочу, чтобы ты работал там, где тебе не нравится.

— Нам нужны деньги.

— Да, нужны. Но мы найдем способ удержаться на плаву…

— Ты хочешь, чтобы я согласился.

— Я этого не сказала, Дэн. Я попрошу в больнице дополнительные часы сверхурочно. Это даст нам еще двести пятьдесят долларов.

— И меня будет мучить чувство вины…

Я ехала по своей дороге. Это проселочная дорога, пролегающая примерно в миле от центра Дамрискотты. Дорога, петляющая по небольшой возвышенности, хотя агент по продаже недвижимости, когда вез нас посмотреть на дом, окружающий ландшафт назвал «холмистой местностью». Однажды я упомянула об этом Бену (мы говорили о том, что торговцы неизбежно приукрашивают свой товар), а он покачал головой и сказал:

— Наверно, будь ты кроликом, ты бы считала, что это «холмистая местность».

Дело в том, что береговая линия пролегала по горбатой возвышенности. И на том участке, с которого открывался чудесный вид на реку Кеннебек, жили юристы и врачи, работавшие в городе. А также один довольно успешный художник, относительно известный детский писатель и владельцы двух строительных компаний, монополизировавшие строительный рынок в этой части штата. Их дома представляли собой солидные, обшитые досками строения — обычно белого или густого красного цвета, — прекрасно ухоженные, стоящие в зелени, с внедорожниками последних моделей на подъездных аллеях. Положа руку на сердце, скажу, что у меня никогда и мысли нечестивой не возникало в отношении людей, которым повезло жить в этих чистеньких, элегантных домах. Положа руку на сердце, скажу, что каждый день, когда я проезжаю мимо этих домов на берегу реки, у меня невольно возникает мысль: «Было бы здорово, если б…»

Если б что? Если б я вышла замуж за богатого местного врача? Или, что более по существу, сама бы стала врачом? Это подспудно всегда меня гложет — и особенно не дает покоя в последнее время, — всякий раз, когда я проезжаю мимо этих завидных домов перед тем, как свернуть к своему куда более скромному жилищу. Неужели каждый человек по достижении средних лет начинает испытывать сожаление? Перед коллегами, перед детьми, перед все больше замыкающимся в себе мужем я всегда надеваю маску оптимизма. Доктор Харрилд однажды (два года назад, на вечеринке, которую организовали по случаю моего сорокалетия, что стало для меня сюрпризом) охарактеризовал меня как «самого оптимистичного сотрудника, который никогда не теряет присутствия духа». Все зааплодировали, я же застенчиво улыбнулась, думая: если бы вы знали, как часто я спрашиваю себя: «А так ли это?»

Напирай на позитив, отметай негатив, не падай духом, отвергай все, что между. [7]

Раньше отец часто напевал мне эту песенку, ибо в тот умопомрачительный период, что зовется отрочеством, я нередко поддавалась унынию. Правда, учитывая, сколь часто я слышала в его исполнении эту задорную песенку, я подозреваю, что таким образом он заглушал в себе непреходящее чувство сожаления. Доктор Харрилд, однажды услышав, как я мурлычу себе под нос эти строки в ординаторской, сказал:

— Кому-кому, а уж тебе-то незачем говорить это себе.

Доктор Харрилд. Он тоже всегда пытается мыслить позитивно и искренне быть добрым. И пример его доброты — поездка, которая предстоит мне на выходных. На конференцию рентгенологов в Бостоне. Ну да, до Бостона всего лишь три часа езды на машине. То есть меня посылают не в такие завидные города, как Гонолулу или Сан-Франциско (которые я мечтаю однажды посетить). И все же последний раз я была в Бостоне… бог мой… должно быть, два года назад. На Рождество. Мы поехали туда с Беном и Салли за покупками. Посмотрели даже спектакль «Король Дев», который давала гастролирующая труппа. На ночь остановились в довольно приличном отеле близ площади Копли. Город был запорошен снегом. Освещенная праздничными огнями Ньюбери-стрит выглядела как в сказке. Бен и Салли были так счастливы, и я безумно радовалась за них. Пообещала себе, что найду деньги и начну путешествовать, буду выбираться куда-нибудь каждый год, ведь жизнь с ревом проносится мимо, и если я хочу увидеть Париж, Рим или…

Потом, через несколько месяцев, Дэн потерял работу. И осуществление мечты было отложено на неопределенный срок.

И все же спасибо доктору Харрилду. Он подарил мне полностью оплаченную поездку в Бостон. Мне выдали деньги на бензин. На две ночи в отеле. Даже $300 наличными на расходы. На самом деле это доктора Харрилда пригласили на съезд рентгенологов, но его старший сын в воскресенье играл футбольный матч, а он хотел, чтобы от нашей больницы кто-то был на конференции, и, когда я выразила беспокойство по поводу того, что мне не по рангу (то есть я не врач) представлять нашу больницу, он отмахнулся от моих сомнений, заявив:

— О рентгенологии ты наверняка знаешь больше любого врача из тех, что будут там. И вообще, ты заслужила поездку за счет больницы, да и несколько дней отдыха от повседневной суеты тебе не помешают.

Может, таким образом он дал мне понять, что слышал о моих семейных «делах»? Вообще-то, ни в больнице, ни в городе я старалась никому не рассказывать о неприятностях Дэна — в этом плане я была крайне осторожна. Однако маленькие больницы и маленькие города полнятся слухами.

Не то чтобы доктор Харрилд был падок до сплетен. Но он был прав, говоря, что мне необходима передышка — пусть и короткая, всего на семьдесят два часа. Смена обстановки и все такое. К тому же… эта мысль пришла мне в голову несколько дней назад и ошеломила меня… впервые с тех пор, как родились Бен и Салли, я собиралась уехать куда-то одна.

Я сама позволила себе застрять на одном месте.

Но уже завтра я буду в дороге. Одна. И даже если я уже видела этот город и от него рукой было подать до места, которое я называла своим домом, путешествие есть путешествие. Временное избавление от проблем.

Я свернула на подъездную аллею. Косые лучи необычайно яркого осеннего солнца отражались от новой крыши нашего дома — двухэтажного, несколько приземистого, обшитого сероватой вагонкой. Я предпочла бы, чтобы обшивка была темнее, но местный маляр сказал, что обновление всего фасада (а его требовалось освежить) обойдется в девятьсот долларов, а такой суммы у нас не было. Еще я хотела бы благоустроить заросший участок земли перед домом площадью в пол-акра. Зато за домом рос восхитительный дуб, который в этот самый момент пылал, как жар-птица, в своей осенней красе. Иногда я думаю, что именно из-за дуба мы купили этот дом — приобретая его, мы знали, что это для нас временное жилье: вот подремонтируем дом, продадим и в конце концов переселимся в более приличное место.

Но хватит об этом (как я часто себе говорю). Здесь мы вырастили двоих детей. Это наш дом. Мы много работали, чтобы купить его. Мы продолжаем работать, чтобы не потерять его (хотя последняя выплата по кредиту уже через семнадцать месяцев… ура!). Это история нашей семьи. Только теперь я могу честно признаться себе, что душой никогда не тяготела к этому дому. И Дэн тоже. Как же я жалею, что в свое время мы не отказались от его покупки.

Наш дом.

Об этом я думала, когда остановилась на подъездной аллее и увидела Дэна. С сигаретой во рту он сидел на скамейке, занимавшей большую часть крыльца. Заметив мою машину, он вскочил на ноги, словно нашкодивший мальчишка, бросил сигарету на крыльцо и затем, пытаясь скрыть «улики», носком ботинка спихнул окурок в траву. Дэн якобы не курил уже полгода, но я знала, что он выкуривает несколько сигарет в день… и он давно уже перестал оправдываться по этому поводу.

— Привет, — поздоровалась я с улыбкой, выбираясь из машины.

Он смотрел на меня сконфуженно:

— Это первая сигарета за всю неделю.

— Замечательно. Как прошел день? — спросила я.

— Устроился, — ответил он, уткнувшись взглядом в свои ноги.

В тот момент я испытала облегчение и ужасное чувство вины. Ведь Дэн, я знала, очень не хотел работать на складе. Знала и то, что он понимает: этот дополнительный доход поможет нам вздохнуть свободнее. Я попыталась взять его за руку. Он напрягся всем телом, чуть отпрянул, убрал руку за спину. Я помолчала, потом произнесла:

— Спасибо.

Глава 4

Мясной рулет. Дэн приготовил мясной рулет. По рецепту матери. В говядину положил три зубчика толченого чеснока, сам рулет смазал томатным соусом «Хайнц» (несколько радикальный рецепт, не раз говорил он мне, для Бангора (штат Мэн) 1970-х… когда чеснок там считался ни много ни мало экзотической приправой). К мясному рулету он приготовил запеченный картофель и салат из свежего шпината. Купил бутылку австралийского красного вина «Джейкобс Крик» — «по словам парня из супермаркета», сообщил он мне, «вполне можно пить».

— Высокая оценка из уст парня из супермаркета, — заметила я. — Я крайне признательна тебе за все эти хлопоты…

— Я подумал, что нужно отпраздновать мое назначение.

— Да, пожалуй, это стоит отметить.

— Я знаю, в семь ты встречаешься с Люси…

— У нас час в запасе, если мясо будет готово к…

— Будет готово через пятнадцать минут.

— Прекрасно. Тогда, может, откроем вино?

Он откупорил бутылку, наполнил два бокала и один дал мне. Мы чокнулись.

— За твою новую работу, — сказала я.

— Вот уж не думал, что когда-нибудь буду пить за работу на складе.

— Это должность диспетчера…

— Помощника диспетчера.

— Все равно руководящая должность.

— На складе.

— Дэн…

— Да, да, знаю, для нас это решение многих проблем.

— И стартовая площадка для тебя. Я уверена, это временная…

— Прошу, перестань меня подбадривать…

— Лучше, если буду втаптывать в грязь?

Он улыбнулся. Я подошла к нему, обняла, поцеловала в губы и шепнула:

— Я люблю тебя.

Вместо того чтобы ответить на мой поцелуй, Дэн понурился. Через какое-то время буркнул:

— Рад это слышать.

Я попыталась приподнять его лицо за подбородок, но он стряхнул мою руку. Сказал:

— Посмотрю, что с картошкой.

Я оцепенела. Может, я посылаю не те сигналы? Может, мои слова он подсознательно истолковывает как унизительные, критикующие или…

— Я чем-то тебя расстроила? — услышала я свой вопрос, заданный вслух.

Дэн закрыл дверцу духовки, выпрямился и с удивлением посмотрел на меня:

— Я такое говорил?

— Ты не чувствуешь во мне опоры или от меня исходит негатив…

— Ну, зачем ты опять?

— Потому что… потому… — Меня душили всхлипы, и слова застревали в горле. — Потому что… я в растерянности.

То, что он сказал в ответ… этому у меня нашлось лишь одно определение: «немыслимо».

— Твои проблемы.

Всхлипы вырвались наружу. Я опустилась на стул и заплакала. Все, что я держала в себе многие недели, месяцы, внезапно стало извергаться из меня с безудержными рыданиями.

Появилась Салли.

— Очередной приятный вечер в кругу семьи, — сыронизировала она.

— Все нормально, это я так, — сказала я, с трудом подавив рыдания.

— Конечно. И у тебя все нормально, и у папы. И мы все любим друг друга. И все просто замечательно. Кстати, ужин я пропускаю.

— Но папа приготовил чудесный мясной рулет.

— Когда это мясной рулет был «чудесным»? В общем, мне только что позвонил Брэд. Его родители решили поужинать в бистро «Соло», в Бате, и меня пригласили.

— Поздновато уже, — сказал Дэн.

— С чего это? — спросила Салли.

— Твой ужин в духовке.

— Завтра доем, что останется.

— Извини, — сказал Дэн, — но я тебя не отпускаю.

— Это нечестно, — возмутилась Салли.

— Плохо, что ты так думаешь.

— Пап, ну что ты в самом деле? «Соло» — прекрасный ресторан…

— На этот счет сказать ничего не могу. Я там не бывал.

— Это потому, что последние полтора года ты без работы и вечно не в настроении…

— Салли… — одернула я дочь.

— А что? Это правда… будто сама не знаешь.

Молчание.

Дэн медленно нагнулся и снова поставил картофель в духовку. Потом, выпрямившись, повернулся к дочери и сказал:

— Хочешь ужинать с теми людьми — иди.

Салли обратила на меня взгляд, ища подтверждения словам отца. Я кивнула, и она выбежала за дверь. Я услышала, как к дому подкатил автомобиль, и, выглянув в окно, увидела, как Салли направляется к серебристому «мини» Брэда. Он вышел из машины, поприветствовал ее, поцеловал в губы. Она не отпрянула. В тот момент я прониклась абсолютной уверенностью, что они спят вместе. Не то чтобы это явилось для меня ошеломляющим откровением, ибо я подозревала, что они близки уже год. Полгода назад Салли попросила, чтобы я записала ее на прием к своему гинекологу — просто чтобы «провериться». Принимает противозачаточные или вставила спираль? Пожалуй, и то и другое лучше, чем беременность. Глядя на Брэда, такого высокого, стройного, лощеного на вид, и это в городе, где люди с лощеной внешностью — явление нетипичное, я только об одном могла думать: он разобьет ей сердце.

Я смотрела вслед отъезжающему автомобилю. Салли обняла Брэда, и они покатили навстречу закату. Сразу же вспомнилось то время, когда мне самой было семнадцать, я была полна надежд и планов, стремилась к успеху. Я взяла бутылку, плеснула в бокал еще немного вина. Как только Салли укатила, Дэн вышел на улицу и закурил еще одну сигарету. Вид у него был унылый. Когда я увидела, с какой тоской он смотрит на мир, мне до боли стало жалко его. И нас. А вместе с жалостью пришло осознание: он стал для меня совсем чужим.

Я накрыла на стол. Достала из духовки мясной рулет, запеченный картофель. Налила в чашу сметану. Потом постучала по стеклу кухонного окна. Дэн резко повернул голову, и я жестом позвала его в дом. Войдя на кухню, он глянул на накрытый стол и сказал:

— Ну, зачем ты? Я бы сам накрыл. Я ведь ужин готовил. Хотел освободить тебя сегодня от домашних дел.

— Мне это было не в тягость. И потом, я подумала, что тебе, наверно, нужно немного побыть одному.

— Прости, — сказал он. — Прости.

Дэн подошел ко мне, обнял меня. Головой уткнулся в мое плечо. Я почувствовала, как он содрогнулся, и подумала, что он расплачется. Но он, крепко обнимая меня, сумел сдержать свои чувства. Я тоже его обняла, потом взяла его лицо в свои ладони и сказала:

— Дэн, я на твой стороне.

Он напрягся всем телом. Я опять сказала что-то не то? А ведь я просто хотела своими словами поддержать его, выразить свою любовь. Неужели я теперь все говорю невпопад?

Мы сели ужинать. Я снова наполнила наши бокалы. Несколько минут за столом царило молчание. Наконец я нарушила его:

— Восхитительный рулет.

— Спасибо, — невыразительным тоном произнес Дэн.

И мы снова погрузились в молчание.

— На мой взгляд, это один из величайших современных романов об одиночестве, — говорила Люси. Она жестом показала официанту, чтобы тот принес нам еще два бокала шардоне. — Особенно меня восхищает то, как блестяще здесь уложены в небольшой объем целых сорок лет жизни в Америке. Всего-то двести пятьдесят страниц… потрясающе…

— Да, меня это тоже поразило, — согласилась я. — Он умудрился в сжатой форме сказать очень много о двух сестрах и прожитых ими годах, да еще с такой описательной точностью. Это надо суметь.

— Да, одно из редких произведений, о которых без преувеличения можно сказать: здесь нет ни одного лишнего слова и с потрясающей проницательностью показано, как люди убеждают себя, что их вполне устраивает жизнь, которая им не нравится.

— И к концу создается впечатление, что мы знаем этих двух женщин как самих себя. Ведь их поступки — это отражение наших собственных ошибок. На их примере мы видим, как отчаяние и разочарование накладывают отпечаток на нашу собственную жизнь.

— За это надо выпить, — сказала Люси.

Нам как раз принесли вино.

Мы с Люси сидели в кабинке «Ньюкасла» — вполне приличной местной таверны, где никогда не было так шумно, чтобы не слышать друг друга, — и вели литературную беседу. Правда, «литературная беседа» — слишком уж официальное название для этой еженедельной встречи, подразумевающее соблюдение определенных правил. На самом деле, хоть мы с Люси и встречались по четвергам вот уже больше года, с тех пор как обе покинули литературный кружок (атмосфера на занятиях стала действовать нам на нервы), следовали мы единственному принципу: первую часть беседы посвящали роману, который договорились прочитать на минувшей неделе. Да, да, каждую неделю мы читали новый роман, хотя, когда какое-то время назад взялись за «Братьев Карамазовых», дали себе месяц на то, чтобы осилить этот гигантский труд. Было еще одно правило: мы по очереди выбирали книгу для обсуждения и никогда не вторгались на территорию того, что Люси однажды окрестила «литературной комфортной зоной» каждой из нас. По правде говоря, в том, что касалось книг, у нас с ней были довольно схожие вкусы. Мы обе не признавали фэнтези и научную фантастику (хотя прочитали, по моему предложению, «Марсианские хроники» Рэя Брэдбери, и обе пришли к выводу, что эта книга скорее об американском обществе середины XX столетия, а вовсе не о внеземных цивилизациях). Не привлекали нас и слащавые любовные романы. Сразу выяснив, что в книгах мы обе ищем подсказки для выхода из собственных тупиковых ситуаций, мы выбирали главным образом произведения, в которых были отражены сложности повседневного бытия (не считая «Братьев Карамазовых» — моя идея — и «Радуги тяготения», предложенной к прочтению Люси). В общем, мы тяготели к романам о семейных проблемах («Домби и сын», «Братья Карамазовы»), а также о финансовых («Как мы теперь живем»), социальных («Американская трагедия», «Бэббит»), супружеских («Война Тейтов», «Супружеские пары», «Госпожа Бовари»), Каждый раз часа по полтора мы увлеченно обсуждали ту или иную книгу, но кроме того, эти встречи по четвергам (неминуемо растягивавшиеся до трех часов) позволяли нам обменяться свежей информацией о том, что Люси однажды изящно обозвала «нашими текущими погодными условиями». Речь идет о всякой всячине, являющейся постоянным наполнением нашего повседневного существования.

Люси на год старше меня. Умнейшая женщина. Она окончила колледж имени С. Смит, вступила в Корпус мира, преподавала в таких суровых странах, как Гамбия и Буркина-Фасо (я и не знала, где они находятся, пока не посмотрела на карте), потом год путешествовала по миру. По возвращении в свой родной Бостон влюбилась в докторанта Гарвардского университета Бена Брэдфорда. Защитив диссертацию, Бен устроился преподавателем истории США в колледж имени Колби. Люси прошла переподготовку по специальности библиотековедение и нашла работу в этом же колледже. Потом у нее одна за другой случились две неудачные беременности. Первого ребенка она потеряла на третьем месяце, второго (что еще более прискорбно) — на восьмом, после чего ей сделали экстирпацию матки. Потом ее муж, с которым она не так давно сочеталась браком, сбежал с коллегой (учительницей танцев). Ей попался неудачный адвокат, и при разводе она осталась ни с чем. Люси решила, что ей невмоготу оставаться в Колби — по очевидным причинам, — погрузила в десятилетнюю «тойоту» свой нехитрый скарб и отправилась в Дамрискотту, где устроилась библиотекарем в местную среднюю школу. Ей было тридцать шесть, когда она приехала сюда, и я с ней познакомилась в библиотеке в центре города, где она подрабатывала по выходным. Мы быстро подружились. Люси — единственный человек на свете, с которым я могу быть откровенна, и она тоже знает, что может говорить со мной практически обо всем. Дэн с ней всегда любезен и относительно приветлив, тем более что Люси обычно проводит у нас часть Рождества (близких родных у нее нет). Но он относится к ней с некоторым подозрением, поскольку знает, что она мой союзник. И чувствует, что мне известно то, что Люси думает, но никогда не произносит вслух: мы с Дэном не подходим друг другу. Это одно из неписаных правил нашей дружбы: мы рассказываем друг другу все, чем считаем нужным поделиться. Помогаем друг другу советами, если кто-то из нас в них нуждается. Но никогда не выказываем своего отношения к личным обстоятельствам друг друга. Например, Люси два года встречалась с совершенно непотребным типом по имени Дэвид Робби, который, воображая себя писателем, сбежал от неудачного брака и неудавшейся карьеры в рекламном бизнесе и, благодаря родителям, имел достаточно денег на то, чтобы погубить себя. В прибрежной части Мэна полно беглецов из крупных городов вроде Дэвида, которые потерпели неудачу в личной жизни или на профессиональном поприще (или в том и другом) и приехали в наш уголок Северо-Восточной Атлантики в надежде обрести новые возможности. Только беда в том, что в Мэне жизнь скучна и однообразна. Работы здесь мало. Заработки невысокие. Да, у нас красиво — восхитительные в своей первозданности морские пейзажи, зелень, просторы, дающие ощущение изолированности и удаленности от всего света (особенно зимой), — но здесь человек предоставлен сам себе и может рассчитывать лишь на собственные силы. И Дэвид — внешне обаятельный, но явно неустроенный в жизни — был абсолютно не тот мужчина, который мог бы составить счастье моей подруги. Тем не менее, на несколько месяцев он помог ей отвлечься от тяжелых мыслей о разводе, выкидышах и гистерэктомии, сгладил боль, вызванную расставанием с мечтой о материнстве (хотя лично у меня Дэвид вызывал чувство гадливости). Но я ни слова ей не сказала против него. А. Люси никогда не высказывалась о Дэне. Мы обе, не сговариваясь, решили, что всегда готовы выслушать друг друга, но не будем доказывать очевидные истины, касающиеся нашей личной жизни. Правильно ли это? Думаю, наше доверие было взаимным именно потому, что мы воздерживались от ранящих замечаний. Мы обе знали, какие у каждой из нас проблемы, и щадили чувства друг друга.

Правда, сегодня мы обсуждали «Пасхальный парад» Ричарда Йейтса — роман, принадлежавший к числу тех глубоко проникновенных произведений, которые поражают вас душераздирающими (и ошеломляюще точными) зарисовками психологического состояния человека.

— Я где-то читала, что Ричард Йейтс, помимо того что был алкоголиком, еще страдал и маниакальной депрессией, — сказала Люси.

— Не в его ли биографии, что вышла несколько лет назад и была восторженно встречена критикой? — спросила я. — Там говорится, что даже во время запоев — а он почти постоянно был в запое — Йейтс умудрялся вымучивать по двести слов в день.

— В творчестве он явно искал спасения от суровой реальности.

— Или, может быть, таким способом пытался осмыслить весь тот бред, что наблюдал в самом себе и в окружающих его людях. Знаешь, как называется его биография? «Беспощадная откровенность».

— Это, бесспорно, определяющее достоинство «Пасхального парада». В романе с шокирующей откровенностью показана несчастная судьба Сары и Эмили Граймз.

— И гениальность книги в том, что Эмили не изображена унылой или жалкой, даже после того как она спилась. Однако Йейтс четко дает понять, что сестрам, кроме самих себя, некого винить в собственных разочарованиях.

— Его гуманизм и понимание человеческой природы прослеживаются в каждой строчке. Как ты сказала, мы все знаем этих женщин, потому что они — отражение нас самих. Но знаешь, что думает сидящее во мне злое дитя: представь, если б эту книгу мы обсуждали в литературном кружке вместе с Нэнси Донован.

— Да уж… — протянула я.

Из-за Нэнси Донован мы с Люси и покинули литературный кружок, который обе посещали почти полтора года. Нэнси под пятьдесят. Она всегда улыбается, всегда дружелюбна, пока ты не скажешь что-то такое, что не совпадает с ее боговдохновенным видением мира. Да, Нэнси религиозна, она утвердилась в вере после перенесенных испытаний. Об этом она объявила в первый же день, как пришла на занятие нашего литературного кружка. И упоминала на каждом семинаре, который шел вечерами по четвергам полтора часа. Например:

— Как человек, ощутивший присутствие Господа в своей жизни…

Или:

— Я говорю как человек, чья жизнь изменилась после того, как я почувствовала Исцеляющую Длань Господа на своем плече.

На что Люси, наделенная насмешливым умом, ответила:

— А когда ко мне Иисус обратился впервые, я стояла в очереди в одном из банков Льюистона. И если Иисус и впрямь может снизойти до такой дыры, как Льюистон, значит, для человечества еще не все потеряно.

Также оказалось, что Господь шептал Нэнси на ухо в тот день, когда ей делали операцию по удалению матки, о чем она сочла своим долгом всем нам сообщить.

— Это означало, что у меня будет не семь детей, как мне хотелось, а только пять. И это трагическое известие… когда я осознала весь ужас… я бы не вынесла горя, если б меня неожиданно не поддержал Господь. Внезапно появившись, Он сказал мне, что я выдержу испытание и буду вечно жить в Доме Божием, если признаю Его своим Спасителем.

Все эти внутренние переживания Нэнси Донован и их взаимосвязь с Иисусом выплыли наружу (я понимаю, что во мне говорит злость), потому что в то время мы читали «Американскую трагедию». Встал вопрос о нежелательных беременностях, о том, что они приводят к убийствам, обставленным как несчастные случаи. Разумеется, Нэнси принялась поносить сторонников абортов и на все лады расхваливать своих пятерых отпрысков, говоря, что «те, у кого нет детей, лишены благословения Господа и…».

— Радуйтесь, что у вас так много детей, — сказала я, думая: ей ведь все известно про обстоятельства Люси. Известно и то, что политические взгляды Люси далеки от убеждений последователей «движения чаепития».[8] Унитаризм Люси Нэнси считала слишком прогрессивным, недоктринальным и двусмысленным в сравнении со своим евангельским фанатизмом. Она много говорила о «сострадании» и «христианской совести», а сама была ханжой, любила читать нравоучения.

— Вы думаете, я не благодарна? — возмутилась Нэнси.

— Я думаю, вы не должны кичиться тем, чего нет у других.

— Вы обвиняете меня в заносчивости? — спросила она.

Тут уж Люси не выдержала:

— Лора просто пытается вам объяснить, что нельзя ныть по поводу того, что вы не можете родить шестого ребенка, перед людьми, которые вовсе не могут иметь детей.

Воцарилась звенящая тишина. Потом Нэнси вскочила со стула, подошла к Люси и, плача, стала умолять ее о прощении, приговаривая, что она понятия не имела, какую боль причиняет, и что Господь, наверно, «очень сердится» на нее за то, что она «не думает о других» и…

Люси, надо отдать ей должное, высвободилась из объятий Нэнси и сказала просто:

— Извинения приняты, Нэнси.

— И спасибо, что подставили другую щеку.

Люси на мгновение оцепенела, потом, сердито глянув на Нэнси, ответила:

— Я не подставляла.

Чуть позже в тот же вечер — сидя в «Ньюкасле», куда мы с Люси обычно заходили выпить после литературного кружка, — мы с ней решили, что Нэнси Донован наконец-то довела нас до ручки и на семинары мы больше ходить не будем. Так начались наши собственные литературные диалоги, которые мы всегда вели в одной и той же угловой кабинке таверны (персонал настолько привык к нашим еженедельным посещениям по четвергам, что даже стал резервировать для нас один и тот же столик). С тех пор мы редко вспоминали о Нэнси, но сегодня Люси сама заговорила о ней.

— Наверно, я слишком сурово с ней обошлась, — призналась она после того, как заметила, что Нэнси долго разглагольствовала бы о распаде личности, если бы ей довелось обсуждать роман Йейтса.

— Ты меня знаешь, — сказала я. — Я в каждом стараюсь видеть хорошее. Но этой женщине ее собственная праведность застит глаза. И жестокая она.

— Это все так. Но тут в выходные я увидела ее в библиотеке. Она сидела в уголке у полок с романтической литературой и плакала. Я подошла, обняла ее, и Нэнси как прорвало. «Три дня назад моей младшей сестре диагностировали рак легких четвертой степени. Она живет в Массачусетсе. В Лоренсе — это такой унылый город. Разведена. Детей нет. Работает в местном „Таргете“. Денег хватает лишь на то, чтобы платить за квартиру. В жизни у нее две радости: любимые телевизионные шоу и сигареты. Знаете, что она сказала мне, когда вернулась от онколога? „Жаль, что я не верую в Бога, как ты. Через восемь-десять недель я предстану перед Господом — вот и все, что мне осталось, по словам доктора“».

— Бедная Нэнси, — произнесла я. — И как ты отреагировала?

— Сказала, что мне жаль ее сестру, но я убеждена, что вера придаст ей силы пережить эту ужасную трагедию. И знаешь, что ответила мне Нэнси Донован? «Мне говорили, что у меня на все есть ответы. А сейчас у меня одни только вопросы». Потом она быстро обняла меня и поспешила прочь. Думаю, историю с Нэнси я вспомнила сегодня благодаря «Пасхальному параду». Эта книга так сильно зацепила меня, потому что в ней показано, как люди карабкаются по жизни, совершенно не понимая того, что с ними происходит. Общаются с людьми, которых знать не желали бы, на работе и дома делают то, что им не нравится, и никак не могут взять в толк, почему же их душит отчаяние. Именно это в конце книги и говорит Эмили мужу своей племянницы: «Мне почти пятьдесят, и за свою долгую жизнь я так ничего и не поняла».[9] И эта непреложная истина — квинтэссенция всего романа. В жизни не бывает простых решений. Все сплошь путаница и неразбериха.

— То есть Нэнси расстроена и обескуражена — помимо известия о том, что она скоро потеряет сестру, — тем, что ее вера, как она выяснила, идет вразрез с конкретной реальностью.

— И нет ничего более конкретного и ужасного, чем диагноз рака четвертой степени. На это нет простых ответов.

— А нам ведь всем нужны ответы?

— Ты говоришь с унитарием, — сказала Люси. — Мы молимся «тем, кого это касается».

— А знаешь, что меня особенно привлекает в епископальной церкви, помимо великолепных англиканских хоралов? Ее учение гласит, что вера в самом человеке, а не в церковных доктринах. Никаких тебе установок свыше. Никакого ветхозаветного Господа, который давал коленкой под зад, если ты не верил в Его верховенство. Беда в том, что те, кто исповедует религию, допускающую осмысление, ни в чем не знают определенности.

— Тебя это раздражает?

— Если честно, да, порой это выбивает из колеи — сама идея, что есть только настоящее, а дальше — ничего, неизвестность. Бог свидетель, я пыталась верить в загробную жизнь — это одна из составляющих учения епископальной церкви. Но в моем представлении потусторонний мир — это скорее поэтический образ, фантазия, так сказать, а не абсолютная Божественная истина. Поэтому я не уверена, что встречу кого-то из знакомых после смерти. И мне кажется, что Нэнси, усомнившись в своей вере, задает себе тот же самый повергающий в уныние неприятный вопрос: если нет жизни после смерти, как же найти смысл в этом далеком от совершенства бытии, что зовется жизнью?

— На это уж точно никто и никогда не даст окончательного ответа. Но у меня есть вопрос относительно другого, не менее важного дела: Дэн устроился на работу?

Я кивнула.

— Что ж, это радует, — сказала Люси.

— Его — нет. Хотя я его не уговаривала, не принуждала… но он ведет себя так, будто я давила на него.

— Это потому, что его гложет чувство вины, ведь он очень долго сидел без работы. Ну и ему ненавистен сам факт, что не оставалось ничего другого, как согласиться на это место.

Я уткнулась взглядом в бокал с вином:

— Если б все было так просто. У меня такое чувство, что мы с ним вместе потерялись. Логическая несообразность, да? Вместе нельзя потеряться. С другой стороны…

— Таких, как вы, много. Ты предлагала вместе сходить к психоаналитику?

— Конечно. Но для Дэна сама мысль посвятить в наши проблемы третье лицо — это позор. В любом случае, я знаю только один брак, спасенный психоаналитиком…

— И то только потому, что они заключили договор о совместном совершении самоубийства.

Я невольно рассмеялась. Громко.

— Ты невыносима, — сказала я.

— Точнее, реалистка.

— Я не хочу развода.

— Но и не хочешь, чтобы продолжалось так, как сейчас.

— Нет. Но… как бы это сказать? Я не знаю, как мне быть потом. Допустим, я уйду, а дальше что?

— Будешь, как я. Женщина сорока с небольшим лет, живущая одиноко в маленьком городке штата Мэн. Будь я стервой, уговорила бы тебя бросить его, чтоб ты стала такой, как я. Одиночкой. Гадала бы, что уготовило тебе будущее. Думала бы: может, попытать удачу в большом городе — в Бостоне или Чикаго или где-нибудь в «солнечном поясе»?[10] Почему бы нет? Можно возить за собой свой багаж всюду, куда ни поедешь. Так что, полагаю, по сути, вопрос следует ставить…

— Я знаю, как нужно ставить вопрос, — перебила я Люси.

— А ответ на него ты знаешь?

Я снова уставилась в свой бокал с вином.

— У меня много ответов — и ни одного, — наконец ответила я.

— То-то и оно.

— Значит, завтра у тебя знаменательный день, — сказала Люси, когда мы вышли из таверны.

— Поездка на конференцию рентгенологов в близлежащий Бостон — это не путешествие в Париж.

— Все равно погуляешь пару деньков, развеешься.

— Еще скажи, что, оторвавшись от дома, я сумею более объективно оценить ситуацию…

— Это вряд ли. Скорее уж по возвращении ты окажешься в еще большем раздрае, потому что на пару дней отвлеклась от своих проблем. Такова жизнь.

Люси обняла меня.

— Знаешь, чего я хочу больше всего? — спросила она. — Чего-то неожиданного. Два-три сюрприза не помешали бы.

— Сюрпризы не возникают ниоткуда — их нужно искать.

— Да ты у нас философ, Лора.

— Нет. Я — жена, мать и рентген-лаборант, работаю с девяти до пяти сорок девять недель в год. Это — моя жизнь.

— И если б я сказала тебе: могло быть и хуже…

— Я бы тебя возненавидела и согласилась с тобой.

Когда я ехала домой, зажужжал мой мобильник, сигнализируя о том, что пришло сообщение. Должно быть, от Бена. В такой час никто другой не шлет мне сообщений. Я не трогала телефон, пока не припарковалась на нашей подъездной аллее. В окнах дома было темно. Только в холле на нижнем этаже горел свет. Мы всегда его оставляли как признак того, что в доме кто-то есть, а в последнее время еще и для детей, если они возвращались поздно. Кстати, чуть раньше вечером я получила SMS-сообщение от Салли: «Переночую у Брэда. Рано утром зайду за школьными вещами».

«Переночую». Какой невинный эвфемизм взяли на вооружение школьники. Умно. Вне сомнения, родители Брэда понимают, что сегодня моя дочь будет спать в постели их сына, причем не «просто спать». С другой стороны, через девять месяцев Салли восемнадцать. Я в ее возрасте спала со своим парнем. Так что, пожалуй, я не вправе упрекать ее за то, что она «ночует» у Брэда. Однако Салли впервые открыто заявила о своей половой активности, и сдается мне, она в конце концов решила — после стычки с отцом сегодня вечером — не скрывать свои подлинные отношения с Брэдом. По крайней мере, от меня, ибо я сомневаюсь, что Дэну она написала то же, что и мне. Как и многие отцы, Дэн болезненно относится к тому, что она больше не папина невинная дочка… хотя с некоторых пор Салли перестала быть папиной дочкой.

Я ответила дочери: «В семь тридцать еду в Бостон. Надеюсь увидеть тебя до отъезда. Люблю. Мама». Я отослала сообщение и, когда текст исчез с дисплея вывела на экран сообщение Бена:

«Вот интересно, существует ли вообще настоящая любовь? Ответы читай на открытке на моем новом сайте: stradaniyayunogoverteravmene.com. Пытаюсь писать картину. Не очень получается. Сегодня не звони. Всю ночь буду в мастерской, попробую заставить себя что-нибудь сотворить. Б ххх.»

Я улыбнулась: какой у меня потрясающе образованный сын, знает такое программное произведение немецкого романтизма. Я набила ответ:

«Надеюсь, ты не зря проторчишь в студии всю ночь. Что-нибудь да получится — не сегодня, так завтра. Главное, не будь слишком строг к себе. Легко сказать, я знаю. Но это необходимо. У тебя сейчас трудный период. Не требуй от себя слишком многого».

Я тотчас же стерла последние два предложения, ибо мне сразу вспомнились его слова: «Я знаю, что у меня трудный период, и я всегда требую — и буду требовать — многого от себя… поэтому не говори, чтобы я не переоценивал свои силы». Воспитание детей — дело очень тонкое. Нужно уметь вовремя промолчать или воздержаться от совета, который прозвучит как банальность или окажется бессмысленным, как пластырь, которым пытаются залепить огромную рану. Возможно, со временем свою несчастную первую любовь Бен будет воспринимать как неизбежный этап взросления, но пока еще он не окреп душой. И если сказать ему, что через пять лет он со смехом будет вспоминать свои нынешние переживания, это может привести к противоположному результату. Я перефразировала концовку:

«Главное, не будь слишком строг к себе. Легко сказать, я знаю. Но это необходимо. Знай, что я всегда рядом, если понадоблюсь. Люблю. Мама».

Я хотела добавить, что надеюсь увидеть его дома на следующей неделе, но снова нажала на тормоза, подумав: он, пожалуй, решит, что я давлю на него. Если я не стану звать его домой, больше вероятности, что он приедет.

Я глянула на часы: почти десять. А мне в семь утра выезжать. Я вошла в дом. Дэн убрал со стола, запустил посудомоечную машину, всюду навел порядок. Я погасила свет в холле и стала подниматься наверх, надеясь, что Дэн уже спит и не будет задавать вопросов о местонахождении дочери. Я тоже нуждалась в отдыхе. День выдался трудным. А разве бывают легкие дни? Разве каждый божий день не подбрасывает нам под ноги что-то такое, что меняет ритм жизни или просто напоминает нам, что в жизни не все идет так, как нам хотелось бы?

С другой стороны, а что мы хотим от жизни? На этот важный, зачастую волнующий вопрос многие отвечают лозунгами: счастья, чтобы было кого любить, жить без страха, денег, секса, свободы, чтобы ничего ужасного не случилось с моей семьей, признания… Все это правильно. Но покажите мне человека, который получил бы от жизни именно то, чего он хотел. Я наблюдаю это постоянно на примере своих пациентов, ожидающих результатов обследования. Их глаза наполнены ужасом и надеждой. Чувством, что судьба, возможно, только что обманула их. Потребностью верить в то, что есть спасение от смерти…

Довольно.

Открыв дверь спальни, я увидела, что мой муж спит, крепко обнимая подушку, и мне невольно подумалось, что для него это своего рода ночной спасательный круг, удерживающий его на плаву. Дэн неожиданно застонал, потом резко вскрикнул, будто его что-то напугало. Я бросилась к нему, чтобы успокоить. Но пока я бежала к кровати, он уже повернулся на другой бок и снова погрузился в глубокое забытье. Я села и, поглаживая его по голове, подумала: в самом лучшем из миров он сядет, обнимет меня и скажет, что мы счастливы. Неудивительно, что мы все любим сказки со счастливым концом, в которых принцессу не съедает дракон… или (что было бы еще хуже) она не доживает свои дни в печали и одиночестве.

Завтра я отправляюсь в путешествие. На несколько дней сбегу от действительности. Заведу короткую интрижку с эскапизмом.

Но я не хочу убегать. Я хочу…

Еще один вопрос, на который у меня нет ответа.

Дэн снова застонал во сне, крепче стиснул подушку. И меня вдруг придавила усталость.

Все, гаси свет. Закрывай дверь в минувший день. И поплотнее.

ПЯТНИЦА

Глава 1

Дорога. Как же я люблю дорогу! По крайней мере, меня вдохновляет сама мысль о дороге. Летом того года, когда мы с Дэном переходили на последний курс Университета штата Мэн, мы с ним сели в его древний (но все еще прекрасно бегающий) «шевроле» и покатили на запад. Предельная скорость автомобиля не превышала семидесяти пяти миль в час. Кондиционера в салоне не было, а температура везде не опускалась ниже тридцати трех градусов. Мы не роптали. У нас с собой были две тысячи долларов и впереди — три месяца до возвращения на восток к началу нового учебного года. Мы ночевали в дешевых мотелях. Питались главным образом в дешевых закусочных. Мы постоянно съезжали с автострад на двухполосные дороги с щебеночно-асфальтовым покрытием. Четыре дня провели в Рапид-Сити (Южная Дакота), просто потому что нам понравился этот удивительный город Дикого Запада. На одной из дорог местного значения в дебрях Вайоминга, на Rt 111, наш автомобиль сломался, и (поскольку мобильных телефонов в то время еще не было) нам пришлось три часа ждать, пока кто-нибудь не проедет мимо. Этим кем-нибудь оказался парень на пикапе с пирамидой для винтовок. Мы остановили его, и он сорок миль тащил нас на буксире до ближайшего пункта цивилизации. Механиком там был семидесятилетний старик, не выпускавший изо рта сигарету «Лаки страйк». Он настоял, чтобы мы поселились в одной из комнат над его мастерской, где мы пробыли два дня — именно столько времени ему понадобилось на то, чтобы починить распределительный вал в двигателе — сложная работа, которая в любом другом месте обошлась бы нам в тысячу долларов, а он с нас взял всего пятьсот. Экономя на всем, чем только можно, — к тому же бензин в то время стоил чуть больше доллара за галлон, — мы сумели добраться аж до Сан-Франциско, потом назад, на восток, поехали через пустыню и Санта-Фе. В этот город мы оба влюбились.

— Давай поселимся здесь, когда я окончу свой мединститут, — предложила я, представляя, как мы живем в глинобитном домике (с бассейном) на плато в окрестностях города, я — преуспевающий врач-педиатр, мои пациенты — дети художников и последователей религий «нового века», которые сидят на макробиотической диете, пишут музыку для гамеланов, пьют зеленый чай с Джорджией О'Киф[11] и…

— Если только ты не будешь поить меня зеленым чаем и кормить одной лишь чечевицей, — сказал Дэн.

— Нет, мы там поразим всех своей экстравагантностью. Будем есть мясо, курить (Дэн в то время выкуривал по две пачки в день). Не будем увлекаться магическими кристаллами и астрологией. Хотя, я уверена, мы там встретим много молодых типчиков вроде нас. Санта-Фе, как мне представляется, одно из тех мест, что привлекают беглецов со всей страны — людей, которые хотят убежать от пресса и возможностей больших городов. Здесь мы могли бы жить по-настоящему хорошо. Эй, это же Запад. Бескрайняя ширь. Бескрайнее небо. Никакого тебе дорожного движения.

Конечно, Дэн со мной согласился. Конечно, не прошло и года, как все эти несбыточные мечты рассеялись. И то наше чудесное путешествие на колесах от побережья до побережья, за время которого я по-настоящему оценила размах, перспективы и просто-таки сумасшедшие просторы своей страны, был нашим единственным дорожным романом.

Дорога.

У каждого из нас есть свой клочок земли, верно? Особенно у тех, кто трудится с девяти до пяти и редко отваживается выбраться куда-то дальше своего дома или места работы. И сегодня утром, направляясь на юг, я видела привычную картину.

Мейн-стрит. Центр Дамрискотты. Летом сюда приезжают туристы. Исконно рыбачий поселок штата Мэн. Много дощатых строений. Строгие старинные церкви. Несколько приличных ресторанов (без особых изысков). Пара мест, где можно купить три сорта сыра из козьего молока и затейливое английское печенье, которое мне не по карману. И еще — провинциальные адвокаты, страховщики, врачи, наша больница, три школы, шесть молитвенных домов, один супермаркет, приличный книжный магазин, отличный маленький кинотеатр, где раз в месяц проходит трансляция спектаклей из «Метрополитан-опера» (я всегда хожу на них с Люси, хотя билет стоит $25), и вода, всюду вода, куда ни кинь взгляд. И над всем этим витает присущий Мэну дух независимости, которым пронизаны многие аспекты здешней жизни. Наше кредо: «Я не лезу в твою жизнь, ты не лезь в мою; будем взаимно вежливы и уважительны и не будем критиковать друг друга вслух». Что любопытно: нам известна почти вся подноготная наших соседей и знакомых, но мы умудряемся внешне изображать безразличие, и этим здешняя жизнь мне особенно импонирует. Чужие неприятности вызывают у нас живой интерес — качество, свойственное всем людям, — но мы не обсуждаем их с каждым встречным, чем очень гордимся. И эта дихотомия — отличительная черта жителей штата Мэн.

Из Дамрискотты — в Ньюкасл, оттуда по шоссе № 1 — в Уискассет. Меня бесит дурацкий указатель, что стоит на южной границе городка: «Уискассет — самый красивый поселок Мэна». Полагаю, меня раздражает и претенциозность этого заявления, и то, что оно соответствует действительности: Уискассет и впрямь самый красивый поселок в штате Мэн. Выросший вокруг широкой бухты на атлантическом побережье, он фактически не тронут временем. Обшитые досками нескладные белые здания столь поразительно живописны — особенно на фоне воды, — столь аутентичны, что кажется, будто вы перенеслись в эпоху колонистов. По выходным в июле и августе городок наводняют туристы, но в остальное время года этот прибрежный уголок Мэна просто восхитителен. Однако, как и все в штате, Уискассет скромен, не кичится своим дивным очарованием… если б еще не этот хвастливый указатель.

На юге Уискассета два-три унылых торговых пассажа, супермаркет и «Макдоналдс» — куда ж без него, — открывшийся примерно год назад. Дальше лес, постепенно подступающий к завоевывающей сушу воде, и мост, ведущий в Бат. Этот мост, перекинутый через широкое русло реки Кеннебек, не устает поражать меня своей эффектностью. Каждую неделю я, наверно, раза два езжу по нему туда-обратно (это более двух тысяч поездок в один конец за последнее десятилетие — интересно, задумывалась ли я раньше об этом огромном количестве?). Если ехать на юг, посмотрев влево, вы увидите судостроительный завод, один из подлинно индустриальных центров в штате, где в данный момент строятся как минимум два боевых корабля для ВМС США. Но верфь занимает лишь небольшой участок обширного побережья, которое в остальном сохраняет свой первозданный вид. Судостроительный завод в Бате — экономический оплот нашего региона, и мне импонирует сам факт, что в нашем уголке штата еще строят корабли. Но я люблю, проезжая по мосту, смотреть направо, на ширь реки Кеннебек, особенно в это время года, осенью, когда листва пестрит фантасмагорическими красками — всеми оттенками багрянца и золота.

Будь я картографом XV века, на моей карте земля была бы плоская, а крайней ее точкой стал бы Брансуик, поскольку я редко выбираюсь в более отдаленные места. Брансуик — университетский город. Там находится колледж имени Боудена. До недавнего времени в Брансуике размещалась авиабаза военно-морского флота. Когда-то на берегу реки находился целлюлозно-бумажный комбинат, но его давным-давно закрыли. Помнится, в детстве, проезжая через Брансуик, я всегда ощущала необычный едкий запах клея, которым, казалось, был пропитан город. Брансуик мы посещали два-три раза в год, поскольку в колледже имени Боудена преподавал математику друг детства отца, Арнольд Соул. Отец и Арнольд росли в небольшом городке, вместе посещали факультативные занятия по математике, где и подружились. Но отец пошел учиться в Университет штата Мэн, потом выбрал карьеру школьного учителя, а Соул добился стипендии в Массачусетском технологическом институте, по его окончании защитил докторскую в Гарварде. К двадцати восьми годам он уже получил должность профессора в колледже имени Боудена и писал жутко умные книги по теории бинарных чисел (его специализация), которые, по словам отца, были широко востребованы «в сообществе математиков-теоретиков». Арнольд оказался геем, в чем он признался моему отцу, когда они были гораздо моложе, а в ту пору такое признание могло навсегда испортить ему жизнь. Отец, со своей стороны, хранил секрет друга, и Арнольд поведал мне об этом много лет спустя, когда я собиралась вместе с Люси приехать в колледж на концерт камерной музыки. Но Люси слегла с гриппом и в последний момент отказалась ехать. И тогда я позвонила этому большому другу семьи и пригласила его на концерт. Было это пять лет назад. В начале девяностых Арнольд наконец-то перестал скрывать свою сексуальную ориентацию и открыто жил с проектировщиком по имени Эндрю, который был моложе его на двадцать лет. Арнольду в то время уже исполнилось семьдесят, он только что вышел на пенсию. Он печалился, что ему пришлось бросить преподавание, хотя без дела он не сидел: работал над гигантским проектом, рассчитанным на десять лет, — писал (как он мне сказал) доступную историю математической теории со времен Евклида. Арнольд мне всегда нравился, я видела в нем интересного, чуткого дядюшку, которого у меня никогда не было (зато были две придирчивые тетушки со стороны отца и матери). В тот майский вечер пять лет назад, когда мы беседовали с ним за ужином в итальянском ресторане на Мейн-стрит, перед тем как пойти на концерт гастролирующего пианиста из Нью-Йорка, исполнявшего в актовом зале колледжа возвышенную музыку Скарлатти, Равеля и Брамса, он прямо спросил меня:

— Ты довольна своей жизнью, Лора?

Вопрос Арнольда обескуражил меня. Это не укрылось от его внимания.

— Вполне, — ответила я с некоторым вызовом в голосе — защитная реакция.

— Тогда почему мой вопрос тебя испугал?

— Я его не ожидала, только и всего.

— Твой отец говорит, что тебя считают специалистом высочайшего класса в своей области.

— Отец преувеличивает. Как вам известно, я всего лишь включаю-выключаю сканирующее устройство в небольшой местной больнице. Великое достижение.

— Но это очень значимый квалифицированный труд. Видишь ли… а я говорю это как человек, который знает тебя с пеленок… меня всегда удивляло, что ты недооцениваешь себя. И может быть, это не мое дело, но я все же скажу, ведь ты еще молодая женщина, у тебя большие возможности…

— У меня двое детей-подростков, муж, ипотека, куча счетов. Так что мои возможности весьма и весьма ограниченны.

— Тебе виднее. Дело в том, что у каждого из нас гораздо больше возможностей, чем мы готовы признать. Вот, например, я: всегда хотел жить в Париже, преподавать жутко трудную для понимания математику в пединституте, совершенствовать свой французский, закрутить роман с каким-нибудь чудесным французом, семье которого принадлежит один из замков Луары. Да, знаю, все это звучит слишком банально — красивые мечты математика-гея. А что вышло? Я сижу здесь, мне семьдесят лет, и все, что я себе позволил, — это одна неделя летом в Городе Света[12] с Эндрю (ему я не рассказывал про свою фантазию о французском любовнике). Разве я хоть раз провел там свой годовой академический отпуск или хотя бы трехмесячные летние каникулы? Отнюдь. И знаешь, что я думаю? Мне кажется, в глубине душе я все еще уверен, что не заслужил права жить в Париже. Ужасно, да? И Эндрю — я считал, что и его я не заслуживаю, когда мы познакомились, но, слава богу, он рассудил иначе — теперь настаивает, чтобы в следующем году, когда ему удастся взять отпуск, мы провели там полгода. Он уже подыскивает для нас квартиру. И я наконец-то тоже начал склоняться к этой мысли.

— Слава богу, — похвалила я, заметив, что тискаю на коленях салфетку.

— Да, но мне понадобилось пятьдесят лет взрослой жизни, чтобы наконец-то прийти к заключению, что я заслуживаю счастья. В связи с чем у меня напрашивается вопрос: когда ты начнешь думать, что заслуживаешь счастья?

— Я вполне счастлива, Арнольд.

— Ты напоминаешь мне своего отца. Он мог бы учиться в Гарварде, или Чикаго, или Стэнфорде, или любом другом престижном университете — он ведь во многом был лучше меня. И тебя, я знаю, приняли в Боуден, но ты выбрала Университет штата Мэн.

— Вы же знаете, почему я остановила свой выбор на нем. Там мне предложили полную стипендию. А здесь — только половину. Мне пришлось бы брать ссуду…

— Ссуду — в случае поступления на медицинский факультет — ты вернула бы через пять лет после получения диплома. Говоря это, я понимаю, что переступаю…

— Пожалуй, — согласилась я, думая: если бы вы знали, как часто за минувшие годы я корила себя за то свое юношеское неверное решение.

— Извини, — сказал Арнольд. — Я просто хочу, чтобы ты не повторяла моих ошибок…

— Боюсь, говорить об этом слишком поздно. Знаете, я все же предпочла бы сменить тему…

— Конечно-конечно.

Ужин мы доедали в напряженной атмосфере, беседа не клеилась, мы оба были настороже, омраченные неловким разговором, который только что произошел между нами. Потом мы сходили на концерт, но я не слышала ни ноты, поскольку все, что сказал мне Арнольд, крутилось у меня в голове. Тем более что он, к сожалению, был прав, прав во всем, и в том, что касалось денег, тоже. После концерта друг моего отца проводил меня до машины. Он был явно расстроен, шел опустив голову.

— Ты простишь глупого старика за безрассудную попытку дать тебе совет?

— Конечно. — Я слегка обняла его.

— Вот и хорошо, — тихо произнес он, понимая, что в наших отношениях произошел надлом. — Не пропадай, ладно?

— А вы не ищите повода, чтобы не поехать в Париж.

— Постараюсь.

Больше мы с Арнольдом не общались. Два месяца спустя однажды утром он проснулся с болью в груди — и меньше чем через полчаса скончался в результате окклюзии коронарной артерии. Такова жизнь. Сегодня ты на этой земле — живешь, работаешь, радуешься, печалишься. Потом, откуда ни возьмись, что-то возникает и кладет конец твоему существованию. И это всегда так страшно, такая внезапная смерть. Так несправедливо. И так ужасающе типично.

Брансуик. Граница, которую я редко пересекаю. Мой мир — тридцать миль от Дамрискотты до Брансуика.

И вот…

Портленд.

Наш единственный большой, в полном смысле этого слова, город в штате Мэн. Действующий порт. Центр деловой активности. Гастрономический рай. Будь мне двадцать пять лет и реши я начать жизнь в большом городе, но вдали от вводящих в стресс и переполненных амбициями мегаполисов, таких как Нью-Йорк, Лос-Анджелес или Чикаго, я бы наверняка в первую очередь подумала о Портленде. Бену особенно нравится то, что он называет «портлендские флюиды: урбанистская богема Мэна». Полагаю, думая о своем будущем, он воображает себя в складском помещении возле доков, где он живет просто, но имеет огромную просторную мастерскую и вполне преуспевает как художник, зарабатывая и на оплату своих счетов, и на финансирование своего творчества. «Я не хочу ехать ни в Нью-Йорк, ни в Берлин, — признался он мне недавно. — Просто хочу жить в Мэне и заниматься живописью». И поскольку это откровение прозвучало вскоре после того ужасного периода в его жизни, я не стала ему говорить, что, на мой взгляд, ему, как художнику, просто необходимо на несколько лет уехать из Мэна.

Однако если он поселится в Портленде… конечно, я только «за», хорошо, если он будет жить в часе езды от нас. И у меня будет повод наведываться сюда чаще, а мне следовало бы чаще бывать в этом городе. Ну и поскольку Дэн теперь снова начнет зарабатывать, может быть…

Нет, давай не думать ни о чем таком в эти выходные. На сорок восемь часов объявляю мораторий на любые мысли о семейных проблемах.

Что может быть проще…

Кеннебанкпорт. Летняя резиденция семьи Буш. Я голосовала за Буша-старшего, но поддержать младшего не смогла себя заставить. Он напоминал мне студентов из числа сынков богатых родителей, которых я всегда сторонилась в колледже, только он был еще богаче и мстительнее. Мне всегда нравился пляж Кеннебанкпорта — необычайно рельефный дикий участок Атлантического побережья, разительно контрастирующий с самим ухоженным городком — местом проживания состоятельной элиты. Когда-нибудь я хотела бы жить прямо у моря. Чтобы каждый день, просыпаясь, видеть перед собой водную ширь. И отдыхать душой, глядя на воду, что бы вокруг ни происходило.

Я глянула на часы. Надо же, как незаметно бежит время под музыку Моцарта, транслируемую по «Радио штата Мэн», — 36-ю симфонию, Линцскую. Ведущий программы рассказал, что в 1781 году, в понедельник, Моцарт вместе с женой появился на пороге дома графа Линцского. И последний, зная о привычке Моцарта залезать в долги, обещал заплатить ему кругленькую сумму, если композитор к пятнице напишет симфонию для придворного оркестра. За четыре дня написать и оркестровать симфонию! Да такую, которую исполняют спустя двести тридцать лет. Что такое гениальность? Помимо всего прочего, видимая легкость при создании великих творений? Есть в этом некая загадочность, ведь любое подлинно серьезное произведение искусства должно вызреть в голове автора, стать результатом напряженных мучительных усилий. Несмотря на помехи в радиоэфире, которые начались сразу же, едва я пересекла мост, соединявший Мэн с Нью-Гэмпширом, я продолжала с наслаждением слушать симфонию, покоренная ее глубоким лиризмом и мастерством Моцарта, умевшего выразить светлое и темное в одной музыкальной фразе.

Нью-Гэмпшир — всего лишь полоса автострады здесь, на этом участке автомагистрали I-95. Потом Массачусетс — и окраина Бостона, заявившего о себе рекламными щитами, торговыми пассажами, закусочными, стриптиз-барами, магазинами по продаже садовой мебели, бесконечной чередой автосалонов и дешевых мотелей. Конференция проводилась в «Хэмптон-Инн» на шоссе № 1, всего лишь в нескольких милях от аэропорта имени Логана. Я заранее посмотрела на отель в Интернете — и знала, что это большая гостиница при аэропорте, с конференц-залом. Я увидела бетонное здание. Безликое. Неинтересное. На него даже внимания не обратишь, пока рядом не остановишься. Неважно, что оно большое, приземистое, железобетонное и уродливое с той стороны, с которой открывалось моему взору. Для меня это было желанное прибежище на пару дней. Даже безобразное кажется прекрасным, если оно олицетворяет собой временное спасение от обыденности.

Глава 2

Ковер с цветочным узором. Флуоресцентные лампы. Бетонные стены, выкрашенные в казенный кремовый цвет. И длинная стойка регистрации с облицовкой из дешевого шпона, над которой висят часы, показывающие время в Лондоне, Чикаго, Сан-Франциско и, конечно, здесь, в Бостоне. Это был вестибюль гостинцы «Хэмптон-Инн» при аэропорте им. Логана. Картина не обнадеживающая, тем более что перед стойкой уже выстроилась огромная очередь.

— Должно быть, все рентгенологи, — сказал стоявший передо мной мужчина.

— Должно быть, — улыбнулась я.

— Повелители рентгеновских лучей, — произнес мужчина и покачал головой. — Ха, звучит прямо как в произведениях научной фантастики тысяча девятисот пятидесятых годов. Хотя вас в пятидесятых еще на свете не было…

— Приятно, что вы так думаете.

— Я бы сказал, что вы родились в восьмидесятом.

— Теперь вы мне льстите.

— То есть я ошибся?

— Примерно на одиннадцать лет.

— Печально.

— Вас разочаровал мой возраст?

— Нет, собственная неспособность его определить, — ответил он.

— Это существенный недостаток?

— В моей работе — да.

— И чем же вы занимаетесь?

— Ничем особенно интересным.

— Серьезное заявление, — заметила я.

— Но это так.

— И все же?

— Оформляю страховки.

Я отступила на шаг и окинула взглядом страхового агента.

Среднего роста — примерно метр семьдесят пять. Относительно подтянутый — всего лишь с намеком на округляющееся брюшко. Волосы седые, но не редеющие. Очки в металлической оправе с прямоугольными стеклами. Темно-синий костюм — не слишком дорогой, но и не дешевый. Голубая сорочка. Шелковый галстук. Обручальное кольцо на указательном пальце левой руки. В одной руке портплед фирмы «Самсонайт», рядом на полу — большой черный портфель, наверняка забитый бланками полисов, ожидающих, когда их заполнят, как только он найдет подходящих клиентов. На вид — лет пятьдесят пять. Не красавец, но и не обрюзгший, не слишком потрепанный жизнью, не считая седины.

— В нашей жизни без страхования никуда, — сказала я.

— Отличный рекламный лозунг.

— Думаю, вы гораздо лучше умеете рекламировать свою работу.

— Теперь вы мне льстите.

— И где вы заключаете договоры?

— В Мэне.

Я просияла:

— Это мой родной штат.

Теперь он заулыбался, спросил:

— Вы там родились и выросли?

— Точно. Слышали про Дамрискотту?

— Я живу милях в двадцати оттуда, в Бате…

Затем я сообщила ему, где росла, упомянула про учебу в Университете штата Мэн.

— Я тоже выпускник этого университета, — признался он, и мы быстро выяснили, в каком общежитии жил каждый из нас на первом курсе. Мой знакомый сказал, что он специализировался в области предпринимательской деятельности.

— А я изучала биологию и химию, — сообщила я.

— Слишком заумно для меня. Так вы врач?

— Почему вы так решили?

— Две научные конференции, съезд рентгенологов в этой гостинице, куча ваших коллег, мешающих мне заселиться.

Последнее предложение он произнес с улыбкой. Я поняла, к чему он клонит: перед нами очередь из пятнадцати человек, за стойкой работают всего двое, а значит, нам предстоит поторчать здесь какое-то время.

— В общем, вы решили, что я рентгенолог, — подытожила я.

— Вычислил методом дедукции.

— То есть я похожа на рентгенолога?

— Я знаю, что я сам похож на страхового агента.

Я промолчала.

— Да, так и есть, — подтвердил он.

— Вам нравится ваша работа?

— В ней есть свои прелести. А вам нравится быть рентгенологом?

— Я всего лишь рентген-лаборант.

— Рентген-лаборант — очень важная профессия.

Я пожала плечами. Мужчина снова мне улыбнулся:

— В какой больнице?

— В региональной больнице штата Мэн.

— Серьезно? А вы работали там, когда отделением заведовал доктор Потхолм?

— Доктор Потхолм и принял меня на работу.

Мужчина улыбнулся, протянул мне руку:

— Ричард Коупленд. — Он вручил мне свою визитную карточку.

Я пожала ему руку. Рукопожатие у него был крепкое. Рукопожатие коммивояжера. Я убрала в карман его визитку. Представилась.

Ричарду Коупленду был присущ непринужденный стиль общения. Но в том, что касалось жестикуляции и мимики, он был крайне осторожен, будто пытался побороть некую физическую робость. Я видела, что он рассматривает меня, но при этом все время отводит взгляд, словно смущается своей дерзости. Мы вели оживленный разговор, но в то же время держались настороже. Я назвала бы его волокитой, который испытывает неловкость, флиртуя с женщиной. А это, вне сомнения, был флирт — флирт между двумя незнакомыми людьми, которые застряли вместе в длинной очереди и знают, что через пятнадцать минут навсегда разойдутся в разные стороны.

— Мама говорила мне, — продолжала я, — что выбор стоял между двумя именами: Лора или Сандра. Отец отдавал предпочтение последнему, но мама была уверена, что тогда меня все будут звать Сэнди.

— А Сэнди сразу напоминает Калифорнию, да?

Тут уж я рассмеялась:

— Забавно, что вы это сказали. Когда мне было тринадцать, папа упомянул, что меня чуть не назвали по-другому, но «мама ненавидела имя Сандра». И когда я поинтересовалась у нее, чем же это имя ей так не угодило, мама сказала, что Сэнди — имя «для серфисток».

— Слова патриотки штата Мэн.

— О, мама прекрасно бы себя чувствовала и в Колонии Массачусетского залива.[13]

Ричард Коупленд взглянул на меня с удивлением. Мне даже показалось, что он вздрогнул.

— Я что-то не то сказала? — спросила я.

— Да нет. Просто не каждый день можно услышать, как кто-то упоминает о массачусетской колонии.

— Многие из нас в школьные годы читали «Алую букву».

— И мало кто вспоминает теперь этот роман.

— Ну, не скажу, что он есть в моем «Киндле»… впрочем, электронной читалки у меня тоже нет.

— Предпочитаете бумажные книги?

— Предпочитаю книги как таковые, чтобы можно было в руки взять. А вы?

— Боюсь, я поддался всеобщему ажиотажу. Читаю с «Киндла».

— Это не смертный грех.

— Там у меня сейчас загружено двадцать книг.

— И что вы в данный момент читаете?

— Не поверите, если скажу.

— А вы попробуйте. Так что за книга?

Он покраснел. Уткнулся взглядом в свои начищенные до блеска черные туфли из дубленой кожи.

— «Алую букву» Натаниэля Готорна.

Я пыталась сохранить невозмутимый вид. Не получилось: я побледнела. Проронила:

— Случайное совпадение.

— Я не лгу.

— Не сомневаюсь.

— Могу показать вам свой «Киндл», если не верите…

— Нет-нет, не надо.

— Теперь, я уверен, вы думаете, что я с приветом.

— Или что у вас своеобразный вкус. «Алая буква», Тестер Прин,[14] все такое.

— Тем не менее это был и есть великий роман.

— И довольно прозорливый, если принять во внимание ту волну религиозности, что накрыла нашу страну.

— Прозорливый, — повторил Коупленд, артикулируя каждый звук, будто впервые произносил это слово. — Красивое слово.

— Да, красивое.

— Я во многом не согласен с тем, за что ратуют правые христиане, но вам не кажется, что в некоторых вопросах они правы?

Этого только не хватало. Убежденный республиканец.

— В каких, например? — спросила я.

— Хотя бы в том, что необходимо сохранять семейные ценности.

— Многие семейные люди верят в семейные ценности.

— Пожалуй, тут я с вами в полной мере не могу согласиться. Возьмем хотя бы статистику разводов…

— Лучше вспомним то время, когда добиться развода было трудно, когда супруги были пленниками ненавистного им брака, когда никто не имел абсолютно никаких перспектив, когда женщина должна была отказываться от карьеры, стоило ей забеременеть, когда она превращалась в изгоя общества, если осмеливалась отвернуться от мужа и детей.

Я осознала, что повысила голос на пару децибелов. И также заметила, что Ричард Коупленд несколько опешил, пораженный страстностью моего тона.

— Я не хотел вас обидеть, — сказал он.

— Обычно я не столь агрессивна.

— Вы не агрессивны. Пылкая речь — это да. Хоть я и во многом с вами не согласен.

Последнюю фразу он произнес, уткнувшись подбородком в свой галстук, словно пытался избежать горячего спора, который сам же и развязал. Мне это не понравилось. Его поведение я восприняла как этакое застенчивое высокомерие. Хочешь возразить — возражай, но только не уткнувшись носом в свою рубашку, черт возьми.

— Меня это не удивляет, — ответила я.

— Нет, я имел в виду…

— А знаете что? По-моему, сейчас самый подходящий момент, чтобы закончить разговор и просто сказать: приятных выходных.

— Мне неловко, право. Я вовсе не хотел…

— Думаю, вы это переживете.

За стойкой регистрации сидела молодая женщина в темно-бордовом костюме и желтой блузке, с беджиком на пиджаке, сообщавшим, что ее зовут Лора.

— Привет, Лора. А мы с вами тезки, — доложила она, внимательно изучив мои водительские права.

— Здравствуйте, Лора, — сказала я, надеясь, что поприветствовала ее не очень сухо.

— И как у нас сегодня дела?

— Любопытный день.

Она выразила удивление — видимо, ожидала другого ответа.

— Полагаю, любопытный день лучше, чем скучный, как вы считаете?

— Полностью с вами согласна.

— Посмотрим, удастся ли мне превратить ваш «любопытный» день в хороший, если я предложу вам поселиться в более дорогом номере, чем тот, что у вас заказан. Без доплаты. Верхний этаж, большая двуспальная кровать, вид на бассейн. Как вам такой вариант?

Не без труда, но я выдавила улыбку. Как-никак она старалась мне угодить.

— Возражений нет. Спасибо, — поблагодарила я.

Чтобы увидеть бассейн, нужно было высунуться в открытое окно. При этом сразу начинала сильно кружиться голова, потому что вы смотрели прямо на внутренний дворик с покрытием из шлакоблоков. К тому же при открытом окне в комнату тут же врывался шум и смрад дорожного транспорта, хотя окна выходили на тихую сторону отеля, с более приличным видом. Так что, мельком глянув вниз и вдаль — автозаправки, автостоянки, — я закрыла окно, отгородившись от внешнего мира. Села на кровать. Глянула на часы. Двенадцать минут третьего. Открыла папку участника Ежегодной региональной конференции рентгенологов Новой Англии. Нашла в нем свою нагрудную визитку и программу конференции. Первое заседание — в три часа. «Новые горизонты в области технологии сканирования». Почему у меня такое унылое настроение? Может, это как-то связано с неприглядностью комнаты, с интерьером, который не обновляли уже лет двадцать? Ковер с цветочным узором, на нем — блеклые пятна от кофе. Цветастое покрывало на кровати, такие же цветастые шторы, будто я попала в богадельню. В санузле ванна из формованного пластика, на занавеске проступает плесень. Не ной, ты здесь только на выходные — точнее, на две ночи. Но ведь это единственные две ночи за весь год, которые я проведу вдали от семьи. Будь у меня деньги, я бы тотчас выписалась из этого сарая, добралась до Бостона и устроилась там в каком-нибудь милом отеле близ парка Бостон-коммон. Но это абсолютно мне не по карману, совершенно. Не падай духом… наслаждайся свободой, радуйся, что тебе выпала возможность несколько дней пожить в свое удовольствие.

И конечно, прежде чем принять этот совет (а могла ли я им воспользоваться?), я достала свой мобильный и написала сообщение сыну:

«Жаль, что мы не пообщались вчера вечером. Я уже в Бостоне. Выдастся свободная минутка, пожалуйста, напиши мне о своей жизни, о своем творчестве. Если же захочешь позвонить, знай, что, даже когда я сижу на заседании и слушаю доклад о контрастных веществах для лимфатических сосудов (и такой доклад есть!), мой телефон настроен на бесшумный режим. Кстати, ты окажешь мне огромную услугу, избавив меня от необходимости слушать „Доводы в пользу менее частого использования метода колоноскопии“, хотя этот доклад я так и так пропущу. Скучаю. Люблю. Мама».

Потом я быстро набила сообщение Салли:

«Я знаю, что сейчас у тебя с отцом натянутые отношения. Да, порой мы достаем друг друга (прости за выражение!). Но я хочу, чтобы ты знала: я всегда готова тебя выслушать, всегда готова поддержать. Если понадоблюсь в эти выходные, звони в любое время дня и ночи. Люблю. Мама».

После того как сообщение ушло, у меня осталось еще два важных дела. Во-первых, нужно было позвонить Дэну. Я набрала его номер и услышала автоответчик. Значит, возможно, он в спортзале или на пляже. В понедельник в четыре утра ему на работу. Я была уверена, что он уже со страхом думает о своем новом месте работы, но надеялась, что он все-таки найдет способ расслабиться в эти последние три дня, перед тем как снова влиться в рабочий режим. Я также надеялась, что он окажется дальновидным и будет рассматривать свое возвращение в компанию, которая полтора года назад избавилась от него, будто от старой обуви, как ступеньку на пути к успеху.

А ты ведь и вправду во всем стараешься видеть светлую сторону, да?

И что в этом плохого? Что еще нам остается, как не надеяться на лучшее?

— Привет, милый, — начала наговаривать я сообщение после того, как прозвучал сигнал. — Я в Бостоне. Отель мог бы быть лучше. Жаль, что тебя здесь нет. Надеюсь, завтра удастся выбраться в город. В общем, я просто хотела сказать «привет». Надеюсь, ты чудесно проводишь время. Скучаю…

Повесив трубку, я вдруг подумала, что не сказала ему «люблю». А люблю ли я еще Дэна? А он меня?

Нет. Не сейчас. Не в эти выходные.

Ну, сколько можно себя одергивать?

Я встала. Посмотрела, который час. Глянула на программу конференции, лежащую на кровати. Увидела, что семинар по теме «Обследование методом компьютерной томографии и неоперабельный рак легких третьей степени» начинается через десять минут. Это все-таки лучше, чем торчать здесь, терзаясь тяжелыми мыслями. Подумать только, идти на семинар, как многие из нас ходят в кино, заранее зная, что фильм не очень хороший! Эскапизм в чистом виде. И все же — что угодно, лишь бы не сидеть в этом номере.

Я схватила свой беджик на красной ленточке, повесила его на шею, быстро оглядела себя в зеркало, думая: время всегда идет вперед, и физические результаты этого неумолимого поступательного движения никогда не радуют. Потом направилась вниз, прокручивая в голове тот странный разговор, что состоялся у меня с мужчиной из Бата. Как же мне нравилась и сама эта шутливая беседа, и безобидный флирт, пока он не повел себя как упертый республиканец.

Нет, ты к нему несправедлива. Он образован (кто еще в наши дни читает Готорна?), однозначно эрудирован и, подобно тебе, нервничал, обмениваясь с тобой репликами, хоть это и доставляло ему удовольствие. И ты слишком остро отреагировала на его слова, которые сама просто неправильно поняла.

Я слишком остро отреагировала, потому что флиртовала с ним? Мое раздражение было вызвано недовольством самой собой, ведь я делала то, чего мне не следовало делать… чего я ни разу не делала за все годы замужества?

О, ради бога. Это был просто шутливый обмен мнениями. Мужик этот смущался, как и ты сама, — значит, ему тоже не слишком часто приходилось заигрывать с противоположным полом. Однако интеллект у него гораздо выше, чем у любого из страховых агентов, которых тебе доводилось видеть… правда, не так уж много ты встречала людей, страхующих от всяких ужасов.

И все равно зря я так вспылила.

Я вошла в лифт и стала спускаться в вестибюль. Вместе со мной ехали две женщины. Одна среднего роста — примерно метр шестьдесят три, на вид хрупкая, почти миниатюрная, с поразительно живыми глазами, в простом светло-коричневом брючном костюме, седая, с обыкновенной стрижкой. Ничем не примечательная, она принадлежала к тому типу женщин, мимо которых пройдешь на улице и не заметишь. Если не увидишь ее улыбку. Улыбку, выдававшую в ней одну из тех редких натур, которые с оптимизмом смотрят на мир. Я глянула на ее нагрудную визитку. «Эллен Уилкинсон//Региональная больница//Манси, Индиана». Рядом с ней стояла (спиной ко мне) высокая, худая женщина. Ей я тоже дала лет пятьдесят пять. Едва двери лифта закрылись за мной, я услышала, как Эллен Уилкинсон говорит своей рослой спутнице:

— …что тут скажешь? Целый день смотрю на ужасы в рентген-кабинете, а потом прихожу домой и вижу Дональда. Мы вместе уже тридцать восемь лет, а я смотрю на него и думаю: какая я счастливая. И он всегда мне так улыбается, даже если у него тоже был тяжелый день… Я знаю, он думает то же самое: как мы счастливы.

Мои глаза вдруг наполнились слезами, и я поспешила опустить голову. Отвернулась, не желая, чтобы женщины видели мою душевную боль. Боль, заставшую меня врасплох. Но Эллен Уилкинсон из Манси (штат Индиана) заметила, что я расстроена. Она положила руку мне на плечо и спросила:

— Что с вами, дорогая?

— Вам действительно повезло, — только и сумела ответить я.

Потом двери лифта отворились, и я вошла прямо в конференц-зал, где проходил семинар на тему «Внематочная беременность и ультразвуковое сканирование».

Глава 3

В какой-то момент во время третьего семинара, который проходил ближе к вечеру — нет, пожалуй, вечер уже наступил, — меня вдруг поразила мысль: а я ведь ни слова не усвоила. Жаркие споры по поводу новых методов МРТ для выявления атеросклероза сосудов головного мозга. Длинный, изложенный корявым языком, но важный (должно быть) доклад о проблемах получения изображений заслонки венечного синуса, который читал сотрудник Университета имени Рокфеллера. Двое рентген-лаборантов из Сент-Луиса разработали передовую методику выявления на ранней стадии внематочной беременности путем ультразвукового исследования (вместе со всеми я с воодушевлением аплодировала своим коллегам, совершившим прорыв в области рентгеновских технологий; такие открытия обычно делают ученые-исследователи, а эти ребята добились успеха лишь благодаря своему опыту и накопленным за многие годы знаниям). Был еще доклад о достижениях в области применения внутривенных контрастных веществ и повышения их эффективности.

Да, я слушала все, о чем говорилось на этих заседаниях. Время от времени даже проявляла интерес к обсуждениям. Но большую часть тех трех часов, что я провела в большом жарком конференц-зале, мои мысли были заняты другим. А все из-за того разговора, свидетелем которого я стала в лифте. Впервые я слышала, чтобы кто-то так прямо, просто и трогательно говорил о своей неугасающей многолетней любви к супругу. И причиной моего расстройства, вне сомнения, была зависть. Как бы мне хотелось, чтобы я, глядя на человека, с которым мы вместе живем, думала: «Какие мы счастливые». Но, увы, это не наш случай. И оттого я расплакалась. На людях. И это выбило меня из колеи. Слезы навернулись внезапно, и я растерялась, утратила самообладание. То самое железное самообладание, которое позволяло мне на протяжении многих лет скрывать ото всех (кроме Люси), что изо дня в день вечером я возвращаюсь в дом, где несчастна. Но ведь мне с детства внушили, что сетовать на судьбу — недостойное занятие. Мама не выносила тех, кто жаловался, как трудно им живется. «Жалуйся сколько угодно, когда помрешь, ибо тогда уже ничего не изменить. Но пока ты жива и брыкаешься, просто продолжай работать. Жаловаться — это браниться на то, над чем ты в принципе не властна… например, на мелочность других людей».

Мама говорила все это мне четыре года назад, в субботу, когда я приехала навестить ее. Ей только что закончили делать последний курс химиотерапии, и она была худой, как щепка, а волосы ее сильно поредели.

— Мой лечащий врач воображает себя генералом Паттоном от онкологии, ведущим смертельный бой с взбесившимися Т-клетками, из-за которых у меня вся эта дрянь. Но я не питаю надежды.

— Онкологи редко говорят что-нибудь обнадеживающее, пока не убедятся, что лечение дало хороший результат.

— А этот и человеку, обглоданному акулой, скажет: «Держись, еще не все потеряно». Но я-то знаю свой организм, как никто другой. И мой организм говорит мне: эту битву мы проиграем. Я с этим смирилась. Как смирилась и с тем, что так мало сделала в своей жизни…

— Мама, ты сделала очень много…

— Чепуха. Я прожила мелкую, суетливую жизнь. Кроме тебя, твоего отца и нескольких человек друзей, никто и не заметит, что я умерла. Я не драматизирую — говорю как есть. Вся моя жизнь прошла в одном уголке Мэна. Работала в библиотеке. Сорок четыре года прожила в браке с одним и тем же чудаком, воспитала дочь — она большая умница, но себя недооценивает. Вот, в общем-то, и все… не считая того, что я плохо распорядилась отведенным мне временем на этой земле.

После смерти мамы эта ее последняя фраза часто не давала мне покоя. Вспомнилась и сейчас, ранним вечером, пока я сидела на последнем заседании, слушая рентгенолога из Университета имени Рокфеллера, читавшего длинный, жутко заумный доклад о возможностях получения в будущем изображений раковой опухоли на ранней стадии. Сможет ли следующее поколение приборов МРТ замедлить активность злокачественных клеток? Будь они в наличии три года назад, помогли бы они диагностировать рак поджелудочной железы на ранней стадии, что дало бы возможность спасти жизнь моей матери? Но ведь рак поджелудочной железы в целом развивается бессимптомно — «онкологический троянский конь», как, по словам матери, выражался ее лечащий врач, — и почти всегда означает смертный приговор. Проблема со смертельными заболеваниями состоит в том, что невозможно полностью контролировать их течение. Такую болезнь можно подавить, укротить, попытаться придать ей другую направленность. Но даже когда болезнь, казалось бы, побеждена или временно повержена, зачастую бывает, что она просто собирается с силами для нового сокрушительного натиска. В этом смысле течение заболевания столь же мало поддается контролю, как и действия человека, чье поведение вы хотите изменить… или, что еще хуже, которого вы хотите заставить вас полюбить.

Но разве можно узнать всю правду о другом человеке? Разве можно залезть в чужую душу, если мы с трудом понимаем, что происходит в нас самих?

Почему всё и все так чертовски непостижимы? И почему я позволила, чтобы счастье той женщины так губительно подействовало на меня?

По окончании последнего заседания я вышла в вестибюль. Половина восьмого вечера. Нужно где-то поужинать. В гостинице был ресторан, но его зал мне показался несколько замызганным и тоскливым. Зачем мне сегодня дополнительная доза уныния? Я поднялась в свой номер, по пути проверив автоответчик (сообщений не было), схватила плащ (к вечеру похолодало) и спустилась на автостоянку к своей машине. Через двадцать минут я уже была в Кембридже. Мне повезло: я нашла парковочное место в переулке близ Гарвард-сквер. Я пошла в кафе, где, как мне помнилось, однажды ела лет двадцать назад, когда мы вместе с Дэном приехали сюда на выходные из Университета штата Мэн. Мы тогда оба учились на последнем курсе. Денег у нас не было, и мы только что приняли несколько важных решений относительно нашего совместного будущего, о которых я уже сожалела (поправка: я сожалела о них с самого начала). Тем не менее это был бесподобный денек в Кембридже в конце весны. Мы нашли дешевый отель близ Гарвардского университета (в ту пору такие еще были) и утро провели в Музее изящных искусств в Бостоне (мой выбор: в те дни там была большая выставка произведений Матисса), потом сидели на верхнем ярусе трибуны стадиона «Фенуэй-парк» и смотрели матч, в котором «Ред сокс» разгромили нью-йоркских «Янки» в десяти иннингах (выбор Дэна, хотя я тоже люблю бейсбол). Потом мы вернулись в Кембридж, пришли в это кафе напротив университета и заказали подрумяненные на гриле сэндвичи с сыром. Мы были одного возраста и поколения со всеми студентами, что толклись там, но оба чувствовали себя неловко в окружении всех этих представителей студенческой элиты, которым с их гарвардскими дипломами на руках будет куда проще влиться в мир взрослых. Потом один из студентов, сидевших в соседней кабинке, явно пьяный, из богатеньких, с комплексом вседозволенности, начал задирать официанта-латиноса, принимавшего у него заказ. Гарвардские дружки подзуживали парня. Официанту, было видно, неприятны эти издевки, оскорбительные насмешки над его ломаным английским. Мы с Дэном слушали в напряженном молчании. Но когда богатенький забияка начал говорить латиносу, чтобы тот «сел в первый же автобус до Тихуаны», Дэн неожиданно поднялся, подошел к их столику и велел парню не молоть вздор. Тот тоже встал и, возвышаясь над моим возлюбленным, попросил его не лезть не в свое дело. Дэн стоял на своем.

— Если не оставишь свои расистские штучки, — заявил он, — я вызову копов. А потом объясняй полиции — и гарвардской администрации, — почему тебе нравится третировать людей и острить насчет их происхождения.

Парень еще больше ощетинился.

— Думаешь, я боюсь деревенщины вроде тебя? — спросил он.

На что Дэн ответил:

— Да, думаю, боишься. Ты ничтожество и нарушаешь закон. Если я вызову полицию, тебя выпрут из университета… или твоему богатенькому папаше, чтобы тебя не вышвырнули, придется раскошелиться на новый научный центр в Гарварде…

— Пошел ты, — огрызнулся задиристый студент.

— Что ж, я предупредил. — Дэн развернулся, чтобы уйти.

Тут парень схватил Дэна за куртку, а его гарвардские приятели тотчас же повскакивали на ноги, чтобы удержать своего дружка, и быстро извинились.

— Ладно, — сказал Дэн. — Надеюсь, вы теперь успокоитесь.

Он снова сел на свое место в кабинке напротив меня. Я смотрела на него с восхищением.

— Ух ты, — прошептала я. — Вот это да.

Дэн лишь пожал плечами:

— Терпеть не могу хамов… а еще — «золотую молодежь».

Именно в то мгновение я и подумала, что в самом деле хочу выйти замуж за Дэна, — ибо как же не восторгаться человеком, который выступает против несправедливости и проявляет столь высокое благородство? В глубине души я по-прежнему сомневалась, что у нас с ним может быть совместное будущее, но другой внутренний голос после этого инцидента стал настойчиво твердить, что такие люди, как Дэн, большая редкость, что он порядочный, честный парень, который будет мне надежной опорой в жизни.

Вот так и куется будущее — случай в кафе, потребность в определенности в тот момент, когда все так мучительно неясно, и твоя судьба решена.

Я направилась в то кафе близ Гарвард-сквер. Все остальное в этом районе изменилось. Большой кинотеатр повторного фильма, что стоял на площади, давно снесли. Исчезли и многочисленные букинистические лавки, некогда являвшиеся неотъемлемой частью кембриджской жизни. Вместо них теперь стояли модные бутики, дорогие сетевые универмаги, косметические салоны, магазинчики, где торговали экзотическими сортами чая. С того времени сохранился лишь неистребимый «Гарвардский кооператив»,[15] ну и, конечно, это кафе.

Я вошла в кафе. Было начало девятого. Самое спокойное время в кафе: ранние посетители уже поужинали, а студенты, проводившие вечер за разными занятиями, ввалятся гораздо позже. Официантка сказала, что я могу занять любую кабинку. По дороге в кафе я взяла из уличного красного ящика для бесплатной прессы номер «Бостон Финикс». Когда-то эта газета стоила один доллар. Я предпочла бы ее купить (а не брать бесплатно), в этом случае я могла бы считать, что финансирую небольшую часть контркультуры. По старой памяти я заказала подрумяненный на гриле сэндвич с сыром и молочно-шоколадный коктейль (я пообещала себе, что завтра целый час буду сжигать калории в тренажерном зале гостиницы во искупление своего обжорства). Потом, открыв «Финикс» сразу же на страницах рубрики, посвященной культуре и искусству, решила сходить на десятичасовой сеанс в кинотеатре «Брэттл». Он находился здесь же, на одноименной улице, и теперь являлся фактически единственным кинотеатром повторного фильма в Бостоне. Сегодня там показывали «Искателей». Когда я последний раз смотрела классический старый вестерн на большом экране? К тому же мне незачем мчаться назад в свой мрачный отель: первый семинар в десять утра, к этому времени я успею с час позаниматься в тренажерном зале, и…

Мне вдруг захотелось поговорить с Дэном, рассказать ему, где я сейчас. Я достала из сумки свой сотовый, нажала кнопку автоматического набора с пометкой «Дом». Он ответил со второго звонка.

— Ты не поверишь, где я сейчас сижу, — выпалила я.

Когда я сообщила мужу о своем местонахождении, он ответил глухо:

— Давно это было.

— Я прекрасно помню, как ты поставил на место тех гарвардских хлыщей.

— А я смутно.

— А я помню. Вот прямо сейчас оживают все подробности.

— Хочешь сказать, что тогда было более счастливое время?

Это он произнес не как вопрос, а как утверждение, причем так резко, что я немного опешила.

— Хочу сказать, — осторожно отвечала я, — что я просто вспомнила, какой восхитительный ты был…

— Когда совершил свой первый и последний «мужественный поступок»?

— Дэн…

— Если помнишь, в понедельник я выхожу на работу и мне вставать в четыре утра. А это значит, что я пытаюсь подстроиться под новый жесткий режим, стараюсь ложиться в восемь. Сейчас почти четверть десятого, своим звонком ты разбудила меня, поэтому я раздражен. Тебе не мешало бы подумать об этом, перед тем как позвонить. Так что с твоего позволения…

— Извини, что разбудила, — сказала я.

Он повесил трубку.

Едва я убрала свой мобильник, мне принесли подрумяненный на гриле сэндвич с сыром и молочный коктейль. А у меня вдруг исчез аппетит. Ну не пропадать же еде. Я съела сэндвич, выпила коктейль, расплатилась. Потом вышла на улицу и побрела к кинотеатру «Брэттл». У билетной кассы стояла горстка людей. Я купила билет и поднялась наверх. Жемчужина, а не кинотеатр: примерно триста мест, если считать с балконом, в помещении, похожем на бывшую маленькую часовню, переоборудованную в идеальный зрительный зал для просмотра старых фильмов. Кресла как в 1950-х. Экран натянут на всю маленькую сцену. Свет настолько яркий, что приходится щуриться, читая программу анонсируемых фильмов. В кинотеатре сидели человек десять зрителей. Едва свет начал гаснуть, в зал вбежал какой-то мужчина и бухнулся на сиденье в ряду передо мной. Вид у него был запыхавшийся, словно он и впрямь мчался сюда, чтобы успеть к началу фильма. Я мгновенно обратила внимание на его синий костюм, седеющие волосы, плащ песочного цвета — все это как-то выделялось на фоне преимущественно студенческой аудитории. Бизнесмен встал, чтобы снять плащ, и его взгляд упал на меня. Он улыбнулся и сказал:

— Привет! Не знал, что вы любите вестерны.

Это был страховой агент, с которым я познакомилась в гостинице. Страховой агент из Мэна. Ричард Коупленд.

Прежде чем я успела ответить — хотя я не знала, как реагировать на такое приветствие, — зал окутал мрак, и в то же мгновение ожил экран. Затем в течение двух часов я смотрела, как Джон Уэйн скачет по пустынным пространствам американского Запада и сражается с собственными демонами, пытаясь найти обратную дорогу к тому месту, которое он мог бы назвать своим домом.

Глава 4

Я редко плачу в кино. А сейчас плакала над вестерном, который смотрела впервые. В центре повествования — человек, который несет на себе бремя многих горестей, безудержной ярости и злобы на весь мир. Он годы тратит на то, чтобы разыскать свою юную племянницу, которую похитили апачи, когда она была ребенком. И вот наконец он находит ее. Теперь она — молодая женщина и одна из жен индейского вождя, убившего ее семью. Поначалу главный герой порывается ее убить, но глубокое чувство личной привязанности берет верх, он спасает ее, возвращает оставшимся в живых родственникам. Те встречают девушку с распростертыми объятиями, а человек, который вынес столько тягот, пока искал ее, смотрит, как она исчезает в их доме. Потом, когда дверь за ней закрывается, он поворачивается и уходит прочь, в бескрайние просторы американского Запада.

Именно во время этой финальной сцены я заметила, что из глаз моих текут слезы, и удивилась тому, что плачу. Не от того ли, что мне, как и герою Джона Уэйна в фильме, очень хочется домой? Но что такое этот «мой дом», по которому я тоскую? Может, просто некий идеализированный образ, не имеющий отношения к действительности? Неужели каждый из нас мечтает о доме, который ни в чем не похож на тот дом, что мы выстроили для себя?

Все эти мысли нахлынули на меня где-то на последней минуте фильма — равно как и слезы, в очередной раз навернувшиеся на глаза неожиданно и вогнавшие меня в состояние неловкости.

В зале зажегся свет, а я судорожно рылась в сумочке в поисках салфетки, чтобы вытереть глаза, — на тот случай, если страховой агент решит подойти ко мне и продолжить беседу. Вообще-то, я надеялась на более удобный для меня вариант: думала, может, он просто кивком пожелает мне спокойной ночи и пойдет своей дорогой.

Я промокнула глаза, поднялась с кресла — вместе с остальными десятью зрителями, сидевшими на нижних рядах, — и нарочно пошла к выходу на другой стороне, дабы не столкнуться с Ричардом Коуплендом. У выхода я обернулась и увидела, что он все еще сидит в своем кресле, погруженный в раздумья. Я тут же устыдилась того, что захотела сбежать от человека, который просто пытался быть со мной любезным в те несколько минут, что мы беседовали с ним, и был так же растроган фильмом, как и я сама. Поэтому, не отдавая себе отчета, я зачем-то топталась в фойе, пока он не вышел из зала. Вблизи я увидела, что его глаза покраснели от слез. И он тоже заметил, что я недавно плакала.

— Потрясающий фильм, — произнесла я.

— Я никогда не плачу в кино, — сказал он.

— Я тоже.

— Это заметно.

Я рассмеялась. Последовала неловкая пауза, поскольку никто из нас не знал, что еще можно сказать. Ричард Коупленд первым нарушил молчание:

— Болтаешь с парнем, стоя в очереди к стойке регистратора в гостинице, а потом вдруг оказываешься вместе с ним в одном кинотеатре.

— Поразительное совпадение.

— Я только что ужинал с одним своим клиентом, у него станкостроительная компания в Броктоне. Не очень интересный городок — мрачный такой, несимпатичный, — да и мужик тоже не очень интересный. Но он мой постоянный клиент вот уже одиннадцать лет — мы знаем друг друга со школы, вместе учились в Бате. Сам не понимаю, зачем вам все это говорю, надоедаю своими откровениями. Может, теперь не откажетесь выпить со мной по бокалу вина?

Я колебалась. Приглашение Коупленда меня несколько озадачило, хотя оно не было мне неприятно.

— Простите-простите, — извинился он, видя, что я не отвечаю. — Я понимаю…

— Здесь рядом есть что-нибудь приличное? Гостиничный бар как-то…

— Согласен-согласен. Там чертовски ужасно. Кажется, здесь рядом есть одно милое местечко.

И опять я заколебалась, глянула на часы.

— Послушайте, — сказал он, — если слишком поздно…

— Всего лишь едва за полночь. Но нам ведь утром в школу не идти, да?

— И то верно.

— Что ж, Ричард, ведите меня в то милое местечко.

— Вы запомнили, как меня зовут.

— Вы же дали мне свою визитку, мистер Коупленд.

— Надеюсь, это было не слишком дерзко с моей стороны.

— Я просто подумала, что вы пытаетесь продать мне какую-нибудь страховку.

— Не сегодня, — Лора.

Я улыбнулась. Он улыбнулся в ответ.

— Вот и вы тоже запомнили мое имя.

— Причем без всякой визитки. Правда, у коммивояжеров хорошая память на имена.

— Значит, вы себя считаете коммивояжером?

— Увы, да.

— Мой дедушка держал скобяную лавку в Уотервилле. Так вот, он говорил, что каждый человек всегда что-то продает. Вы, по крайней мере, продаете людям что-то полезное.

— Вы слишком добры, — сказал он. — А я, наверно, отрываю вас от чего-то.

— Но я же сказала, что буду рада выпить с вами бокал вина.

— Уверены?

— Начну сомневаться, если спросите еще раз.

— Простите-простите. Плохая привычка.

— У каждого из нас есть плохие привычки, — заметила я.

Мы вышли из кинотеатра на улицу.

— Вы всегда так добры?

— Сегодня днем я не была с вами добра.

— А-а… это… Не думаю, что вы…

— Я вела себя как стерва. Прошу простить меня за это. И если вы скажете, что я не была стервой…

— Хорошо, вы вели себя, как стерва. Как заправская стерва. — Ричард произнес это с озорной улыбкой на губах.

Я тоже улыбнулась:

— Вот и хорошо! Теперь, когда мы со всем этим разобрались…

Кафе, в которое он меня привел, называлось «Касабланка» и во многом походило на заведение Хамфри Богарта в одноименном фильме. Бармены были в смокингах, официанты — в жандармской форме.

— Думаете, сегодня мы встретим здесь Петера Лорре?[16]

— Ну, поскольку его застрелили в третьей части…

— А вы неплохо знаете кино.

— Не то чтобы… хотя, как и всем, «Касабланка» мне нравится.

Метрдотель спросил нас, с какой целью мы пришли: поесть, выпить или справиться о разрешении на выезд из Касабланки.

— Только выпить, — ответил Ричард.

— Очень хорошо, месье, — сказал официант с французским прононсом в манере Питера Селлерса.[17]

Едва нас усадили в кабинку — с навесом, как бедуинский шатер, — Ричард, закатив глаза, произнес:

— Простите. Если б я знал, что это тематический бар…

— Есть темы похуже «Касабланки». Слава богу, что вы меня не в «Хутерс»[18] привели.

— Не совсем в моем вкусе.

— Рада это слышать.

— Но если вы предпочитаете пойти куда-то еще…

— И лишить себя возможности вкусить очарования Марокко прямо в Кембридже?

— Я никогда не был в Северной Африке. И вообще нигде не был за пределами США и Канады.

— Я тоже. А в юности я всегда говорила себе, что буду много путешествовать, значительную часть своей жизни проведу в дороге.

— И я себе такое говорил.

— Вот сейчас смотришь на все это… Смешно. А помнится, когда мне было четырнадцать и я переживала обычные бзики переходного возраста — с мамой тогда отношения жутко разладились, — я ей заявила однажды, что вступаю во Французский Иностранный легион… Потому что я как-то посмотрела по телевизору один старый фильм с Лорелом и Харди, в котором они попадают в Иностранный легион…

— «Сыновья пустыни».

— А говорите, что ничего не знаете о кино.

— Лишь обрывки бесполезной информации, вроде этой.

— В общем, я поступила так, как поступают дети, разозлившись на своих родителей. Вытащила из шкафа сумку, подсчитала свои сбережения из карманных денег, накопленные за минувшие месяцы, подумала, на каком автобусе добраться до Нью-Йорка, прикинула, хватит ли мне на билет до того места, где тогда стоял Иностранный легион…

— Скорей всего, в Джибути, — сказал Ричард.

— А где это Джибути?

— Где-то в Сахаре.

— Откуда вам известно, что в то время Иностранный легион стоял в Сахаре?

— Прочел в одной статье в «Нэшнл джиографик». С детства подписывался на этот журнал. С него и начались мои мечты о путешествиях. Со всех тех любопытных статей с красочными иллюстрациями — о Гималаях, бразильских дождевых лесах, Внешних Гебридских островах.

— Излюбленные пустынные места дислокации французского Иностранного легиона?

Он снова улыбнулся, подтвердил:

— Точно. Оттуда я и знаю, где находится Джибути.

— По-вашему, фильм с Лорел и Харди снимался там? — спросила я.

— А знаете, вы сообразительны.

— Никогда не считала себя таковой.

— То есть вам никто не говорил, что вы умны?

— Ну, кто-нибудь из учителей, профессоров — от случая к случаю. А так…

— Вы — умная женщина.

— Теперь вы пытаетесь мне льстить.

— Вы не любите лесть? — спросил он.

— Конечно, мне нравится, когда мне льстят. Просто… думаю, я этого не заслуживаю.

— С чего так?

— Вам не кажется, что вы излишне любопытны?

Его плечи вдруг опустились, он снова стушевался, с виноватым видом отвел глаза. К своему огромному удивлению, я осознала, что меня это больше не раздражает. Скорее я ему сочувствовала — сочувствовала, потому что слишком хорошо понимала его состояние: я тоже испытывала смущение и неловкость от собственной роли в общей картине жизни.

— Простите-простите, — извинился Ричард Коупленд. — Ну вот, опять я сначала говорю, потом думаю.

— Вы опять занимаетесь самоуничижением…

— Беру пример с вас.

— Один ноль в вашу пользу.

— Я не пытался заработать очко.

— Знаю. И знаю, что порой мы критикуем других за то, чего не хватает нам самим.

— Я не воспринял ваши слова как критику.

— По-моему, я критиковала.

— Вы всегда так самокритичны… я это говорю, потому что сам такой.

— Я заметила. Но я не ответила на ваш вопрос, да?

Ричард улыбнулся мне. Я тоже ему улыбнулась — и одновременно с изумлением подумала, как удивительно легко общаться с этим человеком, мы словно вдохновляем друг друга на импровизации. К нам подошел официант. Мы оба заказали по бокалу красного вина. Мне понравилось, как Ричард повел себя: когда официант предложил ему на выбор «мерло», «каберне савиньон» или «пино нуар», он признался, что плохо разбирается в винах и готов последовать чужому совету.

— Легкое или крепленое красное? — уточнил официант.

— Что-нибудь среднее, — ответил Ричард.

— Тогда «пино нуар». Для дамы то же самое?

— Почему бы и нет? — согласилась я.

Официант удалился.

— Выходит, вы не боитесь признаться в том, что чего-то не знаете, — заметила я.

— Я много чего не знаю.

— Я тоже. Но большинство людей даже помыслить не могут о том, чтобы открыть кому-то этот маленький факт.

— Отец всегда говорил мне, что в жизни есть три важных слова: «Я не знаю».

— Он прав.

— Был прав. Его больше нет.

— Простите.

— Не извиняйтесь, — сказал Ричард. — Он был довольно сложный человек, мой отец. Из тех, кто всегда дает советы, которым сам никогда не следует. Например, никогда не признавался в том, что он чего-то не знает.

— Чем он занимался?

— Пятнадцать лет пробыл в морской пехоте. Дослужился до звания полковника. Потом женился, вернулся в Мэн — он родом из Бата, — завел семью. Открыл небольшую страховую компанию.

Последнюю фразу Ричард произнес тихо, не глядя на меня. По всему было видно, что ему неловко в этом признаваться.

— Понятно, — проронила я.

— Да. Я пошел по стопам отца, продолжил семейное дело.

— Большая у вас фирма?

— Только я и мой секретарь/бухгалтер… и это моя жена.

— Значит, у вас настоящее семейное предприятие.

— Вряд ли можно назвать предприятием фирму, в которой работают два человека, — сказал Ричард и снова отвел взгляд, явно не желая говорить на эту тему.

Поэтому я спросила, есть ли у него дети.

— Сын. Билли.

— Сколько ему лет?

— В следующем месяце исполнится двадцать шесть.

Значит, Ричарду где-то пятьдесят пять.

— И где он сейчас?

— В данный момент живет дома. У Билли сейчас период неопределенности.

По тому, как он это произнес, я поняла, что о сыне он тоже не хочет говорить.

— Один мой ребенок тоже живет дома.

Я видела, как он облегченно вздохнул, затем стал расспрашивать меня о моих детях и муже. Сказал, что ему известно про то, что полтора года назад в «ЛЛ Бин» произошло сокращение. Трое его приятелей были уволены примерно в то же время, что и Дэн. Но разве это не здорово, что компания вновь наняла моего мужа, тем более что сейчас так трудно найти работу? Давно я замужем? Двадцать один год? Ну, здесь он меня обошел: «Больше двадцати девяти». Разве это не здорово, что вы являетесь чуть ли не единственной супружеской парой в стране, которая, так сказать, выдержала проверку временем? Это такая редкость, принимая во внимание нынешний уровень разводов.

Ричард говорил это с неким странным добродушием. Должно быть, на моем лице отразился скептицизм, потому что он неожиданно спросил:

— Я хватил через край?

— Вовсе нет. Многие живут в счастливом браке. С другой стороны, многие говорят, что они счастливы в браке, потому что не могут признаться, что у них в семье проблемы. Но я рада, что у вас счастливый брак.

— Простите-простите…

— За что? Не нужно все время извиняться.

— За то, что веду себя как коммивояжер. Болтаю без умолку: «Все счастливы, все отлично!»

— Таким был ваш отец?

— Продажами всегда занимался я, отец вел бухгалтерию.

— Но ведь если он основал фирму, должно быть, он имел предпринимательскую жилку.

— Поначалу у него был компаньон — Джек Джоунс. Сослуживец, тоже морской пехотинец. В отличие от отца, Джек искренне любил людей. Не понимаю, как он вообще завязался с отцом, ведь Джек был душа-парень, а отец на жизнь смотрел как диспептик.

— Интересное сравнение. Мне нравится.

— Желчный был человек. Истеричный, если хотите.

— Неуступчивый. Такое определение подойдет?

— Пожалуй, это как-то слишком по-казенному. Отец был мизантроп, а не сутяга.

Я посмотрела на него с любопытством, заметила:

— Любите подбирать слова.

— Перед вами победитель конкурса по правописанию трудных и редких слов округа Кеннебек 1974 года. Практически средневековье, да? Но стоит только подсесть на слова, от этой привычки уже не избавиться.

— Очень хорошая привычка. Формирует в человеке желание достичь успеха.

Мы опять обменялись улыбками. Я видела, что к Ричарду вернулась непринужденность, ибо мы нашли интересные точки соприкосновения.

— Стремление к успеху, — произнес он. — Продвижение по социальной лестнице, Хорейшо Элджер,[19] все такое. Очень по-американски.

— Думаю, стремление к успеху не чисто американская концепция.

— Концепция, — повторил Ричард с явным удовольствием. — Какое звучное слово. Прямо-таки музыкальное, да?

— Если использовать его концептуально.

— Или позитивно?

— Так говорят бойскауты.

— Ладно, согласен. Тогда, может, «негативно»?

— Это уж вы изощряетесь. «Конструктивно»?

— А вы, значит, не изощряетесь? По-моему, слишком цветисто.

— Цветисто не значит «вычурно».

— «Чурригереско»?[20] — спросил он.

— О, ради бога! Вы выше всей этой напыщенности «пламенеющей» готики, барокко и даже чурригереско.

— А я потрясен вашим словарным запасом. Вы тоже участвовали в школьных конкурсах на знание орфографии?

— Нет, все это я обошла стороной, хотя в старших классах учитель английского пытался заставить меня посещать орфографический кружок после школьных занятий. Дело в том, что я вечно сидела, уткнувшись носом в словарь…

— Как и я.

— Дурацкая привычка — в школе мне все это говорили. И хотя учитель английского, готовивший к конкурсам команду, считал, что я могла бы быть капитаном…

— Значит, он был столь высокого мнения о ваших познаниях?

— Я никогда не считала себя слишком уж знающей, — не раздумывая, ответила я.

— Ни в чем?

Теперь я отвела взгляд, ответила не сразу:

— Пожалуй.

— Почему так?

— Вы задаете слишком много вопросов, сэр.

— Меня зовут Ричард, а много вопросов я задаю отчасти по профессиональной привычке, отчасти — из личного интереса.

— С чего это у вас ко мне интерес?

— Вы мне интересны.

Я покраснела. Ричард мгновенно это заметил и сам смутился:

— Я не хотел быть назойливым. И если я вас обидел…

— Не обидели. Вы просто старались быть со мной любезным.

— В самом деле?

— О, ради бога…

Нам принесли вино. Ричард поднял свой бокал и провозгласил тост:

— За Роже, Уэбстера, «Фанк и Вагналс», Оксфорд[21] и…

— Словарь синонимов… с которым я ложилась спать почти каждый вечер на протяжении всей своей учебы в старших классах.

— Полагаю, ваши родители этому не противились.

— Отец был математиком и предпочитал абстракцию конкретике. Поэтому ко всему, что касалось моей жизни, включая моего первого парня, он относился мило, с любовью и без интереса — не лез в душу.

— И кем был ваш первый парень?

— По-моему, такого вопроса нет в бланке страхования жизни.

— Я и не знал, что мы заполняем анкету страхуемого лица.

— Хорошее вино. «Пино нуар». Надо запомнить.

— То есть вы намекаете мне, что не станете рассказывать про своего первого парня?

— Именно.

— Что ж, не буду настаивать. Однако когда у вас проснулась любовь к словарю синонимов?

— Купила его в четырнадцать лет. Две недели откладывала деньги из того, что зарабатывала приходящей няней. Двадцать долларов. По тем временам это было довольно большое состояние. Но словарь того стоил.

— За что вы его так ценили?

— С ним я забывала про все на свете. Вы когда-нибудь видели словарь синонимов?

— У меня их два.

— Тогда вы точно с приветом.

— Не спорю. А вы — нет?

— С приветом, еще с каким. Однако, возвращаясь к разговору о словаре синонимов… знаете, за что я его люблю? Он не такой косный и официозный, как обычный тезаурус. В нем есть и глубина, и широта в том, что касается эквивалентных слов. Настоящая находка для повернутых на семантике.

— Повернутые на семантике. Мне нравится.

— Это я и есть. Всегда такой была.

— Хотя ваше настоящее ремесло — естественные науки?

— Естественные науки — это «ремесло»?

— По-моему, любая деятельность — ремесло.

И снова я устремила на него пытливый взгляд, ибо редко встретишь человека, способного произнести столь выразительную фразу во время обычного разговора. Ричард заметил, что я по-другому смотрю на него. Он застенчиво улыбнулся, быстро нагнул голову, уклоняясь от моего взгляда, а я невольно подумала: о боже, неужели в моих глазах он прочел интерес или — того хуже — влечение? Я снова покраснела. А потом — теперь одно накладывалось на другое — заметила, что он увидел, как изменился цвет моего лица. Поэтому я попыталась разрядить атмосферу:

— Вы искусно играете словами…

— А я, похоже, вас смутил…

— Нет, это я сама себя вогнала в краску.

— Почему?

— Потому что…

Я не могла озвучить ему свою мысль: потому что вы умны и нравитесь мне, а вы не должны мне нравиться, на то есть десятки очевидных причин.

— Прежде мне никто этого не говорил, — сказал Ричард.

— Что?

— Что я искусно играю словами…

— Но жена ваша наверняка…

Едва эти слова сорвались с моих уст, я тут же пожалела о них. Ибо я поняла, что переступила черту дозволенного.

— Простите-простите, — поспешно сказала я. — Мне не следовало намекать…

— Вы ни на что не намекали. Вопрос вполне резонный. Я люблю слова. Люблю играть словами. Люблю живописать словами, хотя в повседневной жизни, если учесть характер моей работы, мне это редко удается. Да, было бы замечательно, если б мой партнер по жизни, моя жена, ценила мое умение играть словами. Но когда такое было, чтобы ваша супруга могла по достоинству оценить ваш образ мыслей? По-моему, тот, кто этого требует, хочет слишком многого. Не так ли?

Он произнес все это с такой легкостью, с такой иронией в голосе, что я невольно рассмеялась.

— Я не считаю, что вы требуете слишком многого, — возразила я. — Мой отец часто говорил, что одна из проблем умного человека состоит в том, что он непреднамеренно дает понять другим, что они дураки. Это, конечно, сильно задевает. То, что у вас есть способности, талант, особое видение мира — все то, чего, по их мнению, у них нет.

— Умение играть словами вряд ли можно назвать талантом. Это скорее хобби. Как коллекционирование моделей поездов, марок или старых авторучек.

— Это более интеллектуальное занятие, чем все вышеперечисленное.

— Значит, вы считаете себя интеллектуалкой?

— Едва ли.

— Вот видите! Мы с вами сшиты из одной ткани производства штата Мэн. Оба увлекаемся семантикой. Оба можем часами исследовать мир синонимов. Оба обожаем родной язык. Но ведь это не значит, что мы с вами умные люди, верно?

Я кивнула с улыбкой:

— Точно.

Я подняла бокал, он поднял свой, мы чокнулись.

— За низкую самооценку, — сказала я.

— Иными словами, за коварное искусство недооценивать себя.

— Вы пишете?

Мой вопрос, казалось, ошеломил Ричарда.

— Почему вы спрашиваете?

— Интуиция. Ваше знание языка, любовь к языку…

— У меня почти нет опубликованных вещей…

— Но вы писали, пишете?..

Ричард поднес ко рту бокал, осушил его.

— Четыре месяца назад один мой рассказ напечатали в малоизвестном журнале в Портленде.

— Но это же здорово. Что за журнал?

— «Портленд магазин». О стиле жизни. Рекламирует роскошные рестораны и магазины. Дома и квартиры со стильными интерьерами. Отели, в которых можно провести романтический уик-энд. Всякое такое.

— И в вашем рассказе тоже фигурировали роскошные рестораны, дома со стильными интерьерами и романтические уик-энды в гостиницах на побережье, где приносят завтрак в постель?

Ричард улыбнулся:

— Что ж, сам напросился.

— Вы извиняетесь за то, что вас напечатали в журнале, который пишет о стиле жизни?

— Ну, это же не «Нью-Йоркер».[22]

— Возможно, и там вас однажды напечатают.

— Мечтать не вредно.

— Нужно мыслить позитивно, — сказала я.

— Говорите прямо как Норман Винсент Пил.

— Кто это?

— Автор «Силы позитивного мышления». Его преподобие Норман Винсент Пил. Его труд, пожалуй, первая американская книга о самосовершенствовании.

— Написанная священником.

— Священником пятидесятых годов прошлого века. В сравнении с нынешними христианскими ортодоксами он, можно сказать, светский человек.

— Мне казалось, вы — сторонник «семейных ценностей».

— У вас хорошая память, — парировал Ричард.

— Слава богу, что вы не стали цитировать мне «Книгу откровения».

— Я не религиозный человек.

— И не поддерживаете утвердившихся в вере?

— Просто мне не нравится, что «мягкие» либералы[23] отрицают все христианское.

— Говоря как либерал — хотя и здравомыслящий, — думаю, что даже наиболее здравомыслящих республиканцев из тех, кого я знаю, беспокоит, что политическая программа харизматических христиан[24] идет вразрез с основополагающими американскими идеями об отделении церкви от государства и о правах человека, таких как право женщины распоряжаться собственным телом и гражданские права гомосексуальных пар с точки зрения правовой защиты брака.

— Вообще-то, я ничего не имею против всего того, что вы перечислили.

— А я, похоже, вещаю, как оратор с трибуны.

— Против этого я тоже ничего не имею. Вы — здравомыслящий либерал, я — здравомыслящий республиканец… хотя многие наши современники сочли бы это за тавтологию.

Ричард озорно улыбнулся мне, и я опять невольно подумала: а он умен. И спорит умно, языком владеет превосходно, находчив и сообразителен.

— Может, поделитесь, про что был ваш рассказ? — попросила я, меняя тему разговора.

— То есть больше вы не желаете слушать про мое отношение к Господу?

— Он — ваш личный друг?

— Не то слово. В прошлом году я застраховал Его на все случаи жизни, что приносит мне пятипроцентный доход сверх суммы франшизы.

Рассмеявшись, я спросила:

— Значит, Бог живет в Мэне?

— Не зря же Мэн называют краем отдыха. Оттого-то Он так редко исполняет просьбы молящихся.

— Значит, вы просили Его о какой-то милости?

— Все обращаются к Нему с просьбами.

— Я думала, вы неверующий.

— Пока не решил.

— То есть вы агностик?

— Меня воспитали пресвитерианцем — семейная традиция. Думаю, отец одобрял пресвитерианство, потому что это суровая религия, аскетическая.

— А ваша мать?

— Она соглашалась со всем, что говорил отец. Хотя его авторитет никто никогда не оспаривал.

— А вы сами пытались?

— Конечно.

— И?

Молчание. Ричард уткнулся взглядом в пустой бокал. Потом сказал:

— Я управляю созданной им компанией.

— Но вы ведь до сих пор пишете.

— На это он никак не мог повлиять.

— И вы просили Господа, чтобы Он помог вам напечататься в «Нью-Йоркере»?..

— Даже Он не в силах посодействовать в этом.

Я снова рассмеялась:

— Но вы верите в…

— Я верю в то, что хочу верить во что-нибудь.

Молчание. Его слова, казалось, повисли в воздухе между нами. Двусмысленные. Возможно, наполненные неким значением. Может, и нет. Но то, как он смотрел на меня сейчас…

Голос за моей спиной разрядил обстановку:

— Как дела, ребята?

Это был официант.

— Не хотел бы отвечать за нас обоих, — сказал Ричард, — но, по-моему, прекрасно.

— По-моему, тоже, — согласилась я.

Мы улыбнулись друг другу.

— Значит, готовы заказать еще по бокалу вина? — спросил официант.

— Ну… — произнесла я, подумывая о том, чтобы отказаться и уйти из ресторана. В свое оправдание я могла бы назвать, как минимум, пять причин.

— Если слишком поздно и у вас важные дела утром… — начал Ричард.

Я знала, что самый простой способ закончить вечер — это сказать что-нибудь типа «увы, завтра по расписанию первый семинар („Передовые методы МРТ костного мозга“) в десять утра… и рентгенолог из моей больницы хотел бы получить о нем полный отчет» (это вовсе не так — мы всегда направляем пациентов с заболеваниями костного мозга в Портленд). Еще одна уважительная причина: можно сказать, что после второго бокала вина я не смогу вести машину. Потому что наш интересный разговор я находила немного слишком интересным. И потому что, когда Ричард за несколько минут до этого, взглянув на меня, произнес: «Я верю в то, что хочу верить… во что-нибудь», мне невольно подумалось, что он собирался сказать «в кого-нибудь», оттого и запнулся. А еще потому что, когда он произносил эти слова, наши взгляды встретились, и я пришла в замешательство от того, что страховой агент, седой и немного потрепанный, каким он предстал моему взору при первом знакомстве, теперь вдруг пробудил во мне интерес.

В общем, было много резонных причин сказать Ричарду: «Пожалуй, уже поздно, мне пора», но что-то во мне — доселе неведомое, ведь я человек осторожный, — взбрыкнуло, и я, сама того не желая, ответила:

— Я бы выпила еще бокал, если вы составите мне компанию.

Ричард на мгновение опешил, словно он тоже считал, что было бы лучше, если б мы уже распрощались и оправились в гостиницу каждый своим путем. Но потом мгновенное замешательство прошло, его лицо озарила улыбка, и он произнес удивительные слова:

— Если вы готовы, я тоже готов.

Глава 5

Второй бокал растянулся на два часа. Я не осознавала, что время летит так быстро, пока кто-то не уведомил нас, что уже и впрямь поздно. Ну, хорошо, согласна, я немного покривила душой. Раз или два я задумывалась о том, что мы все говорим, говорим, говорим — ведем остроумную беседу, причем так увлеченно, непринужденно (я почувствовала себя страшной эгоисткой от того, что отметила это) — и что я игнорирую свой внутренний голос, время от времени раздражавший меня напоминанием о том, что уже поздно. И я медленно потягивала вино, опасаясь, что, если слишком быстро осушу свой второй бокал, это спровоцирует нервный обмен репликами о том, что пора расходиться, тем более что нам обоим садиться за руль и завтра с утра у нас обоих дела.

Однако я забегаю вперед. Мы согласились выпить по второму бокалу вина. Когда наш заказ принесли, Ричард намекнул официанту, чтобы он больше не беспокоил нас, сказав просто:

— Хорошо, больше ничего не нужно.

Официант понимающе кивнул и оставил нас в покое. Как только он удалился, Ричард заявил:

— Держу пари, он выпускник МТИ,[25] пишет диссертацию по астрофизике и жалеет, что ему четыре дня в неделю приходится надевать форму солдат французского Иностранного легиона и работать за чаевые.

— По крайней мере, он знает, что, если все пойдет хорошо, через пару лет он получит профессорскую должность или место в престижной исследовательской лаборатории и своими навыками официанта, приобретенными за год работы в кембриджской «Касабланке», будет щеголять как своего рода коронным номером на вечеринках.

— Если у астрофизиков есть коронные номера.

— У кого их нет?

— Так-так. И какой же ваш коронный номер?

— У меня его нет.

— Но вы же сами только что сказали…

— Вот всегда так. Скажешь что-то остроумное и попадешь впросак.

— Ну, хорошо, попробую выразиться иначе. Допустим, я попрошу вас спеть что-нибудь…

— У меня ужасный голос, — ответила я.

— Или что-нибудь сыграть?

— Увы, я не училась игре на музыкальных инструментах, о чем теперь глубоко сожалею.

— Ну, продекламировать?

Я на мгновение внутренне сжалась в комок, замерла — и тем самым по глупости выдала себя.

— Значит, вы декламируете? — уточнил Ричард, расплывшись в улыбке.

— Почему вы так решили?

— Вы покраснели.

— О боже…

— Ну и зачем же смущаться? — спросил Ричард.

— Не знаю. Может, потому…

— Итак?

— Стихи, — выпалила я — прямо, откровенно, как на исповеди. — Я читаю стихи.

— Потрясающе.

— Откуда вы знаете? Вы же меня никогда не слышали.

— Так прочтите.

— Исключено.

— Почему?

— Потому что… я вас не знаю.

Едва я это произнесла, на меня накатил смех.

— Простите-простите, — извинилась я. — Какая нелепость.

— Нет, вы просто восхитительно старомодны: «Я никогда не читаю стихи на первом свидании».

Я снова напряглась, бросила отрывисто:

— При чем тут первое свидание?

Теперь смутился Ричард:

— Наверно, глупее ничего еще в жизни не говорил. Сущая наглость с моей стороны.

— Я просто хотела прояснить ситуацию.

— Мне это и без того было ясно. Просто иногда я сначала говорю, а потом думаю. Но у меня и в мыслях не было…

— Эмили Дикинсон, — услышала я свой голос.

— Что?

— Стихи, что я читаю. Часто это Эмили Дикинсон.

— Поразительно.

— Или странно.

— Почему странно? Вот если б вы назвали Эдгара Аллана По или, не дай бог, Лавкрафта…

— Он не писал стихов.

— Пусть он самый расхваленный американский писатель, но я никогда не был поклонником высокой готики. Пожалуй, мне нравятся вещи, в которых описываются сердечные дела, повседневная жизнь…

— Как у Эмили Дикинсон.

— Или у Роберта Фроста.

— Роберт Фрост теперь в немилости, — заметила я. — Все называют его старым янки, старомодным поэтом. Но такие строки, как «Лес чуден, темен и глубок. Но должен я вернуться в срок; И до ночлега путь далек…»,[26] — символ американской пасторальной поэзии, их могут оценить даже водители грузовиков.

— В отличие от поэзии Уоллеса Стивенса.

— Кстати, он занимался страхованием. И работал в Хартфорде, столице страхового бизнеса Америки.

— И такая есть?

Уф.

— Простите. Непорядочно с моей стороны.

— Однако вы правы. Хотя Хартфорд мало чем может похвастать.

— Какое-то время там жил Марк Твен… когда занимался страхованием.

Ричард на мгновение погрузился в раздумья, явно пытаясь составить мнение обо мне.

— Я что-то не то сказала? — спросила я.

— Напротив. Просто я поражен вашими познаниями.

— Не так уж много я знаю.

— Но вам известно о ранней — нелитературной — деятельности Марка Твена, вы ссылаетесь на Уоллеса Стивенса.

— Я не ссылалась на Уоллеса Стивенса. Я говорила о Роберте Фросте.

— Какое ваше любимое стихотворение Фроста? — спросил он.

— Пожалуй, оно наименее типичное для его творчества и самое тревожное из всех его стихотворений…

— «Огонь и лед»?

Теперь я внимательно взглянула на Ричарда, заметила:

— А вы разбираетесь в поэзии.

На этот раз я не увидела смущенной улыбки, он не прятал глаза, а смотрел на меня открыто.

— Я говорю с вами обо всем этом лишь потому, что вы разбираетесь в поэзии.

— А я говорю вам все это, потому что вы разбираетесь в поэзии. Поверьте, очень редко встретишь человека, который знаком со стихотворением «Огонь и лед».

— Но наизусть я его не знаю.

— Наверняка знаете.

Чтобы успокоиться, я отпила из бокала большой глоток вина. Опустила голову, собираясь с мыслями. Мне вспомнились школа, выпускной класс, тот день, когда мой учитель английского, мистер Адамс, попросил меня встать перед полным актовым залом и прочитать…

Нет, не надо, не вспоминай. Не вспоминай, как ты…

Почему нам всегда вспоминается плохое? Те мгновения, когда мы переживали позор, унижение, были осмеяны. Когда сама мысль о том, чтобы продекламировать что-то и заслужить за это одобрение, навевает самые мучительные воспоминания. Когда…

Кто говорит, мир от огня

Погибнет, кто ото льда.

А что касается меня,

Я за огонь стою всегда.

Но если дважды гибель ждет

Наш мир земной, — ну что ж,

Тогда для разрушенья лед

Хорош,

И тоже подойдет.[27]

Молчание. Ричард, приковавшийся взглядом к моему лицу с той самой секунды, как я начала читать стихотворение, ни разу не моргнул. Закончив декламацию, я осознала, что смотрю на него так, будто жду похвалы. И, сообразив, что я таращусь на него, как школьница, которой хочется услышать, что она угодила своему учителю, я отвела глаза. Увидев это, Ричард коснулся моей левой руки:

— Здорово. Просто великолепно.

Я вздрогнула от его прикосновения, хотя оно было совсем не обжигающим. Ричард просто пытался мягко успокоить и ободрить меня.

— Вы слишком добры, — сказала я.

— Нет, говорю как есть. Откуда вы знаете это стихотворение?

— Его все знают.

— Вы лицемерите.

Лицемерите. Слово-то какое подобрал. Я улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. И впервые за вечер я перестала заниматься самоцензурой и поведала ему историю своего унижения, которую никогда никому не рассказывала.

— С этим стихотворением Фроста я познакомилась во время первого семестра в выпускном классе. Наш учитель английского, мистер Адамс, высоко меня ценил, хотя сама я тяготела к естественным наукам. Ему было за пятьдесят. Этакий патриций Новой Англии, эрудит, холостяк, для всех загадка: про него никто ничего не знал. Меня интересовали химия и биология, но слова играли важную роль в моей жизни, и мистер Адамс сразу это понял. В старших классах он вел семинар «Великие литературные произведения». Это был факультативный курс, и в группе нас было всего пять человек. Девчонки из группы поддержки окрестили нас «книжниками», и, конечно, они были правы. Мистер Адамс называл нас командой эрудитов. По его настоянию за тот последний учебный год мы прочитали все — от «Портрета художника» Джойса до «Крыльев голубки» Генри Джеймса и «Вишневого сада» Чехова… который мне особенно понравился, потому что это пьеса о самообольщении, о том, как мы все отказываемся видеть реальность вокруг себя. Но мистер Адамс, помимо всего прочего, заставлял нас читать американскую поэзию. Дикинсон. Уитмена. Стивенса. Фроста. Помнится, когда он познакомил нас со стихотворением «Огонь и лед», я пришла в полное изумление, не могла поверить, что это написал Роберт Фрост, который у всех обычно ассоциировался с образом добродушного дедушки. Этот поэт обладал жизненной силой, его раздирали страсть, гнев, ярость. Все то, что чувствовала я в сложном подростковом возрасте: никому я не нужна, почему я так одинока? Мы целых два занятия обсуждали это стихотворение, пытаясь понять, как в нескольких коротких строках Фрост сумел передать все то, что живет в глубине каждого человека: любовь, милосердие, темные стороны, которые никто из нас не желает признавать. В общем, это стихотворение стало важной вехой в моей жизни. В конце семестра — прямо перед Рождеством — я даже дала согласие на участие в конкурсе чтецов, который должны были проводить на общешкольном собрании перед каникулами. Уговорила меня на это моя учительница по ораторскому искусству, миссис Флэк. Победитель получал в награду словарь Уэбстера — более чем желанный приз для такой фанатки слов, как я. И миссис Флэк — как-то она рассказала мне, что однажды в конце 60-х в Нью-Йорке минут десять пыталась быть актрисой, — считала, что это стихотворение Фроста — поразительно оригинальный выбор для конкурса. Пару часов она поработала со мной над выступлением. Оно должно было проходить так: в зале гаснет освещение, на меня направляют луч прожектора, и я, стоя в этом луче, устремив взгляд на последние ряды зрителей, декламирую стихотворение. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что в 1990 году для уотервиллской школы это выглядело слишком богемно, в стиле Гринвидж-Виллидж 1965-го. Но тогда мне казалось, что это писк. Потом, в день проведения конкурса, прямо перед выступлением, когда я была за кулисами, у меня вдруг сдали нервы. Окончательно сдали. Мне было страшно выходить на сцену, я думала, что буду стоять перед всей школой как идиотка. Не понимаю, что на меня нашло. Прежде такого не бывало. И вот, когда меня вызвали — сказали, что мне пора выступать, — я словно к полу приросла. Миссис Флэк была за кулисами. Ей удалось вытолкнуть меня на сцену. Свет погас. Я быстро встала на нужное место. Включили прожектор. И вот, я стою одна, смотрю в темноту, понимая, что мне просто нужно прочесть стихотворение так, как репетировала, и меньше чем через минуту все будет кончено, и я снова смогу удалиться в свою маленькую личную жизнь. Но, стоя там, в луче прожектора, я чувствовала себя абсолютно голой, беззащитной и нелепой и не могла открыть рот. Я оцепенела… в общем, выглядела полной дурой. Через полминуты из зала понеслись смешки. Учителя пытались урезонить учеников, но те все равно захлопали, размеренно так, неторопливо. Кое-кто засвистел. А потом какая-то девчонка — позже мне сказали, что это была Джанет Броуди, капитан группы поддержки, — крикнула: «Неудачница». Все засмеялись. Прожектор выключили. Миссис Флэк поспешила увести меня со сцены. Помнится, за кулисами я положила голову ей на плечо и разразилась безудержным плачем. Миссис Флэк пришлось позвонить маме, чтобы та меня забрала. Мама — она была не особо сентиментальной, презирала любое проявление слабости — повезла меня домой. По дороге она все качала головой и говорила, что теперь до конца школы я буду пытаться пережить то, что случилось сегодня. И еще сетовала, зачем только я выставила себя на посмешище. Я молчала, но ее слова врезались в меня, как неуправляемый автомобиль. Потому что они точно выражали суть произошедшего. Я выставила себя на посмешище. Публично опозорилась. Переоценила свои возможности. Так же, как это часто случалось со мной и после… С тех пор «Огонь и лед» я больше не читала.

— До сего дня, — сказал Ричард.

Молчание. Я повесила голову.

— Простите, — наконец произнесла я.

— За что?

— За то, что вывалила на вас свои подростковые горести, о которых давно пора забыть. Такие вещи посторонним не рассказывают.

— Я рад, что вы со мной поделились.

— Я никогда никому об этом не рассказывала.

— Понимаю, — сказал Ричард.

— А тут нечего понимать. Просто в жизни бывают унизительные моменты…

Я умолкла на полуслове. Внезапно мне захотелось быть где угодно, только не здесь. Я вдруг почувствовала себя беззащитной, нелепой, потерянной, как тогда, на сцене школьного актового зала, в луче прожектора. Водя пальцем по бокалу, я сказала:

— Мне надо идти.

— Только потому, что вы рассказали мне эту историю?

— Что-то вроде того, да.

— А ваша мать… она всегда была с вами так жестока?

— «Жестока», пожалуй, слишком сильное слово. Просто она не имела привычки миндальничать. Любила меня суровой любовью. Без тепла. Почему вы спросили?

— Мой отец. Он был жесток. Физически жесток. Порол нас ремнем, если мы выходили за рамки дозволенного. Как только мы с братом вышли из того возраста, когда нас можно было шлепать — хотя «шлепать» — это мягко сказано: он хлестал нас ремнем по ногам, — отец стал давить на нас другими способами. Например, однажды я выиграл конкурс на лучший рассказ в Университете штата Мэн. Это был рассказ о человеке, занимавшемся ловлей омаров. Он взял с собой на работу сына-подростка, чтобы научить его основам своего ремесла, но лодка перевернулась, и мальчик утонул. В награду я получил 250 долларов, и мой рассказ напечатали не только в университетском литературном журнале, но еще и в еженедельном приложении к «Бангор дейли ньюс». Как оказалось, половина клиентов моего отца, проживавших в штате, прочитали рассказ. Он позвонил в университет, устроил мне разнос, заявив, что из-за меня у него возникли проблемы в бизнесе, ибо многие его клиенты занимаются промыслом омаров, и то, как я изобразил их жизнь и — особенно — ужасную трагедию, произошедшую по нерадивости одного из их коллег… это просто возмутительно. Тем более что я ни черта не знаю об их мире. И вообще, я бессердечный парень, возомнивший себя писателем, хотя на самом деле всего лишь «посредственный пустозвон». Так и сказал.

Молчание. Потом я спросила:

— Зачем вы мне это рассказываете? Чтобы подбодрить меня?

— Да. Я по собственному опыту знаю, как можно потерять веру в себя из-за недоброжелательности окружающих.

— Я сама к себе недоброжелательна, а это куда хуже. Ведь мы все занимаемся самообманом.

— Вы — нет.

— Пытаетесь подсластить пилюлю.

— Ну, хорошо, в чем выражается ваш самообман?

— Это уже тема для отдельного разговора.

Едва заметная улыбка заиграла на губах Ричарда, когда я произнесла это.

— Согласен.

— Если этот разговор у нас с вами состоится.

— Я был бы этому рад.

— Я занята в выходные.

— Конференция рентгенологов?

— Да, конференция рентгенологов.

— Жаль, — сказал он. — А у меня завтра с утра лишь одна деловая встреча в Броктоне, а потом я целый день свободен.

— А я — нет.

Тон у меня был резкий, неприветливый, такой по-дурацки настороженный. Я отвернулась, но краем глаза заметила, что мой сердитый ответ привел Ричарда в замешательство. Я снова только что захлопнула дверь… из страха. Из страха перед чем? Что этот мужчина предложил мне провести с ним завтра день? Из страха, что я поведала ему случай из своей жизни, о котором так и не решилась рассказать мужу — возможно, потому что предвидела его реакцию. Дэн закатил бы глаза, как бы говоря: «Бедная глупышка Лора», — мне это было так знакомо.

— Очевидно, я опять что-то не то сказал, — произнес Ричард, жестом показав официанту, чтобы тот принес счет.

— Нет, это я была невежлива с вами.

— Я проявил излишнее любопытство, спрашивая, в чем выражается ваш самообман.

— Я не из-за этого вспылила. Дело в том…

Я внезапно умолкла, не желая ничего говорить.

— Вы не обязаны передо мной отчитываться, — сказал Ричард.

— Спасибо, — прошептала я, думая: лучше б мне сквозь землю провалиться.

Принесли счет, Ричард настоял на том, чтобы заплатить за нас обоих. Потом спросил, подключена ли в моем телефоне электронная почта.

— Для меня это слишком дорого, — объяснила я. — Я обхожусь SMS-сообщениями.

— Что ж, тогда я полностью передаю инициативу в ваши руки. Вот вам еще одна моя визитка. Последний номер внизу — это мой мобильник. Завтра я свободен с полудня — и был бы рад провести с вами день. Если не свяжетесь со мной, я не обижусь. Мне было приятно провести с вами этот вечер. И я искренне желаю вам всего самого хорошего. Потому что — не сочтите за дерзость — вы заслужили хорошее.

Молчание.

— Спасибо, — наконец произнесла я. — Большое спасибо.

Мы поднялись из-за стола. Я порывалась сказать ему: «Тогда встречаемся завтра в городе где-нибудь в час?», но снова сдержалась.

— Я провожу вас до машины? — предложил Ричард.

— Незачем. Мне повезло, я нашла парковочное место прямо у кинотеатра.

— Ну, туда все равно еще нужно дойти.

Мы покинули бар и в молчании прошли с полквартала до того места, где я оставила свой старенький автомобиль. Если Ричард и заметил его дряхлость, виду он не показал.

— Что ж, пока… — произнесла я.

— Пока.

Снова молчание.

— Жаль, что завтра не получится, — сказала я, а про себя подумала: теперь я закрыла дверь на два оборота.

— У вас есть мой телефон.

— Да, есть.

— А капитанша группы поддержки… та, что высмеяла вас… уверен, теперь она сожалеет об этом.

— Вряд ли. А знаете, что самое смешное в моей жизни? Моя дочь — капитанша болельщиц. Надеюсь, она не стерва. Но капитанша болельщиц во всех отношениях. И отчаянно стремится быть популярной… любой ценой.

— Значит, она одинока.

— А кто не одинок? — спросила я.

Едва эти слова сорвались с моих губ, я быстро попрощалась и села в машину, расстроенная тем, что только что призналась абсолютно чужому человеку в том, что не дает покоя мне целыми днями, месяцами, годами: что я ужасно одинока.

И что мне было делать после такого грандиозного признания? Я захлопнула дверцу машины и покатила в ночь.

Глава 6

В гостиницу я приехала уже после двух часов ночи. Когда последний раз я вела беседы до столь позднего часа?

Меня кольнула совесть. Особенно когда я увидела сообщение от мужа:

«Я был не в духе. Прости. Дэн».

Ну вот. Хоть какое-то извинение. Скупое. Краткое. Неэмоциональное. Лишенное любви.

И как мне реагировать на это бесстрастное выражение сожаления? Не раздумывая, я набрала ответ:

«Ничего страшного. С кем не бывает. Люблю. Лора».

Если неуважение хоть раз проявилось в отношениях между супругами, оно уже не исчезает. Дэн в последнее время был постоянно раздражен, но его недовольство обычно носило мирно оскорбительный характер. Его сегодняшняя вспышка была вызвана отчасти тем, что он находился в состоянии стресса. Частично была здесь и моя вина: я позвонила ему в неурочный час, разбудила его.

Почему сейчас я ищу оправдание его оскорбительному поведению? Не потому ли, что чувствую себя немного виноватой за то, что выпила пару бокалов вина с Ричардом… и мне это понравилось? И одновременно ругаю себя за откровенностью призналась ему в том, что я одинока, и использовала это как предлог, чтобы умчаться в ночь. Наверняка он теперь считает меня невротичкой. За исключением одной невинной реплики о том, что у нас с ним нечто вроде первого свидания, — реплики, на которую я отреагировала как дура, — Ричард ничем не давал мне понять, что он обхаживает меня. И ни словом не намекнул на то, что он несчастлив в браке или недоволен тем, как сложилась его жизнь…

Но то, как он говорил о словах, как заставил меня прочитать стихотворение Фроста, то, как этот мужчина, который поначалу показался мне седым, невзрачным недотепой, внезапно оживился, беседуя со мной о литературе… Он вознес меня…

Бог мой, да ты только послушай себя. «Он тебя вознес?» Мыслишь, как девочка-подросток, которая встретила своего одноклассника, такого же придурка, как она сама, и балдеет от того, что его, как ей показалось, искренне интересует то же, что ценит она.

И что плохого в том, чтобы общаться с человеком, который ценит родной язык, письменный и устный? И с какой стати я отношу себя и Ричарда к придуркам?

Потому что ты замужем за человеком, который однажды сказал тебе, что он боится, что его сын «унаследовал от матери придурковатые гены».

Конечно, я оставила его реплику без ответа (это было в прошлом году, незадолго до того, как у Бена случился нервный срыв, и у него уже проявлялись признаки психической неустойчивости). Конечно, тогда, увидев оторопь на моем лице, Дэн попытался обратить все в шутку, ха-ха. И я, конечно, промолчала. Но вот прошло столько времени, а его слова по-прежнему не дают мне покоя. Потому что они обидные. И потому что раньше Дэн никогда меня не обижал.

А сейчас…

Если неуважение хоть раз проявилось в отношениях между супругами, оно уже не исчезает.

Бип.

На мой телефон пришло еще одно сообщение:

«Мам, привет. Сегодня произошло нечто феноменальное. После обеда на пороге моей мастерской внезапно появилась Элисон».

Этого только не хватало. Почему те, кто привык разбивать сердца и манипулировать людьми, всегда возвращаются, чтобы причинить еще больше горя? Я читала дальше:

«Она была само дружелюбие. Говорила мне, что я блестящий художник. На все лады расхваливала новую картину, над которой я работаю. Намекала, что соскучилась по мне. Я знаю, что ты скажешь: „Не приближайся к ней“. Но дело в том, что я хочу быть с ней. Даже понимая, что опять обожгусь. Но, возможно, я теперь более жаростойкий. Мне хотелось бы узнать твое мнение. Только, пожалуйста, без нотаций. Б ххх».

О боже. Элисон Коварная Обольстительница. Спровоцировав у моего сына нервный срыв, она, возможно, учуяла, что он оправился после разрыва с ней, снова начал творить. Поэтому, естественно, ей захотелось убедиться в том, что она сумеет опять его сломать. Я раз пять прочитала сообщение сына, и меня в нем особенно заинтриговал и порадовал намек на то, что Бен понимает, что Элисон попытается причинить ему боль, но его теперь голыми руками не взять. Я порывалась сказать ему: «Захлопни дверь перед лицом этой ведьмы», но знала, что эти мои слова Бен истолкует как желание матери защитить своего сына, практически граничащее с пуританством. Бен мнил себя представителем богемы, а потому не терпел нравоучений, не хотел «быть ответственным» и не собирался вести себя как «занудный страховой агент».

Я подумывала о том, чтобы тотчас же позвонить ему — он редко ложился спать раньше трех часов ночи, — но понимала, что это не самая удачная идея. Если Бен хотел поговорить со мной, он звонил сам. Если хотел ограничить наше общение перепиской, отправлял мне письмо на электронную почту. Если хотел получить немедленный ответ, напрямую не вступая в разговор, слал SMS-сообщение. Поэтому я устояла перед искушением позвонить и вместо этого набрала следующее сообщение:

«Бен, все избитые фразы абсолютно верны по сути… особенно такие, которые начинаются со слов „человек не в силах изменить свою природу“. Лично я считаю, что она — отрава. Но я — не ты. И если ты чувствуешь, что способен вновь вступить с ней в отношения — и ее поведение не причинит тебе боли, — давай дерзай. Наслаждайся сексом, но только не обольщайся, думая, будто у вас романтическая связь, тем паче любовь. И это все, что я смогла надумать умного в пятницу ночью. Захочешь поговорить, звони. Люблю. Мама».

Как всегда, прежде чем отправить набранное сообщение, я несколько раз перечитала его, проверяя, не слишком ли оно менторское. Отослав ответ Бену, я стала набивать сообщение Салли:

«Привет, детка. Я в Бостоне. Отель так себе, но я все равно рада, что мне удалось вырваться ненадолго. Надеюсь, ты круто проводишь свои выходные. Тебе нужно серьезно отдохнуть, ты это заслужила. Если понадоблюсь, я на связи. А так увидимся в воскресенье вечером. Люблю. Мама».

И опять, прежде чем отправить текст, я внимательно его прочитала. Слово «круто» заменила на другое. Хотя Салли все время употребляла это словечко (например: «Мне так хочется круто оторваться» — она искренне считала, что ей это не удается), в моем исполнении оно прозвучало бы неестественно, и меня обвинили бы в том, что я пытаюсь говорить на сленге ее поколения, «быть в теме», так сказать (выражаясь на сленге моего поколения). И кстати, Салли нужен не «серьезный» отдых — ей не хватает серьезности.

Дети — вечная головная боль. Два человека, без которых я не представляю свою жизнь. Когда Салли в очередной раз завела свою традиционную песню: «Я знаю, ты предпочла бы иметь более башковитую дочь», я ей сказала:

— Я никогда так не думала и никогда не буду так думать. Ты — моя дочь, и я люблю тебя безоговорочно.

— Любят всегда за что-то.

— Кто тебе такое сказал?

— Сама знаю.

— Видишь ли, родители любят детей…

— То есть твоя мама любила тебя безоговорочно?

Уф. Я не говорила Салли, что моя мать была холодной и суровой, но случалось, намекала, что мы с ней не были близки (хотя я до конца ее жизни оставалась послушной дочерью). Однако Салли была куда более чуткой девочкой, чем она думала о себе.

— Моя мама была такой, какой была, — ответила я на язвительный (и мучительно проницательный) вопрос дочери. — Но я не моя мама, и я люблю тебя безоговорочно.

— Я напомню тебе твои слова, когда ты застанешь меня за курением дури.

— Этого не будет.

— Почему ты так уверена? — спросила она.

— Потому что, если перед тобой будет стоять выбор: тратить пятьсот долларов в неделю на наркотики или на одежду…

— Я выберу одежду.

Мы обе рассмеялись.

— Знаешь, мам, иногда ты такая клевая.

Из уст моей дочери это — высокая похвала.

Очистив текст от спорных выражений, я нажала кнопку «Отправить», потом бросила телефон на кровать, скинула туфли, рухнула на спину на синтетическое цветастое постельное покрывало и закрыла глаза.

Бип. Новое сообщение. От Бена.

«Мам, никогда не думал услышать от родной матери, что я должен наслаждаться сексом с девушкой и бросить ее при первом признаке надвигающихся неприятностей. Я знаю, что если начну встречаться с ней, то, возможно, снова потеряю голову. Но в любви ведь всегда так, да? Приходится рисковать. А риск — это всегда возможность неблагоприятного исхода. Итак, как мне поступить: ждать неблагоприятного исхода… проявить осторожность, нерешительность или вообще не рисковать? Я подумаю. Б ххх».

Мой сын — философ. Перечитывая его сообщение, я невольно восхищалась (вновь заговорила материнская гордость) способностью Бена зрить в корень в том, что касается природы выбора. Особенно такого выбора, который отсылает на маленький островок безопасности, бесплодный, ограничивающий твои возможности.

«Да. Пошел по стопам отца, продолжил семейное дело».

Эта фраза непонятно откуда вдруг всплыла в голове. Что значит «непонятно откуда»? Я почти целый вечер сидела с Ричардом за одним столом. С тех пор только и думаю о нем.

Что за жизнь без риска?

Мой сын — источник неприятных очевидных истин.

Я села на кровати. Порывшись в кармане, достала визитку, что дал мне Ричард: карточку с номером его сотового. Взяла свой телефон и набила сообщение:

«Прошу прощения за свой поспешный отъезд. Глупо вышло. Во искупление своей вины предлагаю завтра пообедать где-нибудь в Бостоне. Смогу встретиться с вами примерно в час дня. Как на это смотрите? Всего наилучшего. Лора».

Помедлив с секунду, я все же отправила сообщение.

И меньше чем через минуту — бип — получила ответ:

«Лора, извинения излишни. Я чудесно провел вечер. И буду счастлив пообедать с вами завтра, но я угощаю. Как только закажу столик, тотчас же сообщу вам детали. Значит — я могу так выразиться? — у нас свидание. До скорого. Ричард».

Я улыбнулась. Как же я возмущалась, когда он употребил это слово. И вот теперь…

Я написала в ответ:

«Да. Официально подтверждаю. У нас свидание».

СУББОТА

Глава 1

— Multix Select DR — недорогая система цифровой рентгенографии, предназначенная для частных диагностических центров и небольших больниц. Mobilett Mira — мобильная цифровая рентгенографическая система компании «Сименс», оснащенная беспроводным детектором и более подвижной поворотной стрелой штатива, дополнительно облегчающей работу медперсонала.

Джентльмен, рекламировавший новинки в области рентгенографической аппаратуры, имел великолепные зубы. Говорил он гладко, убедительно, в манере опытного торговца, хотя и подглядывал в бумажку: перед ним лежала пухлая стопка машинописных листов заранее подготовленного выступления. Я пыталась сосредоточиться на том, что он говорил. Тщетно. Короткий сигнал телефона известил меня о поступлении нового сообщения. Я глянула на дисплей, прочитала: «Навожу порядок в гараже. Надеюсь, конференция интересная. Д ххх».

В какой-то степени сообщение мужа меня обрадовало, ибо я уже полтора года просила его разобрать гараж, безнадежно заваленный всевозможными принадлежностями для ремонта дома и автомобиля, а также тренажерами, которыми он никогда не пользовался. Я не канючила, не пилила его за это. Терпеть не могу упрашивать, хотя между супругами, долго живущими в браке, всегда возникают трения по поводу каких-то домашних дел: кто-то отказывается заправлять кровать, стирать ворох грязного белья или выбрасывать из гаража скопившийся хлам, чтобы туда можно было поставить не одну машину, а две, когда идет снег. Несколько раз я напоминала Дэну о его домашних обязанностях, но он в ответ либо огрызался, либо отмалчивался. И это, в свою очередь, означало, что я, не вступая в споры, продолжала убирать постель, стирать и ставить свой автомобиль возле захламленного гаража (я понимаю, что сейчас во мне говорит обида). И вот теперь он уведомил меня о том, что наконец-то занялся уборкой в гараже… так он просил прощения за свое хамство минувшим вечером — тоже абсолютно в его духе. Но мне не нужно его раскаяние. Мне просто нужен муж, который желает меня и хочет быть со мной.

Собравшись с мыслями, я написала ответ: «Спасибо. Я тебе очень признательна. Люблю. Лора».

Дэн тут же отписался: «Может, еще что-то нужно сделать по дому?»

А он и впрямь чувствует себя виноватым. Я не хотела злорадствовать, но в душе мне было приятно, что мой муж наконец-то осознал, что своим поведением он расшатывает наш брак… и причиняет мне боль. Оставалось лишь надеяться, что его желание угодить мне знаменует становление каких-то более здоровых отношений между нами.

Каких-то более здоровых отношений между нами.

Повторив про себя эти слова, я опечалилась. Они лишний раз подтверждали, насколько мы отдалились друг от друга, фактически стали чужими. Наш брак стал подобен дрейфу континентов.

«Если уберешься в гараже, этого будет вполне достаточно. Скучаю. Л ххх».

Я отослала сообщение. И спустя несколько секунд: бип.

«Понял. Продолжаю вычищать гараж».

Прочитав это, я резко втянула в себя воздух. Мой муж был абсолютно глух к моим робким мольбам о проявлении любви. В ответ на мои признания типа «Скучаю» он даже не намекнул, что я ему тоже небезразлична. Нет, он старался свести наше общение к сухим, бесстрастным фразам. И от этого я чувствовала себя униженной… и очень одинокой.

Бип. Еще одно сообщение. На этот раз от Салли:

«Мам, привет. Можно взять пятьдесят долларов из твоей заначки?»

Некоторое время назад я призналась Салли, что у меня есть — и этим я очень горжусь — старинная табакерка, которую я купила за три доллара на распродаже домашнего имущества, потому что мне понравилось изображение «Лаки страйк» 1920-х гг. на ее поцарапанной крышке. Табакерку я хранила на полке в стенном шкафу. И каждую неделю откладывала туда по пятьдесят долларов — на случай непредвиденных обстоятельств, так сказать, «на всякий пожарный». Рассказав Салли про табакерку, я дала ей понять, что при необходимости она может пользоваться этими деньгами, но только с моего разрешения. Есть ли в этом воспитательный момент? Возможно. Но поскольку Салли — транжира, деньги для нее — вечная проблема. Она постоянно выпрашивала у меня добавку в дополнение к тем тридцати долларам, что я еженедельно давала ей на карманные расходы, и к тому, что ей платили за услуги приходящей няни, но, надо отдать ей должное, она ни разу не залезла в табакерку без предупреждения. Салли знает, что должна мне триста двадцать долларов (об этом она сама напомнила мне недавно, когда возвращала в табакерку сорок долларов — деньги за подработку официанткой в кафе «У Муди» в Уолдоборо). Я не требовала, чтобы она скорее выплатила долг. Но меня беспокоило, что эта потребность моей дочери все время что-то покупать для себя — отражение ее мироощущения в целом: Салли угнетала безысходность… и, как мне казалось, я была не в силах помочь ей справиться с этим.

«На что тебе пятьдесят баксов?» — написала я дочери.

Бип. Она ответила мгновенно:

«На кокаин, экстези и татуировку эмблемы „Ангелов ада“,[28] которая, думаю, будет здорово смотреться на моей правой руке. Не возражаешь?»

Я невольно улыбнулась. Салли как мисс Непочтительность намного лучше Салли как мисс Популярность.

«Я могла бы жить с „Ангелами ада“, — написала я в ответ. — Но вот вопрос: сможешь ли ты?»

Бип. Мгновенный ответ:

«Спасибо, что проявила материнскую мудрость. Дженни в последнюю минуту достала билеты на джазовый концерт в Портленде. И мы все едем туда сегодня вечером. Мне нужны пятнадцать долларов на билет, потом будет ужин и все такое. А папа заявил, что в последнее время я трачу слишком много денег».

Я спросила: «Он запретил тебе ехать?»

Бип. Ее ответ:

«Он не посадил меня под домашний арест, но, отказав мне в деньгах, позаботился о том, чтобы вечером я осталась дома».

Что ж, по крайней мере, ехать он ей не запретил. А то ведь обычно я не оспариваю указания, что он дает детям.

«Кто за рулем?» — осведомилась я.

Бип. Мгновенный ответ: «Сестра Дженни, Бренда».

Слава богу. Бренде двадцать три, она работает секретарем на судостроительном заводе в Бате. Я несколько раз видела Бренду, и у меня создалось впечатление, что она вполне приземленный человек. Очень приземленный, принимая во внимание, что весит она больше ста килограммов и пытается похудеть, чтобы осуществить свою мечту — поступить на службу в ВМС США. От Салли я слышала, что за последнее время Бренда набрала еще килограммов десять. Пусть она была толстушкой, но спиртного в рот не брала (по словам Салли, она всегда твердит сестре о вреде алкоголя). Узнав, что машину поведет Бренда, я успокоилась.

«Если за рулем будет Бренда, я не возражаю. Напишу отцу, заручусь его согласием».

Бип.

«Он не возражает».

Я написала в ответ: «Тогда пусть сам мне об этом скажет». И я немедленно отправила Дэну сообщение, в котором объяснила, что Салли хочет поехать на концерт и…

Бип. Ответ от Дэна: «Я запретил ей ехать. Почему ты оспариваешь мое решение?»

О боже! Это никогда не кончится. Салли, как обычно, столкнула нас лбами.

«У меня и в мыслях не было подрывать твой авторитет, — отвечала я. — Но что плохого в том, если она погуляет сегодня вечером? Деньги я ей дала. Я просто не вижу оснований для того, чтобы запирать ее дома».

Бип.

«Она останется потому, что я велел ей сидеть дома».

Я снова вся внутренне сжалась. До недавнего времени Дэн души не чаял в дочери и, случалось, был слишком снисходителен к ней. Но с некоторых пор из-за его желчности отношения с дочерью у него безнадежно испортились. Дошло до того, что однажды Салли бросила ему: «С каких пор тебе стало ненавистно само мое существование?» (Это произошло после того, как он на выходные посадил ее под домашний арест из-за того, что она проигнорировала его указание навести порядок в своей комнате, где у нее вечно творилось бог знает что.) Я попыталась выступить в роли дипломата — даже уговорила Салли сделать генеральную уборку в комнате, — но Дэн был непреклонен.

— Ты все равно будешь сидеть дома, — заявил он, проинспектировав ее теперь уже прибранную комнату. — Потому что тебя время от времени нужно ставить на место.

«Нет, ты не прав, — следовало мне тогда сказать Дэну, — никто из нас не нуждается в том, чтобы его „ставили на место“. Нам нужно знать и видеть, что нас любят». Но я промолчала, опасаясь, что мои слова он истолкует как посягательство на его авторитет главы семьи.

Однако теперь…

Я написала:

«Я абсолютно искренне считаю, что с твоей стороны это — немудрый шаг. Салли хочет погулять с подругами. Да, в последнее время она несколько вольно обращалась с деньгами. Но зачем же применять к ней карательные меры? Ты оказываешь себе плохую услугу. Сам скажи ей, что она снова под домашним арестом. И после сам расхлебывай кашу, что сейчас заварил».

Я отправила сообщение, даже не перечитав его.

Бип.

Наверняка сердитый ответ Дэна.

Но нет, это пришло сообщение от Ричарда:

«Только что с деловой встречи. Заказал столик в бистро гостиницы „Бикон-стрит“, которая находится, что не удивительно, на Бикон-стрит. Встречаемся через час? Ричард. PS: Я провел утомительное утро. Как у вас дела?»

Я набрала ответ:

«Да, через час. За утро я не узнала ничего нового, кроме того, что жизнь всюду преследует тебя, даже когда ты в отъезде. До встречи…»

Отправив это сообщение, я решила, что больше нет смысла торчать на семинаре и внимать коммерческим призывам торговцев от рентгенологии. Я поднялась в свой номер и сменила наряд, надев джинсы, черную водолазку и черный тренч, который носила уже лет десять. Бен, видя меня в этом плаще военного покроя, неизменно делал мне комплимент, говоря, что в нем я похожа на парижанку. После чуть подкрасила лицо, особое внимание уделив участкам кожи под глазами. Мне очень не нравились темные круги, которые уже не исчезали. Не помогали ни универсальные омолаживающие сыворотки (баснословно дорогие кремы я не могла себе позволить), ни сон. Глядя на эти темные круги, на тонкие морщинки, которые с годами будут прорезаться все глубже, я думала только о том (как это часто бывало, когда я смотрела на себя в зеркало), что на этом среднем этапе жизни самое главное — свести к минимуму процесс старения. Но, накладывая на губы помаду более смелого оттенка, чем та, что я обычно использую, когда иду на работу, я также напомнила себе слова матери, сказанные ею в одно из тех редких мгновений откровения между нами, когда она понимала, что ей уже недолго осталось жить.

— Пока тебя не похоронили, ты все еще молода.

Я снова глянула на свою помаду, думая: мама не одобрила бы этот цвет. Слишком красный. Слишком яркий. А Ричард?

О, ради бога. Не алый же. Просто чуть ярче, чем мой обычный цвет. Вот опять ты за свое. Вечно анализируешь мотивацию простых решений, как, например, выбор оттенка…

Я еще раз подкрасила губы, придав им более насыщенный цвет. Так-то вот. Вызов той части моего существа, которая вечно пытается втиснуть меня в ограничительные рамки.

Потом, подняв воротник своего черного плаща (Мата Хари в гостинице при аэропорте?), я вышла из номера. Не успела я сделать и нескольких шагов, как снова засигналил мой сотовый.

«Папа сам дал пятьдесят баксов и сказал, что он будет спать к тому времени, как я вернусь… и чтоб я его не будила. Не знаю, как тебе удалось заставить его изменить свое решение… только не подумай, что я жалуюсь. С ххх. PS: Спасибо».

Значит, Дэн все-таки сделал volte face.[29] Явно пытается загладить свою вину. Это что-нибудь изменит? Может ли человек избавиться от каких-то своих характерных качеств? Например, недовольство и угрюмость уже давно являются определяющими чертами психологического портрета моего мужа. Так же, как моя природная осторожность и стремление избежать всех чреватых скандалом ситуаций стали частью моего существа с тех самых пор — более двадцати лет назад, — когда я решила выбрать надежность после того, как…

Бип. Новое сообщение. Теперь от Дэна.

«С Салли обо всем договорились. Надеюсь, ты довольна».

Да, я довольна. А ты?

Я набрала ответ: «Рада, что все разрешилось. Спасибо».

На этот раз без нежностей. Без намеков на вымаливание любви. Ибо я знала, что он не напишет то, что я хочу.

От гостиницы шел автобус до электрички, отходившей от аэропорта. Я оказалась в нем единственной пассажиркой. С утра я еще не выходила на улицу и теперь увидела, что сегодня выдался бесподобный осенний денек. Сев в автобус, я не стала смотреть ни на большую автостоянку на другой стороне улицы, ни на ряд автозаправок, протянувшихся вдоль дороги во всех направлениях, а, щурясь от яркого солнца, обратила взгляд на лазурное небо. Автобус довез меня до электрички, и я, заплатив два доллара, умчалась от бетонного уродства шоссе № 1. Спустя десять минут поезд высадил меня перед общественным парком, который был разбит самым первым в этом некогда Новом Свете.

Мне, провинциалке, с детства мечтавшей жить в большом городе, всегда нравилось метро. Нравилась сама идея передвижения по городу под землей, по туннелям, к новому месту назначения. Нравились шум, ощущение принадлежности к городской жизни и новых возможностей, возникавшее при стремительной езде в подземном поезде.

Но, сидя в поезде, несущем меня в центр Бостона, я невольно обратила внимание на четырех латиноамериканок, которые вошли в метро вместе со мной на остановке у аэропорта. Все они были в униформе прислуги. Должно быть, работали с четырех утра и теперь возвращались домой. Обессиленные, уставшие после ранней субботней смены, они грузно сидели на своих местах. Я была уверена, что эта ежедневная езда на метро в аэропорт и обратно вряд ли их вдохновляла. Тем более что напротив них полулежал на сиденье пьянчужка с жидкой слюнявой бороденкой, в которой застряли остатки пищи.

Я сошла на остановке «Парк-стрит», сразу поднялась по эскалатору, и первое, что я услышала, это пение двух уличных гитаристов, исполнявших меланхоличный хит Курта Кобейна «Хочу быть твоим псом». Да, в 1990-х я была фанаткой «Нирваны». Мне вспомнился один особенно счастливый момент, когда мы с Дэном только что познакомились и ехали куда-то на его стареньком двадцатилетием «шевроле». Я сидела за рулем, в магнитофоне крутилась кассета с композициями «Нирваны», и Дэн во все горло орал песню «Влажное влагалище». В ту пору Дэн был падок на неприличное. И умел веселиться.

Такова уж особенность песен. Они возвращают нас в прошлое. Ведь в периоды отрочества и юности у каждого из нас столько всего связано с музыкой. На более позднем этапе какая-то песня непременно вызывает в памяти то время, когда жизнь, возможно, казалась нам менее серьезной, менее размеренной.

Два парня, исполнявшие классический хит Курта Кобейна (да, я считаю, что это классика!), имели неряшливый вид, который ввел в моду лидер «Нирваны». Обоим было не больше двадцати лет, и, хотя казалось, что они поют из последних сил, их мастерство — и инструментальное, и вокальное — было на высоте. У входа в парк царило оживление. Группы туристов с экскурсоводами. Местные жители — кто на велосипедах, кто бежит трусцой, кто с детскими прогулочными колясками. Всюду парочки. Влюбленные, гуляющие в обнимку. На парковых скамейках несколько подростков, целующихся чуть более страстно. Одна особенно пылкая парочка, бесстыдно обжимающаяся под деревом, вообще напрашивалась на арест. У некоторых парочек явно первое свидание, потому что они нервничали, держались настороженно. У новоявленных родителей, кативших коляски, на лицах следы бессонных ночей и бытовых стрессов. Пары среднего возраста — одни ведут себя так, будто их мало что связывает, другие общаются в дружелюбной манере. И пожилые мужчина с женщиной — сидят на скамейке у входа в парк, держась за руки, читают утренний выпуск «Бостон глоб».

Естественно, я позавидовала этой чете, мне захотелось узнать историю их жизни. Они из тех, что влюблены друг в друга с детства, познакомились шестьдесят лет назад и с тех пор не расстаются (про такие супружеские отношения обычно пишет «Ридерз дайджест»)? Или они познакомились гораздо позже, когда оба уже овдовели либо развелись со своими бывшими супругами и были очень одиноки? Может быть, в их семейной жизни были периоды крутых переворотов и взаимной неприязни и лишь к старости они достигли взаимопонимания? Почему они оставались вместе? Лишь из страха перед жизненными невзгодами? Или они надеялись добиться чего-то большего?.. И может быть, вот теперь, достигнув преклонных лет, они сидели вместе на скамейке в парке, держась за руки, смирившись с тем, что у каждого из них в жизни ничего не осталось, кроме своего партнера по браку, от которого и ей, и ему следовало бы давно избавиться?

Разумеется, мне больше импонировал первый вариант: преданные друг другу муж и жена, живущие в счастливом браке более шестидесяти лет. Разумеется, я понимала, что такой вариант — из области фантастики, что отношения между супругами, живущими в браке более полувека, не могут быть долгой непрерывной песней любви. Но как же нам хочется верить в сказку, в то, что стоит руку протянуть — и вот оно, супружеское счастье.

Я глянула на часы. Восемнадцать минут второго. Я опаздывала уже на три минуты, а «Бикон-стрит»… где это? Я нашла полицейского, спросила, как пройти к гостинице «Бикон-стрит». Он махнул рукой в сторону здания парламента, высившегося над Бостон-коммон, и сказал, что у парка надо свернуть налево.

— «Бикон-стрит» — первое большое здание, что вы увидите, — объяснил он. — Мимо не пройдете. Уверен, тот, кто ждет вас там, непременно дождется.

Я невольно улыбнулась. Однако я опаздывала, и мне вовсе не хотелось, чтобы Ричард думал: «Ага, значит, она из тех женщин, которые любят заставлять себя ждать».

Неужели он и впрямь так подумает? И почему меня это волнует?

До отеля «Бикон-стрит» я добралась в час двадцать семь. На двенадцать минут позже условленного времени. Бистро располагалось на первом этаже. Интерьер был стильный, элегантный. Ричард уже находился там, сидел в кабинке в дальнем углу. Наряд его, очевидно, соответствовал его представлениям о неформальном стиле: голубая рубашка на пуговицах, синяя куртка на молнии, брюки цвета хаки. Я вдруг испытала неловкость за свой вид в стиле представителей парижской богемы. Он сидел, сгорбившись над своим смартфоном «Блэкберри», и с сосредоточенным видом набирал какое-то сообщение. Судя по выражению его лица, он был явно чем-то расстроен.

— Простите, — извинилась я, подходя к кабинке.

Ричард мгновенно поднялся, натянуто улыбнулся.

— Не рассчитала время и…

— Ничего страшного. — Он жестом пригласил меня сесть за столик. — На самом деле это я должен извиниться. Наверно, мне придется скоро уйти.

— О, — проронила я, пытаясь скрыть разочарование. — Что-то случилось?

Ричард плотно сжал губы, выключил свой «Блэкберри» и отодвинул его в сторону, будто это был предвестник чего-то плохого.

— Да, кое-что… — Он осекся, заставляя себя принять радостный вид. — Впрочем, не стоит из-за этого портить обед. Не знаю, как вы, а я бы выпил «Кровавой Мэри».

— Я бы тоже не отказалась от бокала.

— А я не отказался бы и от двух.

Он жестом подозвал официанта и заказал напитки.

Когда официант удалился, я обратила внимание на то, что Ричард взял со стола салфетку и мнет ее в руках — я тоже так делаю, когда мне не по себе.

— Что-то случилось, да? — спросила я.

— Это так заметно?

— Видно, что вы расстроены.

— Расстроен, встревожен, взволнован…

— Обеспокоен. Я знаю, что вы — ходячий словарь синонимов.

По губам Ричарда скользнула печальная улыбка.

— Простите, — сказал он. — Я, правда, даже говорить не хотел о…

Я легонько коснулась его руки. Всего лишь на мгновение. Но то, как он глубоко вздохнул, когда мои пальцы легли на его куртку… интересно, когда последний раз кто-нибудь вот так касался его, чтобы подбодрить?

— Расскажите, Ричард.

Он опустил глаза, глядя на лакированную поверхность деревянного столика. Потом, все так же отказываясь смотреть на меня, произнес:

— Я солгал вам вчера.

— Бывает, — сказала я, стараясь сохранять бесстрастный тон и не чувствовать себя расстроенной, встревоженной, взволнованной. В конце концов, с этим мужчиной я общалась всего-то три часа. Мимолетное знакомство. Не более того. Так почему же он признается в том, что обманул меня?

— Это касается моего сына Билли, — наконец выдавил Ричард, по-прежнему глядя в стол.

— С ним что-то случилось?

Он кивнул.

— Что-то серьезное? — спросила я.

Он снова кивнул. Потом произнес:

— Когда я сказал вам, что он живет дома, я утаил от вас правду. Билли почти два года находится в психиатрическом отделении тюрьмы штата. Я только что узнал, что его посадили в одиночную камеру, потому что минувшей ночью он пытался зарезать своего сокамерника. За последние полтора года он уже в третий раз попадает в одиночку. И тюремный психиатр мне только что сказал: «Вряд ли его выпустят из одиночного заключения в обозримом будущем».

Молчание. Я снова положила свою ладонь на руку Ричарда:

— Даже не знаю, что сказать. Это просто ужасно.

— Да, — произнес он. — Надеяться больше не на что.

— Не говорите так. Надежда есть всегда.

Он посмотрел мне прямо в лицо:

— Вы сами-то в это верите?

Теперь пришла моя очередь отвести взгляд.

— Нет, — наконец ответила я.

Глава 2

— Билли было девятнадцать лет, когда ему поставили диагноз «биполярное аффективное расстройство».

Нам только что принесли «Кровавую Мэри». Ричард, признавшись в том, что солгал мне насчет своего сына, после отказывался о нем говорить («Не хочу обременять вас своими проблемами»). Я мягко настаивала, чтобы он поделился со мной своей бедой. Ричард глотнул из бокала. Снова напряженным взглядом надолго уставился в стол. Я видела, что он пытается решить, стоит ли ему быть откровенным со мной. Я крепче стиснула его руку. Он на мгновение накрыл своей ладонью мою, потом поднес ко рту бокал и (заодно) осторожно высвободил свою руку. Опять жадно глотнул водочного коктейля. Я видела едва заметное сокращение мышц его горла, по которому текла обжигающая жидкость.

Потом он сказал:

— Мы всегда знали, с самого его детства, что Билли не совсем нормальный ребенок. Замкнутый. Необщительный. Скрытный. Во всяком случае, я так это видел. Временами он вел себя абсолютно адекватно, потом вдруг ни с того ни с сего становился чрезвычайно оживленным и общительным. Слишком общительным, на мой взгляд. Но после этих его периодов угрюмости, ухода в себя, солипсизма…

Чудесное слово, подумала я. Произнеся его, Ричард на мгновение вскинул брови, словно прочитал мои мысли. Я улыбнулась в ответ.

Он продолжал:

— …мы оба так радовались, что он наконец-то воспрянул духом. Тем более что в подростковом возрасте он почти всегда держался обособленно. В местной школе Бата, где он учился, его все считали чудиком. Школьный психолог протестировала его и сказала, что, по ее мнению, у него есть «проблемы». Она направила его к психотерапевту, и Билли какое-то время посещал врача, хотя Мюриэл, моя жена, была против.

— Почему?

— Мюриэл из тех людей, кто уверен, что «умственные дела», как она выражается, это признак слабости. Полагаю, такое восприятие у нее сформировалось в результате детского опыта. Она росла в Дорчестере; отец ее, американец ирландского происхождения, служил в полиции, причем был этаким типичным крутым копом, который особо не церемонится. Он пил, конечно, и регулярно поколачивал жену. В конце концов мать Мюриэл не выдержала. Она была родом из. Льюистона. Так вот, она забрала детей — Мюриэл и двух ее братьев — и уехала к родителям. Мюриэл тогда было всего двенадцать лет. Отца она больше не видела. Он решил, раз дети его последовали за матерью в Мэн, значит, они от него отказались. Он вычеркнул их из своей жизни, а через пять лет умер от пьянства, разрушившего его печень… Слишком много подробностей, да?

— Интересные подробности! — сказала я.

— Надеюсь, вы говорите это не из учтивости?

— Я говорю это, потому что мне интересно. Интересна ваша история. Как вы познакомились с Мюриэл?

— Отец нанял ее секретарем.

— Когда это произошло?

— В конце восемьдесят первого года. Она окончила секретарские курсы в Портленде, вышла замуж за полицейского, но прожила с ним недолго…

— История повторяется…

— Особенно та, что по Фрейду. Но у нас с Мюриэл все было по-другому.

— У вас всего один ребенок?

— До Билли у нее было три выкидыша. Его рождение мы рассматривали как великий дар, как вознаграждение за пережитое горе, что причинили нам три неудачные беременности. Когда Билли наконец-то появился на свет, Мюриэл было тридцать шесть лет. По нынешним меркам для первых родов это не ахти какой возраст, а тридцать лет назад она считалась старородящей матерью. Мюриэл заботилась о Билли по всем правилам, но меня с самого начала не покидало ощущение, что она по-настоящему не привязана к сыну, что в душе она всегда чувствовала, что он родился другим, не таким, как все.

— Он превзошел все основные показатели развития?

— Абсолютно все. А тесты на выявление способностей показали, что он исключительно одаренный мальчик. Особенно в математике. В школе для него это было единственным спасением, ибо в том, что касалось математики, он был просто волшебником. Помнится, когда он учился в десятом классе, мне позвонил его учитель по математике — мистер Полинг, кажется. По его просьбе я пришел в школу, и он сказал мне, что у Билли непревзойденные аналитические способности, что за двадцать пять лет преподавательской деятельности он впервые встречает столь незаурядный ум. Он предложил, чтобы Билли посещал дополнительные занятия после школьных уроков, а летом отправился в лагерь, где детям дают углубленные знания по математике, — в лагерь при МТИ, представляете? Мюриэл сочла, что это уже слишком. «Что он будет делать в этом математическом лагере? Только еще больше замкнется в себе». Таково было ее видение. Я стал спорить, говорил, что наш сын — талантливый мальчик и мы должны поощрять его способности, что, возможно, с помощью математики он сумеет выйти из состояния самоизоляции и одиночества, которое до той поры было определяющим в его жизни. Я рассудил, что в математическом лагере при МТИ он будет общаться со своими единомышленниками, «с повернутыми на цифрах чудиками», как выражался сам Билли, — в средней школе Бата таких, конечно, не было. Мюриэл также не устраивали расходы на все это предприятие — почти три тысячи долларов. В конце 1990-х для нас это было напряженно, хотя наш бизнес тогда приносил неплохой доход. И все же я настоял. Билли поехал в математический лагерь при МТИ. Первые две недели он казался невероятно счастливым. Ему нравились преподаватели. Нравились его новые товарищи — математические таланты. Я даже навестил его через десять дней. Никогда еще не видел его таким сосредоточенным, таким непринужденным, в ладу с самим собой и с окружающими. А его профессор — он преподавал лямбда-исчисление (мне пришлось в справочнике посмотреть, что это такое) — отвел меня в сторону и сказал, что намерен замолвить за Билли словечко в приемной комиссии, чтобы его следующей осенью без проволочек приняли в МТИ. В Бат я возвращался в приподнятом настроении. Мой сын — гениальный математик. Мой сын — будущий профессор МТИ, или Гарварда, или Чикагского университета. Мой сын — лауреат Нобелевской премии. Да, я понимаю, что все это были голубые мечты. Но ведь, по словам профессора, мой сын и впрямь мог всего этого добиться. А потом, спустя пять дней, мне позвонили из МТИ. Билли пытался поджечь простыни и матрас в своей комнате. К счастью, дежурный куратор не растерялся. Учуяв запах дыма, он схватил огнетушитель и погасил пламя. Но Билли своей выходкой нанес имущественный ущерб на сумму в несколько тысяч долларов. Когда он признался в поджоге, его тут же исключили из лагеря. Я, конечно, был подавлен случившимся. Но особенно меня угнетало то, что Билли, когда я приехал за ним, вообще отказывался говорить о том, что произошло. «Допустим, мне захотелось похулиганить», — только и сказал он. Когда он повторил это матери, она решила, что его нужно поместить в ближайшую психбольницу. Правда, они никогда не ладили. Билли знал, что мать считает его ненормальным, не таким, как все. Мюриэл всегда чувствовала себя неуютно рядом с кем-то, кто не вписывался в ее зону комфорта. Она ненавидит путешествовать. За последние пять лет из Мэна выезжала лишь дважды, и то на похороны родственников, живших в Массачусетсе. Она не в состоянии понять своего блестяще одаренного, но эксцентричного сына. Я неоднократно пытался поговорить с ней об этом — и пытался убедить ее в том, что наш сын нуждается в ее сочувствии. Но если Мюриэл определила для себя, что тот или иной человек — лишь источник неприятностей, мнения своего она не изменит.

Ричард умолк, вновь взял бокал с «Кровавой Мэри». Я тоже глотнула коктейля, силясь разобраться в сложном рисунке его семейной жизни. Из того, что он рассказал, я смогла сделать вывод, что Мюриэл была сухой, категоричной, бессердечной. Но не потому ли, что я сопереживала ее мужу, пребывавшему в крайнем расстройстве?

— У каждого из нас свои личные горести, не так ли? — сказал он. — И я ни в коем случае не хотел портить нам обед…

— Не извиняйтесь. То, что происходит с вашим сыном, — это беда. Большая, ужасная беда…

— То, что происходит с моим сыном… — повторил Ричард, понизив голос почти до шепота. — Вы говорите так, будто его наказали свыше. На самом деле… он сам себя наказал.

— Но ведь вы сказали, что Билли страдает биполярным расстройством. А человек, страдающий биполярным расстройством…

— Знаю-знаю. Вы правы. Прости им, Отче, ибо они не ведают, что творят. Мюриэл процитировала мне эту строчку из Евангелия от Луки, когда я попытался объяснить поведение Билли после того, как его выгнали из математического лагеря при МТИ. «Вечно ты его выгораживаешь. Его следовало бы отвести в ближайший вербовочный пункт морской пехоты и заставить добровольно поступить на военную службу. За три месяца подготовки в Пэррис-Айленд из него бы всю дурь вышибли». Я понимаю, что со стороны Мюриэл это крайность. Но дело в том, что, когда я привез Билли домой из лагеря МТИ и он отказался с ней разговаривать, где-то в три часа ночи я проснулся и увидел Мюриэл сидящей в кресле у окна в нашей спальне и горько плачущей. Я попытался утешить ее, а она сказала, что сама виновата в том, что случилось с Билли. «Я знаю, я — плохая мать. Знаю, что никогда не дарила ему достаточно любви, а он в ней так нуждался». Я был рад это слышать. Она озвучила истину, которую я всегда боялся с ней обсуждать.

Почему же вы боялись? Я не задала вслух этот вопрос — вовремя осеклась. Я по себе знала, отношения между супругами, долго живущими в проблемном браке, зачастую основаны на умении не касаться многих мучительно очевидных истин, и мы все боимся начинать разговоры, которые могут завести нас в мрачные и болезненные уголки той жизни, что мы создали для себя.

— Я ненавижу себя за то, что ни разу дома не поднял вопрос об ее антипатии к нашему сыну. И о ее неспособности проявлять заботу и внимание.

— К нему и к вам? — спросила я.

Заметив, что Ричард напрягся, я отругала себя за то, что переступила границы дозволенного.

— Простите-простите, это был неуместный вопрос, — извинилась я.

Он снова приложился к бокалу с «Кровавой Мэри».

— Вообще-то, вопрос по существу. И думаю, ответ на него вам уже известен.

Молчание. Я нарушила его:

— После происшествия в математическом лагере… ему оказали помощь?

— Естественно, я немедленно ввел в курс дела школьного психолога. Она очень приятная женщина, но не спец в своем деле. То есть говорила умно, красиво, но была совершенно не в своей стихии, когда речь шла о клинических случаях: не могла объяснить, почему Билли совершил нечто столь губительное, разрушительное. Правда, она направила его к психиатру. Тот диагностировал депрессию и прописал ему валиум. Год прошел относительно спокойно. Билли раз в неделю посещал психиатра. Лечение вроде бы помогало. Билли окончил школу. Выпускные экзамены сдал превосходно, по математике набрал семьсот пятьдесят баллов. Инцидент в лагере МТИ остался в прошлом. Я заплатил за ущерб четыре тысячи долларов. В суд на него не подавали, дело не заводили. Им заинтересовались серьезно несколько вузов, в том числе Чикагский и Корнеллский университеты. А потом вообще свершилось чудо: Калифорнийский технологический институт предложил ему полную стипендию на все четыре года. Калифорнийский технологический институт! Билли был на седьмом небе от счастья. Моей радости не было предела. Даже Мюриэл искренне обрадовалась, что ее сына приняли в один из лучших в мире вузов по математике и естественным наукам. Тогда Билли встречался с девушкой из своего класса. Мэри Трейси. Очаровательная девушка. В химии хорошо разбиралась. И казалось, она по-настоящему понимает нашего странного сына. Ее приняли в Стэнфорд, тоже на полную стипендию. Так что они учились бы рядышком в Калифорнии. Все складывалось как нельзя лучше. Потом, примерно за три недели до окончания школы, Билли исчез. Исчез — и все, без следа. К поискам подключились местная полиция и полиция штата. Его фотографию разместили во всех газетах и информационных бюллетенях Мэна. Он ведь взял машину Мюриэл и прихватил еще ее кредитную карточку — пин-код он знал, потому что она иногда просила его снять деньги… в общем, дело серьезное. Банк уведомил нас, что Билли только раз снимал деньги — триста долларов в день исчезновения. По совету полиции карту мы не заблокировали. По карте им будет легче отследить его местонахождение. Но он больше деньги не снимал. И вообще нигде не объявлялся. След затерялся. Я боялся худшего: что он покончил с собой. Но потом, спустя восемь дней после его исчезновения — в эти восемь дней я спал по ночам, наверно, не более трех часов, — около четырех утра нам позвонил капитан местной полиции Дуайт Петри. Бат — город маленький. Мы с Дуайтом вместе учились в школе. Его отец тоже служил в полиции. Мой отец оформлял его семье страховки на дом и автомобили. А я стал оформлять страховки Дуайту, когда тот женился и завел семью. Только ему одному я рассказал про инцидент в лагере МТИ. Он был одним из немногих, кому я мог доверить секрет. Дело в том, что происшествие в МТИ не получило огласки. Но об исчезновении Билли трубили все местные СМИ, в связи с чем в общество просочилась и информация о совершенном им поджоге. Я абсолютно уверен, что здесь постаралась родительница одного из одноклассников Билли. Ее сын тоже был в математическом лагере, но ни Калифорнийский технологический институт, ни другие престижные университеты не предложили ему стипендию. И эта женщина — ее звали Элисон Адамс — всюду ходила и возмущалась, что «этот придурок Билли собрал все, какие есть, стипендии», а ее мальчику ничего не досталось. О том, что она распространяет слухи, мне сообщил Дуайт Петри. А Дуайт, будучи офицером полиции, никогда не повторял ничего инкриминирующего, если не получал информацию из достоверных источников. В общем, история с поджогом попала в газеты. Ну, а поскольку весь мир сейчас опутан интернет-паутиной, естественно, об этом прочитал и кто-то из приемной комиссии Калифорнийского технологического института. Председатель приемной комиссии связался по телефону с консультантом школы в Бате и спросил, почему школьная администрация скрыла от них факт исключения Билли из математического лагеря. Консультант ответил, что впервые об этом слышит. Нас с Мюриэл вызвали к директору школы и обвинили в сокрытии факта этого «уголовного преступления», как тот выразился. Я попытался объяснить, что, поскольку заявления в полицию не было и нам с МТИ удалось утрясти этот вопрос в частном порядке, мы не сочли нужным «делиться» данной информацией со школой. Я понимал, что это все звучит неубедительно, что мы, по сути, виновны в сокрытии… в общем-то, так и было.

— Что заставляет вас так думать? — спросила я.

— Мы должны были сообщить в школу.

— В МТИ знали, в какой школе учится Билли?

— Конечно. У них были все координаты.

— Но они не стали информировать школу о его исключении из лагеря. Сам факт, что МТИ не счел нужным ставить в известность школу об этом неприятном инциденте…

— Это был не инцидент, а преступление.

— У вашего сына биполярное…

— Этот диагноз поставили позже. А поджог вряд ли можно трактовать как мелкое правонарушение.

— Тем не менее в МТИ решили, что этот дисциплинарный проступок не настолько серьезен, чтобы портить будущее невероятно одаренному юноше.

— Я потерял с полдюжины клиентов. Все они говорили одно и то же: что не хотят иметь дело с человеком, искажающим истину.

— Это ужасно необъективно с их стороны, если хотите знать мое мнение, — сказала я.

— Вы слишком добры.

— Вы говорите так, потому что не привыкли к доброму отношению?

Молчание. Ричард на мгновение закрыл глаза. По тому, как он плотно сжал губы, я могла только предположить, что перешла запретную черту и что он сейчас поднимется из-за стола и положит конец нашему обеду, хотя обедать мы еще даже не начали.

— Простите, — извинилась я.

Ричард открыл глаза:

— За что?

— За то, что сую нос не в свое дело…

— Но вы правы, так и есть.

Молчание. Следующий свой вопрос я задала, тщательно подбирая слова:

— В чем я права?

— В том, что я не привык к доброму отношению.

Молчание. Теперь мы оба потянулись к своим бокалам.

— Я знаю об этом не понаслышке, — объяснила я.

— Ваш муж?

Я кивнула.

Молчание. К нам, улыбаясь во весь рот, подошел официант:

— Как дела, ребята? Готовы заказать еще по «Мэри»? Я просто хотел напомнить вам о наших фирменных блюдах…

— Если позволите, мы закажем минут через пятнадцать, — сказал Ричард.

— Без проблем. Никакой спешки, — ответил официант, поняв его намек.

— Спасибо, — поблагодарил Ричард. Потом, когда официант отошел, он напомнил мне: — Итак… ваш муж…

— Мы еще дойдем до этого. В общем, я хотела сказать…

— Как его зовут?

— Дэн.

— Его уволили из «ЛЛ Бин», а с понедельника он возвращается туда в качестве работника склада?

— У вас хорошая память.

— Профессия обязывает.

— Если бы я не знала, что вы заняты в страховом бизнесе, никогда бы не подумала, что вы из тех, кто всегда что-то продает, все время пытается заключить сделку.

— Наверно, это потому, что я играю роль, когда продаю. А так…

— По-моему, каждый из нас играет какую-то роль, — заметила я.

— Это одна точка зрения.

— Точка зрения, в которой есть доля истины. Ведь каждый из нас пытается создать себе какой-то образ, верно? Проблема в другом: нравится ли нам тот образ, что мы слепили?

— Надеюсь, вы не ждете от меня ответа?

Я рассмеялась, и Ричард одарил меня озорной улыбкой.

— Ладно… карты на стол, — сказала я. — Часто я смотрю на свою жизнь и недоумеваю, как так получилось, что я веду такое существование, создала такой вот образ, ежедневно играю эту роль?

— У каждого из нас бывают минуты сомнения.

— Так какую роль вы бы хотели играть, если б имели возможность?

— Это просто, — отвечал он. — Я был бы писателем.

— Наверно, жили бы где-нибудь на побережье в Мэне… или, может, у вас уже есть дом на побережье?

— Увы! Мы живем в Бате, в самом городе. А дом… дом у нас хоть и неплохой, но скромный.

— У меня тоже.

— Однако, будь я писателем, я жил бы здесь, в Бостоне. Большой город… и все такое.

— Тогда почему не в Нью-Йорке или Париже?

— Я вырос в Мэне… а это значит, что в моем представлении идеальный крупный город — Бостон. Компактный, с богатой историей, на востоке страны. И потом есть еще «Ред сокс»…

— Так вы трибалист?[30]

— Кто ж из нас не болеет за «Ред сокс»?

— Почти каждый человек по природе своей трибалист. Особенно в том, что касается собственной плоти и крови. Взять хотя бы ту женщину, Элисон как-ее-там, которая разболтала всему свету про инцидент с вашим сыном в лагере МТИ. Почему она это сделала? Потому что ее собственный сын оказался менее одаренным, чем Билли. В ней заговорил трибализм, и она решила посеять смуту. С моей точки зрения, это в пять раз хуже, чем то, что вы с женой умолчали про случившееся с Билли в математическом лагере. Вы просто пытались защитить своего сына. А она умышленно подняла шум и тем самым испортила жизнь юноше. Ей должно быть стыдно за себя.

— Уверяю вас, ей не стыдно.

— Что было потом, после того как Калифорнийский институт узнал о проблемах Билли?

— Произошло неизбежное. Ему отказали в приеме и, соответственно, в стипендии. Ужаснее всего то, что это выяснилось, когда Билли считался пропавшим без вести. Ко мне стали приставать репортеры всех местных и региональных газет; у нашего дома даже дежурила в машине съемочная группа портлендского филиала Эн-би-си, они хотели, чтобы я сделал заявление о том, почему покрывал своего сына. Странно, что вы ничего этого не слышали. Мэн ведь такой маленький штат.

— Я редко смотрю телевизор. А новости читаю в интернет-версии «Нью-Йорк таймс». Дэн всегда говорит, что для аборигена Мэна я слишком мало интересуюсь событиями местной жизни. Может быть, потому что зачастую это не более чем сплетни. Несчастья и трагедии жителей маленьких городков. Наверно, если я спрошу у своих коллег в больнице про этот инцидент, кто-нибудь обязательно вспомнит. Но уверяю вас, спрашивать я не стану.

— Спасибо.

— Вы сделали заявление для прессы?

— Это сделал мой адвокат. Выступил с коротким заявлением, сказав, что, поскольку Билли пропал без вести и есть серьезные опасения за его жизнь, мы просим, чтобы «в это очень тяжелое для нас время» нас оставили в покое и т. д. и т. п. Дуайт Петри, надо отдать ему должное, встал на нашу сторону, заявив, что, раз МТИ решил не предавать огласке проступок Билли, по его мнению, мы поступили правильно, не поставив в известность школу, и сам он потрясен тем, что «некая очень непорядочная гражданка сочла необходимым причинить еще больший вред явно не совсем здоровому юноше, оповестив об этом прессу». Дуайт также дал понять, что мы с ним дружим сорок лет и что при подобных обстоятельствах он поступил бы так же, как я. Ужасно было и то, что теперь шансы Билли поступить в какой-нибудь вуз фактически были равны нулю. И все из-за злых намерений одной подлой женщины. А Билли тем временем искали, но найти не могли. Те восемь дней… это был кошмар.

— И как ваша жена это восприняла?

— Сделала то, что обычно делала, когда что-то было выше ее сил: проголосовала ногами. Уехала к своей сестре в Оберн. Звонила мне раз в день, чтобы узнать последние новости. В общем, дома ее не было.

— И вас это не возмущало?

Молчание. Ричард снова на мгновение закрыл глаза — это, я заметила, он часто делал, если ему было тяжело о чем-то говорить. Однако он ни разу не увильнул от ответа. Вот и сейчас, открыв глаза, он сказал:

— Я думал, что сойду с ума.

— Была какая-то конкретная причина, побудившая Билли сбежать из дома?

— Его девушка сказала, что между ними все кончено. Как-то так. Неожиданно. Я узнал об этом где-то через семьдесят два часа после того, как Билли пропал. Однажды рано утром — должно быть, часов в шесть — кто-то стал барабанить в нашу дверь. Пошатываясь, я спустился вниз и увидел на пороге подружку Билли, Мэри. Она была вся в слезах. Я провел ее на кухню, и там она все рассказала: что последние несколько месяцев Билли держался очень отчужденно, был неспокоен, с ним было трудно общаться и что ей ничего не оставалось, как порвать с ним. Я слушал ее, и мне было так стыдно, особенно когда она спросила: «Вы заметили, что он вел себя более странно, чем обычно?» На самом деле я не замечал в его поведении ничего особенного. И вот мой сын из-за разрыва со своей первой любовью слетел с катушек. — Словно угадав мои мысли — или, может, они были написаны на моем лице, — Ричард произнес: — Да, верно. Билли никогда по-настоящему не знал материнской любви. Но в защиту Мюриэл я могу сказать, что она старалась, как могла.

— И вы в это верите?

— Нет.

Отвечая, он открыто встретил мой взгляд, и меня пробрала какая-то странная дрожь. Ибо он смотрел мне в глаза так, что я почувствовала то же, что и он: сопричастность. Негласный рубеж был перейден.

— Так где же, в конце концов, нашли Билли? — спросила я.

— На севере, в Округе, — ответил Ричард, употребив сокращенное разговорное название округа Арустук — самого глухого, малозаселенного и фактически неисследованного уголка Мэна с обширными лесными массивами и путаной сетью лесовозных дорог, не обозначенных ни на одной официальной карте штата.

— В каком он был состоянии?

— В очень плохом. Полицейскому, который нашел его, он сказал, что доехал до Преск-Айла, пошел в «Уолмарт», где купил поливочный шланг и толстую изоленту. Потом он планировал заехать вглубь леса, подсоединить шланг к выхлопной трубе автомобиля, просунуть его в окно, изолентой заделать щели в окне, включить двигатель и покончить с собой. Но при этом он купил продуктов на неделю, спальный мешок и портативную плитку, и это навело меня на мысль, что в душе он не хотел расставаться с жизнью. В общем, купив все это, Билли поехал в лес, добрался до лесовозных дорог, по которым не ездит никто, кроме тех, кто работает на расположенных там целлюлозно-бумажных комбинатах. Он ехал и ехал, пока на одной из тех грунтовок машина не свалилась в кювет и не сломалась. Это был конец апреля — снег еще лежит, по ночам температура опускается ниже нулевой отметки, — а он застрял там в самой чаще. У него было все необходимое оборудование, чтобы покончить с собой, но он вместо этого просто жил в своей машине. По ночам включал печку, пока не кончился бензин. Нужду справлял за деревьями. Еду себе готовил на плитке. Вокруг лес, а он один-одинешенек. И абсолютно счастлив, впервые в жизни, как он потом, спустя несколько месяцев, признался мне. «Мне не приходилось думать о том, что я — ошибка природы, урод, который никуда не вписывается. И потому уединенность, папа, для меня самое лучшее». Так и сказал. Потом ему повезло. Как-то на рассвете на него наткнулся один лесоруб. К тому времени у Билли уже кончилась провизия, и, помимо того, что он изголодался и замерз, у него еще началось помрачение рассудка. Он заперся в машине и даже не подумал открыть дверцу, когда лесоруб стал кулаком стучать по стеклу, пытаясь помочь ему. Но Билли был уже настолько не в себе, что отказывался открывать машину. Лесоруб уехал и вернулся с полицией лишь через четыре часа — так далеко было это место от населенных пунктов. Билли снова стали уговаривать, чтобы он открыл дверцу и позволил оказать ему помощь. На этот раз, увидев людей в форме, он пришел в бешенство. Ни в какую не хотел отпирать дверцу. Стал орать на полицейских, осыпать их бранью. Когда они наконец взломали машину, он набросился на них с кулаками. Так неистовствовал, что им пришлось его усмирять. На него надели наручники, но он продолжал буянить. Билли довезли до ближайшего врача. Вкололи ему столь сильный транквилизатор, что он проспал больше суток. Проснулся уже в психиатрической лечебнице штата в Бангоре. Дуайту позвонили из полиции штата в округе Арустук. Он — замечательный друг, настоял на том, чтобы отвезти меня туда. Когда мы приехали в больницу — она размещалась в большом викторианском здании, на вид мрачном, пугающем, хотя внутри оно было несколько модернизировано, — Билли находился в охраняемом крыле. В одиночной камере. Меня к нему пропустили. Намерзнувшись в своей машине за те дни, что его искали, он теперь выглядел ужасно изнуренным и истощенным. Со мной говорил неохотно, но, когда я сказал, что очень сильно люблю его, он разрыдался. Пытаясь утешить сына, я обнял его, а он вдруг взвился, как баллистическая ракета, попытался ударить меня кулаком… я, к счастью, увернулся… потом он стал бросаться на стену и в конце концов забаррикадировался в маленькой ванной. На шум прибежали четыре санитара — крепкие такие, рослые ребята. Они велели нам с Дуайтом выйти из палаты, а сами стали утихомиривать моего сына. Дуайт, помимо того, что он мой старый друг, еще и мастер вести откровенные разговоры. После инцидента в больнице он препроводил меня в ближайший бар, заставил выпить двойную порцию «Джека Дэниэлса» для успокоения нервов, потом сказал мне прямо: «Твой сын попал в очень плохое место, и после того, что случилось сегодня, власти еще долго не выпустят его».

— Где в это время была мать Билли?

— У своей сестры в Оберне, ждала моего звонка.

— Почему она не поехала с вами в Бангор?

— Когда я сообщил ей по телефону о том, что произошло, она разрыдалась взахлеб — это было так на нее не похоже. Я сказал, что, наверно, будет лучше для всех, если я поеду в лечебницу без нее, в сопровождении Дуайта. Она не протестовала.

— Но она все-таки навестила его?

— Вы не очень хорошего о ней мнения, да?

Вопрос Ричарда застал меня врасплох, тем более что он был задан довольно резким тоном.

— Это просто моя реакция на ваш рассказ о ней.

— Она не такая уж плохая.

— Я вам верю.

— Несмотря на то что я обрисовал ее плохой матерью?

— Ричард, ваш брак — это ваше личное дело. Мне никогда бы и в голову не пришло осуждать…

— Я не хотел на вас срываться.

— Вы не срывались. А то, что произошло с вами, ужасно.

— Это не со мной произошло — с ним.

— Но вы же его отец.

— Да, знаю. Как вы понимаете, это событие перевернуло всю нашу жизнь. Примерно через неделю после первого инцидента в психиатрической больнице Мюриэл поехала со мной к сыну. Сначала мы встретились с его психофармакологом. Он сказал нам, что перевел Билли на паксил — это разновидность прозака — и, хотя судить еще рано, ему кажется, новое лекарство помогает. Когда мы увидели сына в тот день — свидание проходило под надзором двух дюжих санитаров, на случай, если Билли снова начнет буянить, — он выглядел оживленным, жизнерадостным. Казалось, он был искренне рад встрече с нами. Сказал, что намерен «побороть эту штуку» и осенью, как и планировалось, начать учебу в Калифорнийском технологическом институте. Мы с женой заранее условились не говорить сыну о том, что ему отказали в приеме в институт и что его исчезновение на две недели стало главной темой во всех средствах массовой информации. Но бедняжка Мюриэл тогда едва не потеряла самообладание. Когда мы снова сели в машину, она уткнулась лицом в мое плечо и проплакала минут десять. Позже, по дороге домой, полностью успокоившись, она повернулась ко мне, холодная, бесстрастная, и заявила: «Все, наш сын для нас теперь потерян». Конечно, я в это не верил. Убеждал себя: смотри, как он повеселел с тех пор, как ему прописали новое лекарство. Стал думать, как бы устроить его в хороший колледж осенью. Я не поставил на нем крест. Потом, через двое суток, раздался очередной звонок из лечебницы. Предыдущей ночью Билли впал в исступление. Вдруг стал буянить ни с того ни с сего. Избил и искусал одного из охранников. Пытался головой разбить окно. Его пришлось усмирить. Теперь он находился, так сказать, в одиночном заключении. Я хотел немедленно ехать в Бангор, но Дуайт меня отговорил. Шли дни. Потом мне позвонил директор психиатрической клиники. Весь такой озабоченный, виноватый. Оказывается, психофармаколог поставил Билли неправильный диагноз, поскольку только теперь стало известно, что он страдает биполярным аффективным расстройством. Поспрашивав разных специалистов, я выяснил, что, если человека с таким психическим заболеванием сажают на паксил, он начинает искриться, как новогодняя елка. Не удивительно, что у бедного мальчика случились все эти приступы буйного помешательства.

— Ему назначили другое лечение?

— Да, прописали литий. Но дело в том, что из-за нападения на полицейского и агрессивных вспышек Билли в больнице власти штата решили добиваться для него длительного лишения свободы. Я спросил своего адвоката, можно ли подать на больницу в суд за то, что Билли поставили неправильный диагноз и назначили лечение, в результате которого он превратился в психически больного. Мой адвокат свел меня с адвокатом по уголовным делам из Портленда. Тот взял за час почти четыреста долларов. Он сказал мне, что, если я готов потратить двести штук, можно подать в суд на власти штата, но он уверен почти на все сто, что мы проиграем дело, поскольку Билли был неуравновешен и агрессивен уже до того, как ему ошибочно назначили паксил. Я заложил наш дом — хотя Мюриэл была категорически против, — и мы подали в суд. И проиграли дело. Даже принимая препарат лития, Билли продолжал выказывать признаки серьезного умственного расстройства. У властей штата были все карты на руках. По суду им дали право держать Билли в психиатрической больнице до тех пор, пока они не сочтут его годным для реинтеграции в общество.

«Есть ли шанс, что это когда-нибудь произойдет?» — хотелось спросить мне, хотя ответ на этот вопрос я уже знала. И, снова прочитав мои мысли, Ричард добавил:

— Но это будет не скоро. В дополнение к его диагнозу «биполярное аффективное расстройство» Билли признали опасным шизофреником. И вот теперь… теперь… телефонный звонок из больницы час назад. Впервые за четыре месяца ему позволили находиться в общей жилой зоне вместе с другими пациентами из его палаты. Завязалась драка, и Билли вонзил кому-то в горло карандаш.

— Что с тем человеком?

— По словам заведующего психиатрическим отделением, где держат Билли, рана неглубокая. Но это означает, что моего сына снова поместили в одиночную камеру. И шансы на то, что его выпустят в обозримом будущем…

Ричард внезапно умолк, спрятал лицо в ладонях. Я снова положила ладонь ему на руку. На этот раз он ее не отдернул.

— Разумеется, я сразу же по получении известий из больницы позвонил его матери. А она ответила: «Теперь уже он потерян навсегда».

— Вы в это верите? — спросила я.

— Я не хочу в это верить. Но…

Молчание.

— Если вам нужно в больницу сейчас… — начала я.

— Мой сын снова в одиночном заключении. А это значит, что посещения запрещены. Психиатр-резидент[31] сообщил, что Билли будут держать в изоляции, пока не сочтут, что его состояние стабилизировалось. В прошлый раз, когда такое случилось, мы не видели его два месяца. Я вам сказал, что мне придется уйти, лишь по одной причине: я не представлял, как смогу поведать все это вам. Но вы были так добры, так терпеливы, так…

К нам снова, улыбаясь, подошел официант. Ричард убрал руку из-под моей ладони.

— Итак… решили, что будете заказывать? — осведомился официант.

— Нам нужно еще несколько минут, — ответила я. Как только официант удалился от нашего столика, я шепнула Ричарду: — Прошу вас, если нужно — идите.

— Куда я пойду? Куда? — спросил он. — Но если вы, услышав все это, хотите уйти…

— Почему я должна хотеть уйти?

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Спасибо.

— Нет, это вам спасибо.

— За что?

— За то, что рассказали мне про сына.

— Хоть это и ужасная история?

— Особенно потому, что это ужасная история.

Молчание. Потом Ричард произнес:

— В жизни бывают такие моменты, когда без второго бокала просто не обойтись.

На что я могла только ответить:

— Согласна.

Глава 3

Мы выпили по второму бокалу «Кровавой Мэри». Съели по омлету, который оба заказали. Во время обеда проблем сына Ричарда мы уже не касались. Я хотела бы продолжить разговор о Билли, поскольку мне о многом хотелось расспросить Ричарда, особенно о том, есть ли законный способ как-то иначе урегулировать эту кошмарную ситуацию. Наверняка можно найти другие формы обращения с ним. Да, временами Билли демонстрировал агрессивность, но ведь законов он фактически не нарушал, а это значит, что для него могли бы избрать какую-ту иную форму надзора, не связанную с санкционированным властями штатов лишением свободы. В любом случае (и это во мне уже говорит мать) нужно сделать все возможное, чтобы вызволить юношу, избавить его от этого нескончаемого кошмара.

Но ведь Ричард потратил большие деньги на адвоката. В отличие от своей жены, он не расстался с надеждой. Мюриэл, судя по всему, чудовищная болезнь Билли сразила, однако было бы неправильно осуждать ее за то, что она отмежевалась от своего психически нездорового сына. В том-то все и дело. Когда речь идет о чужой трагедии, стороннему наблюдателю легко делать всевозможные заявления о том, как должны вести себя переживающие горе люди. Но при этом мы забываем одну простую истину: каждый по-своему реагирует на тяжкие невзгоды, что обрушивает на нас жизнь. Пытаться навязать свой так называемый план действий в кошмарной ситуации, которая тебя самого никак не касается, — это верх наигнуснейшего чванства. Есть еще и такой нюанс: чужие трагедии вызывают у нас живой интерес, а все потому, что они вселяют в нас ужас, ибо каждый из нас в глубине души понимает, что в любой момент нашу жизнь целиком и полностью могут перевернуть некие страшные силы, действие которых не дано предвидеть.

Избегая дальнейших разговоров о собственном сыне, Ричард стал расспрашивать меня о моих детях, и теперь я рассказывала ему о Салли и ее подростковых переживаниях.

— Может быть, когда этот парень, Брэд, бросит вашу дочь, это заставит ее задуматься о том, что при выборе нового дружка ей следует не только смотреть на его социальный статус, но и руководствоваться какими-то другими критериями, — предположил Ричард. — Однако позвольте вас спросить кое о чем. Отец Брэда случаем не Тед Бингем, адвокат?

— Да уж, мир и вправду тесен.

— Особенно когда речь идет о Мэне.

— Вы угадали. Его отец действительно убойный дамрискоттский адвокат, хотя «убойный адвокат» — это, пожалуй, оксюморон.

— Конечно, если б вы сказали «самодовольный дамрискоттский адвокат», — с улыбкой добавил Ричард, — вас обвинили бы в тавтологии.

— Ну, Тед Бингем имеет репутацию одновременно и убойного, и самодовольного адвоката. Неужели вы и ему оформляете страховки?

— Нет, это не мой клиент. Он работает с Филом Маллоем, фактически монополизировавшим страховой рынок Дамрискотты.

— А то я не знаю. Фил застраховал наш дом и машины.

— Ничего не поделаешь, это — Мэн. А Теда Бингема я знаю лишь потому, что его жена училась в школе с Мюриэл в Льюистоне.

— И это тоже особенность Мэна. А со знаменитой Брендой Бингем я, конечно, знакома.

— Трудно поверить, что она выросла…

— Не в Палм-Бич, — закончила я за него.

— Или в Хэмптонсе.

— Или на Парк-авеню.[32]

— Впрочем, их особняк на побережье у мыса Пемакид…

— …где я мечтаю жить, — вставила я. — Мне ужасно стыдно, что я так недоброжелательно отзываюсь о Бренде.

— Она из тех людей, что сами напрашиваются на недоброжелательность.

— Боюсь, здесь вы абсолютно правы. Салли однажды слышала, как Бренда по телефону говорила своей приятельнице: «Подружка Брэда такая милашка… жаль только, что ее родители едва сводят концы с концами».

— И вы еще переживаете, что недоброжелательны к Бренде. Некоторые люди заслуживают недоброжелательного отношения. Особенно те, кто на всех смотрит свысока. Я уверен, ваша дочь насквозь видит Бренду, живущую по принципу noblesse oblige.[33]

— Если б Салли еще понимала значение выражения noblesse oblige. Она очень смышленая и проницательная, но недооценивает свои умственные способности. И ее так увлекают все эти внешние проявления благополучия… хотя я уверена, в глубине души она понимает, что эта погоня за внешним — пустое занятие.

— Тогда будем надеяться, что она отойдет от всего этого, как только молодой мистер Бингем отправится в свой престижный колледж Лиги плюща.

— Очень на это надеюсь. Хотя, как вы сами хорошо знаете, по большому счету не в наших силах уберечь детей от опасности или от самих себя.

— Слабое утешение. Оттого мы не чувствуем себя менее виноватыми…

— Верно. Но даже если я буду вам твердить, что проблемы Билли совсем не означают, что вы плохой отец… напротив, судя по вашему рассказу, вы — замечательный родитель, всегда подставляющий ему плечо…

— Да, я все равно буду винить себя до тех пор, пока его не выпустят из той адской бездны. Да и потом не избавлюсь от чувства вины за все те ужасы, что он перенес.

— А вообще, родителей когда-нибудь покидает чувство вины?

— Вы и вправду хотите, чтобы я отвечал на этот вопрос?

— Едва ли. Потому что после того, что случилось с моим сыном Беном…

Тогда-то я и рассказала ему про сына — про то, что он подающий надежды художник, про то, как с ним случился нервный срыв, когда его бросила избалованная богатенькая девица, про то, что он уже принимал участие в одной крупной престижной выставке и…

— Значит, Бен у нас будущий Сай Твомбли.[34]

И снова я с немалым удивлением посмотрела на Ричарда и заметила:

— Вы еще и современных художников знаете.

— В две тысячи девятом году ходил на итоговую выставку его работ в Художественном институте Чикаго. В сущности, специально придумал для себя командировку, чтобы посетить ее. Самое забавное, что мой отец — бывший морпех, человек традиционных взглядов — тоже увлекался искусством. Только он тяготел к таким художникам, как Уинслоу Хомер[35] и Джон Сингер Сарджент,[36] что тоже неплохо, признак хорошего вкуса. Втайне отец всегда мечтал быть художником. В гараже он устроил себе мастерскую. Пробовал себя в жанре марины. У него неплохо получалось. Некоторые из своих работ он раздарил родственникам. Одна бостонская галерея даже выставила на продажу несколько его этюдов с изображением морского побережья. Но их никто не купил. И отец, будучи тем, кем он был, решил, что это знак: он плохой художник. Хотя мама — а она была святая — и его брат Рой убеждали его в обратном. Однажды ночью, в очередной раз напившись — причем дешевым виски, — он пошел в гараж и сжег все свои картины. Взял и сжег. Свалил два десятка полотен на газон, залил их керосином, чиркнул спичкой. Вжих. Мама нашла его сидящим у костра. Он был пьян, все лицо в слезах, грустный, злой на весь мир… но особенно на самого себя. Ибо он понимал, что сжег все свои надежды и возможности, сжег жизнь, которая могла бы у него быть, кроме той, что он создал для себя. И я, четырнадцатилетний мальчишка, наблюдая за всем этим из окна своей спальни, говорил себе, что никогда не стану жить так, как мне не нравится…

— И больше живописью ваш отец не занимался?

Ричард покачал головой.

— Но он выбранил вас за то, что вы посмели напечатать один свой рассказ.

— Жесткий был человек.

— Или он просто позавидовал вам. Отец моего папы был такой же. Он видел, что его сын — блестящий математик. Учителя и школьные методисты настояли, чтобы отец разослал свое резюме во все престижные вузы — от Гарварда до МТИ, — и его всюду приняли, как и вашего Билли. Только папин отец был не такой хороший родитель, как вы. Гениальность сына приводила его в тихую ярость, и он всячески старался помешать развитию его таланта. Настоял, чтобы отец отказался от поступления в МТИ, где ему предлагали полную стипендию, якобы на том основании, что скобяная лавка (их семейный бизнес) захиреет, если папа не будет там работать каждые выходные. И папа подчинился — согласился на Университет штата Мэн, а потом каждые выходные приезжал в Уотервилл и всю субботу пахал в магазине моего деда. Вы можете представить, чтобы заставить одаренного юношу…

— Могу.

— О господи, сказала не подумав. Ради бога, простите.

— Не извиняйтесь. На правду нельзя обижаться. Как есть, так есть. И ничего тут не поделаешь. Видите ли, хоть мой отец тоже вставлял мне палки в колеса — а я далеко не так гениален, как ваш отец…

— Не говорите так.

— Почему? Это правда.

— А как же тот рассказ…

— Рассказ, написанный тридцать лет назад…

— И еще один, опубликованный несколько месяцев назад.

— Вы запомнили?

— Ну, вы же сами мне сказали вчера.

— Это так, пустяк…

— Кстати, этот пустяк я нашла сегодня в Интернете. И прочитала. И знаете что? Очень здорово написано.

— Серьезно?

— Человек смотрит на своего друга детства, которого якобы смыло со скалы на мысе Праутс-Нек… а теперь, как известно герою, тот проходит по делу о мошенничестве в бухгалтерской фирме, совладельцем которой он является. Прямо настоящий Энтони Троллоп.

— Это вы загнули.

— Но вы же наверняка читали «Как мы теперь живем»… ибо тема морального разложения личности и общества…

— Я не Энтони Троллоп. А маленькая портлендская бухгалтерская фирма едва ли тянет на крупную маклерскую контору лондонского Сити.

— Какая разница?

— Троллоп раскрывал тему одержимости человека деньгами. И то, что фоном ему служил Лондон в период расцвета Викторианской эпохи…

— А вы поднимаете те же вопросы — рабское отношение к деньгам и то, как это отражается на нас, — показывая события, происходящие в небольшом городе Новой Англии в период экономического кризиса.

Ричард смотрел на меня ошеломленно, явно не зная, что сказать.

— Вы как будто утратили дар речи, — заметила я.

— Ну, не каждый день меня сравнивают с великими прозаиками XIX века. И хотя я польщен…

— Да-да, знаю: вы этого не заслуживаете. Это всего лишь писулька в две тысячи слов в журнальчике средней руки. И отец ваш был абсолютно прав насчет вашей писанины. Теперь довольны?

Он взял свой бокал, осушил его.

— Прежде никто и никогда не хвалил мои писательские опыты.

— А жена ваша прочитала рассказ?

— Она сказала, что он читабельный, но очень уж тягостный.

— Она права в том, что рассказ интересный, увлекает буквально с первых строчек. Но самоубийство в конце оставляет невероятно гнетущее впечатление. Однако мне нравится лежащая в его основе двойственная мораль. Это как строчка из стихотворения Элиота «Полые люди»: «Между помыслом и поступком…»

— «…падает Тень».[37]

И когда Ричард закончил мою фразу, стихотворную строчку, что я цитировала, я, глядя на него, подумала: этот человек полон сюрпризов. И пожалуй, самым удивительным было то, что мне он казался очень… «притягательным». Точно, верное слово. Ричард на мгновение снял свои бесформенные очки в металлической оправе, потер глаза, и я в этот момент увидела, что напротив меня сидит отнюдь не непривлекательный мужчина, если не принимать в расчет его наряд гольфиста и очки страхового агента. Причем даже его седина приобрела какой-то более теплый оттенок. Я также заметила, что Ричард, когда он закончил цитировать Т. С. Элиота, посмотрел на меня по-другому: видимо, он тоже почувствовал, что-то в наших отношениях меняется. Один внутренний голос убеждал меня: это приятный интересный собеседник, не более того. Но другой голос, голос той части моего существа, которая всегда недоумевала, почему я постоянно втискиваю себя в какие-то рамки, настаивал на другом.

— Вы всегда ходите в очках? — полюбопытствовала я.

— Ужасные, да? — спросил он.

— Я этого не сказала.

— Я сам это говорю. Мюриэл выбрала их для меня восемь лет назад. Я с самого начала видел, что это ошибка. Но она сказала, что они деловые, солидные. А для меня это все равно что «скучные».

— Зачем же вы их купили?

— Хороший вопрос.

— Пожалуй, слишком прямолинейный, — сказала я, заметив, что поставила его в неловкое положение. — Не хотела быть с вами резкой. Простите.

— Не извиняйтесь. Часто я сам задаю себе этот же вопрос. Видите ли, я вырос в семье, где мужчинам одежду всегда выбирали женщины. Такие понятия, как стиль, меня не интересовали.

— Однако у вас есть чувство стиля…

Ричард дернул за рукав своей куртки на молнии:

— По-вашему, это «стиль»? Я даже в гольф не играю.

— Значит, вы способны отличить хороший вкус от плохого. Вы разбираетесь в живописи, знакомы с творчеством Сая Твомбли и Джона Сингера Сарджента. А уж в том, что касается книг, языка…

— Я часто говорю себе, что я одеваюсь, как страховой агент.

— Так не одевайтесь, как страховой агент. Измените свой стиль.

— Перемены. Одно из самых тяжеловесных слов в языке.

— И одно из самых легковесных, если принять принцип перемен. «Мне не нравятся мои очки, поэтому я их сменю».

— Это у многих может вызвать недоумение.

— Для вас так важно чужое мнение?

— Приходится с ним считаться. Перемены. Это дело опасное.

— Да, очки менять очень опасно.

— В прошлом году я пообещал себе, что куплю кожаную куртку.

— Купили?

— Примерил одну в каком-то из магазинов Фрипорта. Мюриэл сказала, что в ней я выгляжу, как стареющий мужчина, переживающий личностный кризис.

— Она часто так «сердечна» и «любезна»?

— Вы действительно прямолинейны.

— Обычно — нет.

— Почему же сейчас?

— На мой взгляд, в данный момент это уместно.

— Вы покупаете мужу одежду?

— Одеваю ли я его? Ответ: нет. Я пытаюсь настраивать его на то, чтобы он думал о своем гардеробе, но ему это неинтересно.

— Значит, он одевается, как…

— …человек, которому все равно, что на нем надето. Кстати, думаю, вас позабавит, если я скажу, что в прошлом году на его день рождения я купила ему кожаную куртку. Знаете, такую, как у летчиков. Он одобрил.

— Ну, у вас определенно есть вкус. И вы умеете одеваться стильно. Сегодня, как только вы вошли в бистро, я сразу подумал, что вам самое место в Париже. Хотя я мало знаю о Париже — только то, что читал и видел.

— Возможно, вам следует там побывать.

— А вы там были?

— Мои представления о Франции ограничиваются Квебек-Сити.

— А я однажды ездил в Нью-Брансуик на встречу с клиентом, у которого был бизнес в Мэне. Это было тринадцать лет назад, когда в Канаду еще можно было ездить без паспорта. Странно не иметь паспорта, правда?

— Так оформите.

— А у вас есть?

— Есть. Лежит дома в столе — ненужный, ни разу не использованный, нелюбимый.

— Так используйте его.

— Я бы с удовольствием. Но…

— Понятно: жизнь.

У нашего столика появился официант, осведомился, хотим ли мы кофе. Я глянула на часы: почти половина третьего.

— Я вас задерживаю? — спросила я Ричарда.

— Вовсе нет. А я вас?

— У меня нет никаких планов.

— Тогда кофе?

— Прекрасно.

Официант исчез.

— Жаль, что полтора часа редко пролетают так быстро, — сказала я.

— И то верно. Хотя вам, если учесть характер вашей работы, скучать, наверно, не приходится. Каждый день новые пациенты. Новые личные драмы, надежды, страхи, все такое.

— Послушать вас, так рентгенологическое отделение в небольшой больнице Мэна — это прямо русский роман.

— Разве нет? Как вы сами сказали, характеризуя мой «пустячный» рассказ, общечеловеческие проблемы везде одинаковы, будь то крупный город или маленький. А вы, должно быть, постоянно сталкиваетесь с людскими трагедиями.

— Я наблюдаю новообразования неправильных форм и зловещие тени. А дальше уж рентгенолог решает, что они означают.

— Но вы, наверно, сразу видите, если…

— …если это начало конца? Да, боюсь, это одно из преимуществ моего ремесла. Я почти двадцать лет работаю рентген-лаборантом и, глядя на изображение злокачественной опухоли, могу сразу сказать, какая это стадия: первая, вторая, третья, четвертая. Соответственно такие новости я обычно узнаю раньше рентгенолога. Слава богу, существуют жесткие правила, запрещающие рентген-лаборантам информировать пациентов о том, хороший прогноз или плохой, хотя, если кто-то настаивает и в его или ее случае новости обнадеживающие, я своеобразным кодовым языком, который понятен большинству пациентов, намекаю, что беспокоиться не о чем. А наш врач-рентгенолог, доктор Харрилд, общается с пациентами лишь в том случае, если уверен, что плохой диагноз не подтвердился.

— То есть если рентгенолог не выходит к пациенту после того, как ему сделали рентген или КТ…

— В каждом лечебном учреждении свои порядки. Если это большая клиника, например Массачусетская больница, что находится здесь неподалеку, там, я уверена, рентгенологи, следуя строгим правилам, никогда не общаются с пациентами. Но мы не всемирно известная клиника, обслуживаем, как вы знаете, исключительно местное население. И мы немного нарушаем правила. В частности, доктор Харрилд встречается с пациентом, если диагноз не смертельный.

— А если он не встречается с пациентом…

— Совершенно верно. Значит, обследование, скорей всего, дало неутешительные результаты.

— Я это запомню.

— Надеюсь, вам не придется столкнуться с подобным диагнозом, — сказала я.

— На самом деле, подобный диагноз в конце концов ждет каждого из нас. Моя работа во многом связана с умением оценивать степень риска. Так что я тоже уделяю пристальное внимание физическому состоянию своих потенциальных клиентов, хотя и смотрю на них с другой точки зрения. Пытаюсь понять, к какой категории нездоровых людей они принадлежат. Возможно, они из тех, кто не доживает до пятидесяти пяти, потому что у них отказывает сердце из-за того образа жизни, что они ведут. Или у них плохая наследственность — предрасположенность к раковым заболеваниям. Или, на мой наметанный глаз, они настолько побиты, выхолощены жизнью, что делать ставку на них бессмысленно.

— Значит, у вас тоже наметанный глаз.

— Ну, если в мою контору приходит человек весом сто пятьдесят килограммов, который с трудом поднимается по лестнице, чтобы встретиться со мной, тут уж нет, увольте, я не стану страховать его жизнь на миллион долларов.

— Хотя толстяки, несмотря на избыточный вес, вполне могут жить до восьмидесяти и дольше. Тут ведь как: кому сколько на роду написано, верно? Ну и существует еще эмпирический факт, который никто из нас не может игнорировать: признавая, что тебе дарована жизнь, ты платишь за это определенную цену — знаешь, что придет время, и эту жизнь у тебя отнимут. Тот, кто утверждает, будто не думает об этом…

— Я постоянно об этом думаю.

— Я тоже. С тех пор, как вступила в пору среднего возраста. Мне не дает покоя мысль, что время — это очень ценный товар, который с каждым часом лишь дорожает. И если не использовать его правильно…

— А кто-нибудь использует время правильно? — спросил Ричард.

— Разумеется, есть люди, которые считают, что они любимчики судьбы, что они добились в жизни всего, чего хотели.

— Но в действительности, сколь бы удачливым или счастливым ты ни мнил себя, в твоей жизни непременно есть какие-то проблемы, нечто неполноценное, какое-то разочарование.

— По-моему, сейчас вы рассуждаете, как страховой агент, вы не находите?

— Или как законченный реалист. У вас на этот счет другое мнение?

— Нет, боюсь, вы абсолютно правы, — не раздумывая, отвечала я, удивляясь собственной поспешности. — В жизни всегда что-то идет не так. С другой стороны, есть надежда…

Я резко умолкла, не желая договаривать, и очень обрадовалась, когда к нам почти тотчас же подошел официант с кофе. Я добавила в свою чашку молока и принялась старательно его размешивать, надеясь, что Ричард не попросит меня закончить мою мысль. Но он, конечно, не забыл.

— Продолжайте, вы не договорили.

— Не нужно.

— Почему «не нужно»?

— Потому что…

О боже, мне хочется это сказать, и в то же время я не хочу это говорить…

— Потому что великое счастье, если рядом с тобой есть человек, с которым ты можешь пережить все то плохое, что неминуемо побрасывает тебе судьба. Но это, пожалуй, самая фантастическая из всех невообразимых сказок. Сама идея…

Принесли чек, что позволило мне прервать свою речь, и это явилось для меня огромным облегчением. Я предложила разделить расходы.

— Исключено! — воскликнул Ричард.

— Спасибо за столь превосходный обед.

— Вам спасибо за то, что согласились пообедать со мной. Это было… на ум приходит слово «дивно».

— Какие у вас теперь планы?

— На завтра, на послезавтра, на следующую неделю, на следующий месяц?..

— Очень смешно.

— На сегодня у меня нет дальнейших планов.

— У меня тоже.

— Может, придумаем что-нибудь вместе?

— Не возражаю.

Ричард улыбнулся, произнес:

— Итак… хотите, покажу, где я намерен жить?

— Вы переезжаете в Бостон?

— Да, буду жить здесь неподалеку, на углу Бикон-стрит и парка Бостон-коммон.

— И когда же, если не секрет?

— В другой жизни, — ответил он, глядя мне прямо в глаза.

Глава 4

Пусть я мало знаю мир за пределами восточного коридора США, но мне трудно представить, чтобы где-нибудь я встретила нечто более совершенное, чем идеальный осенний день в Новой Англии. Особенно такой, как сегодня, в эти предвечерние часы. Солнце еще сияет, и парк в его предзакатных лучах пылает всеми оттенками меди. Небо чистое, беспримесной голубизны. Легкий ветерок, предвестник уходящего лета и надвигающихся холодов мрачной зимы. Украшающая парк листва — взрыв дивных осенних красок. Дубы, убранные в багрянец и золото, искрящиеся вязы.

— Листва расцвечивает парк, не так ли? — спросила я Ричарда, когда мы пересекли Бикон-стрит и вошли в Бостон-коммон.

Задай я этот вопрос Дэну, он закатил бы глаза и обвинил меня в умении ставить собеседника в невыгодное положение, щеголяя «умными словечками». Ричард же просто улыбнулся и сказал:

— «Расцвечивает» — хорошее слово. Более поэтичное, чем «украшает», «наряжает» или «декорирует».

— «Декорирует» я бы уж точно никогда не употребила.

— Смотря в каком смысле его употреблять. Например: «В далекие времена парк Бостон-коммон декорировали трупами казненных, свисавшими с деревьев».

— Господи помилуй, где это вы вычитали?

— Давным-давно, на заре истории нашей страны, Бостон-коммон — наш первый общественный парк в эпоху колонистов — также являлся местом проведения публичных казней через повешение. Пуритане, отличавшиеся крайней строгостью нравов, считали, что публичная казнь — отличный пример наказания преступника в назидание другим членам общины.

— И вам известно точное место казней? — спросила я. — В парке есть где-нибудь старое трехсотвосьмидесятилетнее дерево с табличкой, информирующей посетителей, что это святилище смертной казни в Америке?

— Я склонен сомневаться в том, что бостонское ведомство по туризму готово продвигать эту идею.

— А в Салеме можно увидеть то место, где ведьм истязали и конечно же сжигали.

— Здесь, в этом парке, тоже повесили одну ведьму, Энн Хиббенс, в тысяча шестьсот пятьдесят шестом году.

— Откуда вы знаете?

— История — мое хобби. Особенно американская история эпохи колонистов. А жители Салема раскручивают историю про охоту на ведьм по одной простой причине: они понимают, что, популяризируя данный аспект американской готики, который всем нам так импонирует, они могут заработать на туристах кое-какие денежки. В каждом из нас живет Эдгар Аллан По. Любовь к театру ужасов, к причудливому и пугающему. Мы верим — и это конек всех евангельских христиан, — что грядет Апокалипсис, что наши «дни сочтены», что не сегодня-завтра — это лишь вопрос времени — Четыре всадника Апокалипсиса появятся и возвестят о возвращении Иисуса Христа и восстановлении Его царства на земле и что все утвердившиеся в вере вознесутся на небеса, а мы, все остальные, безбожники, будем доживать свои дни в вечных муках.

— Однако еще вчера вы отстаивали семейные ценности, о которых без умолку твердят евангелисты, причем вещали как истинный республиканец.

— Почему вы решили, что я республиканец?

— Вы это отрицаете?

— Несколько раз я голосовал как независимый избиратель.

— Но за демократов никогда?

— Раз или два. Хотя мне их программа не близка. Впрочем, как и программа новой Республиканской партии, которая мне кажется радикальной и бесчестной.

— Так вы, получается, кто у нас по своим политическим убеждениям?

— Трудно сказать. Запутался. Теперь уже и не соображу, к кому я отношусь.

— Знакомое чувство.

— Вы говорите о политике?

— Вообще обо всем.

— «Нет дороги домой».[38]

— Точно. Как у Дилана, да?

— Абсолютно.

— Вам нравится Дилан?

— Конечно. И вас это удивляет, да?

— Вы услышали в моем голосе удивление?

— Да.

— Я приятно удивлена.

— Потому что я седой, стареющий мужик, который одевается как гольфист-любитель…

— Если вам не нравится ваш стиль…

— Знаю. Нужно его изменить. — Потом, глядя вдаль, он добавил: — Прекрасный денек. Просто идеальный.

— Я тоже подумала об этом минуту назад.

— Интересно, британцы были столь же очарованы здешней осенью, когда стояли лагерем в этом парке в период Войны за независимость?

— А вы знаток истории Колонии Массачусетского залива, мистер Коупленд.

— Зато дома, когда бы я ни упомянул какой-нибудь исторический факт, жена непременно указывает мне, что я щеголяю своей эрудицией.

— Это печально — печально и вполне типично. Мой муж говорит мне то же самое, если моя одержимость лексикологией вдруг проявляется слишком ярко…

— Вообще-то, он должен бы гордиться этим.

— Чем? Тем, что его жена не выпускает из рук словарь?

— Неужели он не понимает, что эта любознательность, потребность узнавать что-то новое — это выражение…

Теперь он оборвал свою мысль на полуслове.

— Продолжайте, — попросила я. — Что вы хотели сказать?

— Я могу говорить только за себя. Видите ли… я потому так много читаю, постоянно лезу в книги… в общем, это своего рода лекарство от одиночества, да?

— Пожалуй.

Несколько минут мы шли молча.

— В общем, как я говорил, — нарушил молчание Ричард, — британцы использовали территорию парка в качестве лагерной стоянки. И казни через повешение здесь продолжались до тысяча восемьсот семнадцатого года. Да, а в тысяча семьсот тринадцатом году здесь произошло крупное восстание: в городе не хватало продовольствия, и народ взбунтовался. А вам известно, что в тысяча шестьсот шестидесятых пуритане здесь повесили одну женщину за то, что она проповедовала квакерство — вот до чего они были фанатичны. И… о боже, только послушать меня. Распинаюсь, как на викторине, где нужно за минуту рассказать все, что тебе известно об истории бостонского парка.

— Вы рассказываете очень интересно. Я потрясена. И когда только вы все это прочитали?

Не замедляя шага, по-прежнему глядя куда-то вдаль, Ричард ответил:

— Вчера вечером в отеле, в Интернете. Хотел поразить вас своей эрудицией.

Я снова улыбнулась:

— Вам это удалось. И мне очень приятно, что ради меня вы потрудились найти так много информации о бостонском парке.

Мы повернули на север, в сторону Общественного сада.

— Продолжайте, — попросила я. — Расскажите все, что вы знаете о парке.

— Вы уверены, что готовы слушать мою заготовленную речь…

— Нет, я сказала это просто для того, чтобы щегольнуть своими мазохистскими наклонностями.

Ричард рассмеялся:

— Вам палец в рот не клади.

— Едва ли… хотя, если я язвлю мужу, Дэн обижается. А вы рассмеялись.

— В отношениях между близкими людьми всегда… возникают сложности.

— Почему вы не сказали «есть место раздражению»?

— Потому что… мне не хотелось бы, чтобы отношения между близкими людьми омрачало раздражение. Но это неизбежно.

— В каждом браке, во всех без исключения длительных семейных отношениях?

— Не могу сказать, что я большой знаток чужих семейных отношений, обычно для посторонних они — загадка, как, впрочем, и для самих членов семьи. Но из того, что мне известно — а у меня мало друзей, которые откровенничали бы со мной на эту тему, — не могу сказать, что я знаю много людей, которые были бы по-настоящему счастливы в браке. Вы много знаете счастливых супружеских пар?

— Нет. И у меня, как и у вас, тоже немного друзей.

— Меня это удивляет. Вы производите впечатление человека, который…

— Кроме семьи и моей лучшей подруги Люси, я редко с кем бываю откровенна. Так было и в годы учебы в школе, в университете. Две-три близкие подруги. Добрые деловые отношения с окружающими и вечная склонность к замкнутости. Конечно, не с детьми. Ради них я пойду на что угодно, не считая, конечно, убийства или нанесения увечий. И с Дэном когда-то мы тоже были близки.

— А теперь?

— Я бы не хотела об этом говорить.

— Не хотите — не будем.

— Вы очень любезны, — сказала я.

— С чего вдруг такое заявление?

— Вы рассказали мне про сына, про жену. А я, как обычно, в кусты.

— Вы не обязаны делиться со мной…

Я остановилась перед скамейкой и села, не желая вести серьезный разговор на ходу. По моему примеру Ричард тоже опустился на скамью, с другого краю, понимая, что мне нужно личное пространство.

— Дэн стал для меня чужим человеком, я больше его не понимаю. Я говорила об этом немного своей близкой подруге Люси, но она знает не все: о многом я умолчала. Потому что из-за увольнения он переживает глубокий личностный кризис. Ну и еще, потому что я всегда считала, что должна быть лояльной по отношению к Дэну. Бог свидетель, как же мне хотелось вернуться в то время, когда он еще не потерял работу и у нас с ним были здоровые и относительно непринужденные взаимоотношения. Хотя я не утверждаю, что нас когда-либо связывала великая любовь.

— А кого вы любили по-настоящему?

Его вопрос — столь неожиданный, столь прямолинейный — застал меня врасплох. Но еще больше ошеломила меня собственная реакция: я ответила с ходу, даже не задумавшись о том, благоразумно ли я поступаю.

— Эрика. Его звали Эрик.

Я посмотрела на Ричарда. Судя по выражению его лица, от его внимания не ускользнуло то, что я употребила прошедшее время. Тотчас же я пожалела о том, что выдала ему свою маленькую тайну. К чести Ричарда, он не стал выпытывать подробности, за что я была ему глубоко признательна. Правда, сама себя я опять удивила, неожиданно добавив:

— Первый раз за пятнадцать лет упомянула его имя.

Я на мгновение задержала дыхание, надеясь, что эта моя откровенность не побудит Ричарда к дальнейшим расспросам. И надо отдать ему должное, он промолчал. Я же тем временем судорожно пыталась придумать, что еще сказать, и в конце концов заявила:

— Тема закрыта.

— Без проблем, — отозвался Ричард.

Я встала. Ричард последовал моему примеру.

— Пойдем дальше гулять? — спросила я.

— Разумеется. Куда направимся?

— Вы обещали показать, где вы будете жить «в другой жизни». Туда и ведите.

— Это недалеко отсюда.

Мы пошли через сад, оставляя позади небольшой пруд, клумбы, все еще расцвеченные — опять это слово! — последними отголосками ушедшего лета.

— Позвольте предположить, — произнес Ричард. — Слово «расцвеченный» здесь уместно?

— Потрясающе, — рассмеялась я. — Вы меня пугаете. Читаете мои мысли, все такое. Но вы хотя бы учитываете то, что думают другие, а это большая редкость.

Сад кончился, и мы оказались на длинной, широкой улице, вдоль которой стояли величественные дома XIX века. Утопающая в зелени, она простиралась далеко на север. Прямо перед нами высились церковь, построенная, должно быть, в эпоху колонистов, и многоквартирный жилой дом, будто сошедший со страниц одного из произведений об «эпохе джаза» Скотта Фицджеральда.

— Значит, вот там вы хотите жить в своей другой жизни? — спросила я, показывая на пентхаус.

— В мечтах. Раньше это был «Ритц». Теперь — апартаменты для супербогатых. Даже в чопорном консервативном Бостоне — где показная роскошь и щеголянье богатством до сих пор считаются дурным тоном, — как и везде в наши дни, крутятся воистину большие деньги. Особенно с учетом того, сколь высока здесь концентрация людей, работающих в открытых фондах и в области био- и информационных технологий.

— Ребята из этих открытых фондов гребут по два-три миллиона долларов в год.

— Минимум два-три миллиона. Те, кто находится на вершине пищевой цепочки, наверняка имеют более десяти миллионов. Невероятно, да?

— Еще более невероятно, что любой из тех, кто не принадлежит к клубу богатых и состоятельных — а я отношу сюда всех с доходом не более двухсот тысяч в год, — едва сводит концы с концами. Я сужу по себе. Последние полтора года, когда Дэн сидел без работы, для нашей семьи были очень тяжелыми в финансовом плане. Ему очень не хочется работать на складе, куда он выходит в понедельник, но у нас появятся лишние триста долларов в неделю… наконец-то вздохнем немного свободнее. Причем не в том смысле, что это даст нам возможность всей семьей поехать на лыжный курорт в Аспене. Нет, мы просто сможем спокойно оплачивать самые насущные расходы. Бог свидетель, я ни в коем случае не завидую чужому успеху и богатству. Я сама выбрала свою профессию, свою работу. Я сама решила остаться в Мэне, где, я знала, заработки невысокие. И я ненавижу жаловаться.

— Ну вот, опять вы извиняетесь. А нужно просто сказать правду. И эта правда такова: сегодня в Америке либо у тебя большие деньги, либо ты просто существуешь. И я сейчас говорю как республиканец, но республиканец, который с детства усвоил, что средний класс может жить вполне прилично; что, если ты учитель, медсестра, полицейский, водитель «скорой помощи», солдат, у тебя есть дом, две машины в гараже, каждое лето ты можешь позволить себе двухнедельный отпуск где-нибудь у озера, можешь дать своим детям высшее образование, не влезая в умопомрачительные долги, спокойно оплачивать ежемесячную медицинскую страховку всей семье и даже дом свой отапливать всю зиму, не опасаясь остаться без средств к существованию. А сегодня что мы имеем? Большинство моих клиентов, даже те, кто имеет постоянное место работы с полной занятостью, вынуждены считать каждый цент… Так что это очень хорошо, что ваш муж нашел работу.

— Хотя от этого он чувствует себя еще более несчастным.

— Лучше быть несчастным, получая зарплату, чем несчастным, не зарабатывая ничего. Конечно, хотелось бы сказать нечто оптимистичное, в духе Хорейшо Элджера. Например: «Если ему не нравится его работа, пусть найдет другую». Но на нашем рынке…

— А то я не знаю. Я вот все думаю, что, может, нам стоит как-то изменить свою жизнь, когда Салли в следующем году поступит в вуз и уедет учиться. Но…

Я не договорила. Не знала, как закончить свою мысль.

— Перемены, — произнес Ричард. — Опять это ужасающе значимое слово.

Мы пошли по Коммонуэлс-авеню. Прежде несколько раз я бывала на этом бульваре и всегда восхищалась им, но как турист, мимоходом отмечающий впечатляющие красоты. Сегодня я стала внимательнее приглядываться к стоявшим вдоль улицы фешенебельным многоквартирным домам и особнякам. Казалось, эта часть Бостона — из эпохи Генри Джеймса, настолько она выбивалась из реалий современной действительности. Может быть, потому что послеполуденное солнце как-то по-особенному освещало старинную каменную и кирпичную кладку. Может быть, виной тому был несравненный осенний убор деревьев, меж которых стояли уличные фонари XIX века. Может быть, из-за того, что Ричард оживленно рассказывал мне историю этой улицы, делился со мной интересными фактами буквально о каждом здании, мимо которого мы проходили… и, судя по тем глубоким познаниям, что он демонстрировал, эти сведения были почерпнуты не минувшей ночью из Интернета, а скорей всего, он много читал об этом историческом районе, ибо ему были известны мельчайшие подробности, свидетельствовавшие о большой проделанной исследовательской работе. Я представила Ричарда в его доме в Бате — в скромном доме, по его словам, на одной из улиц близ судостроительного завода. Наверняка там есть чердачное помещение, в котором он устроил свой домашний кабинет: простенький письменный стол, старое кресло, устаревший компьютер (подобный тому, что стоит у меня дома), который следовало бы заменить еще несколько лет назад, ибо Ричард не производил впечатления человека, тратящего много денег на самого себя. Этот кабинет — его убежище, место, где он может отгородиться от проблем своего явно не самого удачного брака, лишенного теплоты комфортных супружеских отношений, и на время отрешиться от переживаний за своего сына Билли. Здесь Ричард утоляет свою безграничную любознательность. Роется в Оксфордском словаре (наверняка у него многотомник — единственная роскошь, что он себе позволил), читает сборник американской поэзии издательства «Нортон» или путешествует по бескрайним просторам Интернета. Поднявшись в свой чердачный кабинет, Ричард погружается в мир языка и исторических фактов. И возможно, рисует в своем воображении (как и все мы) другую жизнь, помимо той, что мы создали для самих себя.

Перемены. Это вечное неистребимое желание, усиливающее чувство безысходности. Перемены. Ричард прав. Ужасающе значимое слово.

— …это построено по проекту архитектора Олмстеда, — рассказывал Ричард. Мы шли мимо здания, которое он назвал первым аванпостом Гарвардского клуба в Бостоне. — Олмстед больше известен как первый великий ландшафтный дизайнер, создатель парковых зон: Центральный парк в Нью-Йорке, Мон-Руаяль в Монреале. Это здание до сих пор принадлежит Гарварду, но сам клуб перенесли в другое — оно гораздо больше — в миле отсюда, сразу же к северу от Массачусетс-авеню. Этот особняк интересен тем, что по стилю он близок к архитектуре эпохи Регентства, описанной в романах Эдит Уортон «Обитель радости» и «Век невинности». Хотя Олмстед и Уортон были современниками.

— Вы хорошо знаете этот бульвар.

— Я же говорил, что планирую поселиться здесь в своей другой жизни.

— Где именно?

— На следующей улице отсюда. Юго-западный угол Дартмут-стрит и Коммонуэлс-авеню.

— Хорошо, когда знаешь, что ждет тебя после смерти.

— Другая жизнь не значит загробная, — заметил он.

— И когда же начнется ваша другая жизнь?

— Это вечный вопрос.

— Или не вечный, если принять во внимание, что жизнь — явление временное, — возразила я.

— Вы верите в «загробную жизнь»?

— Я знаю, что вера и доказательство — понятия противоположные. А это значит, что всякие верования — особенно религиозные — основаны на признании некой сюжетной линии, которую, хоть она и обнадеживает, осмыслить очень трудно. С другой стороны, если мне завтра скажут, что у меня рак четвертой степени, возникнет ли у меня соблазн попросить Иисуса Христа быть моим Спасителем? Как бы мне ни хотелось думать, что после смерти есть еще что-то, поверить в это я просто не могу. Собственный скепсис меня, конечно, печалит. Но я долго ломала голову над этим вопросом и в конце концов пришла к заключению, что есть только эта жизнь. А вы?

— У меня двоякое мнение на этот счет. Я знаю нескольких очень ревностных христиан, которые абсолютно убеждены, что, как только они уйдут из жизни, святой Петр вручит им ключи от раздевалки и полотенце. Я ничего не имею против тех, кто в это верит, ибо главная функция религии — уменьшить страх перед смертью. Но… в общем, я читал, что Стив Джобс, умирая от рака, признался одному своему близкому другу, что, сколь бы его ни завораживали все мистические и спиритические представления о потустороннем мире, его не отпускает мысль, что смерть — это как выключение всех его компьютеров. Нажал кнопку — и темнота.

— Как ни странно, в этом есть некоторое утешение, да? Отключение сознания. Компьютер гаснет. Навсегда.

— Проблема в том, что мы — единственные существа, наделенные сознанием в полном смысле этого слова. Существа, способные испытывать чувство вины, сожаление. Скажем, если ты достигаешь конца жизни…

— …с пониманием того, что не жил по-настоящему?

Мы остановились на углу Коммонуэлс-авеню и Дартмут-стрит перед четырехэтажным домом из красновато-коричневого песчаника. На стенах — налет копоти, но, судя по парадному входу и ставням на окнах, само здание поддерживали в хорошем состоянии. Оно выглядело гораздо скромнее, чем другие более пышные особняки и фешенебельные многоквартирные дома на этой улице, но все равно производило очень приятное впечатление. На железной ограде, отделяющей дом от улицы, висело объявление о продаже. Под словом «ПРОДАЕТСЯ» текст, написанный шрифтом поменьше, извещал потенциальных покупателей о том, что на продажу выставлена двухкомнатная квартира, «овеянная духом бесподобного очарования Старого Света».

— Значит, это здесь? — спросила я.

— Третий этаж, вон те три окна, выходящие на улицу.

Окна были большие, что свидетельствовало о высоких потолках.

— Милое местечко, — сказала я.

— Две недели назад я тайком уехал в Бостон, чтобы осмотреть эту квартиру. Просторная, много света, воздуха. Отличный паркетный пол. Гостиная на всю длину здания. Большая спальня. В гостиной есть альков, где можно устроить маленький кабинет. Ванная и кухня не очень современные. Но риэлтор сказал, что можно поторговаться. Начальная цена — триста пять тысяч, но в прошлом году у продавцов сорвалась сделка, а они хотят побыстрее продать эту квартиру, и если я смогу заплатить двести шестьдесят пять наличными, она моя.

— А у вас есть такие деньги?

— Вообще-то есть. Я из тех рачительных экономов, которые ежегодно откладывают двадцать процентов от своего чистого дохода. На моем счете в банке примерно четыреста тысяч. Адвокат, с которым я консультировался в Портленде — Бат — слишком маленький городок, чтобы там с кем-то можно было обсуждать дела о разводе, — сказал мне, что если я оставлю Мюриэл дом в Бате, она будет не вправе претендовать на мои накопления. А у меня здесь есть один клиент, строитель из Дорчестера, и он сказал, что мог бы оборудовать стильную ванную и элегантную кухню, сделать косметический ремонт, отциклевать и заново покрыть лаком паркет всего за тридцать пять штук. После покупки квартиры, уплаты налогов и прочих расходов у меня на счете в банке еще осталось бы семьдесят пять тысяч.

— Но главное, вы бы жили здесь, где всегда хотели жить.

— Именно. Я даже мог бы перенести сюда большую часть своего бизнеса и, возможно, нанять кого-то в свое агентство на место Мюриэл… хотя, зная Мюриэл, я уверен, что она, скорей всего, настоит на том, чтобы остаться, дабы зарплату получать и не сидеть без дела… Что меня вполне устраивает. Она — компетентный работник.

— И когда вы переезжаете?

Я увидела, как плечи Ричарда напряглись, он плотно сжал губы.

— В жизни не все так однозначно, вы не находите? — спросил он.

— Пожалуй. Просто, раз уж вы все просчитали…

— У кого-нибудь когда-нибудь получалось «все просчитать»?

Я улыбнулась.

— Впрочем, вы абсолютно правы. На этот раз я действительно хочу сделать ход… сколь бы неприятно и отвратительно это ни было.

— Все мои разведенные знакомые в один голос утверждают, что особенно тяжело было решиться на развод. Но стоило им со своими супругами разбежаться в разные стороны, они удивлялись, почему не сделали этого гораздо раньше. Однако, по-моему, мой комментарий не к месту.

— Может, мысль о разводе тоже приходила вам в голову? — предположил он.

Теперь я напрягла плечи и поджала губы.

— В жизни не все так однозначно… как вы сами сказали.

— Пожалуй, теперь я переступил черту дозволенного.

— Значит, мы квиты. Честно говоря, я была бы рада оказаться на вашем месте.

— Простите, что нагрузил вас финансовыми подробностями сделки. Чистейшая глупость с моей стороны.

— Но ведь вы рассказываете все это мне потому, что до сих пор пытаетесь понять, способны ли пойти на такой шаг… Естественно, вас гложут сомнения. И я бы мучилась сомнениями, будь я на вашем месте, ведь это важное решение.

— Вы правы, но лишь отчасти. Рассказываю я вам все это еще и потому, что никто, даже мой самый близкий друг, капитан полиции, не знает о моих планах. И потому, что я могу быть с вами откровенным. И… а откровенничать с женщиной… в общем, в этом у меня мало опыта.

Я коснулась его руки:

— Спасибо за вашу откровенность.

Он накрыл мою ладонь своей:

— Это я должен вас благодарить.

— И я тоже вам глубоко признательна.

— За что?

— За то, что заставили меня раскрепоститься. На работе все считают, что я слишком сдержанна. Я со всеми любезна, со всеми поддерживаю профессиональные отношения и всегда осмотрительна. Дэн часто говорит мне то же самое: я скрытна, необщительна.

— Для меня это новость, — сказал Ричард, не выпуская моей руки.

— Вы меня еще не знаете.

— За несколько часов о человеке можно узнать очень много.

— Вот и я теперь знаю, что вы намерены купить эту квартиру.

Убрав руку с моей ладони, Ричард глянул на верхние этажи красновато-коричневого дома и, понизив голос почти до шепота, произнес:

— Надеюсь, так и будет.

«Почему должно быть иначе?» — хотела спросить я, но сдержалась и вместо этого просто сказала:

— Я тоже на это надеюсь.

Ричард снова обратил на меня свой взгляд:

— Итак… есть какие-нибудь мысли по поводу того, что нам делать дальше? То есть если, конечно, вы хотите…

— …продолжить прогулку? Нет, я хочу покинуть элегантную Коммонуэлс-авеню, вернуться в свой мерзкий отель и пойти на пятичасовой семинар об усовершенствованных методах колоноскопии… хотя сама я колоноскопию не делаю.

— Зато звучит так романтично.

Я рассмеялась, потом сказала:

— Если вы не против, я хотела бы теперь посетить музей или художественную галерею, ведь дома такой возможности у меня нет. И я предпочла бы посмотреть то, что не смогу увидеть в Мэне. Слышали про ИСИ?

— Новое здание на набережной?

— Точно. Я читала статью о нем в каком-то журнале. Институт современного искусства. Современный, авангардный, потрясный. И с видом на залив.

— Где конечно же полно людей в черном — современных, авангардных, потрясных.

— Ну… заодно поглазеем на местную городскую богему.

— Вы в вашем наряде прекрасно впишетесь в их среду.

— А вы, думаете, не впишитесь?

— Я в моем наряде буду смотреться там как самый занудный…

— Измените свой внешний вид, — сказала я, снова брякнув, не подумав.

— Что? — спросил он, глядя на меня в замешательстве.

— Измените. Коварный глагол, да? Если вам не нравится ваш наряд, смените его.

— И как вы себе это представляете?

— А вы как думаете?

Ричард поразмыслил с минуту. Потом сказал:

— Безумная идея.

— Но вы ведь ее не отвергаете?

— Что ж… «Изменить» рифмуется с «удивить». А удивить — значит…

— Может, это вовсе не так удивительно, как вам кажется.

Глава 5

Синонимы слова «наугад»: неумышленно, необдуманно, непроизвольно, невзначай, наобум, случайно.

Случайно. По воле случая. Как, например: события постепенно приняли новый, непредвиденный, непредсказуемый оборот. Вот так же произошло и мое знакомство с Ричардом. Нас с ним свел случай. А потом мы случайно еще раз встретились с ним в кинотеатре. И договорились пообедать вместе. А обед плавно перетек в совместную прогулку, то есть дальнейшие события, как и все, обусловленные случайным стечением обстоятельств, стали развиваться по непредусмотренной траектории. И то, что мы с Коммонуэлс-авеню пришли на Ньюбери-стрит, — это тоже абсолютно алеаторное стечение обстоятельств… хотя алеаторность подразумевает намеренную случайность, поэтому, пожалуй, это наиболее верный синоним для характеристики сложившейся ситуации. Ибо в основе случайности все равно лежит выбор. А это, в свою очередь, означает, что у каждой случайности есть определенный подтекст, но этот подтекст проявляется лишь благодаря цепной реакции, когда одно событие влечет за собой другое. Вот и нас такая цепочка якобы случайных событий привела в исключительно элегантный, стильный квартал Бостона — на Ньюбери-стрит, где мы только что остановились перед витриной салона (ибо это явно не «магазин»), торгующего очками.

— И как называется это место: оптика, линзы, магазин офтальмолога, очечная лавка? — спросила я.

— Пожалуй, просто «Очки»… чего уж тут мудрить…

— И то верно, раз здесь продают очки.

— По-моему, мне здесь не место, — сказал Ричард. — Посмотрите на продавца.

За прилавком стоял обритый наголо мужчина с ультрамодным пенсне на носу и большими круглыми черными серьгами в ушах.

— На вид вполне дружелюбный, — заметила я.

— Ага, из Берлина двадцатых. Такой посмотрит на меня…

— И увидит потенциального покупателя. Все, прекратите дергаться и просто…

Я открыла дверь и буквально впихнула его в салон. Продавец поприветствовал нас отнюдь не с холодной надменностью, а очень даже радушно.

— Полагаю, судя по тому, что жена втолкнула вас сюда, вы не очень настроены примерить на себя новый стиль.

Ричард не поправил его относительно «жены». Но и не стушевался от того, что продавец заметил его смущение.

— Вы правы, — подтвердил он. — Я существую вне стилей.

Продавец — на прилавке перед ним стояла именная табличка: «Гэри: Оптометрист» (неужели есть такое слово?) — заверил Ричарда, что он «здесь среди друзей», и затем живо приступил к своим обязанностям. За полчаса, избавив Ричарда от смущения, Гэри заставил его примерить разные виды оправ. Быстро сообразив, что его клиент понятия не имеет, как он хочет выглядеть в очках, Гэри стал показывать Ричарду всевозможные комбинации. Объяснил, что следует принять во внимание цвет кожи, волос и овальный контур лица Ричарда, сообщил, что, резкие геометрические формы придадут ему, «пожалуй, излишне строгий вид…», и убедил не возвращаться к металлическим оправам («они грубоваты, как вы считаете?»). В результате Ричард остановил свой выбор на оправе чуть овальной формы коричневатого цвета — стильной, но не броской. И она мгновенно преобразила его. Вместо нескладного страхового агента передо мной стоял элегантный профессор. Ученый муж. Мыслитель.

— Ну как? — спросил Ричард, которому явно нравился тот образ, что он видел в зеркале. Однако он нуждался в моем одобрении.

— Вы в них бесподобны, — ответила я.

— Если ваш окулист в Бате по телефону продиктует мне ваш рецепт, готовые очки вы сможете забрать уже через час.

Удача была на нашей стороне: окулист в Бате сумел отсканировать рецепт на очки и переслать его Гэри. Мы снова вышли на Ньюбери-стрит.

— Теперь давайте поищем для вас кожаную куртку, — предложила я.

— Мне как-то не по себе, — признался Ричард.

— Потому что я раскомандовалась?

— Вы не командуете. Просто умеете убеждать.

— Но, как коммивояжер, вы, конечно, знаете, что уговорить можно лишь того, кто хочет, чтобы его уговорили.

— А я конечно же хочу, чтобы меня уговорили?

— Я не стану отвечать на этот вопрос.

— Четыреста долларов за одни очки. Никогда бы не подумал…

— Что?

— …что я способен так бесшабашно идти на поводу у своих прихотей.

— Очки — не прихоть.

— Фирменные — прихоть.

— Дайте угадаю: отец вам говорил…

— И отец, и мать считали каждый цент. И, да будет вам известно, я женился на женщине, которая тоже уверена, что бережливость — одна из главных, самых важных добродетелей. И поскольку она еще и мой бухгалтер и имеет доступ к выпискам по всем моим кредитным картам…

«Она вам не мать», — хотела сказать я, с изумлением думая про себя, почему многие мужчины обращают своих жен в матерей, а многие женщины охотно соглашаются играть эту уничижительную роль. Эта мысль навела меня на другую: Дэн в минуты раздражения вел себя со мной так, будто я и есть та самая недовольная женщина, которая вырастила его и всегда давала ему понять, что он ее разочаровывает. Зная, что он с детства вынашивает в себе обиду на мать, я всегда старалась воздерживаться от критики в его адрес. Однако с тех пор, как Дэн остался без работы, он постоянно отводил мне роль своей матери. Роль, которую я не хотела играть.

— Когда она увидит ваши фирменные очки, — произнесла я, — скажите ей…

— …мне нужны были новые очки… и, кстати, я переезжаю в Бостон.

— Решительно и бесповоротно, — рассудила я.

— Так где мы будем искать кожаную куртку?

Мы прошли несколько кварталов с большими фирменными магазинами. В витрине «Берберри» висела сногсшибательная черная кожаная куртка, наверно, во вкусе современной байронической личности… и стоила она, судя по цифрам на ценнике, более двух тысяч долларов.

— Даже будь у меня такие деньги, не думаю, что я стал бы носить эту куртку, — сказал Ричард. — Очень уж в стиле Эррола Флинна.

В одном из следующих магазинов он обратил внимание еще на одну куртку, которая, на его взгляд, как он интересно выразился, была «несколько в стиле Лу Рида».

— Вы знаете Лу Рида? — спросила я.

— Лично? Нет, страховой полис он у меня не оформлял. А вот «Трансформер» — отличный альбом. Не могу сказать, что я отслеживал его музыкальную карьеру после выхода «Нью-Йорка». Мюриэл не поклонница «Велвет андерграунд», ей всегда больше нравился Нил Даймонд…

Ричард Коупленд — тайный подражатель манхэттенского полусвета! Или, может быть, просто поклонник. Неудивительно, что он стремится избавиться от своего наряда гольфиста, который не снимает вот уже много лет. Как и тот костюм, в котором я впервые увидела его у стойки регистрации в отеле. Унылый стиль. Так, несомненно, одевался его отец. Униформа американского бизнесмена пуританских правил. Одежда — это язык. А нам так часто не нравится язык, на котором мы заставляем себя говорить. Например, я сама. В больнице моя повседневная форма — белый лабораторный халат. Дома и по городу, в Дамрискотте, я всегда хожу в спокойных неброских нарядах. Но в моем шкафу есть несколько вещей, изобличающих другую сторону моей натуры, — например, моя кожаная куртка, черный европейский плащ, что сейчас на мне, и даже восхитительная мягкая фетровая шляпа, которую я купила в магазине винтажной одежды во время поездки в Берлингтон. Но в этих вещах, включая пару черных замшевых ковбойских сапог, на которые я наткнулась на одной домашней распродаже (они идеально мне подошли — и стоили всего $15), я показываюсь на людях крайне редко. Если б я в своем городе вышла на улицу одетая так, как сейчас, никто бы ничего не сказал — так повелось в Мэне. Но мой наряд не остался бы незамеченным, и за моей спиной тотчас бы начались пересуды. Так что свой гардероб в стиле Левобережья[39] я обычно держу под замком и достаю его лишь в тех случаях, когда еду в Портленд на какое-нибудь культурное мероприятие. А недавно, когда, собираясь с Люси на концерт джазовой музыки, я надела черную куртку и замшевые сапоги, моя дочь этот вечерний туалет прокомментировала следующим образом:

— Видок у тебя хипповый. На маскарад, что ли, собралась?

Мне хотелось ответить ей, что, говоря по чести, я вообще предпочла бы одеваться в таком стиле, но меня сдерживают нравы провинциального городка и мое собственное врожденное чувство благопристойности (которое в минуты раздражения на саму себя я считаю формой трусости). Теперь я видела, как Ричард испытывает чувство неловкости и пытается это скрыть — мы как раз зашли в очередной дорогой бутик в поисках кожаной куртки, которую он так боялся носить, — и мне невольно пришло в голову: он тоже держит в тайне многое из того, что хотел бы выразить. И когда в магазине, торгующем модной одеждой в военном стиле, он стал разглядывать искусственно состаренную темно-коричневую куртку типа той, что носили военные летчики в 1940-х годах (смотрелась она очень стильно), я поняла, что он пытается представить себя в ней.

— Вот ваша куртка, — сказала я.

— Дома на меня будут коситься.

— И я не ношу этот плащ в Дамрискотте, потому что боюсь того же. Но вы ведь все равно скоро переедете в Бостон.

Ричард примерил куртку. Они пришлась ему впору, сидела великолепно, но плохо сочеталась с его голубой рубашкой на пуговицах. Поэтому я подошла к прилавку, на котором лежала стопка элегантных рубашек из плотной ткани. Прикинув, что Ричард, наверно, носит размер 50–52, я выбрала черную рубашку с маленькими металлическими пуговками на карманах.

— Черная? — с сомнением в голосе произнес Ричард, когда я протянула ему рубашку. — Не слишком ли радикально?

— Она будет хорошо гармонировать с курткой, особенно если вы подберете к ней и черные джинсы.

— Я в жизни не носил черного.

— Но наверняка хотели. Лу Рид, все такое.

— Я седой, невзрачный, скучный тип, чтоб носить…

— Вы самый интересный человек из всех, кого мне доводилось встречать за…

Когда последний раз я встречала столь интересного человека?

— Вы снова мне льстите, — сказал он.

— Нет, говорю как есть. Так, а теперь… мне нужно знать ваш размер талии и длину брюк.

— Джинсы я сам возьму.

— Нет уж… я выберу, а вы, если не понравится, забракуете.

— Талия — тридцать четыре, как ни стыдно это признавать…

— У Дэна — тридцать шесть. А длина?

— Тридцать два. Но вы и вправду думаете, что в черных джинсах с черной рубашкой я буду смотреться…

— Как? Слишком круто?

— Или нелепо.

— А вы примерьте, а потом сами скажете мне, нелепо или как?

Я нашла полки с джинсами, выбрала черные «Левисы» нужного размера, дала их Ричарду и показала в сторону примерочной. Когда он направился туда, я вдогонку спросила, какой у него размер обуви.

— Десять с половиной. Только, право, я чувствую себя…

— Если вы себе не понравитесь, никто не заставит вас это носить. Но примерить-то можно?

В одном из углов магазина, увешанном плакатами периода Первой и Второй мировых войн с призывами вступать в армию, я увидела пару черных ботинок — на шнурках, по щиколотку, из зернистой кожи, стильных, но не эпатажных — нужного размера. Я принесла их в примерочную, постучала в кабинку, где переодевался Ричард, и просунула ботинки в большую щель между полом и нижним краем дверного полотна.

— Эти, возможно, подойдут, — сказала я.

— Тоже черные, — отозвался голос из кабинки.

— И что в этом плохого? Позовите, когда будете готовы.

Минутой позже из кабинки вышел совершенно другой человек. Ричард снял свои очки, которые скоро собирался заменить. Эффект, усиливаемый новой одеждой, был потрясающий. Джинсы, черная рубашка и черные ботинки сидели идеально. И кожаная куртка изумительно гармонировала с остальным его нарядом, хотя съемный меховой воротник несколько выбивался из общего ансамбля, напоминая о военных фильмах 1940-х годов, в которых действие разворачивалось на восточном фронте. Не считая этой пустячной детали, вся остальная одежда словно была сшита специально для него. Он сразу помолодел лет на десять. Избавившись от своей бухгалтерской униформы и невзрачных очков в массивной металлической оправе, доминировавших на его лице, Ричард мгновенно будто бы приобрел другое «я». Теперь он был похож на профессора английского языка и литературы, которого абсолютно не смущает его возраст. Я встала рядом с Ричардом и стала разглядывать наше отражение в зеркале — мы оба были одеты, как модная супружеская чета, проживающая в большом городе, — и в голове у меня вертелась лишь одна мысль: почему я многие годы одеваюсь в безликом, невыразительном стиле? И самое противное: я поняла, что никто не заставлял меня следовать этому стилю — только я сама.

— Ну… — произнес Ричард, рассматривая нас в зеркале.

— Что скажете?

— Неплохо.

— К чему такая сдержанность?

— Ладно, скажу честно: мне нравится. Хотя такой мой вид меня пугает.

— Вот и мне тоже нравится мой нынешний вид, но мне и в голову никогда не придет пройтись в таком наряде по центральной улице Дамрискотты.

— Ну, если вы думаете, что я смогу ходить так по Бату…

— Думаю, сможете. Уверена, ваши клиенты и соседи одобрят ваш новый стиль.

— В таком случае, почему же вы у себя дома не одеваетесь так, как вам нравится?

— Я только что задавала себе тот же вопрос. Может быть, так и поступлю… если наберусь смелости.

— У меня та же проблема.

— Сейчас вы внешне совсем другой человек.

— А вы еще прекраснее, чем вчера.

Я покраснела. И одновременно, не отдавая себе отчета, взяла его за руку и переплела его пальцы со своими. Мы не повернулись лицом друг к другу. Говоря по правде, мы оба нервничали, и это было заметно: ладонь его, как и моя, была влажной. Однако он не отнял своей руки. Напротив, стиснул мои пальцы. Глядя в зеркало, мы видели себя держащимися за руки и совсем не похожими на ту женщину и на того мужчину, какими мы были двадцать четыре часа назад.

— Эй, ребята, вы клево смотритесь.

К нам обращалась одна из продавщиц. В голосе ее сквозило изумление, на губах играла удивленная улыбка, словно она хотела сказать: эй, ребята, вы клево смотритесь… но на самом деле я говорю это, чтобы польстить вам, потому что вы годитесь мне в родители. Мы тотчас же разжали ладони, словно два виноватых подростка, которых застигли в компрометирующих позах. Девушка тоже это заметила и уже более сдержанным тоном добавила:

— Извините, если помешала.

— Вы не помешали, — невозмутимо произнес Ричард. Вновь взяв меня за руку, он сказал продавщице: — Я хотел бы все это сразу надеть.

— Без проблем, — ответила девушка. — Как только будете готовы, я просто срежу все ярлыки. И на куртке есть магнитная бирка, которую нужно снять.

Продавщица удалилась.

— Ловко вы ее заткнули, — с улыбкой заметила я.

— Иногда я умею проявлять решительность. И кстати, о решительности: я намерен всю свою старую одежду выбросить в ящик первого же магазина «Доброй воли»,[40] что мне попадется.

Теперь я сжала его руку:

— Вот это правильно.

Наконец мы все-таки повернулись друг к другу лицом.

И вдруг…

Бип.

Мой сотовый оповещал, что меня ждет сообщение. Меня кольнуло чувство вины. Я выпустила руку Ричарда, но не решалась достать телефон. Ричард мгновенно оценил ситуацию. Не желая ставить меня в неловкое положение, он сказал:

— Пойду к продавщице, пусть снимет ярлыки. Жду вас у выхода.

Ричард пошел искать продавщицу, а я достала телефон и прочитала сообщение: «В гараже полный порядок. Люблю. Дэн».

Черт меня дернул достать этот проклятый мобильник, с сожалением думала я. Сблизилась с мужчиной, с которым только вчера познакомилась. Хожу с ним по магазинам, покупаю ему одежду. Беру его за руку…

О господи, сокрушаюсь, как двенадцатилетняя девчонка.

Да, я понимала, что послание Дэна — это еще одна попытка с его стороны загладить свою вину. Отчего почувствовала угрызения совести. Но… но… «люблю» он написал впервые за… я уже и не помнила, когда он последний раз говорил или писал нечто подобное. И сам факт, что он написал не «люблю тебя». Просто «люблю»… так добрые друзья заканчивают свои письма, посылаемые по электронной почте. Вот если бы он открыто признался мне в любви…

В то самое мгновение, когда я читала его сообщение из шести слов, что-то во мне перевернулось. Поразительно, как одна пустячная деталь — отсутствие местоимения, которое мой муж не счел нужным написать после столь значимого слова, — может внезапно все изменить. Странно, да? И самое печальное: ведь он пытался быть любящим мужем. Но его действия лишний раз подчеркнули, что он не способен искренне общаться со мной, тем более по моему настоянию изменить свой стиль одежды.

«Рада, что в гараже порядок. Спасибо. Не выползаю с отупляющих семинаров. Надеюсь, вечером ты отдохнешь. До завтра. Л ххх».

Сначала перед своим инициалом и бессодержательными иксами я написала «Я люблю тебя», но потом стерла эту фразу. Мне больше не хотелось признаваться в том, чего я не чувствовала.

Отправив сообщение, я сделала то, чего прежде никогда не делала. Выключила телефон. Если Бен или Салли напишут мне — а с учетом того, что сегодня суббота, скорее уж можно увидеть звездопад над парком Бостон-коммон, — их послания вполне могут подождать до завтра. Если нужно срочно связаться со мной, Дэн знает телефон гостиницы, где проходит конференция; мне передадут сообщение, когда я вернусь в отель. Но разве я когда-нибудь получала срочные сообщения от Дэна или Салли? Даже когда Бен переживал свой психологический кризис — когда с ним случился нервный срыв (если уж говорить точно), — информацию об этом мы получили лишь спустя несколько дней после того, как его нашли мокнущим под деревом.

Нет-нет, не надо о грустном. Что ты делаешь? Пытаешься захламить этот сказочный день — эти совершенно непредвиденные мгновения — всякого рода ненужным грузом. Ведь ты, хоть больше тебя и не гнетет чувство вины, все еще не уверена, что вправе держать этого мужчину за руку.

Вернее, ты не знаешь, как относиться к тому, что встретила такого образованного, вдумчивого и любознательного мужчину, который принимает тебя всерьез и которому, похоже, искренне интересно твое восприятие мира.

И которого ты, в свою очередь, находишь привлекательным.

Он сказал, что ты прекрасна. Когда-нибудь кто-нибудь говорил тебе, что ты прекрасна?

К тому времени, когда я убрала свой телефон, Ричард вернулся к примерочной.

— Она срезала с вещей ярлыки, — доложил он. — А я попросил ее отдать всю мою старую одежду на благотворительность. Она пообещала, что по дороге домой положит ее в ящик магазина «Доброй воли».

— Я бы не очень рассчитывала на ее обещания. На скаута она не похожа.

— Что ж, если она просто выбросит мою одежду в мусорный бак на заднем дворе, это будет на ее совести.

Покинув магазин без пакетов — Ричард снова был в своих старых очках («Без них я не вижу и на четыре шага вперед»), — мы направились к салону оптики, находившемуся отсюда в двух кварталах. Я глянула на часы. Почти четыре. На Ньюбери-стрит царило оживление. Этот идеальный осенний денек пригнал на эту идеальную улицу викторианской Новой Англии толпы народа. И что особенно меня поразило, так это множество довольных, радостных лиц. Да, нам встретилась одна супружеская чета — им было едва за тридцать — с маленьким ребенком в коляске, ругавшаяся между собой из-за своего отпрыска. А еще мимо нас торопливо прошла женщина — примерно моего возраста — с заплаканным лицом. Какое у нее горе? Ричард тоже обратил на нее внимание, сказав:

— Как любил поговаривать мой нелюдимый отец: стоит выйти на улицу, всюду натыкаешься на одни несчастья.

— Даже в такие славные деньки, как этот.

— Особенно в такие славные деньки, как этот.

— Значит, если б я сказала вам: «Посмотрите, какие счастливые вокруг люди», вы бы ответили?..

— Да благословит вас Господь за ваш оптимистичный взгляд на человечество.

— Но если жить без надежды… — начала я.

— Послушайте, вы только что уговорили меня сменить имидж… — Правой рукой он провел сверху вниз по своей фигуре, показывая на новый наряд, и добавил: — Значит, я еще на что-то надеюсь, не так ли?

Он взял меня за руку, переплел свои пальцы с моими. В этот момент мне так захотелось, чтобы он привлек меня к себе и поцеловал. Ричард стиснул мою руку, и я поняла, что он тоже хочет этого. Но, конечно, я бы занервничала и запаниковала, если б он обнял меня прямо здесь, посреди людского потока на Ньюбери-стрит. Ибо, согласившись на этот поцелуй, я перешагнула бы рубеж, который никогда даже не думала переступать. Вернее, так: разумеется, в особенно сложные моменты я представляла себе жизнь без Дэна. Разумеется, бывали мгновения, когда, увидев в каком-нибудь книжном обозрении фотографию особенно симпатичного и явно умного прозаика лет тридцати пяти или тридцати шести, я мечтала провести с таким мужчиной страстную ночь любви. Но… между помыслом и поступком падает тень. Это — день фантазий, который ничто не связывает с подлинной действительностью.

Но потом я почувствовала, как мои пальцы крепче стиснули руку Ричарда. Мы обменялись многозначительными взглядами, которые выразили все наши чувства и желания. Однако я заметила в глубине его глаз нерешительность и страх. И все же он не выпускал моей руки, пока мы шли к магазину оптики.

— Ну и ну, да вас просто не узнать! — воскликнул «оптометрист» Гэри, когда Ричард приблизился к прилавку. — Одежда — лицо человека, а вы, как я посмотрю, сегодня настроены на перемены. Браво!

Ричард отреагировал нервной улыбкой.

— Ну и последний штрих к вашему новому образу…

Ричард растерянно посмотрел на поднос, на котором лежали его новые очки. Я положила руку ему на плечо, спросила:

— Все нормально?

— Да, конечно, — подтвердил он, тщетно пытаясь скрыть свое смущение.

Гэри тоже заметил его замешательство.

— Позвольте, сэр, — произнес он, протягивая руку к лицу Ричарда, чтобы снять с него старые очки.

Ричард непроизвольно отшатнулся, словно никак не мог решиться на то, чтобы расстаться с этим последним напоминанием о его прежнем имидже. Но Гэри, будто предвидя его реакцию, ободряюще взял его за плечо и быстро снял с него массивные «авиаторы». Потом протянул ему поднос:

— Примерьте, сэр.

Ричард взял новые очки, медленно поднес их к своему лицу. Переживает, что, как только он наденет эти новые очки, его внешнее перевоплощение будет завершено? Или, как и я, нервничает от того, что слишком близко подошел к черте, которую никогда не переступал за годы своего неудачного брака?

Неудачный брак. Какая бесцеремонная оценка. Хотя, в общем-то, я имела в виду и собственную семейную жизнь, которую вела уже много лет.

Надев очки, Ричард не стал смотреть в зеркало, что стояло перед ним. Он повернулся ко мне. Как и раньше, когда он первый раз примерял эту оправу, я невольно отметила, что эти очки идеально ему подходят. В них он производил впечатление уравновешенного, практичного ученого мужа. А вместе с кожаной курткой, черными джинсами, черной рубашкой…

— Великолепно, — похвалила я.

— Серьезно? — уточнил Ричард.

— Мадам говорит истинную правду, — подтвердил Гэри.

Аккуратно взяв Ричарда за плечо, он мягким, ненавязчивым движением повернул его лицом к большому, доходящему до пола зеркалу. Наблюдая за тем, как Ричард разглядывает себя, я невольно вспомнила, как утром сама рассматривала себя в зеркале гостиничного номера: со страхом — из-за того, что отказываюсь от своего повседневного имиджа; с удовольствием — видя, что становлюсь личностью, какой всегда воображала себя. Ричардом владели те же чувства. Старый образ, новый образ. Я знала, как это мучительно и трудно целиком сбросить с себя все то, что по твоему собственному выбору олицетворяло твое «я». Можно одеваться по-другому. Можно полностью изменить свою наружность. Но есть путы, от которых не освободиться.

Ричард, наверно, с минуту рассматривал себя в зеркало, и я инстинктивно поняла, что сейчас лучше ничего не говорить. Гэри тоже молчал из деликатности, ибо, как и я, он видел, что Ричард пытается избавиться от боязни, охватившей его, едва мы вошли в салон. И в течение этих долгих шестидесяти секунд я наблюдала, как с лица Ричарда исчезает страх, плечи его распрямляются и губы раздвигаются в едва заметной улыбке.

— Спасибо, — наконец произнес он.

В этот момент я краем глаза увидела Гэри, и мне стало ясно, что он только теперь сообразил, что мы с Ричардом никакие не муж и жена, что у него на глазах произошло нечто, имеющее для нас огромное значение.

— Поздравляю, сэр, — только и сказал он, более чем к месту.

Спустя несколько минут мы уже снова были на Ньюбери-стрит.

— Готовы потолкаться среди стиляг в ИСИ? — спросила я.

— Мне все равно кажется, что я буду выделяться…

— Поверьте, вы гораздо утонченнее и эрудированнее, чем вся эта модная публика.

Мы обменялись улыбками.

— Пожалуй, пешком отсюда далековато, — сказал он.

— Нам нужно в Южный Бостон, на набережную. Музей, наверно, закрывается в шесть.

Мы оба глянули на свои часы. Почти половина пятого.

— Тогда на такси.

Нам повезло: одно такси как раз проезжало мимо нас. Ричард остановил его. Не прошло и минуты, как мы уже ехали по Бойлстон-стрит, минуя несколько отелей высшей категории, длинный ряд высоких офисных зданий, построенных в XIX веке, театр, который, по словам Ричарда, теперь принадлежал какому-то колледжу исполнительского искусства. Он начал объяснять, что еще двадцать лет назад на этой улице во всей красе блистали остатки бостонского квартала красных фонарей, больше известного под названием «Зона боевых действий»: наркоторговцы, порнокинотеатры, проститутки. Теперь это просто аккуратненький театральный район. И хотя ныне атмосфера здесь более приятная, говорил Ричард, «меня не покидает ощущение, что сегодня мы санируем буквально все, в результате города теряют свое лицо… впрочем, я не большой знаток реалий жизни больших городов».

— Вы правы, — согласилась я. — В студенческие годы я пару раз ездила в Нью-Йорк вместе с тогдашним своим парнем. Даже в конце восьмидесятых на 42-й улице, в Адской кухне и в Ист-Виллидж все еще царил дух этакой непотребной эпатажности, и нам это жутко нравилось. Ведь в Мэне ничего подобного мы не видели. Потом я приехала еще как-то раз… 42-я улица выглядела как обычный торгово-развлекательный район в любом крупном городе страны. А сам Нью-Йорк — хоть он по-прежнему производил сильнейшее впечатление, — казалось, утратил присущие ему пронзительность и энергичность. Правда, я никогда там не жила, вообще нигде не жила, кроме Мэна…

— Но дверь-то ведь не закрыта, не так ли?

— Как вы сказали раньше, жить нужно с надеждой. И верить в то, что сумеешь выковать из себя новую личность.

— Разве это не американская мечта? Иллюзия свободы. Поиски верного пути и т. д. и т. п. Не нравится жить в Мэне, садись в машину и вперед. Через пару тысяч миль окажешься где-нибудь в Новом Орлеане — и начинай новую жизнь.

— Вы когда-нибудь совершали нечто подобное? — спросила я.

— Только в мечтах. А вы?

— С Дэном мы лишь однажды выезжали за пределы страны. А до этого с другим человеком я провела пару недель в Центральной Америке.

— С неким Эриком?

— Вот и китайский квартал… — сказала я, быстро сменив тему разговора.

Мне вспомнился 1989 год, ресторанчик неподалеку отсюда, где Эрик признался мне в любви, сказал, что он мой навеки. Это был летний вечер. Жара под тридцать градусов. Ресторанчик восхитительный — немного неопрятный, душноватый, но потрясающе самобытный. И мы вдвоем так крепко держимся за руки, будто боимся потерять равновесие. В то время нам было по девятнадцать лет, но мы знали…

— Вам плохо? — спросил Ричард.

— Нет, все нормально, — солгала я.

Ричард, желая подбодрить меня, коснулся моей руки, но я ее отдернула. Не резко, но вполне решительно, ясно давая понять, что не настроена на дальнейшее сближение. Я похожу с ним по галерее, думала я, может, там же выпьем кофе, потом я извинюсь и вернусь в гостиницу. Но почему вдруг я стала воздвигать вокруг себя стену? Потому что он упомянул Эрика. А всякое напоминание об Эрике придает рельефность всему, чем не стала моя жизнь после тех сказочных двух лет в конце восьмидесятых. И потому что я спрятала глубоко в душе ту часть моего прошлого, заперла ее так тщательно, что даже малейший намек на то время отправляет меня в свободное падение.

Прислушайся к себе, не отталкивай его.

Просто я не в состоянии совладать с нагромождением обстоятельств, что выворачивают мою душу наизнанку.

Хочешь на прямоту? Так слушай: ты не в силах принять тот факт, что он идеально подходит тебе. И ты ему идеально подходишь.

Но я замужем. Я связана обязательствами. И я не могу…

Измени ситуацию.

Я опустила лицо в ладони. Подавила всхлип. Ричард положил руку мне на плечо. Я ее стряхнула. А потом заплакала. На этот раз я повернулась и уткнулась головой ему в плечо. Он крепко обнял меня и не отпускал, пока я боролась со слезами. Когда мои рыдания стихли, он поступил очень мудро. Предложил:

— Хотите выпить?

На что я немедленно ответила:

— Очень хорошая мысль.

Глава 6

Ричард повозился со своим телефоном и выяснил полезную информацию: во-первых, сегодня галерея открыта до девяти вечера (если мы все-таки решим ее посетить); во-вторых, неподалеку есть коктейль-бар с говорящим названием «Напитки».

— По-моему, то, что нужно, — сказала я, пораженная способностью Ричарда выудить все эти сведения из телефона всего-то за минуту. Ибо сама я полный чайник в том, что касается современных информационных технологий.

И я конечно же была благодарна Ричарду за то, что он воздержался от всяких комментариев относительно моего истеричного плача и не спросил, чем был вызван мой срыв. И когда я, услышав от него, что музей работает допоздна, сказала: «Знаете, пожалуй, мы немного выпьем, а потом я поеду в отель», он постарался скрыть свое разочарование:

— Как вам будет угодно, Лора. Я не буду настаивать.

И я снова невольно подумала: какой он благородный человек. Понимает тебя с полуслова. Неудивительно, что ты его отталкиваешь.

Коктейль-бар «Напитки» оказался ультрамодным заведением, где ультрамодная публика потягивала ультрамодные коктейли.

— Хорошо, что я переоделся, — сказал Ричард, когда одна из официанток, встретившая нас у входа, усадила нас в кабинку в глубине зала.

— Вы идеально вписываетесь в здешнюю среду. Но дело в том, что, даже будь вы одеты, как прежде, для меня это не имело бы ни малейшего значения.

— Даже несмотря на то, что изначально, могу поспорить, я вам показался седым маленьким человечком.

— Не скрою, впервые увидев вас в отеле, я приняла вас за вполне традиционную личность.

— А «традиционный» — это эвфемизм слова «скучный».

— Нет, вы не скучный, это точно.

Ричард коснулся моей руки.

— Спасибо, — сказал он. — Дело в том, что я умышленно представляюсь скучным. Только в общении с Дуайтом — а он начитанный человек — я позволяю себе демонстрировать свой широкий кругозор, а больше ни с кем. В молодости я еще пытался это делать… когда писал, редактировал литературный журнал Университета штата Мэн…

— Вы готовили к печати «Перо»?

— Вы помните его название?!

— Конечно. Я входила в редколлегию, когда училась в Ороно.

— Чем конкретно вы занимались?

— Редактировала поэтическую колонку.

— Вот это да!

— Редактор поэтической колонки — это далеко не главный редактор, тем более, как я понимаю, вы специализировались не по английскому языку и литературе.

— Я хотел изучать английский и литературу, но отец воспротивился. Пришлось поступать на факультет экономики и управления бизнесом. Но мне все равно удалось стать первым главным редактором «Пера» из числа студентов-нефилологов. Я непомерно гордился собой. Упорно трудился на благо журнала первые три года учебы в университете и в конце концов занял этот пост. Конечно, отец, узнав, что меня назначили главным редактором — а эту мелкую подробность он вычитал в короткой биографической справке, которой сопровождался мой рассказ, напечатанный в «Бангор дейли ньюс», — обозлился еще больше. Потребовал, чтобы я немедленно ушел из журнала.

— И что?

— Я ушел.

— Ужасно.

— Не то слово. Я всегда ненавидел его за это — мне ведь оставалось выпустить всего один номер, — но особенно я ненавидел самого себя. За то, что уступил его подлой мелочности. Позволил ему себя запугать. За то, что всегда отчаянно старался угодить отцу, а ему, как ни старайся, угодить было невозможно. А что это мы заговорили об этом?

— Ничего, — сказала я. — Ваш отец…

— …сволочь он был последняя. Простите за выражение. Но иначе не скажешь. Мелочный, недалекий, злой на весь мир, полный решимости ограничить мои горизонты, удержать меня в рамках, в которых вращалась его собственная жизнь. И я, к сожалению, согласился на эти ограничения. Ушел из журнала. Продолжил его дело. Почти тридцать лет ничего не писал. Женился на женщине, такой же неприветливой и прижимистой, как и он. Перед самой своей смертью, когда мы были с ним одни в его больничной палате, где он умирал от рака толстой кишки — жить ему оставалось, наверно, сорок восемь часов, не более, — он взял меня за руку и сказал: «Ты всегда приносил мне одни лишь разочарования».

Я вложила свою руку в его ладонь:

— Надеюсь, вы объяснили ему, каким он был чудовищем.

— Это была бы концовка в стиле Юджина О'Нила, вы не находите? «Да пусть ты сойдешь в могилу, зная, что твой сын презирает тебя… и теперь продает твою ничтожную страховую компанию и отплывает на Дальний Восток матросом на трамповом судне».

— Такая мысль приходила вам в голову?

— Различные вариации на эту тему.

— Как и мне с французским Иностранным легионом, когда я была подростком.

— И вас не смущало, что туда набирали только мужчин?

— Как и вы, я просто мечтала уехать. Однако моя сдержанная, чопорная мама, даже в те минуты, когда была особенно холодна, — ничто по сравнению с вашим отцом. Он даже презрения не заслуживает.

К нам подошел официант, спросил, что мы будем пить.

— Я не большой знаток коктейлей, — сказала я Ричарду, — но, помнится, в один мой визит в Нью-Йорк мне довелось отведать очень неплохой «Манхэттен».

— Значит, два «Манхэттена», — заказал он.

— С бурбоном или с виски? — осведомился официант.

Мы оба признались, что ничего в этом не смыслим. Официант порекомендовал ржаной виски «Сазерак» — «для „Манхэттена“ чуть более вязкой консистенции, но со сложным мягким вкусом». Я видела, что Ричард пытается сохранять непроницаемый вид.

— «Сложный мягкий вкус» меня вполне устраивает, — одобрил он.

— Меня тоже, — добавила я.

Как только официант отошел от нас достаточно далеко, Ричард сказал:

— Одно из самых любопытных явлений современности — это богатство выбора. Двадцать лет назад был только один вид ржаного виски — дешевый «Кэнэдиан клаб», который пил мой отец. Теперь мы знаем, наверно, сортов двадцать. Та же история с шотландским виски — раньше это всегда был «J&B», да и с вином — красное или белое «Галло». У нас не просто общество потребления. У нас общество безумного потребления.

— Но во всем этом есть свои преимущества. Например, хороший кофе можно найти практически везде…

— Даже в Льюистоне?

— Несчастный Льюистон… объект насмешек всего Мэна. Но, думаю, приличный капучино можно найти и в Льюистоне.

— А приличный «Манхэттен» с ржаным виски?

— Возможно, придется поискать. Пожалуй, брошу свою рентгенологию и открою коктейль-бар в Льюистоне.

— А если разоритесь, имейте в виду, я знаю хорошего адвоката, специализирующегося на делах о банкротстве.

— Что вы так боязливы, маловерные?

— Евангелие от Матфея. Глава восемь, стих двадцать шесть.

— Потрясающе, — произнесла я.

— Это тоже заслуга отца. Он был пресвитерианцем до мозга костей. С шотландско-ирландскими корнями: самая суровая кельтская смесь. Совсем не умел радоваться жизни. Во взглядах на человечество был схож с Гоббсом.

— Держу пари, в этом баре впервые прозвучало имя Томаса Гоббса.

— Не говоря уже о цитате из Евангелия от Матфея.

— Ну, все бывает в первый раз.

— И благодаря моему дорогому папаше, заставлявшему меня посещать воскресную школу на протяжении пятнадцати лет, голова моя просто кишит фразами из Писания.

— А Книгу Мормона вы тоже помните наизусть?

— Нет, это немного за пределами сферы моих знаний.

Я невольно рассмеялась, подумав про себя, что Ричард в своей тактичной, спокойной манере только что сумел развеять печаль, что накатила на меня в такси. Причем ничего особенного он не делал — просто был умным, веселым, интересным собеседником, поделился со мной не самыми приятными воспоминаниями об отце.

— Простите, что тогда распустила нюни, — извинилась я.

— Вот этого никогда не стыдитесь. Никогда.

— Но мне стыдно. Потому что меня воспитывали мать, которая слезы приравнивала к самым гнусным человеческим порокам, и отец, который почти всю свою жизнь старался избегать открытого проявления каких-либо чувств. И чтобы плакать при ком-то… такое я редко допускала. До недавнего времени.

— И что же изменилось в недавнее время?

— Хороший вопрос, — ответила я.

Нам принесли напитки.

— Надеюсь, вам понравится, — сказал официант, ставя перед нами два коктейля.

— Давайте выпьем за… сложный мягкий вкус? — предложил Ричард, поднимая свой бокал.

— Может быть, лучше за нас? — в свою очередь предложила я, тоже приподняв свой бокал.

Ричард улыбнулся, чокнулся со мной.

— А что, хороший тост, — отозвался он. — За нас.

— За нас.

Я попробовала «Манхэттен».

— На мой вкус, — заметила я, — это густая либидонозная плавность.

— Или возлиятельная элоквенция.

— Или пьянящее словоблудие.

— Или… нет, мне вас не переплюнуть, — сдался Ричард.

— Вы себя недооцениваете.

— Вы восхитительны. Вы это знали?

— До сегодня… нет, не знала. И вы восхитительны. Вы это знали?

— До сегодня…

Я поднесла свой бокал к его бокалу:

— За нас.

— За нас.

— Да, — призналась я, — в последнее время у меня часто глаза на мокром месте. Иногда мне кажется, это связано с тем, что в прошлом году я переступила порог сорокалетия. А может, еще и из-за мужа. И из-за детей и всего того, что валится на них постоянно. Может, еще и потому, что с некоторых пор я стала пропускать через себя беды своих пациентов, чего раньше не допускала. И это особенно меня расстраивает: утрата профессиональной отстраненности.

— Но это наверняка вызвано вашими семейными неурядицами.

— Когда у Бена случился нервный срыв…

Следующие полчаса я, по настоянию Ричарда, более подробно рассказывала ему обо всем, что произошло с Беном, и о том, как его депрессия лишь увеличила пропасть, лежащую между ним и отцом, и как он постепенно приходил в себя, обретая некое состояние стабильности.

Наши бокалы опустели. Мое красноречие тоже иссякло.

— Я слишком много болтаю, — сказала я.

— Вовсе нет.

— Совсем вас заболтала.

— Я слушал вас с интересом. Ну и после того, что я поведал вам сегодня про Билли…

— Обычно мне неловко говорить о себе.

— Но вы же рассказываете про свою жизнь. А мне хочется знать о вас все.

— А можно ли вообще знать все о другом человеке?

— Все? То есть целиком, в совокупности, полностью?

— Или, говоря проще, все, вплоть до цвета носков, всю подноготную…

— Нет, все до мельчайших подробностей знать нельзя… — сказал Ричард, жестом попросив официанта принести нам еще по коктейлю. — Но если вас влечет к кому-то, естественно, вы хотите узнать о…

— Об Эрике, — неожиданно для самой себя произнесла я. И с удивлением осознала, что до сегодняшнего дня, когда я впервые за долгие годы упомянула его имя, слово «Эрик» было вымарано из моего лексикона. Кроме Люси, которой эту свою историю я рассказала вскоре после нашего с ней знакомства, никто не знал о его существовании. Никто, кроме Дэна и моих родителей. Но мама с папой никогда не заговаривали об Эрике — понимали, что для меня это больная тема, которую не стоит затрагивать и тем более обсуждать. И Дэн тоже обходил ее молчанием — по вполне очевидным причинам. Даже Люси, один раз услышав мой рассказ, больше никогда к нему не возвращалась. Понимала, что это закрытая зона. Запретная тема.

Но теперь…

— Эрик. Лахтманн, — начала я. — Выходец из Нью-Йорка. С Лонг-Айленда. Немецко-еврейских кровей. Дед его работал ювелиром на Манхэттене, отец был аудитором, мать — типичной неудовлетворенной жизнью домохозяйкой. Оба его старших брата стали бизнесменами. В пятнадцать лет Эрик решил, что станет Великим Американским Писателем, и в старших классах средней школы свое время посвящал не столько учебе, сколько занятиям искусством. Как следствие, по окончании школы, когда встал вопрос о поступлении в вуз, перспективы у него были не самые блестящие. Его соглашались принять два-три приличных государственных университета в Нью-Йорке. Он был внесен в «лист ожидания» в Висконсине. Но — как он позже признался мне — ему больше импонировала «глушь Мэна». Если я правильно помню, он сказал, что его решение отчасти было вызвано тем, что в выпускном классе средней школы он начитался ранних произведений Хемингуэя, в которых действие разворачивается на севере Мичигана, в результате чего у него сложились романтические представления о том, что проживание в захолустье — непременный элемент постижения писательского ремесла. Конечно, он также планировал жить в Париже, совершить путешествие в Патагонию, опубликовать свой первый роман к тому времени, когда ему исполнится двадцать пять, жениться на мне и всюду возить меня с собой. В этом был весь Эрик. Громкие слова. Грандиозные планы. Умная голова. Пожалуй, более интеллектуального человека я не встречала. Однако за всеми его пафосными речами всегда крылся материальный интерес. Уже в восемнадцать лет он знал, откуда текут деньги. И к тому времени, когда я познакомилась с ним, он жил уже как писатель. В Университете штата Мэн он был заметной фигурой. Вы, наверно, помните, насколько консервативным, чисто мэнским был наш вуз; контингент учащихся — в основном провинциалы, ребята с периферии. Студентов из других штатов по пальцам можно перечесть. А тут Эрик, этакий «придворный манхэттенец», как он сам себя величал, разгуливает по кампусу в черном тренче, щеголяет в черной шляпе, постоянно дымит вонючими французскими сигаретами. Он нашел в Ороно место, где можно было покупать «житан» — эти сигареты он обожал — и ежедневный номер «Нью-Йорк таймс», и это в то время, когда эта газета считалась в Мэне чем-то вроде дара небесного. И он всегда говорил о книгах, о книгах, о книгах. И о зарубежном кинематографе. Уже в первые полгода учебы в Ороно он возглавил университетское кинообщество и планировал устроить ретроспективный показ фильмов Ингмара Бергмана. А кроме этого, стал еще редактором литературной рубрики «Пера». В редакции журнала я с ним и познакомилась. Я убедила редколлегию журнала взять меня редактором, хотя я готовилась к поступлению в медицинский институт и литературная работа, казалось бы, не должна была меня привлекать. Вы сами учились в Ороно и наверняка хорошо помните, что в студенческой среде существовал небольшой кружок представителей богемы, которые, как и Эрик, попали в Университет штата Мэн потому, что не слишком блестяще учились в школе, но вели себя так, будто все они студенты Колумбийского университета эпохи Гинзберга и Керуака.

— Это ваш случай? — спросил Ричард. — Вы поступили туда, потому что не слишком блестяще учились в школе?

— Нет, я оказалась там исключительно из-за своей глубокой потребности заниматься самовредительством.

И я поведала ему о том, как меня приняли в колледж Боудена с частичной оплатой обучения, но я отказалась туда ехать, потому что в Университете штата Мэн могла учиться бесплатно.

— И вы до сих пор жалеете об этом?

— Конечно. Потому что — и я понимаю это только теперь — именно с того момента я и начала сознательно недооценивать себя. Подрезала себе крылья. Ограничивала свои горизонты. С другой стороны, если б я уехала в Боуден, я никогда бы не встретила Эрика. И если б я не встретила Эрика…

Нам принесли по второму бокалу «Манхэттена». Мы чокнулись. Я отпила большой глоток коктейля, убеждая себя, что слишком разболталась и должна остановиться.

Но другая часть моего существа — одурманенная, вне сомнения, алкоголем, атмосферой полумрака и уюта в баре и (прежде всего) неистребимой потребностью поделиться своим горем с Ричардом — настаивала, чтобы я продолжала свой рассказ.

— В кампусе все только и говорили о самонадеянном парне из Нью-Йорка, который выдает по сто слов в минуту и собирается насадить в университете свои эстетические идеалы. И вот однажды я пришла на заседание редакции. Помешанная на книгах студентка естественного факультета из второсортного городка Мэна, все еще девственница (боже, эти коктейли точно отбили у меня всякое чувство приличия), девчонка, считающая себя заурядной и непривлекательной, особенно в сравнении с так называемыми «популярными» девицами из университета. Как только я вошла в редакцию, Эрик поднял глаза на меня. И в то же самое мгновение… в общем, я сразу все поняла. И Эрик тоже все понял. Во всяком случае, так он сказал мне три дня спустя, после того как мы впервые провели с ним ночь. Да, хоть мне было всего восемнадцать и я была абсолютно неопытна в таких делах (и Эрик, как выяснилось, до меня серьезно встречался всего лишь с одной девушкой, да и то это был курортный роман), мы почти сразу стали любовниками. Сразу же после заседания редакции, где мы познакомились, он пригласил меня в местный бар — помните, где восемнадцатилетние могли выпить в Мэне? — и мы, наверно, просидели там часов шесть: потягивали пиво и говорили, говорили, говорили. Когда в тот вечер он проводил меня до общежития, я уже знала, что безумно влюблена. Вечером следующего дня мы снова встретились — и опять проговорили до трех часов ночи. И хотя мы находились у него в комнате, он даже не пытался приставать ко мне и вел себя очень корректно. Проводил меня до общежития, на прощание легонько прижался к моим губам и сказал, что я «необыкновенная и удивительная» девушка. Прежде мне такого никто не говорил. И после Эрика тоже… пока вы сегодня, некоторое время назад, не сказали нечто подобное. Следующим вечером — это была суббота — мы снова проболтали до двух часов ночи, теперь уже в моей комнате. Эрик поинтересовался, должен ли он уйти домой, и я попросила его остаться. Это был мой выбор, мое решение. На следующее утро, когда мы проснулись, он сказал мне — очень просто, — что любит меня и что отныне мы неразрывны. Я тоже призналась ему в любви и сказала, что больше никого никогда не полюблю. Рассказывая все это теперь, я думаю: как же восхитительно наивны и чисты мы были. Но дело в том… и это говорит зрелая женщина… та любовь, какой я любила, какой меня любили, наша взаимная любовь… это было ни с чем не сравнимое чувство. Да, мы были детьми. Да, мы вращались в бурлящем водовороте студенческой жизни. Да, мы не имели представления о большом мире и его дьявольских компромиссах. Но рядом со мной находился человек, с которым я могла говорить обо всем на свете. Парень настолько оригинальный, настолько пытливый, глубокомысленный, деятельный… рядом с ним я чувствовала, что горы могу свернуть. Мы были неразлучны. По окончании первого семестра шокировали всех тем, что нашли квартиру за пределами кампуса и поселились там вдвоем. Я познакомила Эрика со своими родителями. Они были очарованы. Конечно, он им показался немного эксцентричным. Но они видели, что он любит меня — и с присущей ему настойчивостью подталкивает меня к новым свершениям. И родители Эрика — очень церемонные, очень чопорные люди, страшно переживавшие за своего, как им казалось, непутевого сына, — просто обожали меня. Потому что я была провинциальной девчонкой из маленького городка в Мэне, которая любила их сына и не позволяла ему витать в облаках, удерживала его в пределах земного притяжения. Это была любовь. Абсолютная, феерическая любовь. Мы оба были несказанно счастливы. Нам было так легко. В тот первый год учебы оценки у меня были фантастические. Я попала в список студентов, добившихся высоких результатов в учебе. Мне предложили заниматься по программе для студентов-отличников. Эрик тем временем устанавливал свою гегемонию — да, это абсолютно точное слово — в литературном журнале и в кинообществе, даже добился разрешения на постановку «Двенадцатой ночи» в новаторской интерпретации в одной из пригородных средних школ. Талант бил из него ключом. Слушая себя сейчас… я понимаю, что это звучит слишком идеализированно, слишком по-донкихотски, слишком красиво, чтобы быть правдой. Да, конечно, с тех пор прошло двадцать два года, а время смягчает контуры и краски, особенно если речь идет о первой любви. Но… но… мне кажется, я смотрю на жизнь с определенной ясностью. В силу своего рода деятельности. Ведь работа рентген-лаборанта в первую очередь заключается в том, чтобы уметь разглядеть, с предельной четкостью, все фундаментальные клеточные силы, что есть в нас. Но эмоциональный мир человека не столь прозрачен, да? В сердечных делах не бывает белого и черного. В одном я до сих пор абсолютно уверена: Эрик Лахтманн был любовью всей моей жизни. Никогда еще я не была так счастлива, никогда не трудилась так продуктивно, никогда не была так довольна собой и своей жизнью. Все, кто знал нас тогда, видели, что мы — перспективная пара. Конечно, у нас были планы. Много планов. По окончании первого курса мы на лето устроились преподавателями в частную школу для детей из состоятельных семей в Нью-Гэмпшире, готовили к поступлению в колледж богатеньких и тупых детишек, которым не светил бы никакой вуз, если бы они не повысили свою успеваемость. Деньги нам платили хорошие. Настолько хорошие, что нам удалось скопить на дешевую поездку в Коста-Рику, где мы провели последние две недели летних каникул. Там жил друг семьи Эрика, художник, у него был свой дом на Тихоокеанском побережье. И хотя мы попали в сезон дождей, солнце светило по шесть часов в день. Ну и к тому же мы были в Центральной Америке. Разве это не круто? Во время пребывания в Коста-Рике мы условились, что на третьем курсе уедем в Париж, где следующие двенадцать месяцев будем интенсивно учить французский. Эрик был уверен, что для студентов, готовящихся к поступлению в медицинский институт, есть программа стажировки на медицинском факультете Сорбонны. Такая была, и я подала заявку. Потом на нас свалилась небольшая проблема: я обнаружила, что беременна. Я знала, как и почему это произошло. В Коста-Рике я два дня подряд забывала принять противозачаточные таблетки. И вот вам результат. В общем, когда мы вернулись в Ороно, пять дней подряд по утрам я просыпалась с тошнотой. Я сообщила Эрику о своих подозрениях, сказала, что чувствую себя ужасно виноватой из-за своей дурацкой забывчивости… хотя он, конечно, уже знал, потому что я доложила ему об этом сразу же, как только поняла, что из-за всего того мескаля,[41] что мы выпили однажды в выходные вместе с тем сумасшедшим художником, другом семьи Эрика — это был Буковски[42] в чистом виде, — я совершенно забыла про контрацепцию. Мы с Эриком, как только начали встречаться, сразу пообещали ничего не скрывать друг от друга. И не скрывали. Поэтому, когда тест на беременность подтвердил то, что и так было очевидно — что у меня будет ребенок, — Эрик, будучи тем, кем он был, заявил: «Мы оставим малыша. Поедем вместе с ним — или с ней — в Париж. Воспитаем нашего ребенка самым классным гражданином, какие только есть на свете, и будем жить дальше». Так и сказал. И в этом тоже был весь Эрик: для него не было ничего невозможного. Нет таких трудностей, считал он, которых не преодолели бы исступленный энтузиазм и трудолюбие. Конечно, в его жизни, как и у всех, бывали мрачные моменты: порой на него накатывали приступы меланхолии, и тогда он по два дня не вставал с постели. Но это неизбежно, если ты вечно живешь на пределе, в состоянии маниакального возбуждения. Такие приступы… они случались с ним… ну, может, раз в квартал. Он не позволял себе долго хандрить, неизменно брал себя в руки, а после всегда шутил, что это его организм потребовал, чтобы он перестал пытаться бесконечно блистать умом, — помимо всего прочего, Эрик учился на «отлично» по английскому и философии. Но, не считая этих редких случаев хандры, он всегда придерживался принципа: нет ничего невозможного. И частью этого «все возможно» был ребенок. Наш ребенок. И хотя Эрик был настроен оптимистично и решительно, это я сказала: «Не сейчас». В конце концов, мне ведь было всего девятнадцать. Да, у меня был парень, и я была влюблена, и знала, что Эрик — тот человек, с которым я готова связать свою жизнь, но при этом я прекрасно понимала, что будет означать для нас рождение ребенка. Это — постоянная ответственность, двадцать четыре часа в сутки. Мы перестанем принадлежать себе, и это в то время, когда мы должны быть свободны от всякой обузы, ограничивающей наши возможности. Да и Париж не будет Парижем, если мы приедем туда с ребенком. Поэтому, тщательно взвесив все «за» и «против», я сказала Эрику — без малейшего чувства вины, надо признать, — что будет лучше, если мы подождем несколько лет и заведем семью после того, как я окончу медицинский институт. Он выслушал меня спокойно. Я чувствовала, что в глубине души он вздохнул с облегчением, но не стал бы возражать, если б я решила оставить ребенка. Эрик, будучи тем, кем он был, взял на себя все заботы. Нашел для меня очень хорошую клинику в Бостоне, где мне и сделали аборт. Заказал для нас номер в первоклассном отеле на выходные, чтобы я могла отдохнуть после операции. Не отходил от меня ни на шаг, всячески меня поддерживал. Если честно, аборт я перенесла так легко именно потому, конечно, что мы с Эриком любили друг друга и собирались быть вместе до конца жизни. Я была уверена, что через несколько лет снова забеременею от Эрика, рожу ему ребенка. Только тогда это будет подходящий момент. Подумать только: тогда это будет подходящий момент… в молодости не осознаешь, что с годами время летит с головокружительной быстротой. И тебе кажется, что ты неуязвим, неподвластен той страшной изнанке жизни, которая подчинена случайности, непредвиденному стечению обстоятельств. Как бы то ни было, в середине сентября я сделала аборт. Мы перешли на второй курс. Для нас обоих это тоже был золотой период. Мы оба продолжали учиться все лучше и лучше, Эрик стал литературным редактором «Пера», меня назначили редактором поэтической колонки, мы оба готовились на следующий год поехать в Сорбонну по обмену, оба усердно учили французский, условившись, что по два часа в день будем говорить только dans la langue de Moliere…[43] одна из немногих фраз, что я помню с того времени. Словом, жизнь была прекрасна. Да, на Эрика по-прежнему, бывало, накатывала «черная тоска», причем все чаще, раз в две недели. Но он неизменно встряхивался, продолжая шагать по жизни широким шагом, поражая меня своей способностью быстро восстанавливать душевные силы и умением объять необъятное. В тот год на Пасху мы думали о том, чтобы поехать к друзьям в Кембридж. В последнюю минуту у меня схватило живот, всю ночь не отпускала тошнота. И мы остались в Ороно. У меня опять началась рвота, и Эрик сказал, что сбегает в аптеку, купит что-нибудь успокоительное. У нас обоих были велосипеды. Эрик взял свой. Перед уходом он поцеловал меня, сказал, что любит. Потом вышел — и больше не вернулся. Через час меня охватила паника, но рвота меня измотала, у меня не было сил, чтобы встать с постели и отправиться на его поиски. Примерно в два часа дня к нам домой постучала полиция. С ними была женщина — социальный работник. Вот тогда я все и узнала. Мне сказали, что в квартале от аптеки Эрик поехал на красный свет и его сбил грузовик. Он вылетел из седла и ударился о фонарный столб. Умер мгновенно, как мне сказали. Возможно, даже ничего не почувствовал и не понял, что произошло. Я потеряла самообладание, меня сотрясали безудержные рыдания. Эрик умер. Такое в голове не укладывалось. Словно все мое будущее, всякая возможность счастья только что были растоптаны навечно. Следующие полтора года я жила как в тумане. От отца моральной поддержки ждать не приходилось, он этого не умел. Мама поначалу мне сочувствовала, но потом сказала, чтобы я перестала дурить, что я молода, у меня вся жизнь впереди и я должна смотреть вперед. Мои университетские друзья были со мной обходительны. Какое-то время я ходила на сеансы к психологу, работавшему в кампусе. Но лучше мне не стало, и я перестала его посещать, и это, как я теперь понимаю, было большой ошибкой. Но тогда я просто не хотела выходить из депрессии. Я утонула в своем горе. Была опустошена. Моя жизнь рушилась у меня на глазах. Мои преподаватели поначалу проявляли снисходительность, но училась я все хуже и хуже, мне было все равно. Я отказалась от поездки в Париж, потому что без Эрика мне там было бы невыносимо. Я замкнулась в себе. Кое-как занималась, скатилась с «пятерок» на «тройки». Подумаешь, ну и что? У меня больше не было никакой цели. Меня лишили любви всей моей жизни. Несколько моих преподавателей и друзей пытались уговорить меня снова обратиться к психотерапевту. Я их не слушала. Я находилась в жутчайшей депрессии, но продолжала кое-как существовать: убиралась в квартире, выполняла учебные задания, но так, по минимуму, чтобы сдать экзамены и не вылететь из университета. Теперь я понимаю, что тогда шла верной тропой самоуничтожения, специально наказывала себя. И делала это с упорной настойчивостью. Каким-то образом мне удалось окончить третий курс. Мама, увидев мои оценки, покачала головой и сказала: «Про карьеру врача можно забыть». Мне было все равно. Отец, однажды уделив мне внимание, сказал, что мне следовало бы годика два позаниматься чем-то вне стен университета, может быть, записаться волонтером в Корпус мира. Но когда я расплакалась и спросила, где я встречу еще такого Эрика, он, положив руку мне на плечо, сказал просто, что жизнь продолжается и, если я сама того захочу, все наладится. Вообще-то, это были мудрые слова, особенно совет о том, чтобы вступить в ряды волонтеров Корпуса мира и уехать в какую-нибудь дикую страну третьего мира, где, возможно, мне удалось бы дистанцироваться от своего горя и осмыслить свое эмоциональное состояние. Но разве я последовала ему? Я была столь склонна мучить себя — это я поняла относительно недавно, — что в последнем триместре третьего курса согласилась пойти на свидание с неким парнем по имени Дэн Уоррен. Он был уроженцем северного округа Арустук, изучал информационные технологии. Довольно приятный парень. Я с ним познакомилась, когда одна моя подруга уговорила меня вступить в Клуб любителей турпоходов. По ее мнению, пешие прогулки должны были благотворно повлиять на мое душевное состояние. В сравнении с Эриком Дэн был человеком с совсем другой планеты. Образованный, но не интеллектуал, никакого полета фантазии и воображения. Он предпочитал конкретику идеям, и его жизненная философия базировалась на принципе: стой твердо на земле — это единственный способ идти по жизни. Однако он был добрый парень. Казалось, мое общество доставляет ему истинное удовольствие. Я все еще горевала по Эрику, и в те минуты, когда я погружалась в глубокую печаль, он был крайне внимателен ко мне, вел себя очень предупредительно. Сначала мы были просто друзьями, романтические отношения завязались у нас лишь где-то через месяц. Конечно, я вовсе не любила его так, как Эрика, но после пятнадцати месяцев страданий для меня наш роман был как бальзам на душу. Сам Дэн был в восторге. Считал, что я — завидная добыча. По мнению моих друзей, он был «приятный», «открытый», «незамысловатый» — иными словами скучный, ни рыба ни мясо. Я познакомила его со своими родителями. «Вполне ничего, приличный парень», — вынес свой вердикт отец, без всякого энтузиазма в голосе. Мама выразилась более откровенно: «Надеюсь, он вытащит тебя из твоего темного леса, а потом ты найдешь кого-нибудь поинтереснее». Летом, когда мы переходили на четвертый курс, Дэн повез меня в путешествие по стране, и это было здорово, хотя я часто недоумевала, зачем я вообще связалась с этим парнем. Но мне с ним было комфортно и легко. И наш роман продолжался. Потом случилась еще одна маленькая катастрофа. Мы всегда предохранялись с помощью презервативов, поскольку после гибели Эрика противозачаточные таблетки я перестала принимать, да и не считала это правильным. Однажды ночью — примерно за две недели до окончания университета, — когда мы занимались сексом, презерватив на Дэне разорвался. В то время было трудно, но все же возможно достать посткоитальный контрацептив. Нужно было поехать в ту клинику в Бостоне, где я делала аборт. Но в понедельник у меня был выпускной экзамен по биологии, и я боялась его провалить — вот до какого уровня я скатилась, ибо, даже начав встречаться с Дэном (а он, честно говоря, студент был так себе, за хорошими оценками не гнался), лучше учиться я не стала. А через семь дней я ждала месячные. И… в общем, я нашла много причин, чтобы не ехать в Бостон. Теперь я думаю, что тогда в глубине души я не могла смириться с мыслью о новом аборте, хотя противозачаточная таблетка, принимаемая на следующий день после полового акта, что бы ни думали на этот счет утвердившиеся в вере, это далеко не аборт. Ну и, конечно, после гибели Эрика меня терзало огромное чувство вины за то, что в свое время я не сохранила его ребенка, как он предлагал. Вы не представляете, сколько раз я говорила себе: если б я родила тогда, Эрик сегодня был бы здесь. Если б только я послушала его и не настаивала на аборте. Если б только…

Ричард взял меня за руку:

— Не смейте так думать. Вы не сделали ничего дурного. Абсолютно ничего.

— У меня был бы его ребенок. Частичка его была бы здесь…

— Если б Эрик не поехал тогда на красный свет…

— На красный свет он поехал только по одной причине — потому что я была больна. Если б мы, несмотря на мое недомогание, поехали в Бостон…

— Лора, прошу вас, прекратите. Вы не причастны к гибели Эрика. Вмешался случай, вот и все.

— Но ведь после у меня был выбор… а я что сделала? Загнала себя в угол, согласилась жить так, как мне не нравится. Мама, не знавшая про мой первый аборт, решительно заявила мне, что она «обо всем позаботится», если я хочу прервать беременность. Даже Дэн не возражал против аборта. Но я ни в какую. Чувство вины, раздиравшее меня, было столь сокрушительным, столь неизведанным и бичующим, что я настояла на том, чтобы сохранить этого ребенка. И чтобы угодить родителям Дэна — они были баптистами архаичных взглядов, — мы тем же летом поженились. Но мама даже за неделю до свадьбы все еще пыталась отговорить меня от этого брака. Убеждала меня, что я совершаю самую большую ошибку в своей жизни. Но…

Я взяла свой бокал с коктейлем, осушила его, стискивая руку Ричарда, чувствуя, как алкоголь заглушает боль, которую я носила в себе многие годы, десятилетия.

— Каждый божий день я благодарю судьбу за то, что она подарила мне двух чудесных детей. Подумать только, если б тогда я прервала свою вторую беременность, теперь не было бы Бена — моего блестящего, невероятно талантливого мальчика… это сводит на нет все мои сожаления. И Салли тоже, моей девочки, которую я обожаю, которой сейчас приходится так не просто… ее бы тоже не было, если б я в свое время не решила остаться с Дэном. Так что… в жизни все относительно, не зря мы страдаем… — Я резко замолчала, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, а из горла рвется всхлип. Но мне удалось его подавить. — И вот вопрос, который не дает мне покоя, — продолжала я. — Если б Эрик не сел на тот велосипед, моя жизнь текла бы теперь совершенно по иному руслу? Стала бы я врачом? Говорил бы мне мой умница муж, что я необыкновенная и удивительная женщина? Была бы я любима? Счастлива?

Глава 7

Была бы я любима? Счастлива?

Эти слова, после того как они были произнесены, на долгое мгновение будто повисли в воздухе. Они заполнили наступившее за тем молчание. Молчание, во время которого Ричард взял мою другую руку и припал взглядом к моему лицу. Потом он сказал:

— Но вы любимы.

Это заявление он сделал с такой спокойной силой в голосе, что я невольно напряглась всем телом. Я избегала смотреть на Ричарда, пока рассказывала ему свою длинную трагическую историю, а теперь не могла отвести от него глаз. Мне хотелось сказать ему то же самое — «но и вы любимы», — однако во мне проснулся природный страх. Я ступила на terra incognita, где не была с восемнадцати лет. И в ту пору, когда я была безумно влюблена в Эрика, я еще ничего не знала про серьезные жизненные переплетения и разочарования, что копятся в душе. В последние годы я решила для себя, что страсть, пыл, какая-то особая интимная близость, не говоря уже об истинной любви, — это все не для меня…

Нет, все это слишком удивительно, слишком быстро, слишком запутанно. Я боялась даже подступать к тому, что чувствовала в данный момент, что хотела выплеснуть в безумии романтического порыва… на что, я знала, не смогу решиться. Ибо это означало, что я должна дать волю своим чувствам — впервые за двадцать с лишним лет.

Я высвободила свои руки из ладоней Ричарда.

— Я что-то не то сказал? — спросил он.

Я отвела взгляд от его лица и стала соломинкой для коктейля вычерчивать невидимые круги на картонной подставке под бокал, что лежала передо мной на столе.

— Нет, — наконец произнесла я. — Ваши слова восхитительны. Но я не могу…

На ум сразу пришли разные слова: принять, признать, допустить, согласиться, смириться…

Я не закончила фразу. Моя соломинка, как заводная, продолжала выводить круги на картонке. Ты ведешь себя нелепо, говорила я себе. Отказываешься от возможности, о которой мечтала с…

Вскоре после похорон Эрика я села в его «вольво» и поехала к реке, протекавшей неподалеку от нашего жилища. Была поздняя весна, день выдался чудесный — солнце светило во всю, на небе ни облачка, на безмятежной водной глади ни малейшей ряби. И я невольно подумала: какой идеальный день, и я его вижу, а Эрик — нет. И меня тут же пронзила другая мысль: я никогда больше не услышу его голоса, не почувствую его прикосновения, тепла его тела, он никогда больше не прошепчет мне слов любви в минуты интимной близости. И горе с новой силой захлестнуло меня — горе саднящее, всепоглощающее, такое острое… мне казалось, что каждым своим вдохом я оскорбляю память Эрика. Помнится, я погрузилась в оцепенение, была опустошена, не могла больше плакать (ибо всю минувшую неделю плакала, не переставая). Глядя на реку, думая о том, что потеряла своего суженого, я говорила себе, что больше никогда-никогда не встречу такую любовь, что впереди меня не ждет ничего, кроме эмоциональной стерильности. Да, я понимаю, что теперь все это звучит ужасно мелодраматично и печально. Но в свете того, что сейчас сказал мне Ричард — и моей трусливой реакции, — мое сознание затуманила еще одна тревожная мысль: решив тогда, много лет назад, что мне не суждено больше познать такой невероятной любви, не настроила ли я себя умышленно на то, чтобы это пророчество исполнилось? Я знала, что Дэн никогда не будет таким, как Эрик. Не потому ли я вышла за него? Ибо наши с ним отношения, лишенные страсти, накала, пронзительности — всего, что связывало меня с Эриком, — станут залогом того, что мое чувство утраты никогда не ослабеет?

Ни с того ни с сего я вдруг взяла Ричарда за руки. Призналась:

— Понимаете… я боюсь.

— Я тоже.

— И когда вы?.. — Я оборвала себя на полуслове.

— Когда я понял? — уточнил он. — Вчера, в тот момент, когда вы читали стихотворение.

— Хоть и невыразительно?

— Я бы так не сказал. В любом случае, слушая вас, я утвердился в своих подозрениях, возникших у меня с первых минут нашего знакомства: что вы, как и я, одиноки. Одиноки многие годы.

Я стиснула в кулаки свои руки, лежавшие в его ладонях:

— Это вы правильно поняли.

— И та история, что вы рассказали… про Эрика… и то, что вы, как вам кажется, загнали себя в угол, согласившись жить так, как вам не нравится…

— Я знаю, что это и ваш случай.

— Так же, как я знаю, что вы — это все, что я надеялся, мечтал найти…

— Как вы можете это знать? Мы знакомы всего несколько часов.

— Когда встречаешь родную душу, чтобы понять это, достаточно пяти минут.

— А вы уверены…

— Я еще никогда так не был уверен в этом, как сейчас.

— А по-настоящему любили?..

— Как вы с Эриком любили друг друга?

— Да, так же сильно и глубоко.

— Однажды. Когда мне было двадцать три. Женщину по имени Сара. Библиотекаршу из Брансуика. Она работала в библиотеке колледжа. И… — Он на мгновение умолк, потом сказал: — Я не хотел бы об этом говорить…

— Почему?

— Потому что эту историю я никогда не рассказывал.

— Потому что…

— Потому что в то время она была замужем. Потому что я совершил большую ошибку. И до сих пор сожалею об этом. Потому что…

Теперь Ричард убрал свои руки из моих. Стал беспокойно барабанить пальцами по столу. Так обычно делал моей отец, когда ему отчаянно хотелось закурить, но он вроде бы бросил.

— Продолжайте, — тихо попросила я.

Снова барабанная дробь по столу. Я видела, что он сильно напряжен. Секрет, хранимый годами — никогда не обсуждавшийся, никогда не анализировавшийся в разговоре с другим разумным существом, — самая сокровенная форма сожаления. Особенно если для тебя это своего рода образец, по которому ты меряешь все события дальнейшей жизни. Судя по тому, что Ричард отказывался открыть что-либо, кроме имени своей бывшей возлюбленной, сам факт, что это был роман и, по его мнению, ошибка…

— Сара Рэдли, — заговорил Ричард, избегая моего взгляда. — Ее полное имя. Сара Мейкпис Рэдли. Как вы, наверно, догадались, коренная[44] американка. В действительности ультракоренная. Из знатной бостонской семьи, попавшей в стесненные обстоятельства, как пишут в некоторых викторианских романах. Училась в Радклиффе, когда это был еще Радклифф. Одно время недолго работала в одном из нью-йоркских журналов. Познакомилась с докторантом из Колумбийского университета. Вступила с ним в любовную связь. Забеременела. Убедила себя в том, что между ними любовь, хотя в душе понимала, что проблем много, и самая серьезная состояла в том, что Кэлвин (так его звали), как она подозревала, был скрытым гомосексуалистом. Однако, будучи истинной коренной американкой из Бостона, она, узнав, что находится в положении, приняла решение, единственно достойное истинной американки, тем более что Кэлвин был невероятно способный человек широких интеллектуальных интересов и запросов. Поэтому, когда он получил место доцента в Боудене, она вышла за него замуж, и они уехали в Брансуик. Это было в конце семидесятых — в ту пору, когда Мэн еще считался захолустным провинциальным штатом. Но Саре колледж понравился, понравились умные люди из числа преподавателей. Она нашла работу в картотечном отделе библиотеки. Родила мальчика — Честера… да, она и ее муж были приверженцами традиционных американских имен, бывших в моде в XIX веке. Когда малышу было семь месяцев, она, однажды утром придя в детскую, увидела, что он лежит в своей кроватке бездыханный. Одна из тех «смертей в колыбели», о которых мы иногда читаем. Внезапная, неожиданная и оттого еще более страшная и жестокая. Сара, однако, удивила всех в Брансуике своей стойкостью: свое неутешное горе на людях не демонстрировала, держалась с неизменным достоинством, если можно так выразиться. Я познакомился с ней спустя восемь месяцев после смерти ее сына: ей требовалось оформить новую страховку на дом, и кто-то порекомендовал нашу компанию. Я уже слышал про ее горе, но, когда она вошла в мой офис, меня особенно удивило, что она ничем не выдавала того ужаса, в который превратилась ее жизнь. Вы, конечно, знаете по своей работе, что есть люди, которые с ходу начинают грузить вас подробностями своего существования. Есть и такие, которых стоит немного подтолкнуть, и они тоже начинают жаловаться на свою нелегкую жизнь. А Сара была воплощенная деловитость. В какой-то момент, когда мы заполняли необходимые бланки, она сообщила, что у нее нет иждивенцев, хоть она и замужем, и потом добавила: «Но вы, должно быть, уже и сами знаете». Ее прямота поразила меня и привела в некоторое замешательство. И я, конечно, был восхищен ее элегантностью и интеллектом. Она не была такой красавицей, как вы. В принципе, она обладала довольно заурядной внешностью. Но ей была присуща некая величавая степенность, какую можно видеть в некрасивых, с заостренными чертами, но удивительно чувственных лицах жен голландских бюргеров на портретах Вермеера, приносивших автору стабильный доход на протяжении многих лет. С самого начала мне стало ясно, что у нее невообразимо живой ум. Она была очень начитанной. До знакомства с вами более начитанного человека я не встречал. Узнав, что она работает в библиотеке Боудена, я спросил, не может ли она случаем найти для меня одну книгу. «Какую?» — осведомилась она. Я искал «Дневники» Пипса,[45] которые в то время, наверно, можно было бы заказать в каком-нибудь из антикварных книжных магазинов штата, но они стоили немалых денег, а я не мог себе позволить такой расход. Публичная библиотека Бата располагала одним экземпляром этой книги, но тот недавно развалился. Я неоднократно просил библиотекаршу заказать для меня эту книгу, но она неизменно отказывалась потратить сорок долларов из средств налогоплательщиков (по тем временам немалые деньги) на издание, которое никто, кроме меня, в библиотеке брать не будет. Поэтому я спросил у Сары, не может ли она достать для меня эти «Дневники». Широкая улыбка озарила ее лицо. «До вас, — сказала она, — я еще не встречала никого, кто проявил бы хоть малейший интерес к одному из моих эталонных писателей». Именно так и сказала. Эталонных писателей. Думаю, я влюбился в нее сразу же, как только она это произнесла. И думаю, она сразу это поняла. Она пригласила меня на обед. Прежде ни одна женщина не приглашала меня на обед. Она была всего на семь лет старше меня… когда мы познакомились, ей было тридцать… но производила впечатление человека, который искушен в жизни и лишен всяких предрассудков. Она привела меня в один очень милый ресторанчик в Брансуике, настояла на том, чтобы за обедом мы выпили бутылочку вина — «Сент-Эмильон», как сейчас помню. Делами компании все еще главным образом заведовал отец, и он, как сержант-инструктор морской пехоты, каковым когда-то был, отслеживал все мои передвижения во время рабочего дня. Я по-прежнему жил с родителями, ибо отец считал, что мне незачем тратить деньги на съемную квартиру, хотя он купил мне подержанный «шевроле» — подарок по случаю окончания университета и «поступления на работу в фирму», как он называл наше агентство из двух человек. В общем, я жил с родителями, хотя и занимал комнату в полуподвальном этаже, что позволяло мне вечерами чувствовать себя в какой-то степени независимым… правда, отец частенько ворчал на меня, если видел, что я читаю допоздна. Он страдал бессонницей. Обычно спать ложился в половине десятого, но в полночь всегда вставал и на несколько минут выходил на улицу прогуляться… на самом деле, проверял, горит у меня свет или нет. Почему я не уехал из дома, почему подчинился требованию отца и стал работать в семейной фирме, а не строить собственную жизнь?.. Об этом я горько сожалею до сего дня. В общем, за обедом я поведал Саре кое-что о себе. Она умела ненавязчиво задавать вопросы. Выудила из меня, что я хочу быть писателем, что я опубликовал один рассказ, что у меня несносный отец с диктаторскими замашками. Она заставила меня рассказать о своих литературных пристрастиях, а еще выяснила, что у меня весьма небольшой опыт в сердечных делах, если таковым можно считать короткий четырехмесячный роман со студенткой выпускного курса по имени Элисон в годы учебы в Университете штата Мэн. Сара в свою очередь рассказала мне кое-что о себе. «Вам известно, что у меня умер ребенок, — начала она. — Вряд ли я когда-нибудь оправлюсь от этой утраты, хотя на людях я всегда буду держаться с достоинством. Вам, очевидно, также известно, что у моего мужа любовный роман с профессором Гарвардского университета по имени Элиот… но пока, приличия ради, внешне мы держимся как благопристойная супружеская чета. На неделе мы живем вместе, потому что Кэлвин преподает в колледже. На выходные он уезжает к Элиоту. Мы с мужем по-прежнему большие друзья. Детей у нас больше не будет. Это мое решение: ведь если я снова стану матерью, меня постоянно будет преследовать страх возможной трагедии и невосполнимой утраты, а жить каждый день с этим я не смогу. Я смирилась со своим решением, хотя это мучительно. Так же, как смирилась с новой жизнью Кэлвина, хотя о его наклонностях я более или менее точно знала практически с первых дней нашего знакомства в Нью-Йорке восемь лет назад. В том, что касается моей личной жизни, Кэлвин дал мне carte blanche. Поэтому по окончании обеда я предлагаю поехать ко мне — Кэлвина сегодня нет дома — и лечь в постель». Так вот прямо и сказала. Без иносказаний и намеков. Без всяких там «давайте узнаем друг друга лучше». Без опаски, без страха. Она остановила свой выбор на мне. И я, конечно, хотел, чтобы она меня выбрала. И за семь месяцев, что мы были любовниками, она многому меня научила. Причем не только в постели. Боже, это во мне, должно быть, говорит второй «Манхэттен».

— Вы рассказываете это мне, потому что хотите, чтобы я это услышала, — заметила я. — Так что продолжайте.

— Была ли это любовь? Думаю, да. Мы встречались три раза в неделю. Мы даже смогли вырваться на выходные в Бостон и в Квебек-Сити…

Квебек-Сити. Ближний Париж для провинциалов из Мэна.

— …и Сара сказала мне — где-то через четыре месяца после нашего знакомства, — что мне нужно в срочном порядке уйти из отцовской «фирмы» и подать заявление о приеме в магистратуру гуманитарных наук по специальности «писательское мастерство» в Айове, Мичигане или университете имени Брауна. Она была уверена, что меня примут в хороший вуз. А она поедет со мной, потому что всегда сможет найти интересную работу в университетском городе. И потому что верит в мой талант. «У меня житейский талант, я умею создавать жизненные блага, — сказала она мне. — Знаю, как вкусно приготовить курицу в вине (это правда), какое вино к ней подать. Знаю, стоит ли читать нового польского поэта-сюрреалиста (она всегда штудировала литературные журналы). Но в том, что касается литературного творчества, музыки или живописи, во мне нет творческой искры. А у тебя, напротив, есть все шансы добиться признания на литературном поприще, если только ты сумеешь освободиться от своего короля Лира, отца. Он задался целью погубить твой талант в ту же минуту, как прочитал в печати тот твой рассказ». Разумеется, она смотрела в корень, хоть мне было и не очень приятно слышать озвученные ею истины. Мы тогда лежали в постели у нее дома. И в тот день она призналась мне в любви, сказала, что мы родственные души, что вместе мы преодолеем любые препятствия… а Сара была не из тех людей, кто склонен к экспансивному выражению своих чувств. Я тоже признался ей в любви, сказал, что встреча с ней изменила мою жизнь, пообещал подать заявление в магистратуру и в конце лета бросить свою работу… Все эти удивительные планы. Все — в пределах достижимого. Ибо любовь — настоящая любовь — способна преодолеть любые преграды. Ты представляешь ту жизнь, какую хотел бы вести. Счастливую жизнь. Полноценную. С человеком, который готов делить с тобой радости и невзгоды, который любит тебя так же сильно, как ты его. Вас связывает любовь, основанная на глубоком взаимном желании. На страсти. Вас связывает обоюдный интерес ко всему, что есть на свете. Это была бы моя жизнь с Сарой: мы так хотели, чтобы придуманная нами сказка… а потом сделали все возможное, чтобы она не сбылась.

Ричард умолк. Я взяла его за руку.

— Отец узнал? — наконец спросила я.

— Вы поразительно проницательны. Я подал заявление в полдесятка вузов. В Айову — это самый престижный университет, где всегда большой конкурс в магистратуру, — я не попал, зато меня приняли в Мичиган, Висконсин, Виргинию, Беркли — выбирай не хочу. Мы с Сарой остановили свой выбор на Мичиганском университете. Его магистратура по программе обучения писательскому мастерству по престижности считалась второй в стране, а Анн-Арбор был замечательным университетским городом. Подруга Сары работала там старшим библиотекарем, и она сообщила, что в картотечном отделе есть вакансии. Все складывалось как нельзя лучше. Вот оно, наше ближайшее будущее. Наша совместная жизнь. Я даже снова стал писать. Новый рассказ о человеке, который не может заставить себя положить конец своему неудачному браку, хотя понимает, что этот брак убивает его. По сути, это был рассказ о моих родителях — об отце, который злился на меня, на весь свет, о матери, которая своей холодностью и безразличием подпитывала его злобу. Одно могу сказать в ее защиту: она видела, что отец давит на меня, развивает во мне комплекс вины, и поэтому сама никогда меня не критиковала. Просто держалась холодно и отстраненно. Подавая заявления в разные вузы, мы с Сарой указывали ее домашний адрес в Брансуике. После того как меня приняли в Мичиганский университет — на условиях лишь частичной оплаты обучения, между прочим, — администрация университета запросила мой официальный почтовый адрес. Я указал в анкете свой домашний адрес в Бате, но в прилагаемой записке попросил, чтобы всю корреспонденцию присылали на прежний адрес в Брансуике. Конечно, отец обо всем узнал. Но, будучи коварным интриганом, скрывал это от меня несколько недель. Потом однажды, когда я собирался поехать в Брансуик и провести выходные с Сарой, он попросил меня зайти к нему в кабинет. Едва я сел в кресло напротив его стола, он начал — тихим таким голосом, каким он обычно говорил, когда был зол и хотел запугать, глубоко ранить. «Мне все известно, — зашипел он. — Про твои планы поехать в Мичиган, чтобы получить никому не нужный диплом писателя. Мне известно про твой роман с той замужней гарпией из Брансуика. Известно, что она намерена переехать с тобой в Анн-Арбор. Я знаю все про ее мужа-педераста. Знаю, как зовут его любовника из Гарварда. И знаю, что, если слухи об этом пойдут по городу, на нашу семью ляжет клеймо позора, что конечно же навредит и нашей фирме». Я слушал его молча, хотя меня прошиб холодный пот, как обычно бывает, когда тебя охватывает страх. У отца был приятель-полицейский, и я подумал, что, наверно, это он наводил справки по просьбе отца. Он так много всего знал о Саре, даже то, что она лишь недавно сообщила мне… что делала аборт, когда училась в Радклиффе… У него на нее было целое досье. И не забывайте: в конце семидесятых гомосексуализм все еще считался чем-то неприличным. Как выразился отец: «В Боудене царят свободомыслие и терпимость к подобным вещам. Однако парень пока еще не зачислен в штат. Подумай, что будет, если пройдет слух о том, что у его жены двадцатитрехлетний любовник, а сам профессор по выходным живет с мужчиной… Работу, может, он и не потеряет, но уж наверняка станет героем скандальной газетной статьи. Как думаешь, нужна колледжу такая огласка?..» Тут уж я встал, сказал отцу, что он сволочь. А он улыбнулся и заявил, что, если я сейчас выйду за дверь, больше он мне не позволит переступить порог его дома, что для него и для матери я умру. Мой ответ? «Пусть будет так». Я вышел за дверь, а он, чуть повысив голос, крикнул вдогонку: «Через неделю ты вернешься и будешь вымаливать мое прощение». Мама, как оказалось, стояла под дверью его кабинета — наверняка по приказу отца — и все слышала. Глаза ее наполнились слезами… и это у моей мамы, которая сроду не показывала своих чувств. Было ясно, что она потрясена услышанным. «Не поступай так с нами, — тихо произнесла она, подавив душераздирающий всхлип. — Ты попался на удочку коварной обольстительницы. Ты погубишь себя». Но я протиснулся мимо нее и пошел к выходу. «Ты убиваешь меня», — крикнула она мне вслед. Но я уже был на автопилоте. Помню, сел в свой автомобиль и помчался в Брансуик. В состоянии шока ввалился домой к Саре. Стал рассказывать ей о том, что случилось. В какой-то момент она прервала меня, дала выпить виски. Молча выслушав мой ужасный рассказ о шантаже, она подошла ко мне, обняла и сказала: «Ты только теперь начинаешь жить по-настоящему. Потому что наконец-то ушел от своего подлого тирана». В ту ночь я глаз не сомкнул. Меня раздирало чувство вины. И также тревожило, что отец исполнит свою угрозу и разоблачит нас всех. Сара успокаивала меня, уверяя, что завтра же она поговорит с мужем и они дадут моему отцу сокрушительный отпор, если тот, как и обещал, попытается испортить жизнь им обоим. Ее слова меня успокоили. Но в последующие дни я впал в глубокую депрессию. Возбуждение, что владело мною после того, как я бросил вызов отцу, улеглось. Я осознал, что, по сути, отрезал себя от родителей, что я теперь сирота. Сара, видя мое состояние, предложила, чтобы я проанализировал сложившуюся ситуацию с психологом. Вот еще глупости, помнится, подумал я тогда. Коупленды не изливают душу психотерапевтам. Я был непоколебим в своей решимости шагать вперед. Хотя был страшно напуган. Теперь у меня было много свободного времени — поскольку я остался без работы, а в Мичиган мне предстояло уехать лишь через четыре месяца, — но оказалось, что в этот сложный переходный период я не способен делать то, что должен был делать: писать. Меня покинуло вдохновение. Я не мог написать ни строчки. Абсолютное творческое бессилие. Словно отец наложил на меня проклятие, лишил меня способности делать то единственное, что, я знал, могло бы вытащить меня из его щупальцев. Если честно, творческий тупик — это внутреннее состояние. Некоторым писателям случается переживать тяжелейший творческий кризис. А я, амбициозный новичок? Испугался настолько, что впал в ступор вселенского масштаба. И затем — coup de grace.[46] Мама осуществила свою угрозу. Нет, она не умерла. Ее разбил паралич. На три недели она утратила способность говорить и двигаться. Об этом по телефону сообщил мне отец. Он плакал, а отец мой никогда не плакал. Он велел мне мчаться в Медицинский центр штата Мэн, ибо была вероятность, что до ночи она не доживет. Сказал, что я должен быть там, что он нуждается во мне. Меня объял ужас. Это я во всем виноват. Я убил ее. Сара твердила мне, что я передергиваю факты: эмоциональное расстройство не вызывает паралич, и, в любом случае, не отец ли спровоцировал это потрясение? И если я помчусь к нему… Разумеется, она не пыталась помешать мне увидеться с матерью. Она просто предупредила о том, что меня ждет, если я прощу отца. «Он расплачется у тебя на плече, скажет, что любит тебя и был не прав, выставив тебя из дома. Потом будет умолять, чтобы ты вернулся „хоть ненадолго“, на год отложил учебу. А вернувшись к нему, ты уже никогда не вырвешься из его когтей. Он об этом позаботится. И ты, как это ни прискорбно, пойдешь у него на поводу, прекрасно понимая, что сам роешь себе могилу. И одним из последствий этого ужасного решения будет то, что ты потеряешь меня». Как всегда, Сара сказала все это исключительно спокойным тоном. Но я был настолько подавлен из-за болезни матери… уверен, что она слегла из-за меня. В общем, я помчался в больницу и упал в распростертые объятия отца. Будучи невероятно начитанной женщиной, Сара четко понимала подоплеку вещей. Умела разглядеть подтекст, таивший в себе эмоциональный шантаж самого дурного свойства. Все, что она предсказывала, сбылось. Через неделю я вернулся на работу в фирму отца. Через две недели написал в Мичиганский университет, попросив предоставить мне отсрочку на год в связи с болезнью матери. Через три недели я получил письмо от Сары. Она из тех женщин, кто не любит мелодраматические финалы и предпочитает класть конец любовным отношениям эпистолярным способом, распространенным в XIX веке. Я точно помню ее слова: «Это начало большого горя для нас обоих. Потому что мы любили друг друга. Потому что нам выпала возможность изменить свою жизнь. Уверяю тебя, о своем решении ты будешь сожалеть до конца своих дней».

Ричард умолк. Я взяла его другую руку. Но он отстранился от меня:

— Теперь вы меня жалеете.

— Конечно. Но я вас хорошо понимаю.

— Что вы понимаете? Что я струсил? Позволил человеку, который всегда стремился стреножить меня, шантажом заставить меня жить так, как я не хочу? Что дня не проходит без того, чтобы я не думал о Саре и о том, от чего я отказался? Что только теперь, спустя тридцать с лишним лет, я наконец-то снова взялся за перо — и то лишь потому, что мой отец, будь он проклят, умер год назад? Что я понапрасну растратил свою жизнь? Это я особенно ощутил, когда четыре года спустя к нам на работу пришла молодая спокойная женщина по имени Мюриэл. Я с самого начала понял, что она по натуре апатичный человек и не разделяет моего влечения к книгам. Но она была относительно мила, и казалось, проявляет ко мне искренний интерес. «Хорошая будет жена», как выразился мой отец. Думаю, я женился на Мюриэл, чтобы угодить ему. Но что бы я ни делал, он всегда был недоволен. Трагизм этой ситуации в том, что в душе я с тринадцати лет понимал, что за человек мой отец. А теперь вот, послушать меня, жалуюсь на свою горькую судьбу…

— Вы не жалуетесь. Просто в своих решениях вы руководствовались чувством вины и долга. Как и я.

Ричард посмотрел мне в лицо.

— Мой брак — одно лишь название, — сказал он. — Уже много лет.

Ему и не нужно было что-то добавлять — или объяснять, что он имел в виду. Мне это было слишком хорошо знакомо: медленное, тихое угасание страсти; утрата всякого желания, потребности; чувство отчужденности, коим сопровождаются редкие мгновения близости; одиночество, водворившееся на моей стороне кровати… и, вне сомнения, на его тоже.

— Это и мой случай, — сама того не желая, призналась я Ричарду, осознав, что еще один рубеж перейден.

Молчание.

— Можно спросить вас кое о чем? — произнесла я.

— О чем угодно.

— Сара. Как сложилась ее судьба?

— Буквально через неделю после того, как я получил от нее письмо, она уехала из Брансуика. В Анн-Арбор, где ее подруга подыскала для нее работу в университетской библиотеке. Развелась с мужем. Тот получил место штатного преподавателя в колледже и по-прежнему живет с профессором из Гарварда; фактически, они женаты. Года через два после отъезда она прислала мне письмо — любезное, сухое, в какой-то мере дружелюбное, — в котором сообщала, что познакомилась с неким научным сотрудником из Мичиганского университета. Он писал докторскую диссертацию по астрофизике, представьте себе. Сара была на седьмом месяце беременности. Значит, она все-таки решила рискнуть еще раз. Я, конечно, пришел в отчаяние, но был искренне рад за нее. Следующую весточку от нее я получил лишь через пять лет: мне по почте пришел ее первый опубликованный сборник поэзии. Письма не было. Только книга, отправленная издательством, очень уважаемым — «Нью дайрекшнс». Из короткой биографической справки на суперобложке я узнал, что она живет в Анн-Арборе с мужем и двумя детьми. Так что она дважды стала матерью. С тех пор… мы окончательно утратили связь друг с другом. Хотя, пожалуй, это не совсем так: я приобрел пять сборников ее стихов. Мне также известно, что последние двадцать лет она преподает на факультете английского языка и литературы в Мичигане и что ее последний сборник был номинирован на Пулицеровскую премию. Так что она сделала неплохую карьеру.

Молчание.

— И она по-настоящему любила вас. — Это я постаралась произнести как утверждение, а не как вопрос.

— Да, любила.

Я коснулась его руки, переплела его пальцы со своими. Сказала:

— Вы и сейчас любимы.

Молчание. Наконец он посмотрел на меня и произнес:

— Пойдемте отсюда.

Глава 8

На город опустилась ночь. Похолодало. Было холодно и темно, низко стелился туман, поднимавшийся с близлежащего залива.

Едва мы вышли на улицу, меня вновь одолели сомнения: укоряющий голос внутри меня твердил, что я ступаю на очень опасную территорию. Сделаешь этот шаг, и все, изменится. Изменится безвозвратно.

Как мелодраматично! Я всегда была хорошей девочкой. Серьезной девушкой. Очень ответственной взрослой женщиной. Надежной, верной, всегда готовой подставить плечо. И хотя я была почти уверена, что Дэн мне никогда не изменял, его отчужденность я воспринимала как своего рода предательство.

Ты только послушай себя! Вечно ведешь сама с собой бесконечные переговоры. Ты только что призналась в любви этому мужчине и тут же начинаешь возводить преграды. А этот мужчина не понаслышке знает об утраченной любви, знает, что значит быть загнанным в ловушку по собственной воле. И этот мужчина говорит тебе то, что говоришь ему ты: что вы созданы друг для друга, что у вас есть шанс, если только вам хватит смелости…

— Пойдем к заливу? — спросил меня Ричард. — Или хотите в галерею?

— Я хочу…

В мгновение ока мы оказались в объятиях друг друга. Целуемся страстно, исступленно, льнем друг к другу в неистребимом желании, в неутолимой потребности. Словно в нас обоих сработал некий детонатор. Внезапный взрыв поглотил все годы тоски и подавления чувств, разочарований и эмоциональных провалов. Это так восхитительно — вновь ощутить на себе мужские руки. Руки мужчины, который желает тебя. Которого желаешь ты.

Ричард на мгновение разорвал наши исступленные объятия, взял мое лицо в свои ладони и прошептал:

— Я нашел тебя. Все-таки нашел.

Я почувствовала, как напряглась всем телом. Но это напряжение было вызвано не сдержанностью, или страхом, или реакцией на его слова: «Лучше б он этого не говорил». Напротив, это мгновение внутреннего натяжения было всего лишь прямым подтверждением всего того, что я чувствовала, всего того, что переполняло меня сейчас.

— И я тебя нашла, — прошептала я в ответ.

И мы снова стали целоваться, будто влюбленные, которые были разлучены целую вечность и предвкушали эти минуты страстного воссоединения неделями, месяцами, годами.

— Пойдем куда-нибудь, — прошептала я.

— Давай снимем номер.

— Но не в той мерзкой гостинице.

— Согласен.

— Слава богу, что в тебе есть романтическая жилка.

— Я — тот самый романтик, который всю жизнь искал тебя.

Мы снова надолго прильнули друг к другу в поцелуе.

Потом Ричард сказал:

— Пожалуй, нужно взять такси.

Одной рукой крепко обнимая меня, взмахом другой он остановил проезжавшее мимо такси. Мы забрались на заднее сиденье.

— Тремонт девяносто, — сказал Ричард водителю.

Едва такси тронулось с места, мы опять припали друг к другу. В какой-то момент я открыла глаза и увидела, что таксист смотрит на нас в зеркало заднего обзора. Что он думает? Странная парочка, ведут себя как шестнадцатилетние подростки? Или завидует? Думает о собственной жизни? Какая разница, что он думает.

Ладонь Ричарда скользнула под мою водолазку. Я ощутила на спине тепло его кожи и подавила тихий стон наслаждения. Такое же упоительное чувство пронзило все мое существо, когда я ощутила на своем бедре жар его возбужденной плоти. Он едва обуздывал свой пыл, сжимая меня в своих объятиях. Я желала его так сильно, как не желала никого с тех пор…

Такси затормозило перед входом в гостиницу. Через минуту мы уже стояли в ее вестибюле. Интерьер элегантный, современный, роскошный. Держась за руки, мы с Ричардом подошли к стойке регистрации, за которой находилась молодая женщина лет двадцати пяти, всем своим видом старательно демонстрировавшая невозмутимость.

— Мы хотели бы снять номер, — сказал Ричард.

Девушка быстро смерила нас взглядом, обратив внимание и на наши обручальные кольца, и на то, как мы держимся за руки. Мы пришли прямо с улицы, да еще и без багажа, явно сгорали от нетерпения поскорее подняться наверх и отгородиться от всего мира за закрытой дверью. Все это, должно быть, подтолкнуло ее к выводу, что мы, возможно, и женаты, но не муж и жена.

— Номер у вас забронирован? — уточнила она безразличным тоном.

— Нет, — ответил Ричард.

— Боюсь, в таком случае я могу вам предложить только люкс для VIP-персон. Но это семьсот девяносто девять долларов за одну ночь.

Я видела, что Ричард, услышав цену, пытается не побледнеть. Я, конечно, была в шоке. Стоимость номера соответствовала моему недельному жалованию.

— Можно пойти куда-то еще… или даже вернуться в наш отель, — шепнула я ему на ухо.

Ричард в ответ лишь поцеловал меня и достал из кармана свой бумажник.

— Мы возьмем люкс, — сказал он девушке, положив на стойку свою кредитную карту.

Спустя две минуты мы уже поднимались в лифте на верхний этаж. Моя рука по-прежнему в его руке, мой взгляд прикован к его лицу. Мы оба молчали. Желание и страх — вот что поглотило меня. Но страстное томление, жажда плотских наслаждений вытеснили из лифта в коридор не нашего этажа все дурные опасения, что владели мной. Я желала его. Желала сию минуту.

Лифт остановился на нашем этаже. Мы прошли по коридору к большим двустворчатым дверям. Ричард вставил в отверстие ключ-карту. Раздался характерный щелчок. Он привлек меня к себе. Мы ввалились в номер.

Я почти не обратила внимания на обстановку. Заметила только, что номер просторный, кровать находится в соседней комнате, свет приглушен. С того момента, как дверь захлопнулась за нами, мы уже не разжимали объятий. Двигаясь зигзагами, добрались до спальни. Целуясь исступленно, сорвали друг с друга одежду, рухнули на кровать и утонули в необузданной страсти, какую, если повезет, можно испытать лишь раз-два в жизни. Этому можно было дать лишь одно определение — неистовая, первобытная любовь.

Мы потерялись во времени. Одно только было важно: мы вместе, на этой постели, погруженные друг в друга, захлестнутые значительностью происходящего.

А потом, когда возбуждение чуть улеглось, он взял мое лицо в свои ладони и прошептал:

— Всё изменилось. Всё.

Порой правду так приятно слышать.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Глава 1

Любовь.

Я проснулась на заре. Сквозь шторы сочился свет раннего утра. Темная комната была разрисована тенями. Я спала всего несколько часов — мы всю ночь упивались сказочной любовью, и сон сморил нас лишь под утро, — но сейчас чувствовала себя безумно, невероятно бодрой. И была безумно, невероятно влюблена.

Значит, это и есть coup defoudre?[47] Ошеломляющее осознание того, что ты наконец-то встретила мужчину своей мечты, человека, который предназначен тебе самой судьбой? Десятки лет назад я думала, что для меня такой человек — Эрик. Но в последние двадцать четыре часа мне пришла в голову поразительная мысль: Эрик, которым я так дорожила, которого обожала, в пору нашей любви был ведь еще ребенком, как и я сама. По большому счету, что мы знали о себе и друг о друге? Полагаю, каждый человек, пока он не уйдет в мир иной, является незавершенным произведением. Но в девятнадцать ты вообще еще не сформировался как личность. Все еще глубоко наивен (хотя всячески стараешься убедить себя в обратном). Однако тебе еще так мало известно о жизни как таковой. И даже если в юности тебе — как это произошло со мной — случилось пережить тяжелую утрату, глубинное экзистенциальное понимание самого значения «утрата» ты обретешь лишь тогда, когда пройдешь полпути своего временного существования. Вот тогда-то и начнешь размышлять обо всем, чего ты не достиг, не оценил, обо всем, что превратило твою жизнь в одно сплошное разочарование. И все это сгущается, затвердевает, напоминая тебе, что время идет на убыль, и если ничего не предпринимать (хоть это и проще), жизнь замирает. И ты тихо говоришь себе: надо спешить жить.

Но потом ты находишь тысячу предлогов, чтобы ничего не менять, принять сложившийся расклад, убеждаешь себя, что «могло быть и хуже».

И вдруг — в тот момент, к которому ты не готов, в ситуации, которая ну никак не должна была привести к чему-то подобному, — ты знакомишься с человеком, и эта встреча переворачивает всю твою жизнь. И за двадцать четыре часа…

Влюбляешься.

А этот человек…

Думаю, я почувствовала влечение к нему в тот момент, когда мы стали подыскивать синонимы. Мне понравилось, как он рассказывал трагическую историю своего сына — без капли жалости к самому себе. Потом он показал мне дом на Коммонуэлс-авеню, в котором хотел бы купить квартиру. И вот тогда я поняла. Я догадалась, почему он привел меня сюда. А некоторое время назад — когда мы наконец-то начали подумывать о том, чтобы встать с постели, где провели несколько часов, лежа в тесном сплетении, наслаждаясь близостью, о какой я уже и не мечтала, — он взял мое лицо в свои ладони и произнес те удивительные слова:

— Всё изменилось. Всё.

Когда я заметила, что правду порой так приятно слышать, он сказал:

— Когда я сегодня показывал тебе квартиру, у меня в голове вертелась безумная мысль: «Мы поселимся здесь вместе с Лорой». Конечно, тогда я не посмел произнести это вслух. Ведь я не знал, чувствуешь ли ты то же, что и я. И еще…

— Завтра я переезжаю с тобой в Бостон, — услышала я собственный голос. И когда эта фраза сорвалась с моего языка, я не почувствовала ни капли раскаяния. И в следующую минуту тоже, когда подумала: я с ума сошла? Как можно произносить столь категоричные, судьбоносные слова… тем более что этого человека я знаю чуть больше двадцати четырех часов?

Но правда была такова, что теперь мною владела твердая уверенность. Убежденность, столь же головокружительная, сколь и абсолютная. Я думала, так не бывает. Рациональный голос твердил мне: вы провели вместе всего один день, а ты уже убеждаешь себя в том, что у вас есть совместное будущее. Но голос разума заглушал другой, не менее логичный, напоминавший мне: то, что сказал Ричард, — это сама истина: теперь всё изменилось.

Завтра я переезжаю с тобой в Бостон.

Я не выдавала желаемое за действительное. Это было объяснение…

В любви.

Поначалу мы оба робели. Едва добрались до постели, как желание парализовал страх. Ричард был смущен, сгорал от стыда. Я не стала успокаивать его обычными банальностями: при определенных обстоятельствах такое бывает со всеми мужчинами… чем больше думаешь об этом, тем выше вероятность, что это произойдет. Я просто крепко поцеловала Ричарда и сказала, что люблю его. Он тоже признался мне в любви. И мы, лежа лицом к лицу, стали вести беседу тихими голосами, рассказывая друг другу о том, как мы оба одиноки, как оба хотим одного: чтобы у нас появился шанс. Возможность полюбить. По-настоящему. Да, наверное, эта любовь не решит все жизненные проблемы, не положит конец внутренней борьбе. Но это будет… шанс. Обрести то, о чем я мечтала, о чем мечтал Ричард. Надежду на более счастливую жизнь.

Потом мы стали целоваться более пылко и страстно. Страх исчез, и вот он уже глубоко во мне. Ощущение полнейшей завершенности. До Ричарда я спала лишь с двумя мужчинами. Прекрасно помню, как поначалу мы с Эриком, неискушенные в науке плотской любви, были неловки. Помню, как на первых порах были неуклюжи мы с Дэном, а потом наши занятия сексом превратились в приятную рутину, лишенную подлинной страсти, подлинной сокровенности. Но когда Ричард овладел мною и мы стали совершать движения в унисон — наши тела мгновенно, инстинктивно подстроились под единый ритм, — все мое существо объяло ощущение пьянящего сладострастия, усиливаемое еще более дурманящим чувством сплавления в единое целое.

Любовь.

Первый раз достигнув оргазма, я зарылась лицом в его плечо. И поразилась донельзя, когда несколькими минутами позже еще раз испытала оргазм. Ричард старался не спешить (для меня это тоже было ново), сдерживался очень долго. И когда он достиг кульминации сексуального возбуждения, его, нас обоих сотрясла дрожь, сопровождавшаяся очередным признанием в любви. Потом:

— Всё изменилось. Всё.

Любовь.

Когда мы наконец-то встали с постели и надели гостиничные халаты, было уже почти десять вечера. Мы оба проголодались и заказали ужин в номер. Ричард заказал бутылку шампанского. Я хотела сказать: «Тебе не кажется, что все это стоит целое состояние», но он, словно прочитав мои мысли, предвосхитил мое замечание словами:

— Начало новой жизни отмечают с шампанским.

За ужином мы болтали без умолку. То и дело говорили о том, что оба уже и не мечтали о возможности такого счастья, думали, что обречены жить так, как живем.

— Какие же мы глупые, да? — сказала я Ричарду. — Вечно влачимся к некоему Вифлеему, где надеемся в мире и покое строить свою жизнь.

— «Влачась к Вифлеему».[48] Я мечтал полюбить женщину, которая может цитировать Йейтса. Моя мечта осуществилась.

— А ты исполнил все мои самые невообразимые мечты.

— Хоть ты и понятия не имеешь, как я живу? Допустим, я законченный лентяй.

— Допустим, я тоже.

— Это маловероятно, — сказал Ричард.

— Ты прав. Впрочем, и я была бы крайне удивлена, узнав, что ты разбрасываешь свои вещи по всему дому.

— Для тебя это стало бы камнем преткновения?

— Ничто не заставит меня разлюбить тебя.

— И меня.

— Опасное заявление. А если вдруг окажется, что я исповедую некий необычный религиозный культ? Или что на досуге я занимаюсь таксидермией?

— У тебя богатое воображение. Но даже если ты в свободное время набиваешь песчанок…

— Песчанок? — рассмеялась я. — Почему именно песчанок?

— Мне всегда казалось, что они самые никчемные из грызунов.

— И поэтому из них надо делать чучела?

— У тебя склонность к абсурду.

— Как и у вас, сэр. Как и у вас.

Он нагнулся ко мне, поцеловал.

Мы ужинали. Пили шампанское. И говорили, говорили, говорили. Я узнала все про его детство. Про то, как его отец настоял, чтобы он вступил в организацию бойскаутов, и отдал его на два года в кадетский корпус. Для него это было страшное испытание. Через несколько месяцев у него случился нервный срыв, и его отправили домой.

— Это я не обсуждал ни с кем, даже Мюриэл никогда не рассказывал… так мне было стыдно. Но та школа… я будто в тюрьму попал. Я умолял маму поговорить с отцом, убедить, чтобы он не отправлял меня туда… после того, как отец не внял моим мольбам, как я ни доказывал ему, что не гожусь для кадетского корпуса. Но мама отцу никогда не перечила. «Тебе придется через это пройти», — заявила она мне. А я знал, что не выдержу. Бесконечные строевые занятия, подъемы в шесть утра, издевательства, запугивания… в общем, к Рождеству моя психика дала сбой. Один из моих одноклассников-кадетов нашел меня в туалете, где я захлебывался слезами. Вместо того чтобы как-то помочь, он убежал и привел с собой еще шестерых ребят. Они окружили меня, стали дразнить. Называли хлюпиком, маменькиным сынком и прочими подобными именами, какими свора придурков, мнящих себя американскими мачо, осыпает всякого, кого они считают слабаком или непохожим на них самих.

— Ты далеко не слабый человек, — заметила я.

— На самом деле я пасую перед властным голосом. Не будь я слаб, я остался бы с Сарой. Не будь я слаб, я давно ушел бы из отцовского бизнеса. Не будь я слаб, я расстался бы с Мюриэл…

— Но ведь теперь ты расстанешься с ней. А в принципе, ты ушел от нее еще до того, как в твоей жизни появилась я. И ты снова начал писать, впервые за многие годы опубликовал новый рассказ. Слабый человек на это не решился бы.

— Но мне противно, что я столько лет не смел топнуть ногой.

— Думаешь, я хвалю себя за уступчивость, особенно когда дело доходит до принятия решений, противоречащих здравому смыслу? Уверяю тебя, я — просто образчик слабости и самовредительства, хоть на плакат помещай.

— Ну, уж нет, какой же ты слабый человек?! Посмотри, как ты мастерски вытащила своего сына из депрессии. Господи, да будь у меня такие родители, когда я погибал…

— Как же тебе удалось выбраться?

— Мне ничего другого не оставалось. Отец пригрозил, что поместит меня в психбольницу, если я, как он выразился, «не перестану киснуть». Но мы говорили про твою силу духа. А ты ловко увела разговор в сторону.

— Вообще-то, я не считаю себя сильным, волевым человеком.

— Ты никогда не верила в себя, да?

— Почему ты так решил? — спросила я, несколько обескураженная точностью его наблюдений.

— По себе знаю. Я столько сил тратил понапрасну в течение многих лет, и все потому, что не верил в себя, в собственные способности. Как и ты.

— Нет, подожди. У тебя, по крайней мере, есть творческая жилка. А я ничем таким похвастать не могу. Только и умею, что фотографировать человеческое нутро.

— А теперь, по-моему, ты демонстрируешь самоуничижение в его наихудшей форме. Ты же сама намекала, что рентгенологи, с которыми ты работаешь, высоко ценят тебя. И что обычно ты можешь поставить диагноз, лишь взглянув на какой-нибудь контур или тень на скане либо рентгеновском снимке.

— Это просто опыт, знание определенных технических деталей.

— Нет уж, простите, это талант. Талант, которым обладают очень немногие. Талант, которым ты должна гордиться.

— Это не творчество.

— А что в твоем понимании творчество?

— Изобретательность, богатое воображение, фантазия, вдохновение, талант, искусность, мастерство…

— Или, например, оригинальность, неординарность, находчивость, ум, виртуозность, умение, искушенность?

Я лишь пожала плечами.

— Я воспринимаю это как знак согласия, — сказал он. — Твоя работа — это творчество.

— Я не всегда демонстрирую виртуозность, умение, искушенность.

— Я уверен, тебе никогда не говорили, что ты удивительная женщина.

— Потому-то я и оказалась с тобой в этом номере. Сделала то, на что, мне казалось, я никогда не могла бы решиться: будучи замужем, легла в постель с другим мужчиной. То, что я влюбилась в тебя… в этом твоя заслуга, а не вина моего мужа. Хотя, будь я довольна своим браком, если б нас с мужем объединяли общие интересы, любовь, взаимоподдержка, истинная близость — все, что ты упоминал, — меня бы здесь не было. Но я счастлива, что нахожусь здесь. Ибо я даже помыслить не могла, что такое возможно для меня. Ибо ты тоже удивительный человек.

— Удивительный? Я? — Ричард покачал головой. — Я — vin ordinaire.[49] Ну да, я умею жонглировать словами. Являюсь автором двух опубликованных произведений в жанре очень короткой художественной прозы. По-прежнему люблю погружаться в мир литературы. Но кроме этого… я — просто пятидесятипятилетний мужик, оформляющий страховки.

— И ты еще обвиняешь меня в самоуничижении! Ты — потрясающий собеседник. У тебя фантастическое понимание того, что в широком смысле можно охарактеризовать как жизнь и искусство. В тебе есть страстность, а это, поверь мне, встречаешь не каждый день. И эта твоя страстность… для меня стала большим сюрпризом…

Смущение и стыдливость сковали мои голосовые связки. Но, к своему изумлению, я поборола их и, понизив голос почти до шепота, добавила:

— Такой любовной близости я еще не знала.

Ричард взял мою руку, переплел свои пальцы с моими.

— Я тоже, — признался он. — Никогда.

— Настоящая любовь.

— Да. Настоящая любовь.

— А предаваться любви, когда любишь всем сердцем…

— Это божественная благодать.

— Поцелуй меня.

Мгновением позже мы снова были в постели. На этот раз страсть разгоралась медленно и так щемяще остро, что в конце, забившись в экстазе, я была просто ослеплена, оглушена силой и глубиной пронзившего все мое существо восторга. Божественная любовь. Грандиозность и полнота счастья, столь упоительного, столь могучего, столь раскрепощающего. После, когда мы все еще лежали в тесном сплетении, Ричард прошептал:

— Я никогда тебя не отпущу. Никогда.

— Ловлю на слове. Потому что… и со мной это впервые… я действительно думаю, что теперь все возможно.

— Абсолютно. Нет ничего невозможно.

— Но когда годами живешь без этой веры…

— Для нас это уже позади.

И мы стали говорить о том, как мы оба, каждый по-своему, отказались от возможности что-то изменить в своей жизни; о том, что мы уже и не чаяли испытать возвышенную любовь. И вот теперь…

Всё возможно. Абсолютно всё.

Наконец часа в два ночи нас сморил сон. Я лежала в кольце его руки, окутанная аурой надежности, безопасности и неуязвимости. Проснувшись перед рассветом, я села в постели и погладила по голове своего любимого. Головокружение, умопомрачение последних двадцати четырех часов затмевала одна простая мысль: моя жизнь изменилась безвозвратно.

Ричард шевельнулся во сне, открыл глаза.

— Привет, любимая, — прошептал он.

— Привет, любимый, — шепнула я в ответ.

И он снова погрузился в забытье. Я тоже вскоре заснула.

Пробудились мы после девяти. Я встала с постели, надела халат, нашла кофеварку в гостиной нашего просторного номера и через несколько минут вернулась в спальню с двумя чашками горячего кофе. Ричард тоже уже встал, только что раздвинул шторы.

— Не знаю, какой ты пьешь кофе, — сказала я.

— Черный.

— Великие умы мыслят одинаково… и отдают предпочтение черному кофе.

Мы поцеловались. Я подала Ричарду чашку, и мы оба скользнули под одеяло. Кофе оказался на удивление хорошим. В окно светило солнце.

— Похоже, чудесный будет денек, — заметила я.

— Я сегодня не поеду в Мэн.

— Я тоже, — сказала я, мгновенно прокрутив в голове свой завтрашний график работы: как и в четверг, в понедельник мне предстояло сделать две сканограммы. А это означало, что сегодня во второй половине дня я могла бы позвонить своей коллеге Герти и попросить ее подменить меня утром. Что же касается объяснения Дэну, почему я не приехала домой к вечеру…

Нет, об этом сейчас я не хотела думать. Мне хотелось думать о том, о чем два дня назад я еще и помыслить не могла: о будущем, в котором главное место будет отведено счастью. И Ричард, снова сверхъестественным образом прочитав мои мысли, взял меня за руку и сказал:

— Давай поговорим о том, когда мы переедем в Бостон.

Будущее. Мое будущее. Наше будущее.

Любовь. Настоящая реальная любовь.

Глава 2

Планы. Теперь у нас появились планы.

За завтраком в своем номере мы говорили и говорили о том, как будем строить совместную жизнь: выдвигали идеи, как дать толчок этой глобальной перемене, обсуждали практические детали, какие-то свои личные большие проблемы, которые не так-то просто решить. И я невольно восхищалась тем, с какой легкостью мы делились своими мыслями друг с другом. Из нас обоих била ключом энергия изобретательности, мы находились на одной эмоциональной волне.

Энергия изобретательности. Вот чего мне не хватало многие годы. Я была усердна на работе, усердна дома, всегда занята своими детьми, всегда пыталась храбриться при Дэне и спасения от однообразия и рутины искала в книгах. Но у меня никогда не было ощущения, что я стремлюсь вырваться из повседневности, жить полной жизнью.

И вот теперь…

Планы. Теперь у нас были конкретные планы.

В пятницу утром Ричард звонил агенту по недвижимости по поводу квартиры в доме на углу Дартмут-стрит и Коммонуэлс-авеню. Ему сказали, что квартира еще не продана. Плати двести шестьдесят пять тысяч долларов, и она твоя. Риэлтор дал Ричарду свой мобильный телефон и сказал, чтобы тот звонил в любое время, когда будет готов сделать предложение.

— А если позвонить ему через пятнадцать минут? — спросил меня Ричард.

— В воскресенье в десять утра? Думаешь, ему понравится?

— Он — риэлтор. И, как и все продавцы, он всегда готов продать свой товар. Квартира сейчас свободна. Я знаю, что мой знакомый строитель из Дорчестера уже на этой неделе обследует техническое состояние помещения и определит объем работ. При хорошем раскладе через три недели квартира будет наша. Новая кухня, ванная, малярные работы, циклевка и покрытие лаком пола… это все займет месяца два. Так что в конце января можно будет въезжать.

— Я слышала, здесь в Бостоне есть служба трудоустройства медперсонала. Я обращусь туда, — сказала я. — Вакансии рентген-лаборантов обычно есть. Как только что-то присмотрю, подам на увольнение. В нашей больнице в Дамрискотте после подачи заявления нужно отработать как минимум месяц. Счастливы они не будут, потому что в Мэне нехватка лаборантов. Но я отдала им восемнадцать лет своей жизни. При увольнении мне должны выплатить жалованье за пять месяцев, поскольку за годы работы у меня накопилось много неиспользованных отпусков. Мне полагалось три недели отпуска в год, а я брала только две. Представляешь? И о чем только я думала?

— В нашей стране к отпуску странное отношение: на отдых мы отправляемся с чувством вины. В какой-то степени это связано с нашими пуританскими корнями, ну и страх, конечно, присутствует: мы боимся, что в наше отсутствие кто-то займет наше место. Или, в моем случае, бизнес перейдет к кому-то другому.

— Нет уж, впредь я намерена брать полноценный отпуск. Буду ездить с тобой повсюду, посещать интересные места. А еще я предлагаю половину своего пятимесячного заработка, что мне выдадут при расчете в больнице, потратить на мебель для нашей квартиры…

— Для нашей квартиры. Мне нравится. Но на мебель у меня денег хватит. В любом случае, тебе еще надо выучить Бена, да и Салли будет поступать в следующем году…

Ричард, конечно, был прав, тем более что Дэну отныне придется жить только на свою зарплату — пятнадцать тысяч долларов в год, — которой ему едва будет хватать на текущие расходы. Слава богу, что дом уже практически выкуплен. Если мне в Бостоне удастся найти работу за восемьдесят пять тысяч в год — это обычное жалованье рентген-лаборантов в больницах крупных городов, — я смогу оплачивать повседневные нужды Бена и Салли; за их обучение (как сейчас за обучение Бена) будет частично платить фонд финансовой помощи Университета штата Мэн. Устроившись в одну из бостонских больниц, я наверняка сумею договориться о том, чтобы работать четыре дня подряд по десять часов и затем следующие три отдыхать. Я выселюсь из семейного дома и, возможно, попрошу. Люси предоставить в мое распоряжение квартиру над ее гаражом, которую она обычно сдает. Сейчас эта квартира пустует, и, может быть, она сдаст мне ее до августа за небольшую плату. И затем я предложу Дэну следующее: четыре дня в неделю Салли будет жить с ним, три дня — со мной. В квартире Люси две спальни. Если Салли настоит на том, чтобы каждый день ночевать в семейном доме, я все равно буду приезжать в Дамрискотту на полнедели, чтобы видеться с ней.

Все это я поведала Ричарду, заметив также, что по обыкновению сосредоточена на практических аспектах.

— Но столь значительные перемены, как эта, сопряжены с массой практических аспектов, — сказал он. — Естественно, тебе придется периодически ездить в Мэн, чтобы повидать Салли и Бена. Да и мне придется найти квартиру в Бате, потому что бизнес требует моего присутствия там несколько дней в неделю. Вообще-то, если Салли откажется проводить полнедели в твоей квартире, ты можешь жить со мной в Бате.

— Тогда как же я буду видеться с Салли? — спросила я, зная, что Дэн не захочет, чтобы я появлялась в его доме после того, как я уйду от него к другому мужчине.

— Ты права. Тебе нужно иметь свое жилье в Дамрискотте, пока она не уедет в колледж. Я надеюсь, что в следующем году сумею найти покупателя на свою страховую компанию, продам свой бизнес и попытаюсь полностью посвятить себя литературному труду. Я также знаю одного человека, он преподает курс предпринимательской деятельности в Бэбсон-колледже здесь, в Бостоне. Он говорил мне, что они постоянно подыскивают почасовиков. Я мог бы через него закинуть туда свое резюме. Может быть, им нужен человек, знающий страховое дело. Преподавательская работа приносила бы дополнительный доход, хотя, думаю, я выручу хорошие деньги за свою компанию. Если я оставлю Мюриэл дом, думаю, ей не удастся отсудить часть компании.

— Как она воспримет твой уход? — спросила я, понимая, что вторгаюсь на опасную территорию.

— Думаю, она будет в шоке, в ярости. Но она понимает, что наш брак развалился много лет назад, что каждый из нас живет своей жизнью. Но все же это был статус-кво. Который я намерен изменить. Ей это не понравится. А я буду счастлив.

Я коснулась его руки:

— И я буду счастлива. Ужасно.

— А твой муж?..

— Будет в шоке, в ярости и т. д. Но мы тоже давно уже плывем по течению. Возможно, он будет клясться, что изменится. Но теперь уже слишком поздно. С этого момента моя жизнь принадлежит тебе.

Ричард стиснул мою руку:

— Жизнь может быть удивительной.

— Если своевременно встретишь человека, который создан для тебя. Главное — угадать со временем. Всего лишь десять дней назад мне предложили поехать на эту конференцию. Если б я не согласилась…

— А я в пятницу днем должен был встречаться с клиентами в Нью-Гэмпшире. Если б встреча не отменилась, если б я не приехал в отель одновременно с тобой…

— Если б ты не завязал со мной разговор, пока мы стояли в очереди…

— Если б мы оба не оказались в том кинотеатре в Кембридже…

— А я ведь решила сходить на тот фильм лишь потому, что увидела его афишу в газете «Бостон Финикс» и в тот момент оказалась неподалеку от кинотеатра, где его показывали…

— Если б я не вошел в зал через несколько минут после того, как погасили свет…

— Жизнь основана на совпадении множества мелких деталей, благодаря чему мы оказываемся в определенном месте в определенное время. Но случайность не трансформируется в нечто значимое, пока не сделан определенный выбор, не приняты определенные решения. Например, когда после кино ты пригласил меня в бар, я сразу же собралась ответить отказом. Не потому, что не хотела идти с тобой. Просто я за все годы своей супружеской жизни ни разу не ходила в бар с мужчиной, с которым только что познакомилась.

— А я, как и ты, до вчерашнего вечера всегда хранил верность жене.

— Это достойно восхищения.

— Возможно. В какой-то степени. Но верность оправдана только в том случае, если есть любовь. А у нас с Мюриэл нет любви с… Памятуя о своих чувствах к Саре… и, что более убедительно, зная свое отношение к тебе, я вынужден спросить себя: была ли вообще между мной и Мюриэл любовь?

— Этот же вопрос я задаю себе со вчерашнего дня о нас с Дэном. Дело в том, что мы не уникальны. За редким исключением, какой брак ни возьми, выясняется, что супруги выбирали себе спутников жизни по разного рода сомнительным причинам и что почти каждый из них видит в своем партнере то, что, по его или ее мнению, ему или ей необходимо… или, что еще хуже, то, что он или она заслуживает… в данный момент.

— Именно поэтому мы с тобой уникальны, мы единственные в своем роде. Я все еще не могу поверить — на самом ли деле это происходит? Неужели я и впрямь встретил женщину своей мечты?

Я снова сжала его руку:

— Мужчина моей мечты.

— Это просто невероятно, — произнес он.

— И не без сумасшедшинки.

— Запоздалая сумасшедшая любовь — это не преступление.

— Мы все так говорим. Но я знаю, что в Дамрискотте мое поведение будет обсуждать весь город. Как только пройдет слух, что я ушла от мужа, меня обвинят в безответственности, инфантильности, станут болтать, что я переживаю чудовищный кризис среднего возраста. А одноклассники Салли, узнав обо мне от своих родителей, начнут говорить все те отвратительные вещи, что девочки-подростки обычно бросают друг другу. Мне придется заранее объяснить все Салли, предупредить ее о том, что может ждать ее в школе после того, как мой поступок получит огласку.

— И что ты ей скажешь?

— Что в жизни все бывает. Любовь — самое желанное и непостижимое чувство. Я встретила тебя — и сразу поняла, не прошло и суток, что я люблю тебя всем сердцем. Ей известно, что мы с ее отцом уже давно перестали понимать друг друга. С тобой у меня есть шанс, реальный шанс обрести счастье. И я не хочу его упустить. Но она ни в коем случае не потеряет меня. Я всегда буду рядом.

— И как, по-твоему, она отреагирует?

— Ужасно. Тем более что, как и все подростки, она в первую очередь спроецирует всю ситуацию на себя: Я буду выглядеть дурой в глазах окружающих. Стану всеобщим посмешищем благодаря своей мамочке, потерявшей голову от любви. Я уже сейчас слышу, как она мне говорит, что я сломала ей жизнь. Не потому, что я бросила ее отца, нет. А потому, что подружки будут ее дразнить, изводить насмешками. Но Салли выстоит. И Дэн это переживет.

— А Бен?

— Мой потрясающе необычный, оригинальный мальчик наверняка проявит понимание и скажет что-нибудь иронично-хлесткое типа: «Дерзай, мам». Думаю, ты ему понравишься.

— Хоть я и не человек богемы, каким он сам стремится быть?

— Ты — писатель, творческая личность. Ты изменил свою жизнь. Ты любишь его мать, даришь ей огромное счастье. Уверяю тебя, он воспримет все как надо.

— Тебе повезло, что у тебя такой сын — талантливый, чуткий, эмоционально восприимчивый.

Я взяла его за руку, стиснула ее, сказав:

— Я знаю, ты сейчас думаешь о Билли.

— Я всегда думаю о Билли. Просто больше я ничем не могу ему помочь. Его будущее в руках властей штата. Он находится в психиатрической лечебнице, потерял себя как личность. Я не вижу для него возможности воссоединиться с семьей, тем более интегрироваться в общество, в обозримом будущем. Да, меня это терзает, мучит. Но я научился признавать, что в определенных ситуациях ничего нельзя вернуть на круги своя, исправить, восстановить, не говоря уже про счастливый конец. Так обстоят дела с моим браком. И, увы, с Билли.

— Знай, если тебе понадобится помощь, ты всегда можешь рассчитывать на меня. И ты должен всегда делиться со мной всем, что касается Билли и любых других твоих проблем.

— И ты знай, что я всегда помогу тебе во всем, что касается Бена и Салли. И я надеюсь, что Бену удастся выбраться из той ямы, в которой он оказался. Я сам там был, и знаю, как это ужасно.

— Как ни странно, но во мне созрела уверенность, что этот его нервный срыв, возможно, знаменует начало становления более сильного, более независимого молодого человека. Думаю, как и все мы, он ошибочно полагал, что кто-то сторонний может заполнить все его душевные бреши и щели. Но теперь, когда кризис более или менее миновал, мне кажется, он начал понимать, что взросление неизбежно связано с постижением, пожалуй, самого сурового и важного урока, суть которого заключается в том, что счастье человека зависит только от него самого. Да и счастье других людей, в конце концов, не может зависеть от тебя.

— В том, что ты сейчас сказала, кроется еще одна важная истина: чтобы быть счастливым, нужно хотеть быть счастливым, — заметил Ричард. — Я многие годы был несчастлив в браке, но принимал это как данность, как одно из условий компромисса, что я заключил с дьяволом. И теперь…

— Теперь мы все сделаем по-другому. Перепишем правила твоей и моей судьбы.

Слушая себя, я мысленно улыбалась: сколько пафоса! Забавляло меня и то, с какой восторженностью и откровенностью мы с Ричардом выражали свою любовь друг к другу. Такой любовной близости я еще не знала. Вырви эти слова из контекста, и подумаешь: боже, что за слащавость! Но не это ли одно из великих чудес любви, раскрепощающей человека, побуждающей его без стеснения и самоцензуры выражать состояние своей души? После смерти матери отец однажды признался мне, что у него язык не поворачивался сказать ей: «Я тебя люблю», что, хотя они жили душа в душу, ему крайне редко удавалось заставить себя произнести эти столь важные, столь значительные слова. Дэн был так же сдержан (не потому ли я подсознательно выбрала его, что в эмоциональном плане он — копия моего отца?). Не потому ли теперь наши с Ричардом выспренние словесные излияния стали для меня откровением? Вот человек, который стремится выразить мне свою любовь при каждой удобной возможности. «Жизнь может измениться в мгновение ока», — любил говорить мой дед. И даже быстрее, должна добавить я. Однако… как все это объяснить?

— Любовь… во всей ее очевидной неопровержимости.

— Ты опять фанфаронишь, — рассмеялась я. — Но мне нравится твое определение. Тем более что оно абсолютно верно.

Ричард глянул на часы.

— Почти десять, — сказал он. — Пойду позвоню риэлтору и договорюсь о покупке квартиры.

— Вы поразительный человек, мистер Коупленд.

— Но с тобой не иду ни в какое сравнение.

Ричард прошел в спальню за сотовым телефоном. Я, воспользовавшись случаем, решила заняться тем, что меня страшило: включить свой мобильный и просмотреть ожидавшие меня сообщения. Я нашла свою сумочку, достала телефон, включила его. Из соседней комнаты до меня доносился голос Ричарда, беседовавшего с агентом по недвижимости. Ричард сказал, что купит квартиру за двести сорок пять тысяч. Это его последнее слово. Предложение остается в силе сорок восемь часов, ни минутой дольше. На протяжении всего разговора тон у него был исключительно любезный, но он ясно давал понять, что желает заключить сделку быстро и без проволочек. Меня особенно поразил его голос — уверенный, одновременно рассудительный и властный. Меня это невероятно обрадовало и обнадежило.

Пока я слушала его, меня посетила еще одна мысль: мужчина, которого я люблю, покупает квартиру для нас. Еще вчера он говорил о переезде в Бостон в «другой жизни». Сегодня эта «другая жизнь» фактически уже началась.

Квартира для нас.

Нас. Какое чудесное местоимение.

Бип. Характерный сигнал, оповестивший меня о наличии текстовых сообщений.

Мне пришло два письма. Оба от Дэна. Первое было отправлено в 6: 08 минувшим вечером.

«Салли уехала с друзьями в Портленд. Завтра думаю покрасить ограждение на переднем крыльце. Ты права: его нужно освежить. Надеюсь, ты не скучно проводишь вечер. Д ххх».

Кольнуло ли меня чувство вины, когда я это прочитала? И да, и нет. Да, потому что я вышла за рамки должного и переспала с другим мужчиной. Нет, потому что сообщение Дэна было всего лишь еще одной попыткой залепить пластырем рану, из которой медленно, но постоянно сочится кровь, кровоточащую рану, коей является наш брак, лишенный всякой эмоциональной связи между нами. И это навело меня на следующую мысль: мужчина, с которым я познакомилась лишь два дня назад, не устает признаваться мне в любви, а из моего мужа, с которым я прожила в браке более двадцати лет, такого признания клещами не вытащишь. Потому что любви ко мне в нем нет.

Следующее сообщение Дэна пришло в 10:09 минувшим вечером.

«Надеюсь получить от тебя весточку до того, как лягу спать — пораньше. Все еще пытаюсь подстроить свой организм под ранний подъем в понедельник в четыре часа утра. Почему не позвонила и не написала вечером? Все нормально? Д ххх».

Все нормально? Более чем. Я влюбилась. Любовь полностью изменила траекторию моей жизни. Но если сейчас я дам понять мужу, что «нам надо серьезно поговорить» — намекну, что отношения между нами, во всяком случае для меня, достигли завершающей фазы, — Дэн, я знала, начнет бомбардировать меня звонками и сообщениями прямо сегодня. А я хотела, чтобы мой сегодняшний день любви прошел без подобного вмешательства. У нас с Дэном впереди поистине тяжелые дни. Мне предстоит пережить мучительный разрыв и помочь Дэну преодолеть это испытание (хотя я догадывалась, что его первоначальный шок сменится гневом, когда он узнает, что я полюбила другого). Но пока…

«Привет. Вчера вечером мы с тремя рентгенологами устроили девичник. Немного перепили вина. С утра голова раскалывается. Помнишь мою приятельницу Сэнди Нельсон? Из отделения рентгенологии Массачусетской больницы. Она пригласила меня на ужин к себе домой в Сомервилле сегодня вечером. Завтра мне на работу к часу. Надеюсь, ты не против. Прости, что завтра не смогу проводить тебя на работу. Л ххх».

Еще совсем недавно, прежде чем отправить Дэну сообщение даже самого невинного содержания, я перечитывала его по нескольку раз, потому что мой муж умел найти скрытый подвох даже в самых недвусмысленных словах. Но сегодня утром я просто нажала на телефоне кнопку «Отправить» и стала прислушиваться к тому, что говорил риэлтору Ричард в соседней комнате.

— Если сегодня вы заручитесь согласием продавца, завтра утром в девять я мог бы прийти к вам в офис на Массачусетс-авеню и подписать необходимые документы, а также договориться со своим банком о переводе депозита… который будет подлежать возврату, если мой эксперт найдет какие-то существенные недостатки в квартире. Надеюсь, этого не случится. Да, хорошо, я на телефоне до вечера. Но скажите продавцу: мое предложение не подлежит обсуждению. И, как вы знаете, я плачу наличными.

Бип. Новое сообщение. Как я и ожидала, от Дэна.

«Вечер с выпивкой, похмелье… по-хорошему завидую тебе. И ужин у Сэнди сегодня вечером, похоже, тоже неплохая идея. Надеюсь, твоя больница оплатит дополнительную ночь в гостинице».

Пусть думает, что хочет, рассудила я. Но потом все же решила успокоить мужа:

«Сэнди предложила мне переночевать у нее, так что никаких дополнительных расходов. Надеюсь, ты хорошо выспишься и твоя новая работа окажется более интересной, чем тебе представляется. Это — хороший новый старт. Будем надеяться, что с твоим появлением в компании ее показатели улучшатся. Л ххх».

Отправив это сообщение, я вдруг подумала, что Дэн, возможно, попытается связаться с Сэнди вечером. С другой стороны, он сто лет не видел Сэнди. Мы с ней познакомились на курсах рентген-лаборантов в Муниципальном колледже Южного Мэна. После один раз, в 2002 году, она навестила нас со своим тогдашним мужем (с которым впоследствии развелась). С тех пор мы поддерживаем связь по электронной почте. Мне известно, что сейчас у нее новый мужчина, с которым она живет в Сомервилле. Но если Дэн не сумеет выловить меня по сотовому — если он вообще предпримет такую попытку, — не позвонит ли он в службу информации Сомервилля, чтобы узнать телефон Сэнди? Может, мне стоит связаться с ней и попросить прикрыть меня — на всякий случай? Но тогда мне придется давать объяснения женщине, которую я считаю просто своей знакомой, а не подругой. Пожалуй, я слишком осторожничаю. Потому-то я так рада, что мы с Ричардом не тянем кота за хвост и сразу начнем жить вместе. Нам не придется месяцами встречаться украдкой. Не придется лгать и придумывать, как замести следы. Одна лишь голая правда: я влюбилась. Нашему браку конец. Я ухожу.

Однако сейчас нужно было уладить кое-какие формальности. Например…

Я быстро набрала сообщение одной из своих коллег, Герти: не могла бы она подменить меня завтра до обеда?

Бип. Герти ответила тотчас же:

«Вообще-то, я готова отработать за тебя завтра всю смену, если ты выйдешь вместо меня в пятницу. Мне бы хотелось ее пропустить».

Отличные новости. Это значит, что мне не придется завтра рано утром мчаться в Дамрискотту. Больше времени проведу с Ричардом. Я немедленно написала ответ:

«По рукам. Пожалуйста, сообщи сегодня администрации больницы, что мы с тобой поменялись сменами. Ты просто чудо. Л ххх».

Теперь — очень важное сообщение Люси:

«Прямо сейчас говорить не могу. Но в моей жизни произошло нечто значительное. Хотела бы заскочить к тебе завтра. Как ты на это смотришь? Твоя квартира над гаражом все еще свободна?»

Что ж, откровеннее некуда. Но Люси — моя лучшая подруга. А мне необходимо поговорить с лучшей подругой прежде, чем я сброшу бомбу на Дэна.

Бип. Везет мне сегодня на быстрые ответные сообщения.

«Ты меня заинтриговала! Завтра с утра я в библиотеке, так как во вторник у меня вечерняя смена. Жду тебя после часа в любое время. Да, квартира все еще пустует. Если нужно, она твоя. И если найдешь время поговорить, звони сегодня, когда захочешь. Как ты догадываешься, мне не терпится узнать подоплеку всей этой интриги. Люблю. Люси».

Интрига. Как же мне хотелось написать в ответ: «Это не интрига. Это история великой любви!» Но благоразумие остановило меня от опрометчивого шага. В любом случае, завтра Люси услышит всю сагу от начала до конца. Поэтому я просто написала: «Все расскажу при встрече. Ты — замечательная подруга».

Бип.

О, боже, снова Дэн.

«Похоже, ты только и ищешь предлог, чтобы подольше не возвращаться домой… и разве тебя можно за это винить, да? Кому охота ехать домой ко мне? Но спасибо, что пожелала мне удачи на новом месте. Я тебе крайне признателен».

Я расстроилась. Дэн был в своем репертуаре, показывал свой коронный номер. Сделав примирительный жест, снова изливал свое недовольство, свою желчь, зная, что таким поведением портит мне настроение.

Читая сообщение мужа, я чувствовала, как меня охватывает холодное раздражение — ощущение, которое раньше я всегда старалась в себе подавить. Сомнений не оставалось: между нами все кончено.

— Плохие новости? — спросил Ричард.

Я подняла голову от телефона, стараясь стереть напряжение со своего лица. Потом сказала себе: почему бы с самых первых дней этой новой любви не дать себе слово всегда быть откровенной со своим возлюбленным… не заниматься самоцензурой, не прятать свои мысли и чувства под пресловутый замок? Поэтому я ответила:

— Муж расстроил. Ему не нравится, что я остаюсь еще на один день в Бостоне, чтобы повидаться со своей старой подругой. Дал мне понять, что уже ненавидит свою новую работу, к которой приступает с завтрашнего дня.

— Он никогда не ценил тебя по-настоящему, да?

Я смежила веки и почувствовала, как в глазах собираются слезы.

— Ты такой хороший.

Ричард подошел ко мне, обнял меня.

— Ты — потрясающая женщина, — произнес он.

— А ты — потрясающий мужчина. И держу пари, она тебе тоже никогда этого не говорила.

Он лишь пожал плечами:

— Разве теперь это имеет значение?

Я поцеловала его:

— Ты прав. Главное…

— Это мы.

Мы снова стали целоваться. На этот раз страстно. Мои ладони скользнули под его халат, его — под мой.

Бип. Мобильник Ричарда уведомил своего хозяина, что с ним хотят связаться по телефону. Ричард проигнорировал сигнал, тем более что мы оба уже находились в состоянии возбуждения. Бип. Новое уведомление. Ричард и не подумал ответить, и тогда телефон зазвонил по-настоящему.

— Очень вовремя, — пробормотал Ричард.

— Ты кому-то срочно понадобился.

— Обойдутся.

— Ответь, — сказала я, подумав, что, возможно, звонят по поводу Билли, хотят сообщить что-то важное.

Ричард достал из кармана халата телефон, щурясь, посмотрел на дисплей и ответил.

— А, да, здравствуйте, — поприветствовал он звонившего. — Не ожидал услышать вас так… Да, ясно… Оперативно вы… Да… И?.. Серьезно?.. Так сразу?.. Да, тогда понятно… Что ж, значит… Совершенно верно… До встречи… И… Да, адрес я помню… И всего вам доброго.

Он завершил разговор. На губах его играла едва заметная улыбка.

— Хорошие новости? — спросила я.

— Очень хорошие.

— Выкладывай.

Он улыбнулся во весь рот:

— Квартира — наша.

Глава 3

Мы опять выбрались из постели лишь ближе к полудню. Для меня все это было так ново: меня одолевала жажда плотских утех, я желала слиться со своим возлюбленным. Да, я помню, как это было с Эриком: в те первые месяцы нашего бурного романа мы не вылезали из постели, открывая для себя радости секса. Наэлектризованные тела, трущиеся друг о друга, чисто животная страсть, коей сопровождался сам половой акт, — все эти удовольствия мы познавали с наивным удивлением. Но и потом, когда прошел этот первоначальный период свалившихся на нас откровений — для нас обоих эта была первая сумасшедшая любовь, что усиливало остроту ощущений, — желание в нас не угасало. Я не помню ни одной ночи без любовной близости, и нами всегда, изо дня в день, владел заразительный восторг от того, что мы есть друг у друга.

С Дэном… с Дэном — секс как секс. Приятный. Умеренный. Степенный. Лишенный той безрассудной страсти, что приводит в упоение. Так было с самого начала, и я это принимала как должное, как некое воздаяние свыше за то, что я потеряла человека, которого обожала. А потом, когда я забеременела…

Я помню, как впервые после родов взяла на руки Бена. Помню, как держала его на руках и плакала, ибо мне сразу стало ясно, что этого ребенка, пусть он и был зачат не в любви, я буду любить всем сердцем, безоговорочно. То же самое я почувствовала, когда двумя годами позже на свет появилась Салли. Моя любовь к Бену и Салли восполняла отсутствие страсти в моих отношениях с мужем.

Ричард поведал мне, что его брак с точки зрения сексуальных отношений был еще более гиблым, чем мой, что они с женой «совокуплялись» (как она выражалась) два-три раза в год и что он практически махнул рукой на эту сторону своей жизни.

А потом он встретил меня. И…

Я не особо искушена в вопросах секса. Даже Люси была шокирована, узнав, что за свою жизнь я имела всего двух сексуальных партнеров — Эрика и Дэна. Сама она насчитала восемь мужчин, с которыми вступала в сексуальную связь «до, во время и после своего неудачного брака…». «Сам факт, что я могу их по пальцам перечесть, — призналась как-то она, — наводит меня на мысль, что мне следовало иметь больше сексуальных партнеров в ту пору, когда чаще встречались мужчины, с которыми хочется заниматься сексом, а не те уроды, которыми предлагают довольствоваться немолодым женщинам из маленьких городков Мэна».

Услышав это от нее, я от души рассмеялась. Но при этом еще острее ощутила отчаяние, не отпускавшее меня многие годы, ибо наша с Дэном физическая близость оставляла желать лучшего. Пока его не уволили с работы, мы занимались сексом раза три в неделю. Пусть большого удовольствия я не получала, но секс, по крайней мере, в нашей жизни присутствовал. Однако с потерей работы Дэн утратил и либидо.

Секс с Ричардом явился для меня своего рода Божественным откровением. Со вчерашнего вечера мы с ним раза четыре падали на постель, и мощь, пронзительность самого действа — то, как мы выражали свою только что обретенную любовь, — казалось, лишь усиливались с каждым разом, когда наши тела сплетались в единое целое. Его близость порождала во мне взрыв чувственности, не сопоставимой ни с чем, что я когда-либо испытывала. Ощущая его движения, толчки, я млела от обволакивающей меня сокровенности. Еще более удивительным было то, что мы растворялись друг в друге мгновенно. С того самого момента, как он овладевал мной.

— Мне так не хочется покидать эту постель, — прошептала я, когда мы отдыхали в объятиях друг друга.

— Нам ничто не мешает валяться здесь целый день.

— Есть небольшая проблемка: в той мерзкой гостинице остались наши вещи. Прости, что приходится напоминать о неприятной прозе жизни… но разве нам не нужно выписаться из нее до полудня?.. А полдень уже фактически наступил. Да и машина моя там.

— Да, эта мысль приходила мне в голову. Но я в той гостинице часто останавливаюсь и знаю всех ее дежурных менеджеров. Через несколько минут позвоню кому-нибудь из них, договорюсь о более поздней выписке… или даже попрошу, чтобы кто-нибудь из горничных за двадцать баксов чаевых собрал наши вещи. А где-нибудь во второй половине дня мы заедем туда и все заберем…

— Вообще-то, было бы неплохо переодеться и причесаться. К тому же, этот люкс стоит целое состояние. Нам вовсе незачем оставаться здесь еще на одну ночь. Мы могли бы…

— Мы будем ночевать здесь, — сказал Ричард. — Я почти всю свою жизнь экономил. И что мне дала эта моя бережливость?

— Благодаря своей бережливости ты теперь можешь купить квартиру — и изменить свою жизнь.

— И то верно. Хотя жаль, что до нынешних выходных я не жил, а существовал. Никуда не ездил, мало что видел. На концерте и в театре сто лет не был.

— Зато ты много читал.

— Дешевое прибежище. Это как Вольтер говорил о супружестве: брак — единственное опасное приключение, доступное даже трусам.

— Но сам факт, что ты можешь цитировать Вольтера…

— Эка невидаль!

— Ну-ну. Назови мне хотя бы еще одного страхового агента из Бата — да и вообще откуда угодно, — который мог бы это делать. В любом случае, раз мы намерены перебраться в Бостон, здесь есть великолепный оркестр. А также замечательные музеи, хорошие театры. Мы все это сможем посетить. Да, вот еще что: пожалуй, две трети денег за неиспользованный отпуск, что выдаст мне больница, я действительно потрачу на обучение Бена и Салли в следующем году, но у меня еще останется семь-восемь тысяч долларов. Почему бы нам не съездить в Париж месяца на полтора?

— Париж, — произнес Ричард, смакуя на губах это слово, будто оно было под запретом, — мечта, которую он не смел озвучить. — Ты серьезно?

— Всего лишь на прошлой неделе, до того как ты удивительным образом перевернул мою жизнь, я как-то вечером дома смотрела в Интернете жилье в Париже, сдаваемое на короткий срок. Путешествовала виртуально, так сказать. Мы могли бы снять милую однокомнатную квартирку, например, в Марэ примерно за пятьсот долларов в неделю. Авиабилеты — если забронировать заранее — обойдутся примерно в шестьсот долларов на каждого. В Париже можно вполне прилично питаться по умеренным ценам. Тем более что в квартире будет кухня… Так что, да, мы могли бы съездить в Париж на полтора месяца за семь тысяч долларов. С больницей, которая возьмет меня на работу, я заранее договорюсь о том, чтобы мне в течение первого года предоставили полуторамесячный отпуск за свой счет… или, еще лучше, выйду на работу по возвращении из Парижа. В принципе, поскольку ремонт квартиры будет завершен лишь в начале февраля, мы могли бы отправиться во Францию сразу после Рождества…

— Париж, — снова произнес Ричард. — Шесть недель в Париже. Никогда не думал, что такое возможно.

— Возможно.

— Тогда едем.

Я поцеловала его, потом сказала:

— Да, нелегкие были переговоры.

— С тобой все легко, — рассмеялся Ричард.

— У нас с тобой все будет легко. Я понимаю, на первый взгляд кажется, что это самообольщение. Но дело в том, что мы с тобой никогда не искали легких путей. Оба зажимали себя в определенные рамки. А теперь…

— Искусство возможного.

— Точно. Пусть это будет наше кредо. Эти два слова. Искусство возможного.

— А что, отличный модус вивенди.

— Лучше не бывает.

Бип. На мой телефон пришло SMS-сообщение. Я медлила, не решаясь взять свой сотовый, но Ричард сказал, чтобы я прочитала. Сам он со своим телефоном удалился в соседнюю комнату, чтобы позвонить в отель при аэропорте и организовать для нас более поздний выезд. Я взяла мобильник и увидела, что сообщение (целое письмо из четырех эсэмэсок) написал Бен:

«Привет, мам. Все еще в Бостоне? Я работаю на износ над своей новой картиной, и у меня кончился синий кобальт, а он мне очень нужен. В Мэне эту краску не найти, поэтому я заказал ее в одном из бостонских магазинов „Все для художника“. Но доставка сюда ко вторнику обойдется мне в кругленькую сумму. Не могла бы ты забрать краску сегодня и по пути домой завезти ее в Музей изящных искусств в Портленде? Один из моих преподавателей будет там завтра в полдень, он ее заберет. Прости, что напрягаю, но ты оказала бы мне огромную услугу. Ты лучше всех. Люблю. Бен».

Я немедленно позвонила сыну. Он ответил после третьего вызова.

— Рано ты на ногах, — заметила я.

— Очень смешно. — Голос Бена полнился иронией. — Неужто получила мое сообщение?

— Я очень рада, что работа над новой картиной идет так здорово.

— Ой, «здорово» не надо. А то сглазишь. Хотя Тревор (Тревор Лейтроп, его преподаватель изобразительного искусства и куратор в Фармингтоне) в восторге. Считает, что это шедевр. В общем, если б ты смогла забрать краску…

— Я еще в Бостоне. Решила остаться на воскресенье, хочу навестить одну свою старую подругу.

— И не проводишь папу среди ночи в «ЛЛ Бин»? — спросил Бен — вроде как беспечным тоном, но с умыслом.

— Из-за этого чувствую себя ужасно виноватой.

— Ну, если учесть, что последние два года ты одна зарабатывала на всю семью…

— Папа не виноват, что его уволили.

— Однако ж его никто не заставлял ходить все время с кислой миной. Даже теперь… я позвонил ему вчера вечером, хотел поздороваться, сделать жест, так сказать, а он стал задавать стандартные вопросы про учебу и прочее — «как здоровье?» и т. п. Что называется, «побеседовал с сыном». Потом, когда я спросил его про новую работу, он завилял, сник. И я подумал: «Ну и кто из нас подросток?»

— Ты уже не подросток, Бен.

— Я только теперь начинаю понимать, как тяжко тебе приходилось все эти годы.

— Поговорим об этом в другой раз. Кстати… если я заеду к тебе на следующей неделе?

— У меня идея получше. В субботу меня подбросят в Портленд. Мы проторчим там до вечера. Можешь сводить меня в тот классный итальянский ресторанчик, что нам обоим нравится.

— Заметано.

— О, ты как будто в хорошем настроении, мама.

— В хорошем.

— Нет, ты, конечно, смурная никогда не бываешь. Могла бы мастер-класс давать по тому, как «делать хорошую мину при плохой игре». Но все равно приятно слышать бодрые нотки в твоем голосе.

Пора менять тему разговора.

— Ладно, скажи, какая краска тебе нужна, в каком магазине ее взять и все такое.

Бен сказал, когда подойти в магазин товаров для художников, который находился прямо напротив Бостонского университета в районе Фенуэй. Я должна была спросить парня по имени Норм. Он «хозяйничал в этом магазине с XIX века» и смешивал синий кобальт как раз так, как надо было Бену.

— Только Норм… он ведь как… никогда не станет смешивать краски, пока ему не заплатишь или не дашь номер действующей кредитной карты. А сегодня он работает только до четырех. Но я ему позвоню, предупрежу, что ты подойдешь… если, конечно, тебя не затруднит.

— Не затруднит, Бен. Ты ведь мой сын. А завтра я завезу краску в портлендский Музей изящных искусств.

— Я позвоню Тревору, скажу ему, чтоб встретил тебя там в двенадцать дня, если тебя это устроит.

— Устроит. Я на завтра взяла отгул. Дай ему мой сотовый и пришли мне его телефон. А я, когда заберу краску, напишу тебе.

— Мама, ты — гений.

Положив трубку, я заметила, что улыбаюсь. Из соседней комнаты вышел Ричард:

— Ну, все, одна из горничных в том отеле соберет наши вещи. И я договорился, чтобы тебе позволили оставить машину на гостиничной стоянке до завтрашнего дня. А звонок, должно быть, приятный. Ты прямо вся светишься.

Я рассказала ему про разговор с Беном, умолчав про комментарии сына относительно отца. Ричард, я видела, пытался не думать о собственном сыне.

— Он, конечно, понимает, какая у него потрясающая мать.

— Бен — потрясающий сын. И я уверена, если он не будет терять присутствия духа и веры в себя, если на несколько лет уедет из Мэна, будет постоянно работать над собой, в один прекрасный день он добьется успеха. Может быть, даже станет знаменитым.

— При твоей поддержке…

— Ему все равно придется всего добиваться самому.

— Что бы ты ни говорила, я знаю, что ты всегда подставишь ему плечо.

— Я знаю одно: после обеда мне нужно забрать для него какую-то особую краску.

Я объяснила, что рядом со стадионом «Фенуэй-парк» есть специальный магазин, торгующий принадлежностями для живописи, что его владелец пообещал смешать для Бена краску особого оттенка, которую мне необходимо забрать в три часа дня, поскольку часом позже магазин закрывается, а мой сын должен дописать свой новый шедевр — как тут не похвалиться, я же мать!

— Значит, тебе там надо быть к трем, — произнес Ричард. — Тогда давай сделаем так…

Мы решили, что после обеда Ричард направится в сторону аэропорта, а я — на другой конец города, чтобы забрать краски Бена, и примерно в пять мы снова встретимся в номере.

Но сначала мы вместе приняли душ — намыливали друг друга, пылко целовались под струями воды, льнули друг к другу, клялись в вечной верности, снова и снова признавались в любви, выражая свои мысли и чувства с искренней непринужденностью, которую я утратила десятилетия назад и думала, что никогда уже больше не обрету.

Одевшись, я быстро набила сообщение Салли:

«Осталась еще на один день в Бостоне, отлыниваю от работы. Как съездила в Портленд? Я люблю тебя. Мама».

Бил. Ответ от Салли:

«Концерт был скучный. Теперь надо писать эссе об Эдит Уортон. Т-о-с-к-а. Папа говорит, у тебя похмелье. Круто».

Моя дочь — апологет литературного стиля, который в лучшем случае можно охарактеризовать как «унылый подростковый минимализм». Я с ужасом представляла ее взрывную реакцию на известие о грядущем перевороте, который изменит нашу семейную жизнь. Но сначала… сначала я проживу до конца этот чудесный уик-энд.

Пока Ричард одевался, его телефон пикнул несколько раз. Он мельком глянул на дисплей, но отвечать не стал.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Это по работе, — объяснил он. — У меня есть один клиент, у него пять хозяйственных магазинов в районе Льюистона и Оберна. Он считает, что может звонить мне в любое время дня и ночи, если необходимо предъявить требование о возмещении убытков. Дело в том, что один из его складов сгорел три недели назад. Один недовольный работник поджег — и исчез. До сих пор в бегах. Мой клиент понес ущерб в размере около четырехсот тысяч долларов. Между нами говоря, у него уже два года дела идут из рук вон плохо, и страховые инспекторы, а также полиция вполне допускают, что он, возможно, подговорил «недовольного работника» поджечь склад.

— Ты напишешь про это рассказ, да?

— В принципе, эта история в духе Джеймса М. Кейна…

— Особенно если добавить femme fatale.[50]

— Ты меня поражаешь, — сказал Ричард.

— Потому что я знаю, кто такой Джеймс М. Кейн.

— Потому что ты невообразимо умна.

Я его поцеловала:

— Почти так же, как ты.

Он меня поцеловал, сказал:

— Ты умнее.

Я его поцеловала:

— Ты очень любезен.

Он меня поцеловал:

— Нет, говорю как есть.

— Я так тебя люблю.

— И я безумно тебя люблю.

Направляясь вместе со мной к выходу из гостиницы, Ричард остановился у стойки регистрации и сказал сотруднице, что мы хотели бы остаться в нашем люксе еще на одну ночь. Женщина проверила, свободен ли номер, и ответила:

— Без проблем.

Боги, вне сомнения, благоволили к нам. В этом мы еще раз убедились, когда вышли на улицу. Выдался очередной ослепительный осенний день. Вовсю сияло солнце. Небо было чистым. Легкий ветерок ворошил опавшую листву. Перед нами простирался большой город — дружелюбный, предлагавший массу интересных возможностей. Ричард взял меня за руку, и мы зашагали в парк.

— Еще вчера… — промолвила я.

— Еще вчера…

Мы поняли друг друга без лишних слов. Еще вчера мир был совсем другим. А сегодня…

— Давай сходим к дому и посмотрим на квартиру с улицы, — предложила я.

— Не возражаю.

Рука об руку мы шли по парку и говорили, говорили, говорили. О том, что приедем сюда через выходные, чтобы встретиться с подрядчиком, приятелем Ричарда, и обсудить с ним ремонтные работы в квартире. А также узнаем, кто сейчас дирижер Бостонского симфонического оркестра, попытаемся купить билеты на концерт. И еще, наконец-то сходим в Институт современного искусства. И выясним, что идет в одном из самых интересных театров в городе.

— Оставь все это мне, — сказала я. — Я сама займусь организацией нашего культурного досуга.

— А я подыщу для нас гостиницу и договорюсь о встрече с моим приятелем-строителем из Дорчестера, Пэтом Лаффаном. Пэт — удивительный человек. Бывший бостонский полицейский, переквалифицировавшийся в строителя. Довольно простой мужик, прямой, но относительно честный… большая редкость среди строителей.

— А потом можем начать подбирать мебель… Или, по-твоему, еще рано?

— Мне это нравится. Зачем тянуть? Зачем откладывать в долгий ящик?

Ох, романтика, романтика! Мы оба балдели от своей выспренней болтовни. Так два незнакомца, думавшие каждый про себя: «Я никогда не освою французский», однажды утром просыпаются друг подле друга и осознают, что говорят на французском бегло и уверенно, что прежде им обоим казалось невозможным. Как же мы оба желали этой любви! Оба знали, что это так правильно. Мне хотелось изливать свою восторженность. Хотелось верить, что в нас велико желание создать для себя счастливую совместную жизнь, и мы, естественно, будем великолепно ладить друг с другом и справляться с обычными семейными проблемами легко и непринужденно, поскольку у каждого из нас есть печальный опыт многолетнего прозябания в несчастливом браке.

И опять Ричард словно прочитал мои мысли, ибо он остановился, взял меня за руки и, глядя прямо мне в глаза, сказал:

— Ты знаешь, и я знаю, что мы еще присматриваемся друг к другу, все еще пытаемся понять, на самом ли деле это происходит с нами и сможем ли мы создать для себя такую жизнь, о которой мечтаем. Так вот: у нас все получится. У меня нет сомнений. Ни малейших.

— У меня тоже.

И мы снова поцеловались.

Через полчаса мы уже сидели в ресторане на Ньюбери-стрит и за обедом обсуждали, как нам пережить следующие несколько сложных дней, как объясниться со своими супругами.

— Моя бы воля, я прямо завтра же вечером, по возвращении домой, выложила бы Дэну всю правду, — заявила я. — Как я уже говорила, для него это, я уверена, будет ударом. Сначала он впадет в ступор, потом рассвирепеет. Я просто хочу поскорее с этим покончить, у меня нет ни малейшего желания притворяться, делать вид, будто у нас с ним все нормально, ведь я хочу быть с тобой. Но есть одно важное обстоятельство, которое нельзя не учитывать: завтра он выходит на работу и после ранней утренней смены будет выжат как лимон. У него график: четыре рабочих дня подряд, потом — три выходных. Так что…

— Подожди до четверга. Поставишь его в известность вечером. Тогда он сможет осмыслить новость, не думая о том, что через несколько часов ему нужно бежать на ненавистную работу.

— Это более мягкий вариант… хотя плохая новость, когда ее ни сообщи, всегда не вовремя. Все равно на этой неделе я работаю до половины шестого со вторника по пятницу, а он будет укладываться спать в районе восьми и вставать в четыре утра, следующие несколько дней мы будем как корабли, проплывающие в ночи: видеться фактически не будем… что не может не радовать. За это время я встречусь со своей подругой Люси и начну потихоньку перевозить кое-какие вещи в квартиру над гаражом. И, сообщив ему о своем уходе в пятницу по возвращении домой с работы, я смогу сразу уйти ночевать к Люси. Тогда же я поговорю с Салли. Для нее это будет как обухом по голове, но в школу ей на следующий день не идти. Если она захочет переночевать со мной у Люси, я не стану возражать. Но, зная свою дочь, могу предположить, что она, скорей всего, побежит к своему дружку. Что, пожалуй, тоже не плохо. В субботу у меня запланирована встреча с Беном в Портленде. Там все ему и расскажу. Но я абсолютно уверена, что он эту новость воспримет гораздо лучше, чем его сестра… Я размышляю вслух, да?

Ричард улыбнулся, тронул меня за руку (мы всегда брали друг друга за руки, всегда старались подбодрить друг друга).

— Мы приняли решение огромной важности, — сказал он. — Оно причинит боль людям, с которыми мы жили многие годы. Вполне естественно, что ты пытаешься придумать, как лучше сообщить эту новость, донести ее смысл. Мне кажется, что Мюриэл, даже если она будет шокирована, встретит мое сообщение с оскорбительным хладнокровием… в своей обычной манере. Что, впрочем, не плохо. Лучше уж арктический холод, чем истерика. И если ты планируешь объясниться с Дэном в пятницу, я тоже отложу разговор с Мюриэл до вечера пятницы…

— Давай, может быть, на неделе встретимся где-нибудь? Мне уже как-то не по себе, что я не буду видеть тебя с завтрашнего утра до пятницы…

— Может, тебе удастся улизнуть, скажем, во вторник вечером?

— Запросто. Скажу Дэну, что ужинаю с Люси, и мы могли бы встретиться…

— Может, в квартире Люси?

— Вполне.

— А потом, в пятницу…

— После разговора с женой приезжай сразу к Люси…

— Это если Салли решит не оставаться там с тобой на ночь.

— Как я уже говорила, маловероятно, что она…

— Вообще-то я всегда могу позвонить Дуайту. Он знает, что у нас с Мюриэл сложные отношения. Его жена добрая женщина, сочувствует мне. Они с готовностью приютят меня на несколько дней в своей гостевой комнате…

— В любом случае, сначала встречаемся во вторник вечером.

— Значит, мы расстаемся всего на одну ночь.

— И эта ночь будет о-очень длинная.

— Но с пятницы мы уже официально будем вместе.

— Мы уже вместе, любовь моя.

— Да, конечно. Конечно.

Во время обеда телефон Ричарда пикнул несколько раз, но он даже не посмотрел, кто его добивается.

— Я знаю, кто это. Тот противный мужик из Льюистона, предположительно, нанявший поджигателя. Перезвоню ему после обеда. Ничего, подождет.

Мой телефон тоже пикнул. Пришло сообщение от Бена. Он написал, что разговаривал с Нормом из магазина принадлежностей для живописи и тот ждет меня в три. «Но он сказал, что на смешивание красок ему требуется полчаса, а смешивать он не начнет, пока не получит деньги. Так что тебе нужно быть там не позднее половины четвертого. Я тебе очень благодарен, мама. Надеюсь, сейчас настроение у тебя еще лучше, чем утром».

Ричард отошел в уборную, а я тем временем набила ответ:

«Скажи мистеру Норму, что я — человек обязательный, тем более что речь идет о моем сыне и его работе. Я буду в магазине меньше чем через полчаса (мои часы показывали два сорок). Ты прав, настроение у меня сейчас великолепное. Напишу, когда получу краски. Люблю. Мама».

Едва я отправила сообщение, за столик вернулся Ричард.

— Все нормально? — спросил он, видя, что я убираю телефон.

Я объяснила ему, что Бен прислал сообщение и что через пятнадцать минут мне нужно быть на улице Фенуэй, дом 2550.

— Я посажу тебя в такси, — сказал Ричард.

— До «Фенуэй-парка» пешком минут семь-восемь.

— Тогда я пойду с тобой.

— И будешь ждать почти целый час, пока продавец будет колдовать над своими красками? Садись в метро до аэропорта, любовь моя, и езжай за нашими сумками. Я заберу волшебные краски сына и буду в отеле самое позднее к пяти. Обещаю сразу потащить тебя в постель.

— Отличный план. — Ричард широко улыбнулся.

Через несколько минут мы стояли перед входом на станцию метро на пересечении Ньюбери-стрит и Массачусетс-авеню. Я обвила Ричарда руками за шею.

— Мне так не хочется расставаться с тобой даже на два часа, — сказала я.

— Тогда давай я пойду с тобой в магазин красок.

— Чем скорее ты доберешься до аэропорта и вернешься назад с нашими сумками, тем быстрее мы снова ляжем в постель.

Мы стали целоваться. Долго, страстно.

— Не хочу тебя отпускать, — наконец прошептал он.

— Максимум два часа, и мы снова в объятиях друг друга.

— Поспеши.

— Непременно.

Мы снова поцеловались.

— Как же нам так повезло? — спросил он.

— Повезло, и все. И знаешь что? Мы это заслужили.

Напоследок еще один долгий поцелуй. Я осторожно высвободилась из его объятий.

— Мне правда нужно быть там через десять минут. А то, если продавец такой вредный, каким описывает его Бен…

— Ну ладно, — произнес Ричард. — Через два часа. Я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

Он стал спускаться в метро, обернулся, послал мне воздушный поцелуй. На мгновение, подняв воротник своей коричневой кожаной летчицкой куртки, он стал похож на человека из другой эпохи, внезапно сбросил с себя три с половиной десятка лет. Двадцатилетний юноша, он с мучительной тоской в глазах смотрел на любимую женщину, отправляясь навстречу опасности. Потом грустно улыбнулся и исчез.

Я пошла в направлении стадиона «Фенуэй-парк». Солнце уже клонилось к западу, но улица все еще купалась в его медном сиянии. Осень. Это время года, столь бесподобно прекрасное — особенно в Новой Англии, — обычно настраивало меня на меланхолический лад. Потому что дивный калейдоскоп его багряно-золотистых красок сменяли блеклые цвета. С ними надвигалась туманная тень зимы, а с нею — конец еще одного года. И вот еще двенадцать месяцев пролетели.

А потом…

Еще два дня назад…

Мое нынешнее необыкновенное приключение подчеркнуло то, что я прежде не принимала в расчет: если позволить, жизнь может обойти стороной всю традиционную рутину и продемонстрировать свою способность изумлять, может напомнить, что в тебе еще остался запал страсти. Главное — не отворачиваться от того удивительного, что подбрасывает тебе судьба. Если ты похоронил свой дар ценить то, что заслуживает восхищения, в суете мелких забот, заполняющих наше повседневное бытие, запамятовал, что ты поистине достоин любви и всего того доброго, что она несет с собой, осень приходит и уходит с монотонной регулярностью. Ты ведешь скучное, заурядное существование, молча тоскуя о жизни, полной ослепительного блеска, которая вроде бы так близко, но всегда вне досягаемости.

Ньюбери-стрит с ее беззаботной атмосферой осталась позади, и я теперь шла по улице Фенуэй, где царствовал дух более сурового реализма, не располагавшего к праздному шатанию по магазинам. «Художественный салон Норма» оказался невзрачным магазинчиком, расположенным на ничем не примечательном углу улицы Фенуэй. Он занимал небольшое помещение на первом этаже здания, имел всего одну витрину (с грязным стеклом), в которой в произвольном порядке стояли и лежали кисти, мольберты, тюбики с краской. Табличка с надписью, сделанной трафаретным шрифтом, гласила: «МЫ СОЗДАЕМ ИСКУССТВО».

Такой же прагматизм царил и в самом магазине. Все его скромное пространство было уставлено масляными, акриловыми и акварельными красками, кистями всех мыслимых и немыслимых размеров, свернутыми в рулоны холстами и деревянными планками для рам.

— Вы, должно быть, мама Бенджамина Гениального.

Голос раздался из-за забитого товаром ржавого металлического стеллажа за прилавком.

— А вы Норм?

— Значит, он вас проинструктировал? Вы пришли за тетроновым синим кобальтом — самым небесным азуром из всех современных синих красок.

— Азур, — произнесла я, пытаясь осмыслить это слово, и, наконец, добавила: — Неплохо.

— Может, вы знаете более благозвучный синоним?

— Лазурь?

Молчание. Потом из-за ржавых полок появился сам Норм.

— Я потрясен. А вы, оказывается, еще и красавица.

Я изо всех сил старалась не покраснеть. Не получилось. Норма я себе представляла по-другому. Само его имя, сварливый характер, на который намекал Бен, настраивали на то, что я увижу кого-то вроде персонажа одного из романов Сола Беллоу: старосветского торговца патриархального типа, суетливого, понимающего толк в живописи и в художниках, человека энциклопедических знаний в своей области и столь же подверженного страстям. А Норм оказался высоким, худым мужчиной примерно моего возраста, в экстравагантных темных очках с огромными стеклами и с вызывающей козлиной бородкой. Его вполне можно было представить за кафедрой одного из близлежащих колледжей, где он бы читал лекции по абстрактному экспрессионизму, своей внешностью, манерой общения и преподавания эпатируя студентов, считающих его эталоном эксцентричности.

— Вы тот самый Норм? — уточнила я.

— Да, «тот самый». Но, надеюсь, не стандарт…

По его тонким губам скользнула едва заметная улыбка. О боже, он со мной флиртует. Три дня назад я была бы польщена. Но сегодня…

— Боюсь, у меня мало времени, — сказала я, — да и вы, я знаю, закрываетесь в четыре.

— А Бенджамин Гениальный, наверно, вас предупредил, что я займусь смешиванием краски только после того, как получу деньги.

— Почему вы так зовете моего сына?

— Бенджамином Гениальным?

— Да, именно.

— Потому что он гений.

— В самом деле?

— Вы услышали в моем голосе иронию?

— Вообще-то, да.

— Плохая привычка, о чем мне неустанно напоминала моя бывшая жена.

Спасибо, что поделились со мной кое-какой личной информацией.

— Откуда вы знаете, что мой сын…

— Не стесняйтесь, произнесите это слово. Гений. Откуда я это знаю? Он покупает у меня краски уже примерно с год, наведывается сюда примерно раз в полтора месяца. Мы стали общаться. Ваш сын потрясающе разбирается в искусстве. Правда, очень не уверен в себе. В прошлом году, когда он сказал мне, что на выставке «Художники штата Мэн» экспонируется один его масштабный коллаж, я специально на полдня вырвался в Портленд, чтобы взглянуть на него. И должен вам сказать: Бенджамин — гений.

Меня переполнила материнская гордость, и в то же время я нутром почувствовала, что Норм, как и куратор Бена, Тревор, в жизни моего сына играет роль наставника, по-отечески чуткого и отзывчивого, — надежного наставника, которого Бен так и не обрел в родном отце.

— Полностью с вами согласна, — сказала я. — Просто услышать это от человека, который, вне сомнения, знает толк в художниках…

— У вашего сына есть талант. И я, честное слово, вздохнул с облегчением, когда он позвонил мне вчера, заказал краску и рассказал про свое новое большое полотно, которое почти закончил. От одного из его преподавателей я слышал, что у него был нервный срыв. Надеюсь, вы не против, что я так это назвал…

— Ничуть. Вы дали верное определение.

— Я сам пережил нечто подобное в конце восьмидесятых, когда учился в Род-Айлендской художественной школе. В результате забросил керамику, которая была моей специализацией. Стал заниматься всем понемногу — преподавал, подрабатывал дизайнером в рекламных агентствах, в конце концов открыл вот этот маленький магазинчик, который, по крайней мере, мой собственный. Но так и не вернулся к тому, чему хотел посвятить свою жизнь… Что-то я разболтался… Еще одна плохая привычка. В общем, здорово, что Бенджамин сумел вернуться к своему творчеству. И то, что ему понадобился тетроновый синий кобальт… как говорят в долине Сан-Фернандо, это козырно. Ведь тетроновый синий кобальт, как вы догадались, изысканный цвет. На неуловимом уровне отличается от всех других оттенков небесно-голубого. Ну вот, опять я вас заболтал — слишком много времени провожу в одиночестве, смешивая краски, — как будто у вас нет других дел, только меня слушать.

— Вы сказали, что к смешиванию красок приступите после оплаты.

— Боюсь, от этого правила я не отступаю. Сам был из тех художников, кто не платил продавцам товаров для живописи, и сам на первых порах, когда открыл магазин, слишком часто отпускал товар в кредит. Так что сначала вам придется заплатить двести семь долларов, а уж потом я начну священнодействовать в своей лаборатории… это займет не более получаса.

Услышав цену, я попыталась не побледнеть. Норм заметил мое изумление.

— Знаю-знаю, — произнес он. — Mucho dinero.[51] Но если вам нужна тетроновая лазурь, придется раскошелиться. Однако краска того стоит — исключительно насыщенный цвет.

Я вручила ему свою кредитную карту. Норм вставил ее в терминал, соединенный с кассовым аппаратом.

— У меня в лаборатории есть кофеварка и относительно удобное старое кресло, — сказал он. — Буду рад угостить вас хорошим кофе и развлечь искрометными беседами, пока смешиваю краску.

Я подписала чек.

— Такой погожий денек… — произнесла я.

— Я вас понял, — ответил Норм, пытаясь скрыть разочарование. — Река в двух кварталах отсюда. К трем сорока пяти все будет готово.

Я поблагодарила Норма. Следуя его совету, прошла два квартала до реки Чарльз, протекавшей мимо кампуса Бостонского университета, находившегося на этом берегу, с которого открывался вид на величественный Гарвард, расположившийся на кембриджской стороне. Два научных мира — один ультраэлитарный, второй — стоящий на несколько ступеней ниже в системе престижного высшего образования — смотрели друг на друга, разделенные рекой, вдоль которой некогда обосновались первые колонисты. Из созданного ими поселения выросли этот город, целая страна, а вместе с ней появились сотни миллионов историй человеческих судеб — всех тех людей, которые так или иначе отбывали свой срок здесь. Эти истории по большей части умерли с теми, кто их прожил. Жизнь индивидуума ничто в сравнении с метафизикой вечной реки. Но для каждого человека его собственная жизнь — целый мир. Ведь в истории наших судеб важна каждая мелочь, даже если мы сами считаем, что ведем обыденное существование. Жизнь каждого человека — отдельный роман. И именно от нас в большей степени зависит то, как развивается и меняется сюжет, интересный он или скучный, хотя не все это осознают.

По реке плыли лодки, управляемые полудюжиной молодых гребцов. Двигаясь в унисон, они одновременно взмахивали веслами, демонстрируя чудеса синхронного ритма. По набережной трусили бегуны, родители гуляли с маленькими детьми, на скамеечке страстно обнималась парочка влюбленных лет двадцати пяти. Несколько дней назад столь пылкие объятия пробудили бы во мне чудовищную зависть.

Я смотрела на бурые воды реки Чарльз, а перед глазами стоял мой возлюбленный. Я представляла, как через каких-то полтора часа мы снова, обнаженные, будем вместе лежать в постели, и он, как и прежде, будет глубоко во мне, и мы снова и снова будем признаваться друг другу в любви, в том, что мы больше не одиноки в этом мире.

Мне вспомнился разговор с Нормом. Определенно, интересный мужчина. И одинокий. Человек, желающий вступить в связь, которая переросла бы в отношения, что изменили бы его жизнь.

Он тоже горевал по несбывшимся надеждам. Не падай духом, хотела сказать ему я. Ведь жизнь твоя может измениться в мгновение ока.

Спустя двадцать минут, когда я вернулась в его магазин, он вручил мне прочный пакет с двумя литровыми банками краски. Потом взял крышку от какой-то другой банки, на которую было налито несколько капель смешанной им голубой краски, обмакнул в нее тонкую кисть и быстро начертил квадрат на листе для рисования. Затем, обмакивая кисть в краску, выкрасил белое нутро квадрата в голубой цвет.

— Есть стандартный небесно-голубой цвет, который встречаешь повсюду. А есть тетроновая лазурь — краска прозрачной синевы, интенсивного беспримесного ультрамаринового оттенка. Вглядитесь в этот квадрат и скажите, что вы видите?

— Безграничность. Желанную безграничность. С неограниченными возможностями.

— Великолепно, — сказал Норм. — Потрясающе. Можно задать вам вопрос личного характера?

— Да, я замужем.

— Счастливы в браке?

— Не очень.

— Понятно.

— Но у меня есть любимый человек.

Его улыбающиеся губы вытянулись в тонкую линию.

— Ему повезло, — наконец произнес он.

Спустя сорок минут, решив пешком пройти весь путь по Ньюбери-стрит и через парк, я уже входила в отель. Пакет с краской был тяжелый, и у меня занемела рука, но я не обращала на это внимания. Меня переполняли бурная радость и почти маниакальное физическое желание. Поднявшись на лифте на верхний этаж, я чуть ли не вприпрыжку добежала по коридору до нашего люкса, карточным ключом открыла дверь, увидела свой чемодан. Фантастика! Он здесь.

— Привет, любимый! — крикнула я, думая, что Ричард, наверно, в ванной.

Ответом мне была тишина.

— Ричард?

Тишина.

Я заглянула в ванную. Пусто.

— Ричард?

Потом я увидела на кровати его новую куртку, а на ней — его сложенные новые очки. На подушке лежала записка. Я взяла. Прочитала:

«Дорогая Лора.

Я люблю тебя больше всего на свете. Но я не могу быть с тобой. Мне нужно ехать домой.

Прости.

Ричард».

Глава 4

Вы замечали, как внезапно замирает все вокруг, когда на вас обрушиваются страшные новости? Словно невыносимая боль умерщвляет все звуки вне зоны восприятия вашего неизбывного горя. Я прочитала записку один раз. Села на кровать. На ту самую кровать, на которой мы вчера скрепили интимной близостью свою любовь. На ту самую кровать, на которую мы возвращались множество раз, чтобы забыться в любовном экстазе, изведать упоение, которое доселе было для нас terra incognita.

«Такой любовной близости я еще не знала», — шепотом призналась я ему, когда мы отдыхали рядышком после того, как впервые познали блаженство в объятиях друг друга. «Я тоже», — шепнул он мне в ответ.

Я снова прочитала записку. На этот раз пытаясь осмыслить ее содержание, уловить некий положительный подтекст.

Я люблю тебя больше всего на свете. Но я не могу быть с тобой. Мне нужно ехать домой.

Он заявил мне о своей безоговорочной любви. Написал это в первую очередь. Его чувства сомнений не вызывали, они были абсолютно искренними. Значит, что-то произошло. Может быть, ему пришлось позвонить жене, и та стала взывать к его совести? Он запаниковал, решил, что ему нужно ехать домой. Потому и написал: «Я не могу быть с тобой». Мюриэл поняла, что теряет мужа, и надавила на него. Я не удивлюсь, если в качестве инструмента она использовала их несчастного сына. И мой Ричард — глубоко порядочный семьянин — встревожился и решил, что ему просто необходимо вернуться домой и уладить проблему. Но, увидев свою жену, которая, по его словам, была холодна, неприветлива, физически его отвергала, он наверняка снова сядет в машину и поедет искать меня. И мы воссоединимся. Снова будем вместе.

Я прочитала записку в третий раз. И заплакала. В голове моей теснились самые нелепые толкования его слов. И я вдруг поняла, что сейчас похожа на многих своих пациентов, которые, зная наверняка, что у них четвертая стадия рака, все еще пытаются убедить себя, что им не будет поставлен смертельный диагноз.

Чем можно подсластить нестерпимо горькую пилюлю? Ничем. Это невозможно. Прочитай записку еще раз. Там все сказано четко и ясно. Сколь бы он ни уверял тебя в своей любви, произошло нечто такое, что заставило его помчаться домой. И он тебе говорит: между вами все кончено.

Да, всего три часа назад, в том ресторане на Ньюбери-стрит, все было так чудесно, обнадеживающе. Мы были абсолютно счастливы. Обсуждали наши совместные планы: как оповестим своих супругов о разрыве, как переедем в Бостон, как полтора месяца проведем в Париже, как будем ходить на концерты, интересные спектакли и…

Я снова заплакала. Первоначальный шок вогнал меня в ступор, и до этого я лишь давилась слезами, приглушенно всхлипывала. Наверно, потому что не позволяла себе осознать весь ужас случившегося. Но попытки сдержать свою боль оказались тщетными. Теперь я голосила так, будто причитала по покойнику. И это я, скрытный стоик, некогда законченная рационалистка. До недавнего времени меня приводил в смятение даже малейший намек на сдавленный всхлип, поднимавшийся из недр моего существа. А сейчас я рыдала навзрыд. И даже не пыталась успокоиться. Жизнь усеяна разочарованиями. Жизнь устлана неудачами и потерями. Мы все знаем, как пережить мелкие поражения, досадные превратности судьбы, те черные полосы, когда каждый день, кажется, наполнен тихой безысходностью. Но даже в те трудные периоды большинство из нас живут с надеждой. Ведь надежда — единственное сокровище, которое мы все жаждем. Но когда надежда уничтожена — не разбита, а убита…

Не считая смерти ребенка, есть ли на свете что-то ужаснее, чем гибель надежды?

Я сидела на краешке кровати и очень долго плакала. В какой-то момент я осознала, что абсолютно опустошена. У меня было одно желание — залезть под одеяло, отгородившись от всего мира, убеждая себя, что, когда я проснусь на рассвете, все мои кошмарные злоключения останутся позади, что по пробуждении я увижу подле себя Ричарда — и жизнь наладится, у нас все будет хорошо.

У нас.

Я встала и принялась мерить шагами комнату, все думала, думала. Убеждала себя: мне просто нужно с ним поговорить, и во время долгой доверительной беседы я успокою его, объясню, что он способен изменить свою жизнь, что то, что произошло с нами, — это чудо. Ведь всего несколько часов назад он сам сказал: «Такое, как у нас, бывает только раз в жизни».

И он говорил это абсолютно искренне. Я точно знаю. И также знаю, что он обожает меня. Это — самая настоящая, подлинная, несомненная любовь.

О боже, послушай себя. Эмма Бовари в наихудшем варианте.

Нет, я не приемлю столь поверхностное сравнение. Эмма Бовари приняла за настоящую любовь интрижку с бессердечным офицером, хотя ее capitaine был законченным подлецом. На него она проецировала все свои потребности и желания, видела в нем спасение от брака со скучным, незначительным человеком.

Ричард говорил, что любит меня. И это было не заблуждение. Я не принимала желаемое за действительное.

У меня тряслись руки. Я полезла в сумочку, достала телефон. Голос рассудка приказывал: не смей ему звонить. Он же сказал тебе, что между вами все кончено. Зачем причинять себе еще большие муки, если знаешь, что надежды нет?

Но другой голос, голос тоже, казалось бы, разумной части моего существа, настаивал на том, чтобы я позвонила Ричарду.

Я набрала его номер и снова опустилась на кровать, свободной рукой хватаясь за железные перекладины изголовья, чтобы обрести устойчивость, окончательно не расклеиться.

Телефон звонил и звонил. Господи, он выключил свой мобильник. Чтобы я не могла связаться с ним, поговорить, убедить его пересмотреть свое решение. Пожалуйста, прошу тебя, дай мне шанс…

Щелк. Он снял трубку.

— Любовь моя… — начала я.

Я слышала в трубке шум дорожного движения. И больше ничего.

— Любимый, любовь моя! Ричард! Ты меня слышишь?

Наконец:

— Да, слышу.

Голос плоский, безжизненный. В телефоне раздавалось слабое эхо. И поскольку до меня также доносились звуки автотранспорта, я поняла, что он включил громкую связь.

— Я люблю тебя, — сказала я. — Я безумно тебя люблю и понимаю, что это судьбоносный шаг, что положить конец браку, пусть даже очень несчастливому, — это…

— Лора, не надо. Прошу тебя.

От его голоса меня мороз пробрал по коже. Он был невыразительный, пустой, с оттенком едва уловимой грусти.

— Если б ты повернул назад, встретился со мной где-нибудь. Я знаю, мы могли бы…

— Не могу, — перебил он меня.

— Но ты же знаешь, то, что связывает нас…

— Знаю. И все равно не могу…

— Но, любимый, после всего того, что мы говорили друг другу…

— Да, я помню каждое слово — и твое, и свое.

— Значит, ты лгал?

Я услышала нечто похожее на всхлип, который был тотчас же подавлен.

— Едва ли, — наконец ответил он.

— Тогда ты понимаешь, что это… мы…

— Мы, — повторил он — тихим, тусклым голосом.

— Мы. Для нас, как мы говорили, самое значимое местоимение…

Молчание.

— Ричард, прошу тебя…

Молчание.

— Неоспоримая реальность, — не унималась я. — Ты говорил про неоспоримую реальность.

— Знаю.

— Значит, ты также знаешь…

— Что я просто не могу…

— Но почему, почему, если ты знаешь, что такая любовь случается лишь раз, может, два раза в жизни…

— Я это знаю. Я все понимаю. Но…

Молчание.

— Ричард?

— Я должен был уехать.

— Ты меня любишь?

— Ты знаешь ответ.

— Тогда, пожалуйста, прошу тебя, поверни назад и приезжай сюда. Мы можем…

— Не можем. Я не могу. Больше мне нечего сказать.

Молчание. Я услышала еще один сдавленный всхлип. Потом:

— Прощай.

В трубке зазвучали гудки.

Я тотчас же нажала кнопку повторного вызова. Мне ответил чужой бесстрастный голос:

«Вызываемый вами абонент сейчас ответить не может. Попробуйте позвонить позднее».

Я попробовала позвонить через минуту, потом через пять, потом почти до шести часов звонила каждые пять минут. Солнце затмила невообразимая темнота. В течение того часа, что я пыталась дозвониться до него — и в ответ слышала тот бездушный голос (он специально выключил автоответчик, чтобы я не смогла оставить ему сообщение с умоляющей просьбой пересмотреть свое решение?), — я прокручивала в голове наш последний разговор по телефону, вспоминала его сдавленный всхлип и пыталась понять, почему он, заверив меня в своей любви, продолжал твердить: «Я не могу».

Но ответ на этот вопрос был очевиден. Он не мог начать новую жизнь, потому что просто не мог.

Я не могу.

Вот она — простая, неприкрытая правда.

Я не могу.

Тот час изнуряющего отчаяния близился к концу. Я наконец-то перестала мерить шагами комнату и, заливаясь слезами, непрерывно убеждала себя, что, если б только он включил свой телефон, мы бы все решили (решили — словно эта проблема имела простое решение). А те три коротких слова звучали в моей голове, будто погребальная песнь.

Я не могу.

Мне так хотелось получить ответы, хотелось понять, как он мог отвергнуть меня, если всего несколько часов назад уверял, что я любовь всей его жизни. Но зачем искать ответы, когда и так все яснее ясного.

Я не могу.

Ничего не объяснил, не попросил понять его, даже не попытался заронить ни малейшей искры надежды — просто отгородился от меня стеной молчания.

Я не могу.

Дверь захлопнулась наглухо. Окончательно. Бесповоротно. И сколько бы я ни ломилась в нее, она уже не откроется.

Я не могу.

Голова шла кругом. Должно быть, нечто подобное чувствовал Эрик, когда на него наехал грузовик и он слетел с велосипеда. Шок, вызванный тем, что ты больше не властен над собой, над своей судьбой, что все, что тебе казалось надежным, реальным, незыблемым, у тебя отобрали. И как результат, теперь тебя ждет столкновение с самой жесткой поверхностью, к которой ты несешься на всех парах. Эрик, любовь моя. В минуты отчаяния я задавалась вопросом, успел ли он понять, что умрет, в те несколько ужасных секунд между наездом грузовика и ударом о землю, от которого ему свернуло шею и снесло всю левую часть головы. Свободное падение — страшная вещь. Даже тот, кто умышленно прыгает из окна, не должен думать о чудовищном столкновении с землей. Пока не упадет.

Я отошла от окна: от собственных хаотичных мыслей о свободном падении меня бросало в дрожь.

Но я сама находилась в свободном падении. И приземление будет жестким, беспощадным: я вернусь к прежней жизни. Продолжу влачить жалкое существование в браке, лишенном дыхания жизни, любви.

Гибель надежды.

Жизнь, подобная смерти. Потому что надежда на счастье только что угасла в очередной раз.

Могла бы я поспешить к своей машине, помчаться в Бат, подбежать к его дому, колотить в его дверь, пока он не выйдет ко мне, броситься к нему в объятия, сказать ему, что мы должны исходить из собственных интересов, поступать так, как диктуют нам наши чувства, отогнать его рассерженную жену и убедить его уехать со мной в ночь?

Я не могу.

Теперь это уже говорила я.

Я не могу. Я хочу устроить сцену. Хочу умолять его передумать. Я не могу. И не потому, что это, как я знаю, ничего не изменит. Просто не могу.

Осознав это, я снова расплакалась. Так безудержно я не рыдала с тех пор, как полиция сообщила мне о гибели Эрика. Но теперь мои муки усугубляли двадцать лет жизни, прожитые без любви.

Гибель надежды.

Я подошла к креслу, не замечая, что в комнате не горит свет, что я одна в темноте. Я вспомнила все, что происходило со мной с пятницы. Каждую беседу, все, что мы рассказывали друг другу, как он первый раз коснулся моей руки, как он первый раз, в парке, взял меня за руку, его нервный восторг, когда он снял с себя безликий наряд страхового агента, как я поведала ему про Эрика, как он поведал мне про Сару, как вместе мы поняли, что полюбили друг друга. Вспомнила наш первый невероятный поцелуй, как мы ехали в такси до этой гостиницы, как он в первые минуты интимной близости пообещал, что всегда будет принадлежать мне, как мы признавались друг другу в любви и строили планы на будущее.

А потом…

Гибель надежды.

Я не могу.

Я хотела бы свалить все это на жар, на вирус, которому я временно поддалась. Но я знала, что это было настоящее, подлинное, реальное. И от того мне было еще тяжелей. Будь это просто некое дурацкое безумное увлечение… Ничего подобного. Именно о таких отношениях я грезила в глубине души, жаждала, чтобы именно такая великая любовь скрасила остатки моих дней. И вот, стоило мне на мгновение увидеть свою новую жизнь, поверить в то, что эта прекрасная действительность и есть мое будущее, как все великолепное здание рухнуло, только его построили…

Теперь мне хотелось неистовствовать, обратить свое горе в беспримесную неразбавленную ярость. Но бешенство, злость — это не для меня; я просто не способна гневаться так неистово. И главное: этого мужчину я любила, и он тоже любил меня, как никто другой. Поэтому мною владело лишь острое чувство утраты. И обида.

В комнате сгущалась темнота. Я пребывала в полнейшем оцепенении. Тот факт, что он оставил здесь и свою новую куртку, и свои новые очки… В более категоричной форме он не мог бы заявить о своем намерении отказаться от перемен, о желании вернуться в оболочку своего старого «я» и в ту жизнь, что ему ненавистна. Сколь я ни была ошеломлена, ко мне возвращалась рассудительность, но я знала, что вскоре, как только я осмыслю весь трагизм случившегося, мой рационализм потонет в еще более мучительном горе.

Бип.

О боже! Сообщение! Он прислал мне сообщение. Написал, что совершил чудовищную ошибку и прямо сейчас едет ко мне.

Я схватила телефон. Да, пришло сообщение. От Люси. Меня опять затрясло. Глаза наполнились слезами. Меня душили рыдания. Вот и улетучилось мгновение мнимого клинического спокойствия. Я отерла глаза и всмотрелась в дисплей.

«Просто хотела отметиться и узнать последние новости. Теряюсь в догадках! Квартира твоя в любое время дня и ночи. До завтра. Жутко тебе завидую. Хотя ничего не знаю, лишь предполагаю!. Люблю. Люси».

Стараясь не потерять самообладания, я набрала ее номер. Люси ответила со второго звонка.

— Привет! — обрадованно воскликнула она. Судя по ее тону, она поняла, что в моей жизни появилась любовь — то, чего нам обеим не хватало. — Значит, сейчас мы можем с тобой поговорить?

— Мне нужна подруга, — произнесла я мертвым, выдохшимся голосом.

— О боже. Я думала…

— Что новости хорошие? Были хорошие. Но…

Я умолкла, с трудом сдерживая слезы.

— О, Лора… — Это прозвучало так печально.

— Я еще в Бостоне. Мне нужно добраться до своей машины, она возле аэропорта. Примерно через три с половиной часа я могла бы быть у тебя.

— Приезжай. Я не лягу спать, буду тебя ждать.

Я прошла в ванную и умылась, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Потом вернулась в спальню, быстро сложила кожаную куртку — так же, как в свое время сворачивала кожаную куртку, принадлежавшую Эрику; он купил ее в кембриджском военторге. Почти все его вещи я отдала, а куртку сохранила, потому что он ее очень любил и носил почти круглый год, только летом, в знойную погоду, не надевал. И потому что это тоже была летчицкая куртка старого образца в стиле периода Второй мировой войны. Как и та, что я сейчас быстро запихнула в свой маленький чемодан. Потом, сунув в карман его очки, я вытащила складную ручку чемодана и направилась к выходу. Я не оглядывалась — боялась снова расплакаться.

Вышла из гостиницы на улицу. Рядом дежурили два такси. У одного из водителей я поинтересовалась, во сколько мне обойдется проезд до гостиницы «Хэмптон-корт», расположенной близ аэропорта. Он сказал, что это будет стоить примерно тридцать баксов плюс три семьдесят пять за проезд через туннель, ну и, конечно, чаевые. В общем и целом — сорок долларов. Обычно я не трачу столько на такую роскошь, как такси. Поэтому я перешла через дорогу, села в метро на станции «Парк-стейшн», заплатила два доллара и уже через полчаса была в аэропорту. Там мне пришлось двадцать минут ждать гостиничного автобуса, который останавливался у каждого терминала и доставил меня в гостиницу лишь к половине восьмого.

Автомобиль мой находился на гостиничной стоянке, там же, где я оставила его два дня назад. Укладывая в багажник чемодан, я думала: теперь я совсем не та женщина, что выходила из этой машины сорок восемь часов назад. Но другой мой внутренний голос возразил: в твоей судьбе изменилось одно — прибавилась еще одна большая печаль, с которой ты теперь пойдешь по жизни.

Всю дорогу на север я ехала по пустой автостраде. На всю мощь включила радио и, слушая вечерние передачи, пыталась отвлечься от своего горя. Периодически вытирая слезы, я жала на педаль акселератора и уже около половины десятого остановилась перед домом Люси. Всю дорогу до Мэна меня мучил один вопрос: если б я проявила больше чуткости, лучше прочувствовала ситуацию — сказала бы ему: «Да, давай вместе сходим в магазин красок, а потом заберем свои вещи из гостиницы у аэропорта», — были бы мы теперь в постели в нашем люксе, изливая свой восторг по поводу того, как нам повезло, что мы обрели столь удивительную любовь на этом жизненном витке?

Этот вопрос был поднят через час после того, как я приехала к Люси. Когда я появилась на пороге ее дома, она, с одного взгляда оценив мое состояние, обняла меня и сказала:

— Тебе нужно выпить.

Люси достала бутылку чего-то французского и красного. Мы устроились в двух мягких креслах у камина. Я стала рассказывать о том, что случилось, — спокойным, бесстрастным тоном. Так человек, ставший свидетелем страшной трагедии, описывает увиденные им события, не сознавая, что его спокойствие — это побочный результат полученной им психической травмы. Наконец я закончила свой рассказ. Люси долго молчала, но я видела, что она пытается совладать с собственными чувствами.

— Ты плачешь, — заметила я, озадаченно глядя на нее.

— Тебя это удивляет?

— Я…

Внезапно у меня как будто отнялся язык. Как будто я потеряла ориентацию, не понимала, где я, что со мной. Остатки самообладания, державшие меня на плаву последние несколько часов, иссякли. Я окончательно растерялась.

И меня снова прорвало. Я плакала все сильнее и сильнее. Люси подошла ко мне, обняла и не выпускала из своих объятий несколько минут, пока я не затихла. Она не пыталась утешить меня добрыми словами или дежурными банальностями, к которым часто с благими намерениями прибегают люди, столкнувшиеся с чужим горем. Она просто обнимала меня, а я к ней льнула, пока не выплакала все слезы. Потом я поплелась в ее ванную, чтобы умыться и привести себя в порядок: от слез косметика растеклась по лицу, оставив безобразные темные круги под глазами. Когда я вернулась в комнату, она подала мне бокал с вином и высказала следующее умное наблюдение:

— Я не стану говорить глупости типа «Все перемелется, мука будет». Не думаю, что ты его забудешь. Но скажу так: твой знакомый уже осознал, что совершил самую большую ошибку в своей жизни. И хотя я презираю его за трусость — и особенно за то, что он заставил тебя страдать, — мне его жалко. Ибо даже если эта боль останется в тебе навсегда — а я знаю, что так оно и будет, — ты научишься жить со своей печалью. Что же до того вопроса, которым ты изводила себя: были бы вы до сих пор вместе, если б он не поехал за вашими чемоданами?..

— Если б я поняла, что он на самом деле хотел мне сказать, — перебила я ее.

— Поняла? О, ради бога. Даже если б вы сейчас были вместе, сомнения, паника, что угодно, охватили бы его сразу же после твоего отъезда…

— Но если б мы провели вместе эту ночь, возможно…

— Что? На него снизошло бы откровение, которое связало бы вас на веки?

— Это была любовь, Люси. Настоящая любовь.

— Судя по твоему рассказу, наверное. И потому он тоже будет страдать. Но из страха, из трусости не решится связаться с тобой.

Молчание. Потом Люси сказала:

— Знаешь, почему я плакала? Отчасти потому, что мне больно за тебя. А еще потому, как ни противно это признавать, что во мне проснулась самая элементарная зависть. Как бы я хотела испытать то, что чувствовала ты последние несколько дней. Мне хочется, чтобы меня кто-то так же желал. Хочется найти настоящую любовь — пусть бы она продлилась лишь одни выходные. Хочется думать: я больше не одинока в этом мире.

Я закрыла глаза и почувствовала, как их обожгли слезы.

— У тебя все-таки есть дети, друзья, — добавила Люси.

— И все равно я одинока.

Мы снова на время погрузились в молчание.

— Мы все одиноки, — наконец произнесла Люси.

Мы проговорили до полуночи, допили бутылку вина. Мне удалось подавить очередной приступ рыданий. Потом наступило изнеможение. Люси показала на гостевую комнату, посоветовала как следует выспаться. Если я проснусь и ее не будет дома, я могу приготовить себе завтрак и кофе и оставаться здесь сколько захочу.

— Не хочешь идти домой, квартира над гаражом в твоем распоряжении, — сказала она.

— Нет, я домой пойду, — ответила я.

— Надеюсь, ты приняла верное решение.

— Верное или абсолютно неверное, это — мое решение.

— Прекрасно.

Люси явно не одобряла моего решения. Я это почувствовала по ее тону, хотя открыто, я знала, она своего недовольства никогда бы не выразила.

В гостевой комнате Люси стояла двуспальная кровать с древним матрасом, который продавился, наверно, еще во времена убийства первого представителя клана Кеннеди, фамильная вещь, которую Люси унаследовала вместе с этим домом.

Заснуть не удавалось, и в половине четвертого утра, признав свое поражение, я встала, оделась и оставила Люси записку на кухонном столе:

«Поехала домой. Зачем? Трудно сказать. Спасибо тебе за все. Ты, как всегда, оказалась самой лучшей подругой. И, пожалуйста, знай, что ты не одинока».

Спустя десять минут я затормозила у нашего дома. К моему удивлению, я там была не одна. Дэн сидел на качающейся скамейке на крыльце дома и курил. Завидев меня, он с виноватым видом, словно нашкодивший мальчишка, выбросил сигарету.

— Привет, — поздоровалась я, вылезая из машины.

— Привет, — ответил он. — Ты же вроде в Бостоне собиралась ночевать?

— Не спалось. Вот, решила приехать и проводить тебя на работу.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Ты мчалась сюда среди ночи, чтобы проводить меня на работу?

В его голосе не было подозрительности — одно лишь его обычное мирное апатичное пренебрежение.

— Давно ты на ногах? — спросила я.

— Всю ночь. Не тебе одной не спалось.

— Дэн, если не хочешь идти на эту работу, откажись.

— Не могу. Сама знаешь почему. Но спасибо, что приехала проводить меня на новую работу в должности складского клерка.

Я моргнула, чувствуя, как в глазах скапливаются слезы.

— Ты плачешь, — заметил он.

— Да. Из-за тебя.

— Теперь я чувствую себя говнюком.

— Мне не нужны извинения. Мне нужна любовь.

Молчание. Он встал, взял ключи от своей машины. Было видно, что мои слова привели его в замешательство.

— До вечера, — попрощался Дэн.

Молчание.

Он пошел прочь. Потом вдруг стремительно развернулся, быстро поцеловал меня в губы, сказал:

— Прости. Прости меня за все.

Я пыталась придумать подходящий ответ, но на ум пришла лишь одна унылая фраза:

— Мы все в чем-то виноваты.

Дэн сел в машину и поехал на свою новую работу. Я опустилась на садовый стул и устремила взгляд на черное бескрайнее небо, на безграничные просторы космоса. А в голове вертелась лишь одна мысль.

Гибель надежды.

ЧЕТВЕРГ

Утренняя заря. Раньше я вставала с восходом солнца. Теперь просыпаюсь задолго до рассвета. Перестройка моих биологических часов, вызванная также тем, что я снова стала спать по ночам. Утренняя заря. Когда первые робкие лучики света проникают в мою кухню, обычно я уже пью вторую чашку кофе. Ясным погожим утром — а таких на этой неделе была целая череда — пробуждающийся свет, особенно в это время года, похож на медные нити, на блестящую тесьму, всегда стремящуюся оплести маленький кухонный столик, за которым я потягиваю кофе итальянского способа обжарки; его мне мелят на заказ.

Игра света, густой аромат кофе, сам факт, что я неплохо выспалась за ночь, заснув (как все последние полтора месяца) без снотворного. Значимые мелкие детали, которым не грех порадоваться с наступлением нового дня.

Я стала бегать. Каждое утро, позавтракав на рассвете, я надеваю легкие шиповки, которые купила по настоянию Бена (он тоже пристрастился к бегу), выхожу из дома и бегу пять миль до побережья. Маршрут почти всегда один и тот же. Дома, улицы, дорога, еще дома (сначала скромные, потом — роскошные, дорогие), мост, деревья, открытые пространства, зеленые холмы и, наконец, сигнальные навигационные огни — значит, я приближаюсь к берегу моря.

Бег — моя стихия. Вокруг ни души, я бегу одна, ежедневно проверяя, как далеко я готова зайти, каковы пределы моей выносливости. На первых порах, когда я решила, что да, я буду каждый день заставлять себя выходить на утреннюю пробежку, мне было очень тяжело. Через полмили я уже чувствовала, что задыхаюсь, что у меня болит тут и там, — в общем, испытывала все те неприятные физические ощущения, которые одолевают неофитов, пополняющих компанию любителей бега трусцой. Потом Бен — он настолько увлекся бегом, что вошел в университетскую команду бегунов по пересеченной местности, — предложил мне приехать к нему на субботу в Фармингтон, пообещав научить правильно бегать. И сдержал свое слово. Более того, он уговорил своего тренера, очень приятного молодого человека по имени Клэнси Браун (вдумчивого и спокойного, серьезного не по годам и явно довольного тем, что одним из его лучших бегунов является талантливый молодой художник), оценить мою спортивную фирму. Тот позанимался со мной час и за это время помог избавиться от разного рода плохих привычек, которые я уже успела приобрести.

С тех пор мы с Беном при каждой нашей встрече непременно вместе совершаем пробежку (это бывает примерно раз в месяц — очень даже неплохо, если учесть, что я в свою бытность студенткой приезжала домой только три раза в год: на День благодарения, на Рождество и на Пасху). Я значительно улучшила свою физическую форму. Теперь стараюсь пробегать в день не меньше пяти миль, но, по совету Клэнси, раз в неделю устраиваю себе выходной. Я также стараюсь наращивать скорость бега постепенно, чтобы не получить серьезную травму и не переутомиться, о чем часто пишут в спортивных журналах для бегунов, на которые я оформила подписку. Теперь пять миль я пробегаю примерно за час — и меня это радует. Как и Бен, я пристрастилась к бегу потому, что физическая нагрузка не только повышает в крови уровень эндорфина, придающего радужный блеск темным сторонам жизни, но и помогает отвлечься от гнетущих мыслей.

И сегодня утром — в преддверии важной встречи, которая состоится через несколько часов, — всплеск эндорфина особенно желателен. И ясная погода тому способствует. А также то, что в двенадцать минут седьмого, когда я начала свою утреннюю пробежку (я теперь всегда засекаю время перед забегом), Портленд еще только просыпался. Это означало, что я успею пробежать весь маршрут от своей квартиры на Парк-стрит до маяка на мысе Элизабет и вернуться домой до того, как мост заполнится автотранспортом.

Живу я в двухкомнатной квартире, расположенной в неплохо сохранившемся здании эпохи федерализма, которое стоит на самой красивой, как мне кажется, улице города. Впервые я попала на нее пять месяцев назад, и тогда мне сразу подумалось, что дома здесь очень похожи на те, что можно увидеть на Коммонуэлс-авеню в Бостоне. На меня тотчас же накатила меланхолия, моя частая спутница после того уик-энда, хотя я наконец-то предприняла шаги, чтобы избавиться от нее (бег трусцой был одним из способов выбраться из мрака, в который я погрузилась на какое-то время). Но я до сих пор обожаю эту улицу. И квартира, которая обходится мне в тысячу сто пятьдесят долларов в месяц, — не совсем выгодное приобретение. Площадь — около тысячи квадратных футов. Довольно уютная, немного несовременная и обветшалая. Но ее владелец сообщил мне (через риэлтора): он знает, что квартира нуждается в косметическом ремонте. Необходимы малярные работы, циклевка пола, покрытие лаком кухонных шкафов и прочие мелочи по обустройству жилища. Посему он готов в течение двух лет брать с меня ежемесячно арендную плату на двести пятьдесят долларов меньше, если все это я возьму на себя. И снова подключился Бен. Мы составили смету на четыре тысячи долларов — это все, что я могла себе позволить. В июле он и два его товарища по университету фактически поселились в моей квартире со своими надувными матрасами и спальными мешками. Сделали ремонт за три недели, заработав каждый по тысяче долларов. Оставили мне очень чистую квартиру с белыми стенами и лакированным полом. Следующие два месяца мне пришлось работать сверхурочно по двадцать часов в неделю. В нескольких комиссионных магазинах города я по разумным ценам приобрела мебель и сумела обставить свою квартиру в стиле середины пятидесятых. Люси, впервые увидев мое жилище в законченном виде, охарактеризовала его как «элегантное ретро». Если честно, она мне польстила. Квартира пока еще выглядит незавершенно, я создала лишь минимально необходимый уют. Но для Бена и Салли, когда они приезжают, есть отдельная комната. А Бен удивил меня, подарив одну свою картину: размытые геометрические формы синеватых оттенков на серовато-белом фоне. По настроению — морские просторы Мэна, изображенные с помощью тетронового синего кобальта, который я для него покупала. Я едва сдержала слезы, когда сын, показывая мне эту картину, сказал: «Теперь у тебя есть вид на море».

Он прав: вид из моей квартиры никакой (она расположена на первом этаже, окна выходят в переулок за домом). Зато здесь фантастически тихо, разве что иногда в субботу поздно вечером по этому переулку пройдет, шатаясь, какой-нибудь подвыпивший гуляка или шумная компания бражников. А утром, на заре, в окна струится дивный свет. Ну и, конечно, эта квартира стала для меня спасительным прибежищем.

Допив кофе и доев мюсли, я вымыла посуду (посудомоечной машины у меня до сих пор нет), потом со спинки стула у маленького кухонного стола, за которым я обычно ем, сняла свою нейлоновую спортивную куртку. Сегодня утром я подсознательно отслеживаю каждую минуту. Моя важная встреча состоится в половине девятого, от моего дома до места встречи ехать десять минут. А прежде мне нужно принять душ, вымыть голову, надеть свой единственный деловой костюм. На все это уйдет час после того, как я вернусь с пробежки. Значит, выбегать нужно прямо сейчас.

Снова октябрь. Первый четверг октября. Ровно год назад в этот день я собиралась в командировку в Бостон. Теперь…

Теперь я совершаю пробежку.

Схватив ключи, я застегнула молнию на куртке, заперла за собой дверь и выскочила на улицу. Солнце поднималось все выше и выше, в воздухе ощущалась бодрящая осенняя прохлада, город еще спал, вязы на моей улице были убраны в золото. Я свернула направо. Двумя минутами позже я уже была возле порта. Еще один поворот направо, крутой подъем до моста по тротуару, пролегающему вдоль автомобильного пандуса, и вот я уже бегу над заливом Каско, с высоты любуясь открывающейся передо мной панорамой. Потом череда торговых центров. Потом — большой район, где живет скромный средний класс. Потом — набережная, вдоль которой выстроились особняки. Жилища известных в городе адвокатов, финансистов и немногочисленных промышленных магнатов нашего штата. Дома богатых людей, не считающих нужным демонстрировать свое благополучие. Никакой показной пышности. Лишь элегантная сдержанность и вид на океан. За этим маленьким анклавом домов настоящих богачей (коих в Мэне очень мало) находится общественный парк, раскинувшийся вокруг старинного портлендского маяка. Восхитительный зеленый уголок, кусочек бурного моря неподалеку от центра города. Далее мой маршрут пролегает по берегу, потом — по тропинке, ведущей к маяку, к белой башне, чей выразительный силуэт вырисовывается на фоне гневного величия наползающей Атлантики. Я где-то читала, что Генри Уодсворт Лонгфелло, когда жил в Портленде, любил гулять здесь каждый день. В минуты тягостного уныния несколько месяцев назад — когда я только перебралась на новое место жительства, когда меня окутывал мрак, поселившийся в моей душе, словно плохая погода, которую ветер никак не может отогнать в соседний округ, — я невольно задавалась вопросом: не во время ли прогулок возле этого маяка, где я бегаю почти каждый день, Лонгфелло придумал сюжет своей самой известной поэмы — «Эванджелина»? И поскольку «Эванджелина» — это своеобразная легенда об американских Орфее и Эвридике, разлученных влюбленных, ищущих друг друга на континентальных просторах этого некогда Нового Света… в общем, жизнь регулярно подсмеивается надо мной. Даже во время утренней пробежки.

Сегодня утром у маяка мне встретились всего два бегуна, в том числе пожилой мужчина лет семидесяти, мимо которого я неизменно пробегаю каждое утро. На вид он просто здоровяк, в отличной спортивной форме, кожа на лице натянута, как струны рояля. Одет всегда в серые тренировочные штаны и спортивную фуфайку с эмблемой Гарвардского университета. Пробегая мимо меня сегодня, он, как обычно, махнул мне рукой (я на это его приветствие всегда отвечаю улыбкой). Я понятия не имею, кто этот человек. И не делала попытки это выяснить. Он, в свою очередь, тоже никогда не пытался познакомиться и узнать что-то обо мне. Я чувствую, что он, как и я, предпочитает не сближаться. Но мне нравится, что каждое утро я на несколько секунд пересекаюсь с этим человеком и обмениваюсь с ним молчаливым приветствием, хотя не знаю о нем абсолютно ничего. И он тоже обо мне ничего не знает. Мы с ним просто прохожие, ничего не ведающие друг о друге. Нам неизвестно, какие у каждого из нас проблемы, есть ли у нас кто-то или мы одиноки, как каждый из нас намерен провести новый день, считаем ли мы, что жизнь справедлива или несправедлива к нам в данный момент.

Или, в моем случае, что через полтора часа я должна быть в офисе адвоката, чтобы подписать юридическое соглашение, которое официально положит конец моему браку.

Юридическое соглашение, которое официально положит конец моему браку.

Да, официально. Этот документ составили два адвоката, и, как только он будет подписан обеими сторонами, соглашение обретет законную силу. Будет решен и вопрос о разделе имущества, по которому мы не могли договориться. Но слово «соглашение» подразумевает относительно миролюбивое расставание. К сожалению, расстались мы отнюдь не друзьями: Дэн до сих пор, по прошествии многих месяцев, не может смириться с тем, что я решилась на развод, ушла от него, потому что была несчастна в браке и считала, что у наших с ним отношений больше нет будущего, что они умерли. Как он выразился, в очередной раз умоляя меня предоставить ему второй шанс: «Если б ты бросила меня ради кого-то, это я еще мог бы понять. Но уйти от меня просто потому, что ты хочешь уйти…»

Он так и не узнал, что я собиралась уйти от него к другому мужчине, что я была в отчаянии от того, что эти планы внезапно рухнули. И он даже не заметил перемены в моем эмоциональном состоянии… таков уж был наш брак. И первые месяцы после Бостона я продолжала жить с ним в одном в доме — главным образом потому, что носила в себе губительную печаль. Делала вид, что все нормально, а сама пыталась совладать с острой болью утраты.

Мои дети, напротив, сразу заметили, что я чем-то сильно огорчена. Утром того дня, когда я вернулась домой в предрассветный час, чтобы проводить на работу Дэна — и расплакалась, осознав, что я не должна быть здесь, с этим человеком, — три часа спустя появилась Салли и увидела меня на крыльце. Я спала, сидя на садовом стуле. Сидела, смотрела на бескрайнюю ширь неба — и заснула.

— Мама, мама? — затрясла меня дочь.

Окоченевшая, я открыла глаза и почувствовала, что мне нездоровится. Салли спросила, почему я сижу на холоде, а я в ответ лишь уткнулась головой ей в плечо и сказала, что люблю ее. В другой ситуации Салли, как и многие подростки, пришла бы в ужас от такого проявления родительских чувств, тем более что я, обнимая ее, изо всех сил старалась сохранить самообладание. Но вместо того, чтобы выказать пренебрежение, присущее всем шестнадцатилетним, она тоже обняла меня и спросила:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Стараюсь.

— Что случилось?

— Ничего, все в порядке.

— Тогда почему ты торчишь тут на холоде?

— Этим вопросом я задаюсь уже много лет.

Салли отстранилась от меня, пристально посмотрела на мое лицо и, наконец, спросила:

— Ты уйдешь от него?

— Я этого не сказала.

— Но я же не дура. Уйдешь?

— Не знаю.

— Только не надо жертв ради меня.

Крепко обняв меня еще раз, она ушла в школу.

Примерно через час я снова была в дороге, ехала на юг, в Портленд, чтобы передать краски преподавателю Бена. Мой путь пролегал через Бат. У меня все еще была визитка Ричарда, в багажнике лежала его кожаная куртка, которую я переложила туда из чемодана, в сумочке — его новые очки. Нет, я не собиралась завозить эти вещи в его офис. Такая театральность не по мне. Хотя я подумывала о том, чтобы положить их в коробку и отослать по почте, вложив в посылку записку с одной-единственной строчкой: «Желаю всех благ». Инстинктивно я понимала, что лучше ничего не предпринимать. Поэтому, никуда не сворачивая, я приехала в Портленд и оставила краски одной из сотрудниц Музея изящных искусств, сидевшей за стойкой у входа. Та клятвенно заверила меня, что передаст их профессору Лейтропу. Возвращаясь к своей машине, я отправила Бену SMS-сообщение, написав, что тетроновый синий кобальт доставлен в музей и вечером краска должна быть у него. Потом мне случилось пройти мимо одного из многочисленных бездомных, которые всегда стоят на Конгресс-стрит, просят подаяние. Бездомному, которого встретила я, на вид было около пятидесяти лет. Небритый, опустившийся человек. Но он просил подаяние так неназойливо, что я сразу поняла: он из тех людей, с кем жизнь обошлась особенно жестоко. Погода испортилась: на улице похолодало, небо посерело. А на бедняге из верхней одежды была лишь легкая нейлоновая куртка, явно не очень теплая. Я дошла до своей машины, вытащила из багажника кожаную куртку и отдала ее бездомному, сидевшему у фонарного столба.

— В ней вам будет теплее, — сказала я.

Бездомный уставился на меня изумленным взглядом, спросил:

— Это вы мне отдаете?

— Да.

— Почему?

— Потому что вам она нужнее.

Бездомный взял куртку, тотчас же примерил ее.

— Ого, в самый раз, — обрадованно произнес он, хотя на самом деле куртка сидела мешком на его тощей фигуре.

— Удачи, — сказала я.

— А пару баксов не дадите?

Я полезла в сумочку и вручила ему десятидолларовую купюру.

— Вы мой ангел милосердия, — сказал он.

— Спасибо за комплимент.

— Вы его заслужили. Надеюсь, счастье вам улыбнется, мэм.

Я думала над его пожеланием всю дорогу домой. Неужели мое отчаяние столь очевидно? Неужели заметно, что я раздавлена горем? Слова бездомного меня встревожили, и утром следующего дня, придя на работу в больницу, я постаралась предстать перед своими коллегами бодрой и веселой. Правда, к концу недели доктор Харрилд тоже ненавязчиво поинтересовался, все ли у меня хорошо.

— Я что-то сделала не так? — спросила я.

— Да нет, — ответил он, несколько озадаченный моим тоном. — Просто в последнее время вас как будто что-то гложет. И я немного обеспокоен.

Мое состояние меня тоже беспокоило, ибо по возвращении из Бостона я плохо спала по ночам, не более трех часов, и начинала чувствовать, что становлюсь неуравновешенной — неизбежный результат четырех бессонных ночей кряду. Но я также понимала, что подразумевал доктор Харрилд: «В вашей жизни происходит что-то неприятное, и вас это огорчает, однако ваши личные проблемы никоим образом не должны отражаться на работе».

В тот вечер я позвонила своему терапевту, доктору Джейн Банкрофт, местному врачу старой школы, откровенной, лишенной всяких сантиментов женщине, у которой я наблюдалась вот уже более двадцати лет. Я сказала медсестре в ее приемной, что мне срочно нужно попасть на прием к доктору, и попросила, чтобы мне перезвонили на мобильный, а не на городской телефон. Пять минут спустя мне сообщили, что доктор Банкрофт готова принять меня в субботу утром, если меня это устроит.

Вообще-то, я уже договорилась с Беном, что в субботу приеду в Фармингтон и проведу там с ним весь день. Поэтому я написала сыну, что буду у него не с утра, а к часу дня, и в назначенное время, в девять часов, отправилась на прием к доктору Банкрофт. В эту ночь мне снова не спалось, сон сморил меня лишь ближе к пяти утра. Доктор Банкрофт — маленькая, жилистая женщина шестидесяти лет, грозная на вид — глянула на меня и сразу спросила:

— Давно у вас депрессия?

Я объяснила, что мучаюсь бессонницей всего несколько дней.

— Правильно сделали, что сразу обратились ко мне. Однако бессонница — это, как правило, признак более серьезных и длительных проблем со здоровьем. Поэтому спрашиваю еще раз: давно у вас депрессия?

— Лет пять, — ответила я и добавила: — Но до последнего времени это никак не сказывалось ни на моей работе, ни на чем другом.

— И почему, по-вашему, вы перестали спать на этой неделе?

— Потому что… кое-что случилось. Нечто такое, из-за чего у меня возникло чувство…

Я умолкла. Слова проплывали передо мной, но до рта не доходили. Боже, как же мне нужно поспать.

— Человек может пребывать в депрессии многие годы, — заговорила доктор Банкрофт, — и его организм вполне способен нормально функционировать на протяжении долгого времени. Депрессия — как темная тень, нависшая над нами, с которой мы просто живем, которую воспринимаем просто как часть самих себя. Пока мрак не начинает засасывать нас и жизнь не становится невыносимой.

От доктора Банкрофт я ушла с рецептом снотворного под названием миртазапин, которое также являлось легким антидепрессантом. Она заверила меня, что, если я буду принимать по одной таблетке в день перед сном, мое состояние заторможенности как рукой снимет. Доктор Банкрофт также посоветовала мне обратиться к невропатологу из Брансуика, некоей Лайзе Шнайдер, которая, по ее мнению, была вполне «здравомыслящем» врачом (высокая похвала из ее уст); моя медицинская страховка должна была покрыть стоимость услуг Лайзы Шнайдер. В местной аптеке я купила препарат по выписанному мне рецепту и поехала в Фармингтон, куда добиралась два часа. Увидев Бена, я вздохнула с облегчением, ибо так хорошо он не выглядел уже многие месяцы. Я стала рассматривать картину, над которой он работал. Поразительное произведение — и по масштабности (огромное полотно размером девять на шесть футов), и по смелости замысла. Издалека — дерзкая абстракция: исполненные энергичными, яростными мазками волнообразные формы контрастных синих и белых тонов, напоминающие неистовство прибрежных вод, — пейзаж, знакомый Бену с детства и (как я догадывалась) отражавший то смятение, в котором он пребывал весь минувший год. Может, из-за бессонницы, из-за своих личных сумбурных переживаний, но, увидев, как Бен изобразил свои душевные муки в этом, безусловно, выдающемся творении (ну да, я его мать и, наверно, сужу предвзято, хотя, даже если отвлечься от моего субъективизма, это — все равно впечатляющая, смелая картина), я почувствовала, как у меня снова защипало в глазах.

— Мам, что с тобой? — спросил Бен.

— Я просто потрясена, ошеломлена.

Из глаз моих потекли слезы, как я ни старалась их побороть. Я вдруг разрыдалась. Мой сын — какой молодец! — не растерялся, оказавшись свидетелем столь бурного всплеска эмоций. Он молча обнял меня, прижал к себе. Я быстро успокоилась, стала извиняться, объясняя, что плохо спала ночью. Сказала, что невероятно горжусь его достижениями, тем, что он сумел справиться с собой и вернуться к работе.

Бен лишь кивнул и сказал, что я самая лучшая мама на свете. Это вызвало у меня новый поток слез. Извинившись, я удалилась в уборную, находившуюся за пределами его мастерской. Вцепившись в раковину, я убеждала себя, что, выспавшись, я не буду терять самообладание по малейшему поводу.

Когда я взяла себя в руки, мы с Беном отправились в кафе.

— Вообще-то, мы могли бы пойти в более изысканное место, — заметила я, когда мы сели за столик в кабинке.

— Зачем тратить деньги на ресторан? Я всегда ем в этом кафе. Здесь дешево, пока ни разу не отравился.

Подошла официантка. Мы сделали заказ. Как только она удалилась, Бен, глядя на меня, сказал:

— На днях мне звонила Салли.

— В самом деле?

— Ты как будто удивлена.

— Ну, я не думала, что вы поддерживаете связь.

— Мы общаемся не реже двух раз в неделю.

Как же я это пропустила? Не заметила, что они близки?

— Это здорово, — произнесла я.

— А ты несколько огорошена, потому что считала, что твоя зажигательная дочь и заумный сын никогда не смогут найти общий язык.

— Каюсь.

— Мам, она волнуется за тебя. И я тоже. Салли сказала, что на днях — когда ты вернулась из Бостона — она застала тебя спящей на крыльце. Сейчас ведь не май, чтоб спать на улице.

— Ночью плохо спала, вот и заснула.

— Но ты ведь только что сказала, что у тебя была одна бессонная ночь — минувшая. С воскресенья прошло шесть дней, и судя по синим кругам у тебя под глазами…

— Ну, хорошо, я плохо сплю всю неделю.

— Почему?

— Да так.

— Из-за папы?

Я кивнула.

— Салли тоже про это сказала. Хочешь поговорить об этом?

Инстинктивно я покачала головой.

Потом произнесла:

— Вообще-то хочу… только, думаю, это будет несправедливо по отношению к тебе. Потому что ты выслушаешь лишь одну сторону — меня, а не нас обоих.

— Можно подумать, папа когда-нибудь станет делиться со мной своими переживаниями.

— Я знаю, что у тебя с ним проблемы.

— Проблемы? Это мягко сказано. Мы с ним чужие люди. Вообще не можем общаться. Причем много лет. У меня такое чувство, что он меня на дух не выносит.

— Папа очень тебя любит. Просто в последние годы он как-то потерял себя. Это, конечно, его не оправдывает. Я думаю, он пребывает в глубокой депрессии. Хотя сам он этого никогда не признает и помощи просить не станет.

— А как ты сама?

— У меня тоже депрессия.

— Для меня это новость.

— Для меня тоже. Но бессонница, что мучает меня в последнее время… Мой доктор считает, что чувства, которые я подавляла многие годы, нашли своеобразный психический выход, давая мне понять, что со мной не все в порядке.

— Значит, ты обратилась за помощью?

Я кивнула.

— Молодец.

Бен положил ладонь мне на руку, стиснул ее — жест такой милый, такой доброжелательный, такой взрослый. Я опять с трудом подавила слезы.

— Салли также намекнула, что все это неспроста — что-то послужило толчком.

— Понятно, — проронила я, думая: мои дети между собой обсуждают своих родителей.

— Что-то случилось? — спросил Бен.

Я встретила взгляд сына, ответила:

— Разочарование.

Бен пристально смотрел на меня, и по его глазам я видела, что он пытается осмыслить мой ответ, его намеренную уклончивость, множество скрытых в нем значений, заложенный в нем тайный смысл… и в конце концов он решил, что не стоит выпытывать подробности.

— Салли также сказала, что всю эту неделю ты ходишь сама не своя, что она не лезет к тебе, потому что ты ушла в себя.

— Это из-за бессонницы. Но мне прописали таблетки, они должны помочь. И я намерена сделать то, что сделал ты — избавиться от угнетенности.

Спустя несколько часов в номере небольшого мотеля, что я сняла на ночь (измученная бессонницей, я не собиралась колесить по темным проселочным дорогам Мэна), я снова расплакалась, вспоминая разговор со своим замечательным сыном. Я также пообещала себе, что утром первым делом позвоню Салли — правда, у нее воскресное утро начиналось где-то после полудня.

Оставалась самая малость — выспаться. Доктор Банкрофт прописала мне убойную дозу миртазапина — 45 мг. И сказала, что, если есть возможность, по принятии первой таблетки будильник лучше не заводить: пусть с помощью снотворного меня наконец-то сморит сон и проснусь я тогда, когда мой организм решит, что мне пора прийти в сознание. Поэтому сразу же после десяти часов я выпила одну таблетку, думая: во всяком случае, благодаря лекарству мне не придется всю ночь таращиться на декор этого занюханного номера в занюханном мотеле, где ночлег стоит пятьдесят долларов. Потом залезла в пахнущую плесенью постель с книжкой, которую привезла с собой. Это был поэтический сборник Филипа Ларкина, творчеством которого Люси восторгалась уже некоторое время. Спустя несколько дней после того вечера, когда я примчалась к ней из Бостона, мне домой пришла посылка из нашего местного книжного магазина в Дамрискотте. Новое американское издание «Полного собрания стихотворений» Ларкина вместе с запиской от Люси:

«По общему мнению, он жуткий националист, но, как поэт, всегда зрит в корень, умеет проанализировать всю фигню, которая не дает нам покоя в четыре часа утра к которой мы не хотим думать. Если не возражаешь, я посоветовала бы начать с „Идущего“ на стр. 28. Всегда помни, что у тебя есть аварийный люк и подруга. Как ты сама написала мне несколько дней назад: ты не одинока. Мужайся и все такое. Люблю. Люси».

Книгу мне прислали в четверг. Я была тронута вниманием Люси, добрыми словами в ее записке, но, с учетом событий минувшей недели у меня не было запаса жизнестойкости, чтобы взяться за что-то, требующее эмоциональных усилий. Поэтому несколько дней я не притрагивалась к книге, но сегодня перед отъездом к сыну сунула ее в свою дорожную сумку. Выпив таблетку миртазапина, я открыла поэтический сборник. Как и советовала Люси, нашла страницу 28 и…

ИДУЩИЙ

Приходит вечер

Через поля, невиданный доселе,

Не зажигая ламп.

Издалека как будто шёлков, но

Ложится на колени и на грудь,

Не принося уюта.

Куда девалось дерево, скреплявшее

Землю и небо? Что в моих руках

Лежит неощутимо?

Что тяготит мне руки?[52]

Я прочитала стихотворение один раз. Прочитала второй. Потом, сев в постели, прочитала его в третий раз. Значит, вот где я была последние годы. Под покровом безысходности, который я принимала за свое повседневное одеяние, натягивала его на себя, думая, что мне самой судьбой предназначено его носить. Я убедила себя, что уныние — состояние, которое я просто обязана терпеть. Я до сих пор тосковала по Ричарду — вспоминая, как примерно в это же время на прошлой неделе мы предавались любви на большой кровати роскошного отеля в Бостоне, — но теперь, по прочтении удивительного стихотворения Ларкина, поняла, что Ричард принадлежит к тому типу людей, которые, когда им улыбается возможность счастья, решают, что они обязаны носить власяницу вечного сожаления. Своим решением он разбил сердце и себе, и мне. Но то, что Ларкин сказал мне в своем стихотворении — что покров печали всегда готов окутать нас, если мы того захотим, — как ни странно, принесло утешение. Ибо это напомнило мне: да, я не одинока… даже если волновой след пережитого горя, тянущийся за мной, не исчезнет скоро.

Потом я почувствовала, что у меня слипаются глаза, и погасила свет. С наступлением темноты ко мне пришло, впервые за несколько дней, спасительное отдохновение от суровой действительности. Сон.

Лекарство творило чудеса. Благодаря таблеткам я каждый вечер погружалась в забытье и спала не менее семи часов кряду. Продолжительный сон — вкупе с тем, что доктор Банкрофт называла «легкое антидепрессивное воздействие» миртазапина, — казалось, помогал мне пережить день, не впадая в глубокое уныние.

Но депрессия не отпускала меня. Через неделю после того, как я начала принимать таблетки, Дэн удивил меня, однажды ночью проявив ко мне сексуальный интерес (поскольку ему приходилось вставать на работу до рассвета, а я молча страдала от меланхолии, мы до той поры еще более упорно придерживались каждый своей стороны кровати). Я его не оттолкнула. Задрав на мне ночную сорочку, он, снедаемый вожделением, без лишних сантиментов грубо овладел мной, через три минуты достиг оргазма, со стоном скатился с меня, потом раздвинул мои ноги и попытался стимулировать мое возбуждение указательным пальцем. Я сдвинула ноги. Отвернулась. Зарылась лицом в подушку.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ничего, все нормально, — шепотом ответила я.

— Так давай продолжим. — Он поцеловал меня в затылок.

— Я устала, — сказала я, еще дальше отодвигаясь от него.

— Ладно, — тихо произнес он. — Спокойной ночи.

И вот мы снова лежали в одной постели каждый сам по себе.

На следующий вечер Дэн снова воспылал ко мне страстью. На этот раз он был более нежен, но все равно в его грубоватых ласках чувствовалось затаенное нетерпение, коим характеризовалась наша физическая близость на протяжении многих лет. Не скажу, что я пыталась распалить его влечение. Я молча подчинялась ему, но сохраняла отстраненность на протяжении всего полового акта. Собственная безучастность меня удручала, ведь мой муж так старался восстановить давно утраченную связь. А я могла думать лишь об одном — о любви обретенной и утраченной и о том, что я зачем-то вернулась к человеку, с которым любовь меня давно не связывает.

После десяти минут секса Дэн поцеловал меня, пожелал спокойной ночи и сам тут же заснул. Было еще рано — около одиннадцати вечера, — а завтра воскресенье. Салли ушла гулять. Дом окутывала тишина. Некомфортная тишина. Именно такая тишина поселится здесь со следующего года, когда Салли уедет учиться в университет. Унылое безмолвие проблемного брака, лишенного его непременного атрибута — криков и возни детей, улетевших из родного гнезда. Супруги, оставшись вдвоем, теперь не знают, как заполнить образовавшуюся между ними пустоту.

Я спустилась в гостиную, налила себе бокал красного вина, взяла словарь синонимов, который всегда лежал на небольшом письменном столе, что я поставила в углу комнаты. Потягивая вино, я листала словарь, пока не наткнулась на слово, которое искала: «несчастье». Оно имело — я специально посчитала — более ста двадцати двух синонимов. Сто двадцать два слова, обозначающих неудовлетворенность — одно из состояний человека. Я открыла страницу с буквой «С», нашла слово «счастье». Оно имело всего восемьдесят один синоним. Неужели, для того чтобы описать свою боль, нам требуется больше слов, чем для описания удовольствия, которое мы тоже испытываем? Неужели я через восемь лет, на пороге своего полувекового юбилея, однажды в воскресенье поздно вечером буду сидеть здесь, листая «Тезаурус», и недоумевать, почему я отказалась от радикальных перемен в своей жизни.

Я закрыла словарь синонимов, открыла входную дверь, вышла на крыльцо. Стояла середина октября. Ртутный столбик на термометре опустился почти до нуля. На мне был только халат, а потому на холоде я могла бы простоять не больше минуты. Но именно за эту минуту я приняла решение: в июне, как только Салли окончит школу, я подам на развод.

Только двух человек я посвятила в свой план. Знала Люси. И еще Лайза Шнайдер.

Доктору Шнайдер я позвонила на следующий день после того, как решила уйти от мужа. Доктор Банкрофт с ней уже связалась, поэтому она ждала моего звонка. Лайзе — мы с ней с первой же встречи перешли на «ты» — было лет пятьдесят пять. Рослая, долговязая женщина, всем своим видом она излучала спокойствие; в ее глазах сквозил ум. Беседуя со мной, она была строго объективна, но всегда проявляла искренний интерес к тому, что я рассказываю о себе, к тому, как страстно я желаю изменить тягостный сюжет своего повествования. Офис Лайзы находился неподалеку от колледжа. Я стала посещать ее раз в неделю, каждую среду в восемь часов утра; в больнице я договорилась, что в этот день моя смена будет начинаться с десяти. Поскольку Дэн был уже на работе к тому времени, когда я отправлялась в Брансуик, он понятия не имел, что я обговариваю с психотерапевтом стратегию выхода из нашего с ним брака и обсуждаю все, что тревожило меня многие годы.

— Почему ты считаешь, что одна из главных причин неэмоциональности твоего мужа — это ты сама?

— Потому что над нашим браком изначально висела тень утраты. Моей утраты, ведь я потеряла Эрика. Дэн знал, что я тяжело переживала его гибель.

— Значит, Дэн принял эту часть тебя, когда вы с ним стали встречаться. Интуитивно он понимал, что ты не любишь его так, как любила Эрика. Но его это не оттолкнуло. Получается, он принял решение побороть твою амбивалентность, которая, по твоим словам, в ваших отношениях присутствовала с первых дней знакомства.

На одном из последующих сеансов, когда я объяснила, что давно уже не испытываю к мужу страстного влечения, а просто притворяюсь, Лайза заметила:

— Но разве ты на протяжении многих лет не старалась быть страстной с ним… несмотря на то что никогда не любила его так, как Эрика?

— Меня все равно гложет чувство вины, потому что я два десятка лет прожила с человеком, за которого не должна была выходить замуж. Соответственно, я впустую потратила и его время тоже.

— Значит, Дэн никогда не допуская возможности, что он может уйти от тебя, никогда не замечая твоей сдержанности по отношению к нему? У него никогда не возникало мысли о том, что он женился не очень удачно?

— Все равно я была ему не самой хорошей женой.

— Ты его отвергала физически?

— Нет. Если он хотел заняться сексом, я никогда его не отталкивала.

— Ты когда-либо критиковала его, относилась к нему так, что он чувствовал себя униженным, никчемным?

— Я всегда старалась поддержать его, подбодрить, особенно после того, как его уволили с работы.

— Ты когда-нибудь, не считая той короткой связи несколько недель назад, изменяла ему?

Я покачала головой.

— Принимая во внимание то, что ты рассказала — про его обособленность, эмоциональную отчужденность, недовольство тобой, — я хочу спросить, ты винишь себя за то, что вступила в любовную связь с другим мужчиной?

Я опустила голову, чувствуя, как мои глаза наполняются слезами.

— Я все еще люблю Ричарда.

— Потому что он дал тебе настоящую любовь?

— Потому что мы подходим друг другу во всех отношениях. И я его потеряла.

— Говоря «я его потеряла», ты как будто подразумеваешь, что это ты виновата в том, что он вернулся к своей жене. Хотя на самом деле, после того как вы оба решили, что уйдете от своих супругов, он просто струсил. Почему же ты винишь себя?

— Потому что я всегда чувствую себя виноватой.

Этот метод психотерапевтического воздействия называют «разговорной терапией». Не знаю, помогает ли такое лечение, потому что каждый раз, когда я проезжала через Бат, на меня накатывал приступ уныния, длившийся часами. Часто в постели с Дэном, когда мы занимались сексом — мы никогда не «предавались любви», — я вспоминала прикосновения Ричарда, его возбуждение, то, как он откровенно желал меня. Бывало, за ужином — особенно в те вечера, когда Салли уходила к Брэду и мы с Дэном оставались одни, — я начинала рассказывать о книгах, представленных в литературном приложении к воскресному выпуску «Нью-Йорк таймс». Дэн пытался проявить интерес, а я сразу вспоминала, с каким увлечением Ричард говорил о литературе, сколь оживленными были наши с ним литературные беседы.

Шли месяцы. Зима отступила под натиском весны. Я выполняла свою работу. Дважды в неделю общалась с Беном по телефону, раз в месяц встречалась с ним. Помогла сыну пережить трудный период, когда он впал в отчаяние от того, что его изумительную абстракцию не взяли на большую выставку художников Мэна, которая должна была состояться в мае, по той причине, что одна студенческая работа Бена уже экспонировалась в музее в прошлом году, и потому его не могли вновь удостоить такой чести. Логика организаторов выставки была ясна, но Бен все равно расстроился. Несколько недель мы ежедневно общались с ним, ибо он снова стал проявлять признаки неуверенности в себе, несколько раз вслух задавался вопросом, достаточно ли он талантлив, чтобы добиться успеха в мире искусства, где царит жесткая конкуренция.

— Ты, безусловно, талантлив, — сказала я ему. — Ты и сам знаешь, как высоко тебя ценят твои преподаватели и сотрудники портлендского Музея изящных искусств.

— Однако мою картину забраковали.

— Никто ее не забраковывал. Ты ведь знаешь, чем было продиктовано их решение. Ты создал фантастическое произведение. Ему непременно где-нибудь найдется достойное место.

— Ты неутомимая оптимистка.

— Едва ли.

— Но, по-моему, ты выглядишь бодрее, чем пару месяцев назад. С папой отношения наладились?

— У меня самой дела налаживаются, — ответила я, тщательно подбирая слова.

Собираясь в скором времени коренным образом изменить свою жизнь, я нашла новую работу — место старшего рентген-лаборанта в Медицинском центре штата Мэн в Портленде. Это — самая престижная больница в штате, куда приезжают работать многие талантливые медики из Бостона, Нью-Йорка и других крупных городов Восточного побережья, прельщенные здешним «стилем жизни», который превозносят на все лады местные журналы. Отделение рентгенологии там значительно больше, чем в нашей скромной больнице в Дамрискотте. Соответственно, мне придется за смену принимать гораздо больше пациентов, то есть во всех отношениях нагрузка будет выше, чем та, с которой я обычно имела дело. Я нашла заведующую отделением. Доктор Конрад, резковатая, требовательная женщина, провела со мной собеседование, и, судя по всему, я произвела на нее впечатление. Перед тем как подать заявление о приеме на новое место работы, я посвятила в свой план доктора Харрилда (зная, что его рекомендация сыграет ключевую роль). И доктор Конрад, предложив мне работу, сказала, что мой «босс» из Дамрискотты дал мне блестящую характеристику. Мне положили жалованье в размере шестидесяти шести тысяч долларов в год — на шестнадцать тысяч больше того, что я получала в больнице Дамрискотты. Я подыскала квартиру в Портленде. Через Люси нашла адвоката в Южном Портленде, и та сказала мне, что, если мой муж не устроит судебный процесс, она сумеет добиться для меня развода примерно за две тысячи долларов. Салли поступила в Университет штата Мэн в Ороно, на факультет предпринимательской деятельности («хочу разбогатеть»). Через неделю после окончания школы Брэд бросил ее, но она, как ни странно, не унывала.

— Я знала, что все к этому идет, — объяснила мне дочь, сообщив про разрыв со своим парнем. — А когда ждешь, что тебя бросят… чего ж потом сидеть и плакать?

А когда не ждешь, что тебя бросят…

Через неделю после этого разговора Салли устроилась на лето вожатой в детский лагерь на озере Себейго в южной части штата. Бен тем временем получил воистину отличное известие: ему предложили на третьем курсе поехать учиться в Берлинскую академию искусств, которая предоставляла стипендию лишь десяти американским студентам в год. Очевидно, его новое полотно произвело впечатление. Бен был на седьмом небе от счастья и уже погрузился в изучение всего, что можно, о Берлине. Чтобы заработать деньги на предстоящий год, он устроился преподавателем живописи на летние курсы в Фармингтоне. А я нашла квартиру в Портленде и договорилась с домовладельцем самостоятельно сделать ремонт в обмен на более низкую арендную плату.

— Так, когда ты спросишь у Бена, будет ли он со своими друзьями делать в твоей квартире ремонт? — поинтересовалась у меня Лайза Шнайдер во время одного из сеансов.

— Когда наберусь смелости сообщить Дэну, что ухожу от него.

— И что тебя останавливает? Салли школу окончила.

— Страх.

— Чего ты боишься? — спросила она.

— Причинить ему боль.

— Возможно, ему будет больно…

— Ему будет больно.

— Тем не менее, это уже его проблема — не твоя. А мой вопрос адресован тебе: ты хочешь уйти от него?

— Безусловно.

— Тогда скажи ему. Разговор будет трудный. Болезненный. Но как только ты ему сообщишь, все останется позади.

Я сделала последние приготовления. На неделе перед 15 июля я потихоньку перевезла кое-какие свои вещи в свободную квартиру Люси, потому что портлендская квартира должна была освободиться не раньше 1 августа. Я надеялась, что уговорю Бена и его товарищей приступить к ремонту где-то в середине августа (когда закончатся занятия на летних курсах). В этом случае я могла бы заселиться в свою новую квартиру ко Дню труда.[53] Я дважды встретилась с адвокатом из Южного Портленда; та уже была готова начать бракоразводный процесс. В тот день, когда я решила сообщить о разрыве Дэну, я также уведомила о своем уходе с работы администрацию больницы, прекрасно зная, что уже к утру весть о моем увольнении разнесется по всему городу. Именно поэтому я подала заявление об уходе за час до возвращения домой. Приготовив для нас ужин, я затем предложила Дэну посидеть со мной немного на крыльце, полюбоваться закатом.

Когда мы устроились на крыльце, я начала разговор. Сказала ему, что я давно несчастна; что наш брак, как мне кажется, обречен; что, на мой взгляд, мы больше не подходим друг другу; что, как это ни тяжело, я просто должна уйти и строить свою жизнь без него.

Пока я все это излагала, он молчал. Молчал, когда я сообщила ему, что нашла другую работу в Портленде и намерена пожить в квартире Люси над гаражом, пока жилье, что я сняла близ Медицинского центра штата Мэн, не будет готово к заселению. Молчал, когда я объяснила, что нашла адвоката, который готов оформить развод по взаимному согласию сторон за вполне умеренную плату, что мне самой много не надо, дом останется ему, а я хочу забрать наши общие сбережения, последние два года копившиеся за мой счет, — около восьмидесяти пяти тысяч долларов. Поскольку, кроме денег и дома, нам делить больше нечего, а рыночная стоимость дома равна примерно ста шестидесяти пяти тысячам долларам, он останется в выигрыше. И…

— Я всегда знал, что этим кончится, — перебил он меня с побелевшим от гнева лицом. — Потому что ко мне у тебя всегда было двойственное отношение.

— Увы, это так.

— Кто он?

— У меня никого нет.

— Но ведь был, да?

— Я ухожу от тебя не ради кого-то.

— Ты увиливаешь от ответа. Я ведь знаю: пусть сейчас у тебя никого нет, но раньше кто-то был. И я абсолютно уверен, что ты познакомилась с ним в те выходные в Бостоне.

Молчание, во время которого я решила выложить все, как есть.

— Ты прав, — подтвердила я, встретив удивленный взгляд Дэна. — У меня был роман. Всего одни выходные. Потом мы расстались. Я вернулась домой, втайне надеясь, что отношения между нами станут лучше. Лучше не стало. И теперь я ухожу.

— Вот так просто, да?

— Ты ведь и сам знаешь, что мы с тобой давно чужие люди.

— И поэтому ты легла в постель с другим.

— Да. Если б наш брак не агонизировал, я бы никогда…

— Агонизировал, — презрительно повторил он.

— Опять мои умные словечки?

— Ты даже презрения не достойна.

— Спасибо за прямоту. Это все упрощает.

Я встала, прошла к своей машине, села за руль и уехала прочь.

Еще утром, после того как Дэн уехал на работу, я упаковала последний чемодан и отвезла его к Люси. В обед я вернулась домой, забрала свой ноутбук, любимые авторучки и блокноты, несколько книг, в том числе, конечно, словарь синонимов. Эти вещи уже лежали в багажнике моей машины.

Когда я приехала к Люси и начала распаковывать их, меня на короткое время одолела печаль. Несколькими минутами позже домой вернулась Люси. Она была в супермаркете, покупала продукты на ужин. Увидев мои красные глаза, она спросила:

— Все так плохо?

— Вообще-то, он был больше сердит, чем обижен, что значительно облегчило мне задачу.

— Боль придет позже.

На следующий день я поехала в Фармингтон повидать Бена; о встрече мы с ним договорились чуть раньше на неделе. Когда я приехала к сыну, он сообщил, что вчера поздно вечером ему звонил отец. Он плакал в трубку, говорил, что я его бросила.

— Еще что-нибудь сказал?

— Сказал, что ты была ему неверна.

О боже! Я спрятала лицо в ладонях.

— Не стоило ему это говорить.

— Ну, в сущности, для меня это не новость. Догадался, когда мы встречались с тобой после твоей поездки в Бостон.

— Все равно зря папа впутал тебя в наши разборки.

— Согласен. Но для него твой уход, видимо, стал настолько сильным ударом, что он готов изливать свое отчаяние на всех и каждого.

— Прости. То, что произошло… это длилось всего одни выходные. И допустила я это лишь потому…

— Мам, не надо ничего объяснять. Может, мне и не понравилось бы то, что я услышал, но в любом случае на его сторону я не встану. И я рад, что ты от него ушла… Главное, куда б ты ни направила свои стопы, там всегда должна быть свободная комната для меня.

— Обещаю, что для тебя в моем доме всегда найдется место, где бы я ни жила.

Потом я подкинула ему идею о том, чтобы он с парочкой своих друзей занялся ремонтом моей квартиры в Портленде. Бен мгновенно загорелся, сказав, что поговорит с двумя своими приятелями, студентами с его факультета, которые подрабатывают ремонтом квартир.

— Вы обратились по адресу, мэм, — произнес он с лукавой насмешкой в голосе и уже более серьезным тоном добавил: — Мам, я должен кое-что сказать тебе. Вчера, после звонка папы, я взял на себя смелость позвонить Салли в лагерь. Сообщил ей о том, что случилось, и о том, что сказал мне папа.

О боже… еще не легче.

— Просто я подумал, — продолжал Бен, — что, если первым не сообщу ей, она узнает все от отца. И будет раздавлена. Напрочь.

— Ты все сделал правильно, — сказала я, думая про себя: почему человек, беснующийся в ярости, стремится опутать паутиной зла самых близких ему людей?

Я уже договорилась с Салли, что утром следующего дня навещу ее в лагере на озере Себейго. От этой встречи я не ждала ничего хорошо: думала, она назовет меня проституткой (или еще как похуже), захлопнет передо мной дверь. Однако, к моему удивлению, Салли, когда я появилась, обняла меня и сказала:

— Не скоро я прощу отца за все то, что он наговорил.

Мы пошли обедать в кафе. Я постаралась как можно откровеннее объяснить дочери, что мы с ее отцом разлюбили друг друга. Я заверила ее, что она во всем и всегда может рассчитывать на меня и что, переезжая в Портленд, я вовсе не исчезаю из ее жизни.

— Мама, я это и сама уже поняла. А также поняла кое-что еще: ты не ушла раньше, тянула до последнего, потому что не хотела омрачать проблемами мои последние годы учебы в школе. И я тебе очень благодарна.

Жизнь продолжалась. Мой адвокат, Аманда Монтгомери, посоветовала мне ничего не говорить Дэну по поводу его попыток перетянуть Бена и Салли на свою сторону («Ваши дети и сами просекли эту его тактику, а нам нужно одно: добиться развода без лишних скандалов»). Тем не менее она направила письмо адвокату Дэна с просьбой передать своему клиенту, что, если тот выдвинет абсурдные требования — например, захочет получить дом, половину сбережений и всего, что я не взяла с собой, когда на время переехала в квартиру Люси, — мы в ответ потребуем половину дома и т. д. и т. п. Неужели он и в самом деле хочет потратить тысячи долларов на оплату услуг юристов, тем более если принять в расчет, что я прошу очень мало, да и делить нам особо нечего?

Дэн внял голосу рассудка. Наши адвокаты встретились всего один раз и выработали соглашение. Дэн попросил отсрочить его подписание на четыре месяца, чтобы у нас обоих было время подумать. Очевидно, он вопреки всему все еще надеялся, что я изменю свое решение. Самое любопытное, что он ни разу не позвонил мне после того, как я ушла из дома, — предпочитал общаться со мной по электронной почте, и то только в тех случаях, когда нужно было обсудить какие-то практические вопросы: по поводу дома, детей и т. п. По словам Аманды, почерпнувшей информацию у адвоката Дэна, мой муж хотел, чтобы я сделала первый шаг к примирению. Он никак не мог понять, что, раз инициатором расторжения брака была именно я, такое невозможно в принципе.

— Супруги, долго прожившие вместе, порой ведут себя странно, когда дело доходит до развода, — заметила Аманда. — Я подозреваю, что ваш муж просто не может смириться с тем, что происходит. Ждет, что вы все за него уладите. Что, как я объяснила его адвокату, абсолютно исключено, о чем вы неоднократно мне говорили.

— Мне его жаль.

— Сам он жалеет себя еще больше.

Весть о том, что мы с Дэном разводимся, как и ожидалось, облетела Дамрискотту в мгновение ока. Тем не менее больница организовала для меня прощальный коктейль — небольшую вечеринку в городском пабе «Ньюкасл», где собрались мои коллеги после работы. К моему несказанному изумлению, Салли тоже пришла. А через час появился и Бен.

— Сюрприз, — тихо сказал он, чмокнув меня в щеку.

Доктор Харрилд произнес небольшую речь, сказав, что в рентгенологии я разбираюсь лучше, чем он, что «мой профессионализм сродни моей глубокой порядочности», что мой уход — большая потеря для больницы. Я покраснела. Похвала в мой адрес всегда вызвала у меня неловкость. Но когда меня попросили выступить, я, поблагодарив доктора Харрилда и своих коллег за интересные годы совместной работы и «товарищество», сказала следующее (заранее продумав свою речь);

— Если я что и знаю о своей работе, так это то, что она постоянно напоминает мне о загадках, с которыми мы все живем. Я уяснила для себя: то, что на первый взгляд кажется очевидным, на самом деле неясно. Что мы все очень уязвимы и в то же время невероятно жизнестойки. Что наша жизнь подвержена внезапным переменам. Мне всегда приходится иметь дело с людьми, находящимися под угрозой смерти, в реальной опасности, с людьми, борющимися со страхом. У каждого, кому я делала рентген или КТ, есть история — своя история. Оборудование, на котором я работаю, позволяет заглянуть под наружную оболочку, которая есть у каждого из нас. Но за годы работы в больнице я усвоила главное; каждый человек — загадка. И прежде всего для себя самого.

Спустя три дня я проснулась в пять часов утра и отправилась в южную часть Портленда, явившись в больницу, как и было оговорено, в ранний час для прохождения обычных процедур трудоустройства: меня сфотографировали, сняли мои отпечатки пальцев, выдали мне удостоверение и пропуск на автостоянку, я заполнила необходимые документы на оформление медицинской страховки, прошла медосмотр, потом почти весь день осваивалась на новом месте под руководством рентген-лаборанта Рут Реддинг, которая вскоре собиралась выйти на пенсию. В своей спокойной манере она дала мне понять, что это самая загруженная городская больница в Мэне. Рентген-кабинеты здесь работали днем и ночью. «Пусть мы не Массачусетская больница, — сказала мне Рут, — нагрузка здесь всегда огромная. Но, уверяю вас, работать у нас интересно… а из того, что я прочитала в вашем досье, могу сделать вывод: вы привычны к большим нагрузкам».

Нагрузка действительно была большая, тем более что мы фактически являлись подразделением отделения неотложной помощи и нам приходилось принимать в день не менее десяти пациентов с тяжелыми травмами. Кроме этого, мы вели прием по записи, а запись каждый день была полная, и нельзя было выбиваться из графика (в Дамрискотте, бывало, мы имели возможность дважды в день делать сорокапятиминутный перерыв, а пациентов с тяжелыми травмами обычно срочно отправляли в более крупную больницу в Брансуике). Заведующая отделением рентгенологии доктор Конрад была очень строгой и взыскательной начальницей. Но мне прежде уже случалось работать под началом руководителей такого типа, и я с первых дней решила продемонстрировать ей высокий профессионализм и хладнокровие — качества, которые она ценила в своих подчиненных. Доктор Конрад была скупа на похвалу (о чем не преминули мне сообщить другие рентген-лаборанты отделения), однако через несколько недель после моего прихода в больницу она явилась ко мне и сказала:

— Мы не прогадали, что взяли вас на работу.

Не ахти какая похвала, но я была тронута.

— Значит, хвалебные отзывы в ваш адрес вас уже не смущают? — спросила. Лайза Шнайдер, когда я пришла к ней на прием через несколько дней.

— Я сообщу вам кое-что поинтереснее: приступы плача, постоянно накатывавшие на меня в минувшем году, прекратились. Да, я по-прежнему, бывает, сильно расстраиваюсь из-за какого-то пациента. Например, на прошлой неделе я обследовала шестнадцатилетнюю девочку, у нее злокачественная опухоль в матке. Для меня это был тяжелый час. Но после я не расклеилась, как это часто случалось в прошлом году.

— Почему, как по-вашему?

Я пожала плечами:

— Не знаю… Может, потому что я выпуталась из несчастливого брака. Не скажу, что сама я счастлива… но, с другой стороны, как вы постоянно твердите мне, это — серьезный переходный период, посему не стоит ждать «душевного покоя» или «спокойствия в стиле дзен».

Лайза Шнайдер насмешливо посмотрела на меня:

— По-моему, вы приписываете мне свои слова.

— На самом деле это слова Салли. На прошлой неделе я помогала ей устроиться в университетском общежитии, и она сказала: «Ты выглядишь чуть счастливее, мам. Только не говори, что душевный покой и дзен-спокойствие снизошли на тебя потому, что я теперь пристроена».

— Как все прошло с Салли?

— Тяжело провожать младшего ребенка на учебу в университет, сердце разрывалось от тоски — по вполне очевидным причинам. С другой стороны, поскольку я выехала из нашего дома полтора месяца назад, мне не пришлось возвращаться в жуткую тишину, как говорят, опустевшего гнезда. Дэну повезло меньше. Мы договорились по электронной почте, что я буду с Салли в пятницу и субботу, помогу ей устроиться и в воскресенье утром уеду, а он потом приедет к ней. В тот вечер, часов в десять — обычно Дэн к тому времени уже давно спит, — в квартире Люси раздался телефонный звонок. Это был мой почти уже бывший муж. Голос у него был ужасно печальный. Он стал говорить, как тягостно ему приходить в пустой дом. Что он вел себя глупо. Что хотел бы повернуть время вспять…

— И что вы ответили?

— Я была любезна. Ни разу не упомянула про то, что он рассказал о моем романе нашим детям… и как это было мерзко и чудовищно с его стороны. Но, когда он спросил, нельзя ли ему приехать ко мне — он хотел бы объясниться, наладить отношения, — я была категорична. Просто сказала: «Нет». Он заплакал.

— И что вы при этом почувствовали?

— Грусть, конечно. Но — и это интересный поворот — никакого чувства вины.

— Действительно интересный, — согласилась Лайза.

— Вообще, все это интересные перемены, да?

— Точно.

— Несколько дней назад произошло еще кое-что. Во время перерыва на кофе в больнице я взяла «Портленд пресс геральд», которую каждое утро оставляют для нас в ординаторской. Открыла и увидела небольшую заметку под рубрикой «Новости штата»: самоубийство заключенного психиатрического отделения тюрьмы штата в Бангоре. Уильям Коупленд. 26 лет. Это сын Ричарда.

— Ужасная новость, — произнесла Лайза нарочито бесстрастным тоном.

— Меня она потрясла.

— Потому что?..

— Потому что… Билли был бы моим пасынком, если б все получилось так, как мы… я… на то надеялась. Потому что я глубоко сопереживала Ричарду. Потому что я до сих пор не могу разобраться в своих чувствах к нему, и меня это сводит с ума. С одной стороны, я все еще его люблю. С другой — во мне наконец-то проснулся гнев на все это… что, я знаю, вы скажете мне, «хорошо», поскольку, по вашему мнению, моя неспособность выражать гнев приводит к тому, что я воздвигаю барьеры, которые загоняют меня в тупик. Так?

— Точно.

О боже, этой фразой она орудует, как скальпелем.

— Я все еще очень болезненно воспринимаю случившееся, его паника нам обоим стоила счастья. Я считаю его трусом и одновременно жалею. И в то же время думаю: благодаря Ричарду я решилась на развод. В данный момент я ему глубоко сочувствую. Он любил Билли. У его сына была такая трагическая судьба. — Я с минуту помолчала, потом продолжила: — Через пару дней после того, как я прочитала заметку про самоубийство Билли, я написала Ричарду по электронной почте. Короткое сообщение. Только по поводу этого происшествия. Что на него обрушилось самое страшное горе, какое только может постичь родителей, и что я страдаю вместе с ним, представляя, как он пытается пережить этот страшный период.

— Он ответил?

Я покачала головой.

— Вас это задело?

— Нельзя же написать сценарий на каждый случай жизни. Вы же понимаете, это не роман, в котором, если автор пожелает, может произойти что угодно. Да, я хотела, чтобы Ричард позвонил мне, сказал, что он никогда не переставал любить меня, что смерть сына наконец-то освободила его от обязательств, от вечного чувства вины перед женой, которую он никогда по-настоящему не любил. А… потом… он появился бы на пороге моего дома, и, voila, хеппи-энд, которого в жизни обычно не бывает.

— А, скажем, если б он пришел? Теперь вы отворили бы ему дверь?

— Отворила бы. Правда, это не значит, что я не держалась бы несколько настороженно. Но то, что мы открыли друг в друге, то, что связало нас… я не стану преумалять это, говоря, что те три дня я жила в состоянии иллюзорного любовного угара, свойственного людям среднего возраста и к действительности не имеющего абсолютно никакого отношения. Кому, как не вам, знать — ведь я с вами анализировала всю эту ситуацию, — что для меня это была не иллюзия. И для Ричарда, я знаю, тоже. Так что сказать я могу лишь нечто банальное типа: «Жизнь порой ужасно несправедлива». Хотя на самом деле обычно мы несправедливы сами к себе.

— И зная это теперь?..

Я опять пожала плечами:

— Я все еще горюю по тому, что должно было быть. Но знаю, что поделать ничего не могу. И пожалуй, это самый суровый урок: ты понимаешь, что не всегда все можно исправить.

— А человека?

— Тоже. Ну а теперь вы скажете мне: «Но вы могли бы исправить себя».

— А вы можете?

— Не знаю.

— Честный ответ.

Единственный ответ.

Десять дней спустя я въехала в свое новое жилище. Всю мебель, что я заказала в разных комиссионных магазинах Портленда, мне доставили в течение двух суток. Бен и два его приятеля — Чарли и Хейден — по случаю моего новоселья купили бутылку шампанского. У Чарли имелся фургон, и он любезно предоставил его в мое распоряжение, более того, он предложил съездить в Дамрискотту и забрать мою одежду и книги. С Дэном мы условились о часе, когда я могу вернуться в дом и упаковать свою библиотеку — примерно четыреста книг — и вещи, которые, как мы договорились, я могу взять с собой. Чарли привез их к моему новому жилищу, и ребята, все трое, вызвались перенести их в квартиру. Потом мы открыли шампанское и выпили за проделанную огромную работу (в квартире и впрямь было много воздуха и света). Заплатив каждому из ребят по тысяче долларов наличными, я затем пригласила всех в местную пиццерию. Под конец ужина я ненадолго удалилась в туалет, а когда вернулась за стол, оказалось, что счет уже оплачен.

Когда мы с Беном пешком возвращались домой — Чарли с Хейденом решили посетить ночной рок-клуб, — мой сын сказал:

— Мои друзья считают, что у меня клевая мама.

— Они преувеличивают.

— Как скажешь. Но я согласен с Чарли и Хейденом: ты клевая. А предметы обстановки, что ты подобрала для квартиры… это вообще класс. Но если ты считаешь иначе…

— Спасибо.

— Через три дня я буду в Берлине.

— Волнуешься?

— Я взволнован, напуган, обеспокоен, немного робею, представляя себя в Академии искусств.

— Робею, — повторила я. — Хорошее слово.

— Яблоко от яблони…

— Мне тебя будет не хватать. Но думаю, для тебя это фантастический шанс.

— А я буду настаивать, чтобы ты приехала ко мне в Берлин на неделю.

— До Нового года мне отпуск не дадут.

— Значит, на Пасху. Академия будет закрыта на неделю. На прошлой неделе я послал им письмо по электронке. Членам семьи студентов они сдают комнаты в общаге за символическую плату. Авиабилет Бостон — Берлин, если бронировать его сейчас, обойдется всего в пятьсот баксов.

— Так ты все уже просчитал, да?

— Потому что я знаю тебя, мама. Ради меня и Салли ты, не раздумывая, опустошишь свой счет в банке, а на себя и десяти центов не захочешь потратить. Дай тебе волю, ты и от поездки себя отговоришь.

— Ты и впрямь хорошо меня знаешь, Бен.

— Принимаю твои слова за комплимент.

Спустя четыре дня в Портленд автобусом приехала Салли. Мы поужинали в японском ресторанчике, и она осталась ночевать у меня.

— Мам, выходит, ты годами тайком почитывала журналы по дизайну интерьеров.

— Какой уж тут дизайн. Все куплено в комиссионках.

— Тем более круто. В связи с этим у меня к тебе только один вопрос: почему у нас не было так классно, когда мы жили одной семьей? Почему ты не делала это для нас?

Возникло ли у меня чувство вины? Да. Но потом меня посетила мысль, мысль, в которой, на мой взгляд, заключалась определенная истина.

— Видишь ли, я не представляла, что можно так жить. Я годами сдерживала свое воображение, сужала горизонты. Я не виню за это твоего отца. Это все я, я сама не позволяла себе развернуться, расправить крылья. И теперь ругаю себя за это.

— Ну, я не стану держать на тебя зла за это до конца своей жизни. Но, когда у меня наконец-то будет свое жилье, я потребую компенсации… ты поможешь мне оформить интерьер.

Утром следующего дня мы поехали в Фармингтон за Беном. Отправляясь на год в Берлин, он взял с собой лишь одну большую дорожную сумку с вещами и чемодан с принадлежностями для живописи. По дороге в Бостон Бен заявил, что хотел бы заскочить в художественный салон Норма и купить пол-литра тетронового синего кобальта.

— Ты хочешь сказать, — удивилась Салли, — что в той крутой берлинской академии, куда ты едешь, не продают краски?

— Я не сомневаюсь в том, что смогу запросто достать там тетроновый синий кобальт, но только это будет не та краска, какую мешает Норм. Так что доставь мне удовольствие.

— А я, по-твоему, чем всю жизнь занимаюсь? — спросила Салли.

— И это говорит бывшая капитанша болельщиц.

— К тому времени, когда ты вернешься, я уже буду готом с бритой головой и дружком-байкером.

— Обещаешь? — спросил Бен.

Дорога до Бостона была перегружена автотранспортом. Когда мы добрались до магазина Норма, времени почти не оставалось, и мы могли провести там всего несколько минут. Бен созвонился с ним заранее и объяснил, что сегодня вечером улетает в Берлин, поэтому Норм, нарушив собственное правило, согласился приготовить для него краску без предоплаты.

Я нашла парковочное место возле магазина.

— Это надо видеть, — сказала я Салли, и мы поспешили войти.

— Значит, мне выпала честь лицезреть всю семью в сборе, — сказал Норм.

— Почти всю, — поправил его Бен.

Возникла минута неловкого молчания, которое деликатно нарушил Норм:

— Должен сказать, я весьма польщен, что тетроновая лазурь моего приготовления поедет с Беном в Берлин. И если понадобится новая порция…

— Я сразу оплачу, — пообещала я.

— Мам, не стоит затруднять себя, — сказал Бен.

— Вот мой электронный адрес. — Я записала для Норма адрес своей электронной почты.

— А вот моя визитка. — Широко улыбаясь, Норм протянул мне свою визитную карточку. — Заглядывайте в любое время, когда будете в Бостоне.

Я натянуто улыбнулась.

Когда мы сели в машину, Бен заметил:

— У мамы появился воздыхатель.

А Салли добавила:

— Магазин, конечно, странноватый, и я на месте Норма избавилась бы от этой стремной бородки, но, в принципе, он нормальный мужик.

— Мне никто не нужен, — сказала я.

— Будет нужен, — возразила Салли.

— О, ради бога, — отмахнулась я.

— Ладно, живи, как монахиня, — фыркнула Салли. — Вся такая непорочная и унылая.

— Мама больше не унывает, — заметил Бен. — Или ты не заметила?

Но спустя чуть более часа я снова страдала от одиночества. Мы привезли Бена в аэропорт за час десять до отправления рейса. Нам пришлось побегать, чтобы Бен успел зарегистрироваться и пройти таможенный контроль. Во всей этой суете был лишь один положительный момент: благодаря нехватке времени расставание было не столь мучительным (во всяком случае, для меня). Бен обнял сестру. Обнял меня и пообещал, что завтра свяжется со мной по электронной почте, как только устроится и получит доступ к Интернету. Увидев слезы в моих глазах, он обнял меня еще раз и сказал:

— Полагаю, у каждого из нас начинается новый жизненный этап.

И он зашагал прочь. На пропускном пункте показал посадочный талон. Обернулся. Быстро махнул на прощание. Мгновением позже он уже проходил предполетный досмотр. За ним выстроилась очередь. А я пыталась осмыслить тот факт, что не увижу сына до апреля следующего года.

У Салли была намечена встреча с друзьями. Всей компанией они собирались провести вечер в Бостоне. Я вызвалась подвезти ее до кафе на Ньюбери-стрит, где они встречались, но она заверила меня, что прекрасно доберется до города на общественном транспорте. Я вздохнула с облегчением: с Ньюбери-стрит у меня было связано слишком много воспоминаний.

— Обещаешь не унывать? — спросила она, когда мы расставались перед зданием международного терминала.

— Все будет хорошо, — ответила я. — И когда бы тебе ни захотелось сбежать из Ороно под яркие огни Портленда…

— Мам, ты будешь часто меня видеть. Очень уж мне понравилась твоя клевая квартирка.

Обняв меня напоследок, Салли запрыгнула в автобус, чтобы доехать до ближайшей станции метро. Помахала мне еще раз, когда автобус, тронувшись с места, влился в поток автотранспорта на вечерней дороге. Потом и она тоже исчезла.

Спустя несколько часов я оказалась в своей квартире. Всю дорогу до Портленда я со страхом представляла тот момент, когда войду в свое жилище и закрою за собой дверь, думая: ну вот, опять я одна. И хотя я ни за что не захотела бы снова оказаться в том месте, которое некогда называла «нашим домом», в свою пустую квартиру сегодня я возвращалась с тяжелым сердцем. Бен был прав: это новый жизненный этап. А жизнь действительно такая и есть. Биология, перемены, неприязнь, неумолимое поступательное движение нашего бытия неизбежно разрывают связующие узы. Как следствие, наступает такой момент, когда ты возвращаешься в пустой дом. В звенящее безмолвие, от которого бросает в дрожь.

На следующее утро я проснулась поздно (в моем понимании это — в девять часов). Меня ждало сообщение от Бена: «Я на месте. После долгого перелета как в тумане. Живу в одной комнате с чокнутым скульптором из Сараево. Это тебе не Канзас, Тото. Люблю. Бен».

К моему удивлению, на мою электронную почту пришло также письмо от знаменитого Норма из «Художественного салона Норма» — довольно остроумное послание, в котором он выражал надежду, что я не сочту его назойливым за то, что он осмелился написать мне, объяснял, что вообще-то не в его привычках подкатывать к клиентам (тем более к матерям клиентов), и спрашивал, не соглашусь ли я поужинать с ним в следующий раз, когда буду в Бостоне. Или мы могли бы встретиться где-нибудь между Портлендом и Бостоном, например в Портсмуте («единственный нефашистский город в Нью-Гэмпшире»). Далее Норм сообщал, что он разведен, что у него есть шестнадцатилетняя дочь по имени Айрис, а его «бывшая жена вышла замуж за парня из инвестиционного фонда, чтобы забыть, как страшный сон, годы богемной жизни с вашим покорным слугой». Что он не намерен говорить мне, что его любимый цвет — черный, любимый битл — Джон, что историческая личность, с которой он отождествляет себя, — не Джексон Поллок («Пьяным я за руль не сажусь») и что это всего лишь приглашение на ужин и ничего более. «Или, может, кино и ужин, если на Брэттл-стрит, в последнем оплоте старого кинематографа, будут показывать что-нибудь интересное».

Я чуть улыбалась, читая его письмо. У него была приятная манера изложения, с долей самоуничижительной иронии. Но упоминание кинотеатра на Брэттл-стрит возымело тот же эффект, что и упоминание Ньюбери-стрит вчера: меня охватила жгучая тоска, печаль, которая до сих пор, по прошествии многих месяцев, все еще выбивала меня из колеи, напоминала, что, сколь бы я ни чувствовала себя свободной от оков отчаяния, горе в любую минуту может вновь внезапно войти в мою жизнь.

Был лишь один способ обрести душевное равновесие: это пробежка. Я выглянула в окно. Пасмурно, небо затянуто тучами, но дождь еще не начался. Пять минут спустя, в спортивном костюме и шиповках, я уже трусила по тротуару, с каждым маховым шагом удаляясь от сердечной боли, которая, как въевшееся пятно, никак не хотела исчезать.

Вернувшись домой после пятимильной пробежки, я отослала короткий ответ Норму: «Я польщена вашим предложением… но пока не в том состоянии, чтобы думать о приятном ужине с интересным мужчиной. Если когда-нибудь мое настроение изменится, я сообщу вам об этом по электронной почте… хотя к тому времени вас наверняка уже приберет к рукам какая-нибудь шустрая женщина».

Неужели я с ним флиртую? Конечно. Но я также знаю, что пока, в обозримом будущем, меня хватит лишь на то, чтобы просто бегать.

Я бежала, когда увидела его. Бежала по коридору отделения рентгенологии. Только что я сделала рентген пятидесятидевятилетнему рабочему-строителю, которому придавило стальной балкой левую ногу (она превратилась в месиво). Теперь мне предстояло сделать УЗИ молодой матери (семнадцати лет), у которой подозревали внематочную беременность. Через три минуты. Жизнь в нашем отделении расписана по секундам. Мы постоянно пытаемся уложиться в жесткий график, и пациенты, требующие неотложной помощи, как тот бедняга, которого привезли с раздробленной конечностью, не облегчают нам жизнь. Но зазор в три минуты означал, что я успею выпить столь мне необходимый кофе, хотя этого времени было недостаточно для того, чтобы забежать в ординаторскую и приготовить очень приличный кофе в кофеварке «Неспрессо», которую мы — все шесть сотрудников рентгенологии — купили в складчину (по тридцать пять долларов с каждого). Поэтому я остановилась перед торговым автоматом в коридоре, ведущем к кабинетам рентгенографии, УЗИ и компьютерной томографии. Зал ожидания располагался неподалеку, и это означало, что у торговых автоматов часто можно было столкнуться с пациентами и членами их семей. Зная, что времени у меня в обрез, а кофе-машина работает очень медленно, я тяжело вздохнула про себя, заметив, что какой-то мужчина бросает в автомат деньги. Издалека я определила, что ему за пятьдесят. Седой, в немодных авиаторских очках, в спортивной куртке на молнии сине-голубого цвета. Услышав мои торопливые шаги, он поднял голову. Вот тогда я и узнала Ричарда Коупленда.

Увидев меня, он побледнел. На его лице отразилось потрясение. Стыд. Я тоже остановилась как вкопанная. Сразу же отметила, что он вернул себе свой прежний облик, тот, в каком предстал передо мной в ту пятницу у стойки регистрации в гостинице, где мы познакомились. Только теперь обаятельную непринужденность, что он демонстрировал с самого начала, сменила аура обреченности и усталости от жизни. Собственно говоря, так и должен выглядеть человек, который понес тяжелую утрату. Потерял сына. Он перехватил мой ошеломленный взгляд и отвернулся.

— Здравствуй, Ричард, — произнесла я.

Он промолчал.

— Что привело тебя в мои пенаты? — спросила я.

— Жена. Ей нужно пройти обследование. Проверить позвоночник. Ничего страшного. Больше похоже на искривление. Здесь согласились ее принять раньше, чем в брансуикской больнице. Поэтому…

Я глянула на список в своей руке. Список с фамилиями следующих пяти пациентов, которых я должна принять до обеденного перерыва. Мюриэл Коупленд в этом списке не значилась. Все-таки есть Бог на свете.

Ричард заметил, что я пробежала глазами список.

— Не беспокойся, — сказал он, — она уже на обследовании.

— Надеюсь, у нее все будет хорошо. Ты как?

Он небрежно передернул плечами, потом снова посмотрел на меня, на этот раз внимательно.

— Ты чудесно выглядишь, — наконец произнес он.

— Спасибо, — поблагодарила я. — Я до глубины души была потрясена, опечалена, когда узнала про Билли.

Ричард прикусил губу, снова опустил голову. Потом почти шепотом произнес:

— Спасибо.

— Не представляю, как можно пережить такое…

— Я об этом больше не говорю.

Тон резкий, будто дверь захлопнулась.

— Прости, — извинилась я.

— Я слышал, ты больше не живешь в Дамрискотте.

— И где же, интересно, ты это слышал?

— Мэн — маленький штат.

Молчание. Потом он сказал:

— Я совершил ошибку. Большую ошибку.

— Что поделаешь.

— Думаю об этом все время.

— Я тоже.

Молчание.

Его чашка наполнилась кофе. Он не брал ее из автомата. Спросил:

— Значит, ты теперь живешь в Портленде?

— Да.

— Счастлива?

— Счастливее, чем раньше.

Молчание. Я глянула на часы. Сказала:

— Меня ждет пациент. Так что…

— Я никогда не переставал…

Я выставила вперед ладонь:

— Это уже в прошлом.

Молчание. Он опустил голову.

— Удачи тебе, Ричард.

И пошла прочь.

В тот вечер, вернувшись домой, я сразу отправилась на пробежку. Бегала и на следующее утро. И потом тоже — бегала, бегала и бегала. Шесть дней в неделю. Пять миль в день. Вечерами редко — если только отголоски пережитых страданий не выгоняли меня из дому. Всегда вставала до рассвета. Всегда бежала по одному и тому же маршруту: через залив Каско, через районы, где жили представители среднего класса и богатые, вокруг маяка. Быстрым взмахом руки приветствовала семидесятилетнего бегуна. Потом той же дорогой возвращалась домой.

Мой дом.

На прошлой неделе мне позвонил агент по недвижимости, сообщил, что владельцы квартиры — пожилая чета, теперь почти все время живущая во Флориде, — намерены ее продать. Продать быстро. То есть они готовы уступить мне квартиру за сто девяносто тысяч долларов, если я соглашусь заключить сделку в течение двух месяцев.

— Мне нужно подумать, — сказала я.

Я позвонила Люси. Люси позвонила в Брансуик некоему Расселлу Дрейку, который занимался оформлением ипотеки. Кредиты сейчас недорогие, объяснил он. Примерно семьдесят пять долларов в месяц за каждую тысячу долларов. То есть если я возьму ссуду в размере ста пятидесяти тысяч долларов на двадцать пять лет, ежемесячно я буду выплачивать тысячу сто пятьдесят долларов… чуть больше, чем сейчас плачу за аренду жилья. При этом предельный размер ссуды будет равен моей зарплате за два с половиной года, так что несколько банков охотно предоставят мне ипотечный кредит. «Вы наверняка получите несколько предложений от кредиторов, а это значит, что мы сможем выторговать для вас наиболее выгодные условия. Да, думаю, за два месяца мы вполне успеем провернуть сделку. Ну что, встречаемся где-нибудь завтра или в ближайшее время и запускаем машину?»

Я перезвонила риэлтору и сказала:

— Сто шестьдесят пять тысяч — это все, что я могу заплатить. Если продавцов эта сумма устроит, мы можем оформить сделку в указанные сроки.

На следующее утро мне сообщили, что мое предложение принято.

Собственное жилье.

Квартира, где я живу, больше не будет чужой собственностью, которую я арендовала на время. Это будет мое жилье — дом, куда Бен и Салли всегда будут возвращаться, пока квартира не перейдет в их собственность. Дом, куда ты «возвращаешься», неизбежно «отходит тебе по наследству». Как говорил мой отец, фарс жизни основан на одной жестокой истине: мы все здесь временные обитатели.

Собственное жилье.

Утром того дня, на который было назначено подписание документов о разводе, едва рассвело, я, как обычно, отправилась на пробежку, а по возвращении домой приняла душ и надела костюм — единственный строгий костюм, что у меня был. Черный костюм, в котором я была на похоронах отца. Вообще-то мне бы давно уже пора пополнить свой гардероб еще одним костюмом. Но я не ношу костюмы…

В принципе не было никакой нужды одеваться, как на похороны, но я почему-то считала, что обязана отметить это знаменательное событие по всей форме. Мой адвокат предлагала прислать мне документы на развод по почте или с курьером домой или на работу, но я сказала, что приеду к ней в офис и там подпишу бумаги.

А когда подписываешь юридически обязывающее соглашение, узаконивающее разрыв отношений, которые длились двадцать лет — почти половину моей жизни, — строгий деловой костюм более чем уместен.

От моего дома до офиса Аманды Монтгомери было десять минут на машине. Он находился за мостом через залив Каско, в здании старого склада в Южном Портленде. Якобы старомодный, якобы облагороженный район. Аманда была крупной неунывающей женщиной примерно моего возраста. Ее штат трудно было назвать раздутым: она имела лишь одну помощницу, исполнявшую обязанности бухгалтера, секретаря и завхоза. Во избежание лишних расходов Аманда на протяжении всего бракоразводного процесса старалась устранять все спорные вопросы. Хладнокровно парировала воинственные выпады Дэна, который поначалу был настроен агрессивно. Как только он встал на стезю здравомыслия (по словам Аманды, именно адвокат Дэна остудил его гневный пыл и заставил понять, что мы предлагаем очень хорошую сделку), весь бракоразводный процесс был сведен к «обычным юридическим формальностям и бюрократической волоките на уровне чиновников штата и утомительному оформлению большого количества документов».

И вот сегодня я здесь, пришла вовремя на запланированную утреннюю встречу. Помощница Аманды предложила мне кофе перед тем, как проводить в ее кабинет.

— Бог мой, да вы прямо при полном параде, — заметила Аманда, когда я к ней вошла.

Ее кабинет был оборудован большим старомодным деревянным столом, большим вращающимся креслом с высокой спинкой, тоже как будто из 1930-х, парой мягких кресел для клиентов, небольшим столом для совещаний, заваленным документами. На самой Аманде тоже был строгий костюм. Она объяснила, что через час ей нужно быть в суде. Как она сказала: «Мне нужно попытаться воспрепятствовать тому, чтобы бывшая супруга моего клиента не раздела его до нитки. Ваш бывший не знает, как ему повезло, что вы не стремитесь оставить его с голым задом, как этого моего клиента, чьи права я пытаюсь сейчас отстоять. С другой стороны, он вообще когда-либо понимал, как ему повезло?»

— Об этом спросите у него, — спокойно ответила я.

— Не думаю, что мне представится такая возможность. В общем, вам скоро нужно быть на работе, а мне предстоит кулачный бой в суде. Так что подписывайте бумаги, и мы отправим их в суд на утверждение. Потом они уйдут в Огасту, где и будет вынесено окончательное решение. Через пятнадцать дней вы будете официально свободны от брачных уз.

В ответ я лишь молча кивнула. Аманда внимательно посмотрела на меня:

— Все в порядке, Лора?

— Хотите знать, не передумала ли я?

— В моей практике такое случалось… хотя в большинстве случаев через полгода клиент снова приходил сюда.

— Как только я приняла решение развестись, больше я уже не сомневалась.

— Я всегда это знала. Но я обязана — не по закону, это мои собственные правила — задать этот вопрос перед тем, как клиент подпишет документы и они обретут законную силу.

— Даже жаль, что сомнений у меня не было.

— Это ужасный момент, даже если вы приняли верное решение. Гибель…

— Надежды, — услышала я свой голос. — Гибель надежды.

Я сморгнула с глаз слезы.

— Мне случалось видеть, — сказала Аманда, — как самые крутые бизнесмены штата — настоящие акулы бизнеса — лили слезы перед тем, как подписать бумаги. Один мой клиент… я не могу сказать вам, ни кто он, ни чем занимается, потому что его имя вам знакомо… он мой старый школьный друг, потому я и вела его дело… так вот он с полчаса смотрел на документ, пока я мягко не напомнила ему, что его жена категорично настроена на разрыв брачных уз. «Боюсь, тебе придется подписать бумаги». А он все недоверчиво качал головой. Гибель надежды. Это вы точно подметили. Но когда надежда умирает…

— Она умирает, — перебила я Аманду, не давая ей возможности завести речь про новые надежды, новые рассветы, почки, распускающиеся на бесплодной земле, про то, что темную ночь всегда сменяет светлый день.

— Простите, я сказала что-то не то? — спросила Аманда.

— Нет. Я, как и всякая дура, верю в надежду. Просто я знаю: где надежда, там и разочарование.

— Да, пожалуй, они уравновешивают друг друга. Значит, сегодня утром вы, по сути, покончили с разочарованием.

— А дальше что?

— Дальше вы будете жить: что-то делать, находить что-то новое. Что-то чудесное, или ужасное, или банальное, или и то, и другое, и третье. Но что бы ни произошло — даже если вы примете самое неверное решение или сделаете самый неудачный выбор, — это будет продиктовано только одним: надеждой. Ибо надежда — единственная ценность, за которую мы все отчаянно цепляемся. И на том моя проповедь окончена, — добавила Аманда с улыбкой. — Ну что, за дело?

Она подвела меня к столу для совещаний, где лежало мое соглашение. Несколько недель назад я уже читала предварительный текст документа, на прошлой неделе ознакомилась с его окончательным вариантом.

— Никаких изменений с тех пор внесено не было, — сказала она. — Но если вы хотите еще раз прочитать…

— Нет, не надо.

Аманда протянула мне ручку, быстро пролистав документ, нашла страницу, на которой следовало расписаться. Глянув на эту страницу, я поняла, что соглашение уже побывало в руках Дэна, ибо его убористая подпись украшала строчку над его напечатанной фамилией.

— Противная сторона подписала бумаги вчера. Его адвокат завез мне их сюда накануне вечером, по дороге на хоккейный матч. Как типично для штата Мэн, да?

Ручка дрожала в моей руке. Почему тело так часто напоминает тебе о том, что разум пытается отмести?

Я придала твердость руке. Подписание соглашения о разводе заняло пару секунд. Потом я отодвинула от себя документ. Отерла глаза. Чтобы успокоиться, сделала глубокий вдох. И продолжала сидеть, зная, что должна встать и уйти.

Аманда положила ладонь мне на плечо:

— Все в порядке?

— Не совсем. Но…

— Что теперь будете делать? — спросила она.

— То же, что и все. Пойду на работу.

Опухоль я увидела сразу. Она была прямо перед моими глазами. И имя ей было безысходность.

Пациентка была примерно моего возраста. Всего на три месяца моложе меня. Уроженка Мэна, сообщила она мне. «Не откуда-то там», хотя училась в «очень приличном колледже» на Северо-Западе, потом — в «еще более престижном» юридическом вузе в Бостоне, а после ее готовили к большим делам в крупной юридической фирме, которой заправляли выпускники Лиги плюща, проживавшие в Бикон-хилл. Она вышла замуж за энергичного, талантливого финансиста, и они жили очень хорошо, лучше не бывает. «На пределе». Потом его уличили в незаконных финансовых операциях с использованием служебной информации, и все их деньги ушли на адвокатов. И она из-за судимости мужа, которого на семь лет посадили в тюрьму «гостиничного типа», в своей ультрапрестижной, ультраэлитарной юридической фирме (где из трех адвокатов она одна не имела диплома выпускника вуза Лиги плюща) так и не поднялась выше младшего сотрудника. После она девять месяцев сидела без работы. Потом друг ее отца нашел ей работу в одной из крупных юридических фирм здесь, в Портленде. Вообще-то, возвращение в Мэн не входило в ее планы. Но то, что ее муж, с которым она собиралась вскоре развестись, отсиживал срок за финансовые махинации, значительно сократило ее шансы найти приличную работу, а это была престижная компания, по меркам Мэна. Ей приходилось много работать над договорами: скучная бумажная работа («Черт возьми, я ведь прирожденный судебный адвокат»), но она приносила достаточный доход, позволявший ей жить в том кооперативном многоквартирном доме близ Старого порта, и…

— Кстати, меня зовут Каролина, и я чертовски нервничаю…

Я тоже представилась и объяснила — в своей профессиональной спокойной манере, — как будет проходить процедура сканирования, и что, не считая иголки, которую введут ей в вену…

— Ненавижу иголки.

— Немножко кольнет, и сразу все пройдет.

— Мне не десять лет, не надо говорить, что я получу конфетку, если буду храброй девочкой.

— У нас есть конфеты, если хотите.

— Это вы так намекаете мне, что я стерва, да? Пол всегда так говорит. Говорит, что в перевозбужденном состоянии я просто невыносима.

— Сканирование для всех пациентов — стрессовая процедура.

— Зато вас ничем не проймешь.

Если б ты только знала, если бы только знала.

— Я понимаю, что вы волнуетесь, — продолжала я. — Но…

— Но что? У меня шишка в левой груди, очень большая шишка рядом с очень важным лимфоузлом. И вы говорите, чтобы я — что? — пыталась сохранять спокойствие, сосредоточиться, сконцентрироваться и все в таком духе? Мой доктор вам сообщил, что я на четвертом месяце беременности?

— Да, это записано в вашей медицинской карте.

— Но она, очевидно, не уведомила вас, что мне впервые удалось избежать выкидыша в первом триместре. За время замужества я беременела дважды. И оба раза — бабах! — теряла ребенка: первый раз в восемь недель, второй — в одиннадцать. Теперь я снова беременна — в сорок два года. Мать-одиночка. Хотя в моей фирме об этом еще не знают. Но, если мне удастся родить — если мой организм на этот раз проявит ко мне хоть чуточку милосердия, — на своей профессиональной карьере мне, по всей вероятности, придется поставить крест. Особенно если отец ребенка — а он партнер в этой же самой фирме — ради меня оставит свою жену. Хотя он вряд ли ее оставит. От этого страдает он, страдаю я. Потому что мы любим друг друга. Потому что мы идеально подходим друг другу. И потому что судьба снова посмеялась надо мной, хотя я знаю, что винить, кроме самой себя, мне некого: я сама решила закрутить с ним роман, сама решила влюбиться в него, сама решила забеременеть от него — и, должна добавить, была при этом весьма настойчива… но вы, очевидно, и сами уже догадались. И готова поспорить, все, что я сейчас говорю, записывается на скрытый диктофон и будет использовано против меня.

— Не бойтесь, — успокоила я Каролину, помогая ей лечь на стол-транспортер и ремнями пристегивая ее к ложу. — Все, что вы говорите здесь, здесь и останется.

— Значит, вы мой отец-исповедник, да?

Я протерла ее руку антисептиком:

— Сейчас я введу иглу.

Она напряглась всем телом. Обычно, как подсказывал мне мой профессиональный опыт, так вели себя люди, считающие, что они заслужили боль. Иголка вошла в руку. Я закрепила ее пластырем. Объяснила, что вся процедура продлится не более десяти — пятнадцати минут.

— Я знаю, что это рак, — сказала Каролина. — Я рылась в Интернете. Облазила весь сайт клиники Мэйо. Я беспрерывно ощупываю себя — и знаю, что это характерные признаки злокачественной опухоли.

— А я часто говорю многим, кого вижу здесь: не надо лазить в Интернет, не надо читать там про шишки, опухоли и стул с кровью.

— Но вы должны понять: вся моя взрослая жизнь состоит сплошь из одних потерь. Мой муж. Наш дом. Два чудесных малыша. И вот теперь мне снова «повезло»: в лучшем случае потеряю грудь и, скорей всего, ребенка, когда мне назначат химиотерапию. А я уже в таком возрасте, что вряд ли мне удастся забеременеть еще раз. И…

— По-моему, вы слишком торопитесь.

— Я умру.

— Ваш доктор так сказала?

— Ничего она не говорила. Вы, врачи, все одинаковы: ничего определенного, пока в руках у вас не окажется смертный приговор.

— А ваш возлюбленный… Пол, кажется? Он что говорит?

— Он приехал со мной.

— Замечательно.

— Перед тем как я вошла сюда, он сказал, что очень любит меня.

— Это прекрасно.

— Дело в том, что он никогда не бросит жену. Недавно он пообещал, что переедет ко мне, когда живот станет заметен. Но он понимает, что это не лучшим образом отразится на его положении в компании. Его жена — племянница старшего партнера.

— И все же это любовь?

Я видела, что Каролина плачет.

— Да, — ответила она. — Любовь.

— Это само по себе замечательно.

— Я тоже себе это говорю. Но…

Я хотела сказать: «Мне все известно про это „но“», но вместо этого, стиснув ее за плечо, произнесла:

— Давайте приступим.

Двигаясь быстро и бесшумно, я перешла из процедурной в техническую комнату. Вводя в компьютер необходимые данные, я, как обычно, почувствовала напряжение, которое до сих возникает у меня каждый раз перед началом таких процедур. Ибо я хорошо понимала, что с того момента, как я введу восемьдесят миллиграммов высококонтрастного йодосодержащего препарата в вены Каролины, у меня останется менее пятидесяти секунд на то, чтобы начать сканирование. Начнешь сканирование на несколько секунд раньше, и все насмарку: контрастное вещество не успеет накопиться в венах, а значит, я не получу изображений, которые нужны рентгенологу для постановки точного диагноза. Начнешь сканирование чуть позже, концентрация контрастного вещества, возможно, будет слишком велика.

Точно выбрать момент.

Это самое главное.

Я нагнулась к микрофону на панели управления, включила его:

— Каролина?

Мой голос загремел из динамика в процедурной. Каролина перевела взгляд на окно аппаратной. Ее глаза полнились страхом. Я последовала сценарию, к которому всегда прибегаю, когда вижу, что пациент напуган.

— Я знаю, что для вас это все очень необычно, вы напуганы. Но обещаю: мы закончим через несколько минут. Хорошо?

Я нажала на кнопку, приводящую в действие систему автоматического впрыска. На экранах появился таймер. Я тут же устремила взгляд на Каролину. Ее щеки внезапно покраснели, потому что йодосодержащее контрастное вещество попало в кровоток, и температура ее тела повысилась на два градуса. Запустилась программа сканирования, стол-транспортер поднялся вверх. Как почти всякий пациент на ее месте, Каролина вздрогнула от неожиданности.

Я схватила микрофон:

— Каролина, не волнуйтесь. И пожалуйста, лежите смирно.

К моему огромному облегчению, она повиновалась. Ложе достигло уровня обруча. Пролетели двадцать восемь секунд. Стол начал вдвигаться в обруч. Остановился. Прошло тридцать шесть секунд. Голова Каролины находилась теперь в кольце обруча. Сорок четыре секунды. Сорок шесть. Мой палец лежал на кнопке сканирования. Я заметила, что он дрожит. Сорок девять. И…

Я нажала кнопку. Сканер заработал. Бесшумно. Как всегда, я закрыла глаза и тотчас же открыла их, когда на двух экранах передо мной появились первые изображения обеих молочных желез. Снова закрыла глаза, думая о том, как ее лечащий врач сообщит ей плохую новость, если опухоль окажется злокачественной.

Но профессионализм возобладал над страхом. Мои глаза распахнулись сами собой. И то, что я увидела, была…

Фиброаденома. Я столько перевидала их на своем веку, что узнаю мгновенно; еще ни разу не ошиблась. Вне сомнения, у Каролины была фиброаденома — плотный, круглый, эластичный комок, при нажатии свободно перемещающийся в груди, обычно безболезненный.

Фиброаденома — доброкачественная опухоль. Она бывает только доброкачественной.

Я принялась внимательно изучать изображения, пристально всматриваясь в каждый контур, в каждую скрытую трещинку вокруг обеих молочных желез. Так полицейский обследует все углы на месте преступления, выискивая некую невидимую улику, которая может полностью изменить криминалистическую картину преступления. Тщательно рассмотрела околососковые кружки, сами соски, протоки, дольки, жировые отложения, а также прилежащие ребра, область грудины, мышечные ткани вокруг.

Ничего.

Для пущей верности я в третий раз пробежала глазами срезы, убеждаясь, что я не упустила важных деталей, и одновременно удостоверившись, что концентрация контрастного вещества на должном уровне и четкость изображений соответствует требованиям доктора Конрад.

Ничего.

Улыбаясь, я откинулась на спинку стула. Хорошая новость. Новость, которую я не вправе ей сообщить, хотя через несколько минут я найду доктора Конрад, и будем надеяться, что та — узнав про беременность пациентки, про ее предыдущие выкидыши и вполне понятный страх — проявит человечность, проблески которой я иногда замечаю в ее гранитных чертах, и поспешит уведомить лечащего врача Каролины о результатах обследования и поставленном диагнозе.

Я вновь посмотрела на страдающую, напуганную женщину. Моя ровесница. Во многом мой товарищ по несчастью. Через мгновение я возьму микрофон и скажу ей, что обследование окончено, похвалю ее за храбрость и приготовлюсь к потоку вопросов. Что вы обнаружили? Скажите, опухоль злокачественная? Или доброкачественная? Что вы обнаружили? — которыми она начнет засыпать меня, едва я войду в процедурную, чтобы отстегнуть ее от стола-транспортера.

Обладай я некой вселенской мудростью — а таковой никто не обладает, — что еще я могла бы сказать ей, помимо того, что у нее доброкачественная опухоль? Какой совет могла бы дать? Я не имею в виду какие-то мудрые слова, ибо то, что для одного мудрость, для другого — банальность. И поскольку не существует ответов на все случаи жизни, я, пожалуй, выразилась бы просто и ясно. Например, сказала бы так.

Вас мучают страх, сомнения, тоска, вы переживаете свои неудачи, надеетесь на лучшее, вам кажется, что вы загнали себя в угол…

Вас раздирает внутренняя борьба, которую вы всегда будете вести сама с собой; вы остро осознаете, что все в этом мире скоротечно… Но вот что показывает мой монитор: ваша опухоль не смертельна.

И даже если вы, начиная с этой минуты, по-прежнему будете создавать себе препятствия, разбивать собственные надежды, жить так, как вам не нравится, монитор все равно покажет, что рака у вас нет. А значит, у вас теперь есть шанс. Но если вы, в конечном счете, не сумеете воспользоваться этим шансом и изменить свою жизнь к лучшему, не отчаивайтесь. Ибо есть одно великое утешение… главное, сумейте это понять и оценить.

Вы будете жить.

Примечания

1

В переводе Сергея Долгова.

2

Зд. маршмеллоу — легкие пористые конфеты в форме подушечек из яичных белков, кукурузного сиропа и желатина. Поджариваются на палочке на открытом огне; используются также как кулинарный компонент в салатах, десертах, густых кремах, сладких пастах.

3

Джеймс Дин (1931–1955) — известный американский актер, погиб в автокатастрофе, управляя спортивным автомобилем «Порше 550».

4

Марк Ротко (1903–1970) — американский художник, ведущий представитель абстрактного экспрессионизма, один из создателей живописи цветового поля.

5

«Нью эйдж» (New Age — букв. «новая эра») — религии «нового века», общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера. Движение зародилось и сформировалось в XX веке, в процессе развития независимых теософских групп Великобритании и других стран. Наивысшего расцвета достигло на Западе в 1970-е гг.

6

La Vie de Bohême (фр.) — богемный образ жизни.

7

You've got to accentuate the positive, eliminate the negative, latch on to the affirmative, don't mess with Mr In-Between — популярная песня композитора Гарольда Арлена на стихи Джонни Мерсера, впервые исполненная в 1944 г.

8

«Движение чаепития» (Tea Party movement) — консервативно-либертарианское политическое движение в США, возникшее в 2009 г. как серия протестов, скоординированных на местном и национальном уровне и вызванных в том числе актом 2008 г. о чрезвычайной экономической стабилизации и рядом реформ в области медицинского страхования.

9

Ричард Йейтс. «Пасхальный парад». Перевод Сергея Таска. Издательство: «Азбука-классика», 2009 г. Гл. 3.

10

«Солнечный пояс» — штаты Юга и Юго-Запада, которые отличаются теплым климатом, быстрым ростом экономики и населения за последние три десятилетия и зачастую политическим консерватизмом.

11

Джорджия О'Киф (1887–1986) — художница, одна из наиболее известных представительниц современной живописи США. Автор абстрактных произведений, символика которых навеяна миром природы, в частности пустынями штата Нью-Мексико, где она жила с 1949 г.

12

Городом Света называют Париж, так как прежде он считался центром просвещения, искусства, философии.

13

Колония Массачусетского залива (Massachusetts Bay Colony) — английское поселение в Северной Америке. Основано в 1629–1630 гг. в междуречье рек Мерримака и Чарльза большой группой пуритан (около тысячи человек).

14

Тестер Прин — главная героиня романа «Алая буква» Н. Готорна.

15

«Гарвардский кооператив» (Harvard Coop) — крупнейший университетский книжный магазин в США.

16

Петер Лорре (1904–1064) — австрийский и американский актер театра и кино, режиссер, сценарист. В фильме «Касабланка» исполнил роль мелкого преступника Угарте.

17

Селлерс, Питер (1925–1980) — британский актер. Наибольшую известность ему принес образ придурковатого инспектора Клузо в фильме Блейка Эдвардса «Розовая пантера» 1963 года и его продолжениях.

18

«Хутерс» (Hooters) — торговая марка двух американских частных ресторанных сетей: Hooters of America, Incorporated (базируется в Атланте) и Hooters, Incorporated (базируется в Клируотере). Само название ресторана в английском языке имеет двоякий смысл: с одной стороны, это сленговое название совы (отсюда и сова на логотипе), с другой — сленговое название женской груди (сиськи); также hooters созвучно с американским разговорным словом hooker (проститутка). Целевой клиентурой являются мужчины, поэтому основой имиджа является сексапильность официанток.

19

Хорейшо Элджер (1834–1899) — американский писатель, автор книг в духе «американской мечты».

20

Чурригереско — позднебарочный этап (начало XVIII века) в развитии архитектуры Испании.

21

Здесь имеются в виду словари и их создатели: «Тезаурус английских слов и фраз», составленный Питером Марком Роже; «Американский словарь английского языка», составленный Ноа Уэбстером; словари издательства «Фанк энд Вагналс», «Оксфордский словарь английского языка», выпущенный Oxford University Press.

22

«Нью-Йоркер» (The New Yorker) — литературно-публицистический журнал-еженедельник, издаваемый в Нью-Йорке. Основан в 1925 г.

23

«Мягкие» либералы — либералы, от которых знаешь, чего ждать (не способные ни на что новое).

24

Харизматическое движение (от греч. «дар [благодати], дарование») — движение внутри христианства, в основном среди протестантских общин, также получившее распространение среди католиков. Оно провозглашает, что в его деятельности в соответствии с 1-м посланием апостола Павла коринфянам проявляются дары Святого Духа: исцеление, пророчество, различение духов, чудотворение, иные языки. Во многом учение и богослужебная практика пересекаются с пятидесятничеством.

25

МТИ — Массачусетский технологический институт.

26

Строки из стихотворения Р. Фроста Stopping by Woods on a Snowy Evening («Остановившись на опушке в снежных сумерках», 1922 г.) в переводе Г. Кружкова: The woods are lovely, dark and deep/But I have promises to keep, and miles to go before I sleep…

27

Стихотворение Р. Фроста Fire and Ice («Огонь и лед»; впервые опубликовано в 1920 г.) в переводе М. Зенкевича: Some say the world will end in fire/Some say in ice./From what I've tasted of desire I hold with those who favour fire/But if I had to perish twice/l think I know enough of hate/To say that for destruction/lce is also great and will suffice.

28

«Ангелы ада» (Hells Angels) — один из крупнейших в мире мотоклубов, имеющий свои филиалы по всему миру. Официальный логотип клуба представляет собой череп с крыльями.

29

Volte face (фр.) — поворот кругом, крутой поворот, поворот на 180°.

30

Трибализм (от англ, tribe — племя) — культурно-бытовая, культовая и общественно-политическая племенная обособленность.

31

Врач-резидент — то же, что ординатор.

32

Палм-Бич и Хэмптонс — современные курорты. Парк-авеню — улица в Нью-Йорке, проходит вдоль Центрального парка (отсюда название). Здесь живут нью-йоркские миллионеры, и потому Парк-авеню является символом роскоши и богатства.

33

Noblesse oblige (фр.) — «положение обязывает». В американском английском это выражение имеет более широкое значение и иногда подразумевает благотворительность со стороны более успешных людей к менее успешным.

34

Сай Твомбли (1928–2011) — американский художник и скульптор-абстракционист.

35

Уинслоу Хомер (1836–1910) — американский художник-реалист демократического направления, автор жанровых картин, морских пейзажей.

36

Джон Сингер Сарджент (1856–1925) — американский живописец-портретист.

37

Between the motion and the act lies the shadow — строчка из стихотворения Томаса Стернза Элиота «Полые люди» (The Hollow Men, 1925 г.) в переводе А. Сергеева.

38

«Нет дороги домой» (No Direction Home) — документальный фильм Мартина Скорсезе, посвященный жизни и творчеству Боба Дилана (род в 1941 г.), одного из самых значительных американских рок-музыкантов.

39

Здесь, очевидно, ссылка на Левобережье Парижа, подразумевающее стиль жизни, манеру одеваться и особый внешний вид, присущий парижской богеме.

40

Goodwill Industries store — магазин «Доброй воли». В таких магазинах можно купить подержанные вещи по чисто символической цене. Вещи жертвует население, выручка идет на благотворительные цели.

41

Мескаль — традиционный для Мексики алкогольный напиток из сброженного сока голубой агавы.

42

Буковски, Чарльз (1920–1994) — американский литератор, поэт, прозаик и журналист. Представитель так называемого «грязного реализма».

43

Dans la langue de Moliere (фр.) — на языке Мольера.

44

WASP (сокр. от White Anglo-Saxon Protestant) — белый протестант англосаксонского происхождения. Представитель этнической и социальной группы населения, считающий себя коренным американцем, так как его предки появились на территории современных Соединенных Штатов в числе первых поселенцев в XVII–XVIII вв.

45

Сэмюэл Пипс (1633–1703) — английский чиновник адмиралтейства. В 1660–1669 гг. вел дневник — важнейший источник сведений о жизни и быте того времени (опубл. в XIX в.).

46

Coup de grace (фр.) — удар милосердия (которым добивали смертельно раненного противника), смертельный удар.

47

Coup de foudre (фр.) — любовь с первого взгляда.

48

«Влачась к Вифлеему» (Slouching towards Bethlehem) — сборник очерков (изд. в 1968 г.) амер. писательницы и журналистки Джоан Дидион (род. в 1934 г.). Название навеяно строками из стихотворения ирландского поэта и драматурга Уильяма Батлера Йейтса (1865–1939) «Второе пришествие» (The Second Coming).

49

Vin ordinaire (фр.) — дешевое красное вино.

50

Femme fatale (фр.) — роковая женщина.

51

Mucho dinero (исп.) — много денег.

52

Стихотворение Ф. Ларкина «Идущий» (Going): There is an evening coming in/Across the fields, one never seen before/That lights no lamps./Silken it seems at a distance, yet/When it is drawn up over the knees and breast/lt brings no comfort./Where has the tree gone, that locked/Earth to sky? What's under my hands/That I cannot feel?/What loads my hands down? Русский перевод: Товарищ Андреев — Советский Союз.

53

День труда — национальный праздник, отмечается в США и Канаде в первый понедельник сентября. На следующий день после Дня труда в школах начинается учебный год.

Content

Дуглас Кеннеди
ПЯТЬ ДНЕЙ

ЧЕТВЕРГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ПЯТНИЦА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

СУББОТА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧЕТВЕРГ

ИДУЩИЙ

Примечания