Наталья Болдырева

Ключ

Часть I. Хранитель

Белая птица била крыльями в синей выси, уходя к стоящему в зените солнцу. Юный послушник запрокинул голову, глядя на исчезающего в вышине голубя. Внизу, во внутреннем дворе цитадели, кричали люди. Доски, перекинутые от стены к голубятне, затряслись. Он не обернулся посмотреть, кто бежит к нему, бесшумно ступая мягкими чёрными сапогами. Так и стоял, запрокинув голову, пока не ожгло шею болью.

Фонтаном брызнула кровь, вмиг пропитав рясу. Заклокотал, запузырился воздух в перерезанном горле. Закружилась голова, подкосились ноги. Чьи-то руки подхватили, не давая упасть.

— Предатель, — прошептал учитель, глядя в глаза.

Он не успел ответить учителю.

Да и не смог бы.

Глава 1

Семь лет я мечтал работать по специальности. Моя девушка оставила меня из-за этого. И вот, когда мечта моя, наконец, сбылась, я сижу на голой земле, с руками, скрученными за спиной, и необыкновенно остро ощущаю нож, упирающийся под рёбра.

— Ты кто такой?

Серо-стальные глаза. Мне следовало догадаться: от человека с таким взглядом не стоило ждать ничего хорошего.

Я? Да геолог я. Обыкновенный геолог…

День не задался с утра. Попав под ливень, я намертво забуксовал в одном из заповедных лесов своей необъятной родины. Отчаявшись вытолкать из канавы новенькую служебную «Ниву», я, высоко поднимая ноги и вновь с содроганием опуская их в холодную вязкую грязь, пробрался к капоту и, уже в который раз, склонился над картой. Незадача… Куда ни кинь — всюду клин. Угораздило же застрять посреди дремучего леса! До ближайшего жилья топать километров сорок, а то и все пятьдесят по бездорожью, да ещё неизвестно, найдётся ли в том населённом пункте тягач или, на худой конец, трактор.

И вновь я без особой надежды заглядывал под капот, дёргал насквозь промокшие, набухшие грязью еловые лапы под колёсами автомобиля, открывал багажник и, уже бездумно, изучал его содержимое. Домкрат, запаска, трос, геологический молоток, пробирки для проб, кучи бумажных пакетов — с моей проблемой это зеро. Я, наконец, смирился с неизбежным и принялся собираться в дорогу.

Связанные за шнурки кроссовки — через плечо, с заднего сиденья взял куртку, органайзер, карандаш и шахтёрскую каску, из бардачка — часы, бумажник и бесполезный в этой глуши сотовый. Решив, что по пути в деревню вполне смогу наведаться на контрольные точки своего будущего рабочего участка, я прихватил с десяток пробирок, пакеты, сложил собранные вещи в рюкзак, мелочи распихал по карманам. Заперев машину, сдёрнул разложенную на капоте карту и, на ходу складывая её, двинулся по затопленной весенними ливнями узкоколейке.

Несмотря на непролазную грязь, мне начинала нравиться моя прогулка. Ноги, вспомнив многокилометровые переходы студенческих практик и научных экспедиций, взяли заботу о дороге на себя. А когда часа через полтора дорожные лужи, чётко обозначив границу прошедшего ливня, закончились, я окончательно воспрянул духом и даже немного сбавил ход, вообразив, будто никуда не спешу и ни в чём не нуждаюсь. И невольно вздрогнул, когда сорока пёстрым пятном сорвалась с ближайшего дерева и, возмущённо крича, пронеслась над дорогой. Если бы не это, я, возможно, и не услышал бы шороха травы под лёгкими шагами да шелеста раздвигаемых веток.

— Ау-у? — позвал я наугад.

В ответ прозвучал смех, звонкий и заразительный. Прикрывая ладошками улыбку, из леса вышла девочка, лет десяти, не старше. Белая майка, шорты, рваные сандалии на тоненьких хрупких ножках и копна пышных огненных волос, вспыхивающих при каждом движении. Круглые голубые глаза озорно щурились.

— Ты чего кричишь, заблудился?

— Я?! Заблудился?! — Подобное предположение возмутило меня до глубины души. — Я не могу заблудиться. У меня есть карта, — в подтверждение я развернул многократно сложенную «простыню» и ткнул пальцем в то место, где мы, по моему предположению, находились.

— А что это у тебя такое? — девочка кивнула на мои босые ноги и вновь прикрыла рот ладошкой.

Я опустил взгляд. Действительно. Вплоть до колен, чуть не доходя до бережно закатанных штанин, я был обут в плотную корку засохшей грязи. Усмехнувшись, я оглядел высушенную солнцем дорогу и по-босяцки почесав одной ногой другую, предположил:

— А ща так модно.

Девочка захохотала, приседая и хлопая ладошками по коленям. Я улыбнулся. Уже с трудом, сквозь смех, она спросила:

— А на голове это зачем?

Я, не снимая своего головного убора, включил фонарь.

— Вуаля! Это шахтёрская каска.

— Ты что, шахтёр? — удивилась девочка. — А где здесь шахта?

— Шахты здесь нет, и я не шахтёр. — Мы потихоньку двинулись дальше, она улыбалась и поглядывала на меня с нескрываемым любопытством. — Я геолог. А ты? Красная Шапочка, идёшь к бабушке и несёшь ей пирожки?

— Не угадал! — Девочка недовольно сморщила носик. — Не к бабушке, а от бабушки. И нет у меня никакой красной шапочки.

— Ну, так и я — не серый волк… — Я провёл ладонью по её нагретым солнцем волосам и вновь почему-то вспомнил, как невероятно сложно было найти эту работу.

— Я убежала, — она искоса глядела на меня, ожидая реакции.

— Вот как, — я не казался заинтересованным.

— Да! — Моё очевидное равнодушие явно её возмутило. — От деда с бабкой.

— Так ты Колобок! Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл… Вредные дед с бабкой?

— Страшно! — обрадовалась девочка моей догадке. — Ничего не разрешают, заставляют за свиньями ходить, а они такие… — Втянув голову в плечи, девочка отчаянно замотала головой. Потом как-то очень уж по-взрослому вздохнула. — Домой мне нельзя: мама заругает. Она говорит, что у неё и без меня хлопот полон рот. Пусть, говорит, за тобой хоть бабушка присматривает.

— Что же ты делаешь?

— А я к бабке совсем не хожу… Ну почти что… Но зато я гуляю по лесу!

— Одна? — я вскинул бровь.

— У меня есть собачка, только она сегодня дома осталась.

— Дела? — посочувствовал я, и девочка вновь развеселилась.

Мы шли по дороге вдвоём, и нам было легко и весело вместе. Она трещала без умолку, а мне достаточно было серьёзно кивать и заинтересованно мычать. Солнце вставало быстро и припекало уже жарко, и я кое-как почистил ступни. Когда показался поворот на контрольную точку, мне уже не хотелось расставаться со своей маленькой спутницей.

— Слушай, подруга, — остановился я и, прикинув, что утро ещё только началось, а до вечера можно успеть и до посёлка добраться, и произвести рекогносцировку на местности, предложил: — А давай ты мне пробы собрать поможешь?

Это было моей первой ошибкой. Самой первой и самой ужасной. Даже лезвие, твёрдо и жарко упирающееся в бок, не беспокоило меня так, как беспокоило отсутствие девочки. Я всё ещё вглядывался в тёмные заросли, надеясь и боясь, что вот сейчас её приведут. Или принесут…

— На охрану не очень-то рассчитывай. Я наверняка успею выпустить тебе кишки, крыса! — Высокий светловолосый человек с холодными серо-стальными глазами неправильно истолковал мой мечущийся взгляд.

— Верю, — вздохнул я, — только и ты поверь мне, пожалуйста, я не крыса… и не стукач, и не подсадная утка. Я вообще не знаю, как я тут очутился.

Нет, конечно, в общих чертах…

Девочка согласилась легко и радостно, и при первом же просвете в стене деревьев я обулся, мы свернули с дороги и углубились в лес. Судя по карте, здесь должен был быть ручей, бегущий по участку, где мне предстояло провести полных два месяца полевых работ. Место это было хорошо знакомо девочке, и вскоре мы услышали спокойное журчание воды и увидели широкий, без чётких границ берегов, скачущий по диким зарослям и ныряющий под гниющие коряги поток.

Ориентируясь скорее на звук воды, чем на яркую влаголюбивую растительность, мы пошли вверх по течению, то теряя ручей из виду, то внезапно наталкиваясь на прихотливо изгибающееся русло. От подлеска тянуло сыростью, а солнце ещё не поднялось достаточно высоко, чтобы пробить густую поросль у нас над головой, и я отдал девочке свою ветровку.

Судя по карте, мы давно уже должны были добраться до места, но я не слишком беспокоился. Девочка с энтузиазмом продиралась через бурелом, а разницу в расстоянии можно было списать на погрешности топографов и пересечённый характер местности. Одна из задач моей командировки и состояла в уточнении старых карт перед планируемым строительством. Единственное, что мне не нравилось, — это некоторое несоответствие ландшафта моим скромным ожиданиям: сырой перегной под ногами сменился суглинком, и смешанный лес начал постепенно переходить в хвойный, что обещало непредвиденные затруднения. Но когда, пригнув очередную еловую лапу, я увидел исток ручья, то застыл как вкопанный.

Ручей выходил из пещеры в скале. Его стремительный бег дробился о каменные стены и рассыпался звонким эхом. Рука невольно потянулась к затылку. Нет здесь скал. Сроду не было, и быть не может. Уж во всяком случае — не таких здоровенных… И тем не менее… Задирая голову, не сводя глаз с этого чуда местной природы и оттого постоянно спотыкаясь, я пересёк неширокую прогалину, оглядел тёмные своды, и на меня повеяло холодом подземелья. Девочка уже кидала камешки и слушала, как прокатывается под сводами эхо. Скала. Метров пять высотой, не меньше. Обнажённая порода указывает на достаточно ранний период формирования, и, что самое любопытное, судя по звуку бегущей воды, полость в скале достаточно велика. Всё это я передумал, прыгая на одной ноге, вслепую развязывая кроссовки. Привлечённая моими ужимками, девочка отвлеклась от забавы.

— Это что?

— Понятия не имею. Но сейчас мы это выясним.

Я, наконец, разулся, отдал кроссовки девочке и, строго-настрого запретив лезть за собой, нырнул в узкий тёмный зев. Хотя на входе мне пришлось согнуться в три погибели, но, продвигаясь, я чувствовал, что своды медленно, но верно уходят вверх, плечи расправляются, а стены раздаются настолько, что их уже можно различить только в направленном свете фонаря. Сзади что-то заскреблось, послышался плеск воды, и рыжая головка появилась из-под руки с фонарём. Вцепившись в мой пояс, девочка шмыгнула носом и заявила:

— Я не хочу оставаться там одна!

Бурный поток пенился вокруг её щиколоток, ледяная вода свободно забегала в сандалии.

— Куртку надень… чудо. — Она послушно сунула руки в рукава.

Луч фонаря плясал, выхватывая из темноты покрытые белёсыми потёками стены, раскидистые ветви трещин, чёрную, вскипающую бурунами воду. Девочка крепко уцепилась за мой ремень и, притихшая, мелко и быстро перебирала ногами, чтобы не сорваться с этого своеобразного поводка. Гул воды усиливался. Эхо, прокатываясь и громыхая, замирало где-то вдали, оставляя неприятный осадок, в котором смешивались страх и ощущение величия природы, отчего хотелось говорить шёпотом. Я как будто снова стал студентом-первокурсником. Хуже, я ощутил азарт. Этакий исследовательский зуд в заднице. Краем сознания успел ещё подумать, что, прежде чем лезть не пойми куда, не мешало бы отвести девчушку домой. Но, едва представив, какая детская обида на меня обрушится, решил не гневить судьбу и ребёнка. Если бы только я доверился чутью…

Человек, разозлившись, чуть надавил на лезвие. Я зашипел от боли.

— Слушай, а может, мне попросту вырезать твой лживый язык, да и дело с концом? Если ты не стукач, никто в обозе и не почешется. Все мы тут ровно что мёртвые.

Мои мозги, и так крутившиеся на предельных оборотах, закипели и не родили ничего лучше правды:

— Я не стукач! Я вообще не отсюда! Я вышел из подземного лабиринта!

Пройдя очередной поворот извилистой дороги, проделанной в твёрдом камне трудолюбивой водой, мы оба замерли озадаченные. Прямо перед нами большой поток, вырываясь из широкого тоннеля, дробился на множество маленьких и исчезал в десятках расщелин, подобных нашей. От всех боковых тоннелей к главному были перекинуты узкие, искусно выточенные рукой мастера мостки.

— Ну и ну… — Вздрогнув от лёгкого прикосновения, я увидел горящие восторгом глаза, взгляд, настоятельно требующий идти дальше.

Последняя мысль о возвращении умерла, не успев зародиться. Тронув босой ногой узорный камень, я чуть надавил, пробуя мостик на прочность и, удивляясь собственному безрассудству, осторожно, шаг за шагом перешёл на ту сторону. Лёгкий ажур орнамента грозил рассыпаться в прах под тяжестью человеческого тела, однако мой переход завершился вполне благополучно. Мостик, изогнувшийся над бурлящей водой, оказался вполне надёжным.

— Сними сандалии и иди ко мне. — Всё ещё не доверяя прочности сооружения, я вытянул руки к девочке. — Будешь падать, прыгай вперёд, я тебя поймаю.

— Я уже купалась сегодня, — бросила та, расстёгивая кожаные ремешки, однако голос её дрожал. Я подбадривающе улыбнулся, и, лёгкая как ветерок, она порхнула над потоком. Тряхнув головой, откинула со лба непослушную чёлку, рыжий огонь лизнул её щёки и шею.

— Пойдём? — Голубые глаза уже были устремлены вперёд.

— Обуйся сперва. — Я не испытывал должного энтузиазма. — Это всё чертовски неправильно. — Взгляд мой блуждал по стенам. Они сплошь были испещрены мелким замысловатым рисунком. Никогда в жизни я не видел ничего подобного. Сложные ломаные линии, как трёхмерные картинки, при беглом взгляде рождали образы людей и животных, ясно угадывались силуэты крепостных стен и башенных шпилей, светило солнце, облака бежали по небу. Но стоило посмотреть на рисунок прямо, как наваждение исчезало, и глаз не был в состоянии зацепиться за что-либо в этом диком переплетении прямых. — Ты тоже видишь это?

— Да… — выдохнула девочка, кончиками пальцев собирая силуэт опирающегося на копьё воина.

— Чёрт его знает что…

— Не ври, сука! — Ярость, зазвеневшая в голосе, заставила меня зажмуриться. Я ожидал верного удара ножом. Но человек с силой оттолкнул меня. Я повалился лицом в землю. Боль в переносице, как ни странно, принесла облегчение. Я завозился, пытаясь подняться без помощи связанных за спиной рук.

— Знающий человек близко туда не пойдёт, потому как запретное это место.

Ещё бы…

Мы шли по нескончаемому коридору, а вокруг, на периферии зрения, сменяли одну за другой картины, рассказывающие некую историю. Ощущение, исходящее от первых изображений, вселяло тревогу и страх. Страх, дерзавший надеяться на лучшее, готовый сразиться за будущее. С десяток метров стены повествовали о великой войне, об изнуряющих годах битв, о победе, что близка к поражению. О долгожданном мире и затаённой ненависти. Далее шло простое перечисление сменяющих друг друга вёсен: бед, радостей, небесных знамений, земных правителей. Мирные картины народных празднеств, сбора урожая, строительства городов. Сквозь жаркую пустыню шли богатые караваны, многомачтовые парусники бороздили моря. Но даже в картинах благополучия и процветания ощущалась древняя, затаённая обида. Фанатичная готовность преследовать до конца.

Если бы не девочка, снующая вокруг, касающаяся стен пальцами, вздыхающая и задающая вопросы, я решил бы, что всё это мне лишь мерещится. Любые попытки всмотреться, уловить детали картинки ломали образ, превращали его в нагромождение беспорядочных линий. Мы ускорили шаг, чтобы чередой сменяющихся кадров просмотреть нехитрую историю, запечатлённую на стенах. Когда мы подходили к последним рисункам — всеобщая смута, горящие города, шагающие сквозь дым пожарищ когорты, — я заметил едва заметный голубоватый отсвет в прочерченных по стенам бороздах. Чем дальше мы шли, рассматривая честные схватки и подлые убийства, тем ярче становилось сияние. В конце концов мы увидели его источник.

Стены просторным куполом смыкались над подземным озером. Ярко-голубое, оно находилось в самом сердце пещеры, освещая её своим внутренним светом. Луч фонаря с трудом ловил влажный блеск камня высоко наверху.

— Метров сорок-пятьдесят… Этого просто не может быть!

— Иди сюда!

Посреди озера, ступеньками уходя под воду, находилось возвышение. С берегом пьедестал соединяли четыре моста. Девочка уже успела взбежать по одному наверх и теперь рассматривала что-то, стоящее на самой вершине.

Я пошёл на зов.

Вокруг озера, кольцом огибая его, тянулась какая-то надпись. Но вряд ли я смог бы её прочесть. Лишь обилие сложных кривых и элементы, повторяющиеся через рваные промежутки, позволяли рассмотреть в этом причудливом узоре послание.

Девочка разглядывала своё отражение в глубокой, грубого камня чаше. Та покоилась на тонко сработанном базальтовом треножнике. Единорог, грифон, феникс. Смеясь, девочка погрузила лицо в неестественно голубую воду. Я поспешно дёрнул её назад. Каскад брызг блеснул горстью самоцветов. Резко потемневшие до цвета запёкшейся крови волосы прилипли ко лбу.

— Ты че-е-го-о? — удивлённо протянула она, вытирая лицо ладошкой.

— Извини. — Несмотря на то что поступил правильно, я чувствовал себя полным идиотом.

Достав из рюкзака пробирки, я осторожно взял пробы воды. — Здесь может быть всё что угодно… — Вопреки ожиданиям, вода не потеряла цвет. Длинный тонкий стержень как будто светился изнутри. — Любые примеси…

Взглянув на часы, я понял, что путешествие заняло слишком много времени. Дело шло к полудню, и, если мы хотели добраться до посёлка засветло, надо было срочно возвращаться назад. Мне стоило неимоверного труда оторвать девочку от чудес пещеры, и когда мы, наконец, тронулись в путь, нас ожидал очередной сюрприз. При «перемотке» назад «плёнка» показывала совсем другое. Двое бегут, спасаясь от преследующей толпы, их товарищи лежат, утыканные стрелами, пронзённые копьями. Сгибаясь под тяжестью громоздкой ноши, двое бегут по тоннелю, ведущему к подземному озеру. Один, обнажив клинок, готовится схлестнуться с преследователями. Второй застыл над каменной чашей, в которой покоится огромное сияющее яйцо. Обернувшись к входу, он отнимает руки от кровоточащей раны в боку, прикасается к гладкой поверхности яйца. Свет, вырывающийся из-под окровавленных ладоней, ослепляет толпу преследователей. В следующий миг, обезумевшая, та рассыпается, и вот уже горстка перепуганных людей ищет спасения под высокими сводами тоннелей. Я предпочёл бы, чтоб девочка не видела последних сцен. Блуждание по бесконечным лабиринтам, ссоры, одиночество, безумие и смерть от истощения — такова была судьба каждого из преследователей.

— Для тебя, может, и запретное, дубина, — я рисковал, я рисковал очень сильно, — а для посвящённых в тёмные таинства… Тот, кто не имеет права ступить под священные своды проклятых тоннелей, будет вечно блуждать в подземелье, преследуемый демонами и видениями. Он познает все муки ада и проклянёт день и час своего рождения.

Я уж проклял…

Чем ближе мы продвигались к выходу, тем сильнее я беспокоился. С последней картиной, призрачно мелькнувшей на испещрённой линиями стене, оправдались мои худшие опасения: я увидел бездну одинаковых потоков, исчезающих в абсолютно неотличимых друг от друга пещерах, и, хоть убей, не мог вспомнить, который из них наш. Конечно же, я не подал виду. Готов поспорить, на моей тупой физиономии не дрогнул ни один мускул. Даже спустя пару часов, когда девочка, выбившись из сил, дремала у меня на закорках, а мне казалось, что идём мы уже гораздо дольше, чем следовало бы, я всё ещё верил в свою звезду и пресловутое профессиональное чутьё. Это всё равно что заплутать в собственном офисе, говорил я себе, и за ослиное упрямство был вознаграждён выходом.

Конечно, этот выход не был входом. Тем самым, через который мы попали в этот треклятый лабиринт. Но это определённо был выход. Широкая деревянная дверь, ряд тёмных, разбухших от постоянной сырости досок, — это не тупик и не развилка, это определённо старый добрый выход, надёжное спасение заплутавшего спелеолога. Я хохотал так, что девочка проснулась. Протёрла заспанные глаза, уставилась на меня удивлённо.

— Ты чего?

— Ничего, — я вытирал выступившие слёзы, — просто дядя Никита нашёл выход.

— А разве мы заблудились? — За эту детскую веру в себя я готов был продираться на поверхность голыми руками. Благо делать мне этого не пришлось. Я устало пнул дверь ногой.

— Нет, маленькая, просто у дяди Никиты шалят нервы. — С этими словами я переступил порог древней хибары.

— Лабиринт…

Похоже, это слово действовало на светловолосого завораживающе. Обретя, наконец, равновесие, я рискнул оглянуться. Он весь как-то отстранился, стальные глаза смотрели внимательно. Ножа уже не было видно. Я гадал, откуда он его достал и куда спрятал. Его руки, так же как и мои, были скручены за спиной.

— Да, лабиринт. И если бы эти олухи не набрели на мою избушку… — Я замолчал, как мне казалось, многозначительно.

— Так ты живёшь там?! — Это произнёс уже другой пленный, из тех, что закрывали спинами нашу маленькую разборку. Ужас в его голосе был неподдельным, в этом меня убедило и внезапное, одновременное движение, качнувшее всех в сторону — подальше от меня.

Конечно, жить в такой хибаре никому не захочется…

Осмотрелся я, уже сидя на каком-то шатком нагромождении ящиков. Да. Именно хибара. Трудно подобрать более точное слово. Всё здесь — непрочное, насквозь прогнившее — было готово вот-вот рухнуть. Черепки и лоскутья, пёстро разбросанные вокруг, казались принесёнными приливом галькой и водорослями. Всё указывало на то, что дом был покинут много лет назад. Полное запустение. Но вторая дверь хибары давала надежду выйти к дороге или хотя бы в лес. Мне до смерти надоели тёмные бесконечные подземелья. И потому, в тревоге и предвкушении, я не спешил обуваться. Долго растирал закоченевшие ступни. Пока девочка грызла вчерашний бутерброд, с болезненным удовольствием приложился к походной фляжке с коньяком. Так что, когда мы снова собрались в путь, я был бодр и спокоен, готов ко всему.

…Но не к тому, что ожидало нас за второй дверью. Яркий свет восходящего солнца ударил по глазам. Щурясь и смаргивая набегающие слёзы, я различил тёмные силуэты приближающихся людей. Обрадованный, я сделал шаг вперёд, поднял руку, но отшатнулся, разглядев наконец лица. Страх отвратительно мешался в них с угрюмой, первобытной злобой. Руки нервно сжимали суковатые дубины. Многие принялись нагибаться, подбирая с земли камни и жирные комья грязи. Что-то страшное творилось вокруг. Увлекая за собой девочку, я попятился назад, к входу в хибару. Заметив мои маневры, кто-то в толпе взвизгнул и, до этого безмолвная, она взорвалась неистовыми воплями, ринулась навстречу с бешеной скоростью. Я развернулся, толкнул девочку вперёд себя, заслоняя от пронзительно свистящих камней. Шаг. Проклятая дверь не имела ручки. Я вцепился в неё ногтями, силясь открыть, но не успел. Жало, впившееся в затылок, заставило меня изогнуться дугой. В глазах потемнело. Я тяжело осел на землю. Девочка, держа меня за руку, смотрела на приближающуюся толпу.

— Беги! — Я оттолкнул её, выдернул ладонь. Она сделала пару шагов назад. Прежде чем обогнуть злосчастную избушку, оглянулась.

Её взгляд был полон неисчерпаемого спокойствия… Именно этот последний взгляд позволил мне вынести избиение накатившейся толпы. Упав, я не пытался встать. Закрыв голову руками, катался по земле в надежде ускользнуть от беспорядочно мелькающих ног. Иногда это мне даже удавалось. Удары были на удивление мягкими. Но не думаю, что я продержался бы долго, если бы не подоспевшая подмога.

— Трусы! — этот окрик заставил толпу рассыпаться.

Приподняв гудящую голову, я увидел других людей. Людей, облачённых в кольчуги. Они бежали ко мне, и им уступали дорогу. Один, с мечом, жарко блестящим от пролитой крови, шёл, заглядывая в глаза каждому, и каждый опускал взгляд.

— Где вы были, когда мой отряд сражался с грабителями? Где бы вы вообще были, если бы не мои люди?! Прятались под своими телегами? Кто позволил вам отходить от обоза? Из-за вас я потерял пятерых… Пятерых! Герои, ха! Псы! Осмелились тявкать, лишь когда враг показал спину. Всем возвращаться к телегам и ждать там, слышали? Ждать там, пока мои люди прочёсывают лес.

Он остановился. Жалкая и присмиревшая толпа потянулась прочь от избушки. Взглядом сосчитав своих солдат, воин повернулся ко мне.

— Пойдёшь в обоз. Сам. И будешь ждать там. Ясно?

Ничего не соображая, я отрывисто кивнул — поляна плавно закружилась. Удовлетворённый таким ответом, воин дал знак солдатам, и они пробежали мимо, задев тяжёлыми мокрыми плащами, скрылись в чаще позади избушки. Я рванулся было следом, ведь именно туда убежала девочка, но один из босяков задержался, чтобы подтолкнуть меня вилами в противоположную сторону, и я побрёл в указанном направлении. Человек с вилами сопровождал меня.

Острая боль накатывала волнами. Я шёл, ощупывая полученные ушибы, и мимо меня пробегали люди, много людей. Мой конвоир не пытался заговорить с ними, молчал и я, и те скрывались из виду, растворяясь в гуще кустарника. Иногда из зарослей выныривали воины. Одним взглядом оценив наш тандем, не говоря ни слова, спешили мимо — в глубь чащи. А когда в просветах показалась дорога, наперерез, ломая ветви тяжёлой ношей, вывалился раненый солдат. Человек, которого он нёс на плечах, был мёртв. В том, что он был мёртв, я не усомнился ни на миг. Руки убитого свободно свешивались с плеч солдата. Залитая кровью, неестественно вывернутая и сжатая в кулак ладонь, неровно остриженный ноготь с траурной каймой. Я покачнулся, накатила дурнота, всё закружилось, и, почти падая, я отшатнулся в сторону, подальше от натужно хрипящего раненого.

— Куда? — Он повернулся, и я увидел кровь, стекающую на глаза из-под шлема. — Помоги.

Это звучало как приказ. В два шага солдат преодолел разделявшее нас расстояние и, перехватив за руки, сбросил ношу с плеч.

— Ноги держи…

Я послушно подхватил труп повыше лодыжек. Толстая кожа сапог была пропитана кровью. Я отвёл взгляд. За моей спиной уже никого не было, где-то рядом хлёстко ударяли в спешке раздвигаемые ветви. Солдат стоял, откинув голову, и дышал глубоко и неровно. Потом он встряхнулся, как пёс, и скомандовал:

— Пошли.

Мы спускались по склону к широкому тракту. Спотыкаясь о камни, я пытался охватить взглядом открывающуюся панораму. Вдоль совершенно разбитой грунтовой дороги длинной лентой вытянулся обоз, собранный из запряжённых лошадьми телег. Двигаясь медленно и нехотя, под нами ползли крытые фургоны, разбитые колымаги, какие-то абсолютно дикие волокуши. Люди, впряжённые в волокуши, смотрели только себе под ноги. Возницы фургонов, плотно вставших вдоль тракта, грозили им кнутами, громко ругались, сплёвывали. Они хотели двигаться дальше, но им мешал затор из брошенных хозяевами телег. Со всех сторон к обозу спускались люди. Затор постепенно рассасывался. Когда мы подошли ближе, движение на тракте уже возобновилось. Выйдя на дорогу, солдат остановил первый же фургон.

— Довезёшь до гарнизона в Крючьях. — Не обращая внимания на протестующие возгласы хозяина, мы перевалили начавшее деревенеть тело через борт.

— Куда? Полотно! Там же полотно! Кровью испачкаешь!

— Заткнись… — Солдат вдруг опёрся о высокое колесо фургона. Сморгнул, встряхнул головой, покачнулся. Я поддержал его, схватил под локоть.

Удар с разворота в челюсть отправил меня в грязь. Кулак плотно прошёлся по скуле — перед глазами потемнело. Я сел, пытаясь разобраться с разбегающимися мыслями. Застонал, ощутив наливающуюся боль. Солдат потёр костяшки, рассеянно оглянулся и бросил мне:

— Проваливай.

Развернувшись, он захромал в хвост обоза.

Пытаясь встать, я опёрся о деревянную спицу. Фургон тронулся. Колесо подняло меня на ноги, волоча вперёд. В ладони вонзились мелкие занозы. Шатаясь, я отошёл в сторону. Ладони горели. Я встал у обочины, чтоб вынуть деревянные иглы. От затора не осталось и следа, и на дороге стало свободнее. Девочка! Я сплюнул. Кровью. Мне надо срочно найти девочку. Это я помнил очень чётко. Вот только никак не мог сообразить — с чего начать поиски?

От непосильной умственной работы меня избавил всадник. Он промчался мимо на огромном, аспидно-чёрном коне. Я едва успел отскочить прочь — алое полотнище плаща наотмашь хлестнуло по лицу. Резко натянув поводья, он заставил жеребца взвиться на дыбы, развернул упирающееся животное и смерил меня долгим, насмешливым взглядом.

Липкий, холодный комок, собравшись где-то под сердцем, подкатил к горлу. Ладони мгновенно вспотели, во рту пересохло. Никогда в жизни я ещё не чувствовал себя таким беззащитным. А всадник, играя, заставлял коня гарцевать на месте. Раззадоренное животное дико всхрапывало, кусало удила.

— Оставьте, если вы покалечите его, он не сможет идти.

Эти слова, произнесённые усталым, бесцветным голосом, принесли мне невероятное облегчение. Я резко, всем корпусом обернулся.

Этот всадник был облачён в стальную кирасу, защищавшую мощный торс. Шлем и мелкозернистая кольчужная сетка скрывали лицо, рука в кожаной перчатке сжимала длинное чёрное копьё. Стальной наруч был испачкан запёкшейся кровью. К седлу у бедра крепился небольшой щит с изображением сгорающей в жёлтом пламени чёрной птицы. Взгляд мой упёрся в навершие спрятанного в ножны меча.

Опустив копьё, воин слегка ткнул меня остриём в плечо, очевидно, приказывая поворачиваться и идти. Признаться, я повиновался с радостью. Именно он опрокинул, развернул бесновавшуюся толпу назад: он или приведёт меня к девочке, или поможет её найти. Почему-то я был в этом абсолютно уверен. Маньяк на вороном жеребце громко расхохотался и, всё ещё смеясь, убрался прочь.

Пока мы шли к самому хвосту обоза, я высматривал девочку среди вяло плетущихся телег. Её, однако, нигде не было видно. Когда обоз, наконец, ушёл вперёд, я увидел толпу людей, таких же избитых и оборванных, как и я сам. Окружённые плотным кольцом солдат, они сидели прямо на земле. И тут до меня дошло. Я остановился как вкопанный. Остриё копья ужалило спину. Кольцо разомкнулось. Обернувшись, я решительно шагнул к воину. Тот, явно удивлённый, вскинул древко вертикально.

— Послушайте… — Конь скосил выкаченный глаз, потянулся губами. Я отвёл морду рукой, взялся за повод.

— Но, но! Полегче! — Воин направил животное в сторону, я выпустил ремень.

Спрыгнув в жидкую грязь разбитой дороги, он приторочил копьё к седлу, снял шлем, нацепил на луку. Обернулся, пятернёй расчёсывая длинные и светлые, ниспадающие до плеч волосы. Спешно подбежавший солдат принял уздечку, повёл коня к обозу.

— Ну, — воин плюнул на наруч, растёр прикипевшую кровь, поморщился недовольно, — что у тебя?

— Это… ошибка. — В горле мгновенно пересохло. Я понял вдруг, что не смогу ничего объяснить. Ничего, никому. Современный человек, сознание которого, казалось бы, уже предельно восприимчиво, и тот не поверил бы. Я сам не верил своим глазам… до сих пор я даже не пытался внятно соображать!

— Кто с тобой был? — Тёмные глаза смотрели пристально, рука в кожаной перчатке механически полировала сталь, та уже проблескивала сквозь красно-бурую грязь.

— Со мной? — Высохшие было ладони вспотели вновь.

— Да. С тобой, с тобой. — Кажется, я начинал раздражать его. Я понял, что должен, обязан убедить этого человека.

— Девочка. Маленькая девочка. Мы не грабители. Мы шли по лесу, заблудились, хотели отдохнуть в избушке… Мы плутаем уже сутки! Пошлите в лес солдат. Ребёнка надо найти. Её дома ждут!

Я тараторил, задыхаясь, спеша, и чем больше говорил, тем чётче понимал: не то, не то он ожидал услышать и теперь не отпустит ни меня, ни девочку, пока не получит объяснений, удовлетворяющих его. Я замолчал.

— А теперь послушай-ка сюда. — Он приобнял меня за плечи, шагнул, увлекая далее. — Скачи ты верхом, во весь опор, хоть сутки, а до ближайшего людского поселения не доберёшься. Что, скажи на милость, этот «ребёнок» делает здесь, с тобой? Ты украл девочку у родителей? Думаю, нет. Эта маленькая бестия оглушила одного из моих солдат, стянула его нож и запутала следы так, что наш лучший следопыт до сих пор разобраться не может, — я замер, тот подтолкнул меня в спину, к сидевшим на земле пленным, — так что тебе придётся идти вместе с нами. В столицу. Эй! В кандалы его!

Я вскинулся, но рука, только что лежавшая у меня на плече, вцепилась в шею, сдавив намертво. Я вскрикнул, резкая боль заставила присесть, подоспевшие солдаты заломили руки за спину, пальцы, впившиеся в ложбинки между ключиц, ослабили хватку, я дёрнулся, но было уже поздно. Щёлкнул замок, закрепляя за мной новый статус. Высокий светловолосый грабитель, сидевший рядом, покосился зло и недоверчиво.

— Твой человек, Кат?

Светловолосый зашипел сквозь зубы — гневно раздулись ноздри хищно загнутого носа, — дёрнул головой.

— Я не Кат. Меня зовут Сет. И убери отсюда этого… — смерил меня взглядом, будто кипятком ошпарил. Не найдя достойного определения, сплюнул в грязь. — Хочешь подсадить крысу? Не утруждайся. Обещай замолвить за меня словечко, и ещё до Мадры я сдам тебе атамана, — он улыбнулся криво, — тёпленьким…

Воин усмехнулся, сокрушённо качнул головой, присел рядом на корточки.

— Звать-то тебя, может, и Сет, а прозывают — точно Катом. Ты известный грабитель и душегуб… Разве что с Одноглазым сравнишься? Нет? Не повезло Одноглазому — не такое тёплое у него местечко… А то, глядишь, и заткнул бы тебя за пояс, а? — Он длил паузу, дожидаясь ответа. Сет улыбался, но молчал. — Ну, ничего… — Поднимаясь, воин хлопнул ладонью о колено, звук вышел глухим и влажным. — Прибудем на место, всех вас перевешаем. Разбору не будет.

Развернувшись, он побрёл куда-то в сторону, на ходу снимая и складывая на руки семенящему рядом солдату тяжёлую, глухо звякающую амуницию. Я провожал его взглядом, пытаясь осмыслить услышанное, поверить в происходящее. Бред принимал всё более ужасающие формы. Хотелось кричать, и я вскрикнул — от боли, когда что-то холодно и бодряще нырнуло под рёбра. Обернувшись, я наткнулся на серо-стальной взгляд.

Глава 2

Со мной никто не разговаривал. После того как я упомянул лабиринт, пленные старались держаться подальше — насколько позволяла цепь. Да после того как нас подняли и — тычками и ударами — погнали вперёд, вдогонку успевшему скрыться обозу, никто и не болтал. Мы бежали. Сначала вразнобой, конвульсивно дёргая сковывавшую нас в одну связку цепь. Потом, когда Сет раздал достаточно команд и пинков, — ровно и слаженно, будто воинская часть на марше. Хорошо хоть не в полной выкладке, но с руками, скрученными за спиной. Общаться с солдатами мне не хотелось — я и без разговоров боялся сорвать дыхалку.

Мы с Сетом бежали в паре, он был ближе всех в связке, я ориентировался на него. Сет дышал через нос и смотрел под ноги. Я, борясь с искушением вывалить язык на плечо, захлопнул пасть и тоже начал следить за дорогой, — земля, разбитая десятками ног и колёс, казалась одной сплошной и гладкой поверхностью. Вглядываться в это жидкое месиво было бесполезно, я надеялся лишь поймать и упредить тот момент, когда нога подвернётся в щиколотке, запнувшись о камень, спрятанный под водой.

Но когда, наконец, послышался и неслаженный скрип колымаг, и разноголосый говор людей, и крики животных, солдаты дали команду «шагом». И мы пошли. Быстро, но пошли. Догнав плетущиеся в хвосте волокуши, мы уже выровняли дыхание и даже чуть сбавили шаг. Я понял: эта длинная живая цепочка движется со скоростью последнего составляющего её звена. А последними идут люди. Пользуясь раскатанной будто специально для них дорогой, они тянут смастерённые из лозы и гибких пород дерева волокуши, на которые валом свалено сено, а поверх — нехитрые изделия деревенского ремесленника. Не иначе на продажу в город… или на ярмарку.

— Съели, да? — На ворохе корзин, придерживая их и держась за них — одновременно, ехал мальчишка лет семи. Облачённый в грязную, но крепкую робу, босой… Босой. Я подумал эту мысль дважды, и всё же она не желала укладываться в голове.

— Сколько вас полегло? Половину перебили дружинники? Больше? — Мне невольно захотелось надрать наглецу уши. Триста метров бегом да в одной связке странным образом сблизили меня с грабителями.

— Храбрый, да? — Заговоривший попытался плечом утереть разбитый в кровь нос, не сумел и, в два шага нагнав товарища, утёрся о его спину, — где бы вы были, кабы не дружинники? Перерезали б мы горло твоему папашке, а тебя к себе бы взяли, — он шмыгнул, затянувшись глубоко, прочистил горло и сплюнул бурые сгустки, — только язык сперва укоротили бы… Храбрец.

Связка грянула хохотом, верховые обеспокоенно подтянулись ближе, хозяин волокуши нервно передёрнул плечами, вся плетёная конструкция опасно покачнулась, но мальчишка удержал равновесие.

— Заткнись! — Сет рявкнул это одновременно с отцом ребёнка. Вскинул голову, смерив балагура взглядом. Тот заткнулся. Ненадолго.

Обоз плёлся вяло, лес у обочин не занимал взгляда, и через несколько минут разговор возобновился.

— Грех тебе глумиться, последыш. Думаешь, нам твои корзины нужны были? Ну, взяли бы, конечно, парочку… на хозяйство. Так то — добыча не богатая.

— Я не последыш. — Мальчишка настороженно прищурился. — С чего ты взял, будто я — последыш?

— А как же, — грабитель обернулся, подмигивая идущим следом товарищам, — раз ты на базар едешь, значит, ты и младшенький, а прибьём тваво батьку, как раз и останешься… последыш!

— Твоя неправда! — Слёзы зазвенели в голосе, и только поэтому он сумел перекрыть гогот. — Неправда ваша! Как вы батьку прибьёте, когда вы связанные?!

— Ой, связанные! — Балагур никак не унимался. — Вот погоди, ночь придёт — весь обоз перережем! Чай, с замками обращаться умеем и ножи в руках держать сподручные!

— Мооол-чать! — Охрана не выдержала, солдат дёрнул коня в сторону, ожёг весельчака плетью.

Гогот стих. Лишь некоторые крутили ещё головами, стряхивая набежавшие на глаза слёзы, а неугомонный балагур тихонько похохатывал.

Мальчишка обиделся и заметно испугался. Осторожно перебирая ногами, забрался повыше. Не рискуя повернуться спиной, стал смотреть по сторонам, на медленно плывущие мимо деревья.

В связке завязались тихие разговоры:

— …Телег по десять…

— Сколько раз уже было…

— Ей-ей, лучше… голову отсекли… встал бы обоз… от хвоста путь загородил…

— …Полегло бы народу сколько…

— …Да, уж всё меньше… взяли бы добычу богатую…

— …Тут уж не товар… тугие кошельки в голове… охрана знатная…

— …Ту охрану считать поздно…

Я крутился во все стороны, пытаясь уловить суть. Хотя разговор шёл почти шёпотом, пленные грабители без труда слышали друг друга, я же — скорее читал по губам.

— Ты уши не больно-то развешивай. — Сет ткнул меня локтем в бок.

Я обернулся.

— Он это серьёзно? Что всех повесят? Без разбору?

— Капитан Вадимир? Этот серьёзен. Слово сдержит — как пить дать… — Сет потупил взгляд, задумался. — Ты и вправду не знаешь?

— Что? — безуспешно попытался сообразить я.

— Да ты и впрямь… не отсюда, — он сверлил меня взглядом. — Была б моя воля, я б тебя… Чую, доставишь ты хлопот нам…

— Это ещё почему? — Я вскинулся, почуяв невысказанную угрозу.

— То б нас повесили, и дело с концами… Боюсь, пытать станут.

— Что-о-о?! — Я бы остановился, если б не тянувшая вперёд цепь.

— Сдаётся мне, братец, лазутчик ты. Белгрская ищейка… И историю на твоём месте я придумал бы повеселей, чем про лабиринт россказни. — Одним взглядом он измерил меня вдоль, поперёк и вглубь. — Не выбираются такие, как ты, из лабиринта. Будет тебя Вадимир расспрашивать, молчи лучше со своими сказками.

Если, разговаривая, он приблизился почти вплотную, то теперь демонстративно отступил на всю длину в принципе короткой цепи.

Я задумался над его словами. Крепко задумался. Капитан не поверил моему рассказу о девочке. Очевидно, ей удалось хорошо спрятаться в лесу, а солдата оглушил кто-нибудь из грабителей, тот, кому повезло больше, чем товарищам. И я уже не знал, так ли это хорошо, как кажется на первый взгляд. Ребёнок. Один. В лесу. Допустим, она без труда проведёт там день, а если не испугается и не заплутает, может и вернуться в избушку. Но маленькая девочка. Одна. В лесу… Ночью.

Я зябко поёжился, так неприятна была эта внезапная мысль. О том, что она может рискнуть и попытаться найти дорогу домой, я предпочитал даже не думать. Огляделся: солнце вставало над вершинами самых высоких деревьев и начало уже припекать, дорога подсыхала, жижа под ногами превращалась в вязкую грязь. Прошло часа полтора — не больше, ещё есть время, но с каждой секундой путь обратно становится всё длиннее. Итак, мне надо было срочно покинуть обоз.

— Сет. — Он отшатнулся, когда я качнулся к нему, упёрся плечом в плечо.

— Боже! Откуда же ты взялся? — Он зло вздёрнул верхнюю губу. — Чего тебе ещё?

— Помоги мне бежать, Сет!

— Да ты спятил! — Теперь запнулся он, нарушив равномерное движение в связке. — Кем ты себя мнишь?

— Если ты мне не поможешь, я… — Губы внезапно пересохли. — Я сдам тебя Вадимиру!

— Да? — Кажется, я развеселил его. — И как же ты это сделаешь? Расскажи, мне очень любопытно.

Облизывая пересохшие губы, я в последний раз прикинул, всё ли правильно рассчитал.

— Я не только сдам тебя, Кат… — тонко выдержанная пауза позволила мне заметить чуть дёрнувшийся уголок глаза, — я расскажу капитану, кто именно обещал всеми силами помогать Белгру.

Он растянул губы в улыбке.

— В такие байки не поверит даже Вадимир.

Это не вселяло надежд, обыкновенный грабитель видел меня насквозь. Но я уже не мог отступить.

— Конечно, я не прибегу и не стану выкладывать ему всё на тарелочке… Но если я буду молчать… Откажусь отвечать на любые вопросы… Скажу, что скорее умру, нежели признаюсь хоть в чём-нибудь… — Я снова склонился к самому его уху и зашептал, не в силах остановиться: — Как ты думаешь, долго ли будут нас пытать, прежде чем повесят, в этом случае?

Выложив всё, я понял, что меня слушает связка до последнего человека. Слушает молча и очень внимательно.

— Нет, ты точно спятил… Ты этого не сделаешь, — Сет уже не пытался отстраниться. Мы шли в ногу, плечо к плечу, сцепившись взглядами, за нами наблюдала вся цепь, и я затылком чувствовал, что и мальчишка, задремавший было на ворохе корзин, встрепенулся и, сонно протирая глаза, повернул любопытный нос в нашу сторону.

— Сделаю. Если не покину обоз сегодня же… сделаю! Мне всё равно уж будет. — Я врал вдохновенно, потому что и сам верил лжи. По крайней мере, на тот момент. И, кажется, Сет дрогнул.

— Посмотрим, — буркнул он, отворачиваясь.

И мы пошли дальше. Связка молчала, бросала временами косые взгляды, но всё чаще и дольше, понурив головы, смотрела под ноги. Чем выше вставало солнце, тем труднее было идти. Грязь сначала загустела, потом засохла комьями и наконец осыпалась мелкой рыжей пылью. Ярко-рыжей, почти красной пылью. Я так устал, что, лишь когда вздымаемая десятками ног, колёс и копыт взвесь начала подниматься клубами и окутала нас облаком, вяло подумал, что действительно нахожусь далеко-далеко от родных суглинков и черноземов. Люди кашляли и прятали лица в ткань — натягивали на нос широкие вороты рубашек, я же пытался защититься майкой, долго не мог зацепить тугую резинку и, наконец, орудуя зубами, кое-как справился. Я уже давно не чувствовал под собой ног, но больше всего мне хотелось пить. Я с нетерпением ждал вечера. Мне казалось, что у меня появится шанс.

Лучи, падающие с ясного неба, впивались в плечи раскалёнными иглами, выжигали глаза, заставляя опускать голову, поливали спину нестерпимым жаром. Долгожданные сумерки принесли некоторое облегчение, а с наступлением темноты был объявлен привал и разложены сторожевые костры. Обоз, днём вялый и разморённый, ожил.

Мы опустились на горячую, разогретую за день землю. Люди рядом жаловались на затёкшие в заскорузлых от грязи сапогах ноги. Просили снять цепи, чтобы разуться, почиститься. Многие просили воды. Солдаты деловито сновали мимо и не обращали внимания на просьбы и требования пленников.

Обозники раскладывали свои маленькие костерки, ставили на них незамысловатую глиняную посуду и варили походные похлёбки: широко вокруг растёкся одуряющий аромат мяса, овощей, специй. С голодухи у меня закружилась голова. Рот наполнился вязкой слюной. Я сглатывал, но чувствовал лишь сухую крупу дорожной пыли с солоноватым привкусом пота.

Недалеко от меня и других пленников смеялись и оживлённо переговаривались довольные, располагавшиеся на отдых свободные люди. Теперь я слушал другую часть истории нападения на обоз. Она подтверждала мои догадки. Обычная тактика грабителей — пропустить богатую, хорошо охраняемую голову обоза и отсечь пару десятков последних телег, принадлежащих мелким купцам и крестьянам, — в этот раз не принесла успеха. Буквально перед стычкой обоз нагнал свежесформированный отряд вольных дружинников, направлявшийся в столицу. Джентльменам удачи изменила их своенравная покровительница. Появись дружинники чуть раньше, они не узнали бы, что происходит за их спинами, задержись чуть в пути — и пришлось бы преследовать грабителей по остывшим следам, в чужом, плохо знакомом лесу.

К моему несчастью, я попал в самую гущу событий: дружинники сильно потрепали шайку, да и преследование тех, кто пытался скрыться, сложилось удачно. Но Вадимир был порядком рассержен. Внезапное и непрошеное вмешательство озлобленных постоянными грабежами крестьян стоило жизни шестерым молодым, не обученным ещё толком дружинникам. И потому ликование спасённых торговцев было тихим и сдержанным, с оглядкой на посуровевших солдат, потерявших своих товарищей.

Солдаты не спешили заняться нуждами пленных. Помимо костров на периметре они поставили костры поменьше, на которых и готовили в объёмных походных котлах какое-то густое варево. Торговец средней руки в знак благодарности предоставил один из своих фургонов капитану Вадимиру и его офицерам. Вскоре после того, как обоз окончательно замер — жующий и успокоенный, — за мной пришли. Двое солдат молча и деловито сняли оковы. Получив возможность разогнуть руки, я почувствовал, как же они затекли, даже зашипел от боли. С трудом встал, был подхвачен с обеих сторон дюжими парнями в кольчугах и то ли отведён, то ли оттранспортирован к фургону капитана.

— Эй! Куда?! А как же мы?! — возмущались за спиной, но никто не обратил внимания на эти крики.

Пока меня волокли мимо костров — я явно не успевал за широко шагавшими и сытно отужинавшими парнями, — со всех сторон вслед нёсся едва различимый гневный ропот. Многие ехали на базар с семьями, и женщины не могли сдержать торжествующего гнева. Мне пообещали и каторгу, и верёвку на шею, и вечные муки ада. Я же пытался размять руки и срочно придумать какую-нибудь правдоподобную историю.

Фургон с приподнятым на шестах боковым полотнищем был ярко освещён изнутри парой фонарей, распространявших густой, тяжёлый запах масла. Под своеобразным навесом расположился сооружённый из снятого борта фургона стол, за которым, сидя на чурбаке, меня ждал капитан. Он писал что-то на длинном куске то ли бумаги, то ли пергамента — фонари давали ровный ярко-жёлтый свет. Я почему-то ожидал увидеть перо, по типу фазаньего, но капитан вертел в пальцах и покусывал длинное тонкое стило. Я так и не смог придумать ничего более-менее подходящего для предстоявшего разбирательства, хотя опыт общения с грабителями убедил меня в серьёзности намерений абсолютно всех здешних обитателей. Я готовился к худшему и уповал на импровизацию. Однако капитан не обратил на меня ровно никакого внимания.

— Карманы, — бросил он коротко.

Почуяв движение, я опередил расторопных служивых, и сам вывернул содержимое наружу: зажигалка, складной нож, блокнотик из заднего кармана джинсов. Документы, телефон и бумажник остались у девочки, в куртке. Один из конвоиров принял добычу, другой — обшарил-таки мои карманы сам, провёл ладонями вдоль пояса, проверяя ремень, приподнял брючины, ощупал голени. Кроссовки живо его заинтересовали.

— Гляди-ка, чудная обувка… — Капитан вскинул голову, скользнул взглядом, но остался равнодушен, а вот часы на руке его привлекли больше.

— Ну-ка, сними браслет.

— Это не браслет, это часы, — брякнул я, расстёгивая замок.

— Тебя забыли спросить.

Солдат принял часы, пару раз щёлкнул замком, пока нёс к столу капитана, передал в руки и покрутил головой удивлённо.

— Такая дорогая вещица в такой дешёвой оправе, серебро было бы много богаче. С какого чудака ты это снял?

— Что за металл? Сталь? — Капитан покрутил мои титановые часы, закрыл-открыл браслет, отложил в сторону. Взял блокнот, пролистал. Вернулся на первую страницу. — Соколов Никита Александрович. Это чьё?

— Моё. — Я был готов ко всему, но этот вопрос меня ошарашил. Я стремительно терял уверенность в собственных силах.

— Значит, это твоё имя? — Кажется, столь лёгкое признание мной собственного имени внушало ему сомнения.

— Да.

— Ну-ну. А почему здесь, — он развернул блокнот ко мне, указал на бледно-серое печатное слово «name», — письмо белгрское, а всё остальное написано по-нашему?

Я не нашёлся, что ответить. Боюсь, что и выражением лица я создал себе ряд дополнительных проблем. Вадимир рассматривал меня крайне внимательно. Наконец он вздохнул удручённо.

— С глаз! — Я не успел ещё сообразить, что же он имел в виду, как два верных конвоира вновь подхватили меня под руки и развернули назад, к пленным.

— Стойте! Да постойте же! — Я рисковал свернуть шею, а капитан даже не поднял голову.

Это было не то, чего я ожидал. Совсем не то. Вадимир не собирался разговаривать со мной. А я думал было уболтать его, теперь, очевидно, сделать это будет не так-то просто. Записная книжка с номерами телефонов. Интересно, к каким выводам придёт этот средневековый Шерлок, просмотрев её внимательно: резидентура? шифры? суммы? — я хохотнул. Солдат помоложе посмотрел на меня ошалело, второй — просто врубил подзатыльник. Хорошо врубил — до звона в ушах.

Когда показалась цепь заключённых, я увидел, что скованы они уже только за ноги, сидят на земле, едят с круглых деревянных плошек, по нескольку человек с каждой, только и видно было, что мелькающие руки. Я нашёл взглядом Сета. Он помахал мне приветливо и улыбнулся. Это заставило меня замереть на полушаге.

— Давай. — Ощутимый толчок в спину послал меня дальше вперёд. — Вишь? Дружки твои заждались. Радуются.

Мы подошли к цепи. Один конвоир опустил мне руки на плечи и надавил, заставляя сесть, второй — нагнулся подобрать свободную пару кандалов. Тут-то Сет и залепил ему в лицо деревянным блюдом.

Не издав и звука, круто и по косой, солдат провернулся вокруг своей оси, упал и замер на земле, не шевелясь. Второй отпустил меня, кинулся на помощь товарищу. Цепь накрыла его лавиной. Забыв о еде, люди повскакивали с мест, заслонили меня от других, спешащих на подмогу, конвойных. Повалив солдата, они пинали его ногами. Первый мой порыв — кинуться на помощь избиваемому человеку — пресёк Сет. Он силой развернул меня к обочине и лесу:

— Беги! Беги, сумасшедший! Ради тебя старались же…

Это я слушал, уже мчась полным ходом. Позади послышался свист плети, стоны и сдавленные ругательства. Это солдаты навалились на цепь. А потом воздух пронзил резкий, короткий щелчок и мимо пронеслось с огромной скоростью нечто. От ужаса волосы на затылке встали дыбом. «Стрела или арбалетный болт?» — гадал я, снедаемый живым любопытством, пока, начав петлять, как заяц, не скинул и не выбросил белую майку. Разобравшись с ней, я нёсся только по прямой, забыв об усталости и боли в ногах — щедром подарке дневного перехода. За моей спиной слышались ещё крики, но меня было уже не догнать. Единственное, что я пытался делать, — не вилять. Мне ещё надо было не потерять дорогу обратно. Я хотел как можно скорее найти ребёнка и вернуться. Как можно скорей. Так скоро, как только можно.

Остановившись наконец — сердце молотом бухало в рёбра, — я упёрся руками в колени, пытаясь отдышаться, собраться с мыслями.

Итак, мне надо идти параллельно тракту, забирая чуть к нему, чтоб в итоге выйти на место стычки. Там осталось достаточно поломанных кустов и разбросанного сена, чтоб наверняка не проскочить мимо. Дальше — минут десять-пятнадцать через лес, избушка где-то совсем близко к дороге. Сориентировавшись на месте, я начну искать девочку.

Двинувшись в намеченном направлении, я вскоре понял, что не привык бродить по лесу с обнажённым торсом, будто Тарзан. Было холодно. Когда зубы начали отплясывать чётко различимый степ, я заставил себя расправить сведённые плечи, взмахнуть пару раз руками, развести ладони по широкой дуге, попрыгать и побежать. Тихой, неспешной трусцой, той, которая, по преданию, сжигает килограммы, а по существу помогает согреться и чуть продвинуться к намеченной цели.

Было темно, я с трудом отличал ближайшие деревья от сплошной, неприступной стены леса. Как часто бывает глубокой летней ночью, ветер стих, смолк непрекращающийся шелест листьев, зато появилось множество других звуков. Журчали ручьи, редко капала собравшаяся на листьях вечерняя роса, пронзительно пищал разбуженный резким движением вздрогнувшего листа комар, оглушительно хлопнули крылья — тёмная тень оттенила глубокую синеву неба — треснула рядом ветка.

Я едва не сбился с шага. Кто-то бежал чуть сбоку и чуть впереди. Ещё минуту назад никого не было, и вот — едва уловимый шелест раздвигаемых телом ветвей. Шелест, идущий от земли: хищник, достаточно крупный, чтобы создать проблемы. Я не останавливался. Кто бежит ночью? Охотник или добыча. Те, кто не имеет права бегать по ночам, прячутся в норах, таятся в траве, спят на деревьях. Возможно… нет, даже наверняка, зверь тоже знает это. Если бежать так и дальше, он, вероятно, уйдёт, а вот если я запаникую, он почует флюиды страха. Химия тела — территория хищника. Я бежал, чутко прислушиваясь к непрекращающемуся, едва уловимому шуму. Он чуть удалялся, чуть приближался, отставал, обгонял снова, но был постоянно рядом.

Когда показался просвет меж деревьев, а луна отразилась в широком, перегородившем путь ручье, я замедлил ход, гадая, как быть. Волк — теперь я увидел зверя, упругие мускулы, перекатывающиеся под гладкой, шелковистой пепельно-серой шерстью, — тоже сбавил ход. Ровной, упругой побежкой — мне стало стыдно своей неуклюжей трусцы — он спустился к воде. Не оглядываясь, но, несомненно, зная о моём присутствии, принялся пить. Я вдруг тоже понял, что умираю от жажды. День под палящим солнцем не прошёл даром. Я пожал плечами и следом спустился к ручью. Пил не спеша, искоса разглядывая зверя.

Он был огромен. Всё же ни один волк из тех, что я видел в зоопарках, не мог сравниться с ним. Не менее ста килограммов — я готов был поклясться, он весил не менее сотни килограммов. Морду его до самых глаз покрывали чёрные пятна крови. Волк пил, не обращая на меня ни малейшего внимания. Долго и с явным наслаждением. Он не торопился, делал перерывы между глотками, и тогда капли, срываясь с обнажённых клыков, рисовали круги на тихой глади ручья. В конце концов, я просто замер — вода сочилась сквозь пальцы — и смотрел, как он утоляет жажду.

Когда он поднял наконец голову и взглянул на меня, в его взгляде — жёлтом и безразличном — мне почудилась насмешка. Он встряхнулся, как собака, обдав меня брызгами и заставив зажмуриться. Когда я открыл глаза — его уже не было. Чуть качались кусты, обрамлявшие поляну.

А я так и остался сидеть, заворожённый взглядом этих не злых, не добрых — чуждых человеческому миру глаз. Вода вытекла из ладони, и я почувствовал тянущий от ручья холод. Пришла пора и мне встряхнуться, словно очнувшемуся ото сна псу. Я встал — оказывается, у меня затекли и страшно замёрзли ноги. Пока разминался, думал, как переправиться на другой берег. Ночное купание не прельщало. С другой стороны, рельеф лесных рек прихотлив, если я пойду вниз по течению, то просто заплутаю, поддавшись изгибам русла. Десять минут размышлений так и не смогли склонить меня к переправе. Подпитываемая ключами, вода была арктически ледяной. Я внимательно изучил открывшийся мне кусок звёздного неба… и не смог сообразить, какие же созвездия вижу. Этого ещё не хватало, я был спец в ориентировании на местности, никто в группе не давал показателей лучше, а такие навыки не забываются даже через десять лет после студенческой практики. Всё же это не текст из учебника — это умение, которое выручало меня не раз. Я отбросил сомнения: ручей — это ручей. Если что, я всегда смогу вернуться обратно, по руслу. Я затрусил вниз по течению.

Вскоре ручей стал шире и мощнее, а его склоны начали образовывать нечто вроде оврага. Сообразив, что рано или поздно вода заполнит всё пространство внизу, и лучше уж мне взобраться повыше сейчас, пока склоны не слишком круты, я принялся карабкаться наверх. Стены оврага при ближайшем знакомстве оказались гораздо более отвесными, чем мне показалось вначале. Ноги скользили по глине, руки не могли найти надёжной опоры — я старался избегать хилых хвостиков чахлой растительности. Не рискуя задрать голову вверх, чтоб оценить оставшееся до края расстояние, — сместив центр тяжести, я мог запросто кувыркнуться вниз, — из под локтя я кинул взгляд на уже пройденный путь. Он был не мал, а ручей уже превратился в бурную речку.

Чёрные лошади с белоснежными гривами били копытами, кружили водоворотами, перескакивали с уступа на уступ и в брызги разбивались, кидаясь грудью на неприступные стены оврага. У меня закружилась голова. Ноги потеряли опору, заскользили, глина потекла под руками, теряя форму, пальцы тонули в податливой массе. Запаниковав, я брыкнул ногами, подпрыгнул, подтягиваясь.

С криком на губах и руками, полными вязкой земли, я соскользнул навстречу беснующемуся табуну. Врезавшийся в спину поток ожёг холодом, я задохнулся, камнем пошёл на дно и хлебнул-таки ледяной водицы. Течение подхватило и понесло. Как всадник на необъезженном коне, я то взлетал вверх, то погружался под воду. Меня кидало из стороны в сторону, било о стены оврага, не давая выбраться на берег. Река, в убийственном порыве, тянула ко дну и волокла по камням. Желая посмеяться над пленником, позволяла вдохнуть несколько глотков спасительного воздуха. А потом меня приложило о камни.

Обоз собирался в дорогу. Паковались вещи, запрягались лошади, телеги выстраивались привычным порядком, когда из-за поворота показались двое. Впереди на тонконогой вороной кобылке, гордо вскинув изящную головку, ехала маленькая всадница. Костюм для верховой езды удивительно ладно облегал её фигурку. Словно в нетерпении всадница пришпоривала лошадь. Длинные тонкие пальцы, обтянутые мягкой кожей перчаток, слегка подёргивали уздечку. Раздавался нежный звон колокольцев. Серебряный обруч поддерживал каскад горевших буйным огнём волос. За ней, отстав на полкорпуса, ехал воин. Очень высокий мужчина, гораздо выше своей спутницы, придерживал своего горячего коня, стараясь оставаться чуть позади. Он говорил о чём-то вполголоса, обращаясь к всаднице. Она слушала его небрежно. Мысли её были далеко впереди. Ей хотелось, пустившись вскачь, догнать их, но она сдерживала себя. Воин видел, что его не слушают, но продолжал говорить. От обоза навстречу отряду выехали трое. Двое были солдатами, третий, судя по длинному конскому хвосту на воронёном шлеме, — офицер.

— …Ведь ты помнишь, как…

Всадница раздражённо повела плечом. Воин замолчал, склонив голову. Солдаты из обоза остановились совсем рядом — непозволительно близко. Офицер, явно рассерженный чем-то, придержал кобылку за узду. Не обратив внимания на возмущённый взгляд хозяйки и гневный жест воина, спросил, кто они такие и куда направляются. Всадница промолчала, позволяя вести разговор своему спутнику.

— Отпустите повод.

Капитан нехотя повиновался. Воин подчёркнуто вежливо склонил голову.

— Я имею честь сопровождать леди Эдель в её путешествии к поселениям ктранов и их лесных братьев.

— Мне неприятно задерживать благородную особу, но по долгу службы я требую предъявить бумаги, разрешающие вам пребывание в такой близости от границы.

— Бумаги будут предъявлены, прошу вас.

Всадница лениво наблюдала за привычной процедурой. Ни один из солдат не обратил на неё особого внимания — поприветствовали как подобает, не более. Это был добрый знак. Она могла бы поклясться: тот, который так пристально рассматривал двуручный меч её спутника, не далее как вчера подарил ей свой нож. Дешёвая, но удобная поделка деревенского мастера. Она оставила нож себе — надёжная, добротно изготовленная вещь, рукоять украшена нехитрым резным узором.

Когда все формальности были соблюдены, а бумаги прочитаны дважды, офицер нехотя предупредил:

— Будьте осторожны, проезжая через лес. Мы… упустили вчера пленного. Скорее всего, это не простой грабитель, может быть, это сам Кат. Он безоружен и полугол, но решителен и быстр — будьте осторожны. Мне не хотелось бы, чтобы ко дню облавы он обзавёлся оружием и лошадьми.

— Облава? — Воин не казался заинтересованным, так, пустая беседа с новыми людьми. — Вы собираетесь устроить облаву в здешних лесах? Не будут ли ктраны против?

— Надеюсь, нет. Потому что, как только мы дойдём до Крючьев, я возьму людей из тамошнего гарнизона. — Капитан обернулся на обоз, вздохнул с сожалением. — Они более опытны, чем мои солдаты, а мне не хотелось бы упускать такую добычу, как Кат.

Сопровождавшая его свита заметно смутилась. Один тронул пальцами красующийся на скуле синяк. Впервые за всё время разговора Эдель заинтересовалась, пристально взглянула в лицо молодому воину, чуть скривила губы в усмешке. Капитан заметил это. Резко дёрнув узду, развернул коня к тронувшемуся уже обозу. Девочка и воин остались одни.

— Отбыл не попрощавшись. Храбрец… и хам… Где же нам искать его теперь, Сирроу?

— А мы отправимся в Торжок. Но сначала, думаю, следует навестить поселения клана.

— Какие именно? Лес огромен, мы не можем пройти его весь.

— Те два, что я предупредил. Не думаю, что за ночь он успеет уйти далеко, а следопыты ктранов намного искуснее следопытов Далионской армии.

Он хотел приободрить её этой нехитрой шуткой. Она была благодарна, но слишком обеспокоена.

Время. Приближалось новолуние, а она не хотела, чтобы Тринадцать узнали о её промахе. До сих пор она не ошиблась ни разу.

— Ты понимаешь, что я не могу появиться ни в одном из кланов?

— Разумеется. Поезжай в Торжок, возьми комнату в таверне и жди меня там. Я обернусь скоро.

— Ты так уверен в том, что это был он?

— Да.

Этот короткий, веский ответ понравился ей гораздо больше незамысловатой шутки, — он давал надежду успеть вовремя.

Глава 3

Я очнулся от жара припекающего солнца. Сказать правду, спина у меня просто горела. Попробовав шевельнуться, застонал. Кажется, тело было изрезано сплошь, и каждый этот порез саднил так, будто по нему провели наждачной бумагой. Всюду был песок. Мельчайшие крупицы проникали в горло, превращая дыхание в адскую муку. Они скрипели на зубах, щекотали нос, вызывая неудержимое желание чихать. Я провёл рукой по волосам, песок был и там. Неимоверным усилием воли разлепил веки. Оказалось, я лежал на песчаной отмели. Солнце жарило вовсю, значит, я пролежал здесь остаток ночи и часть дня.

Я с трудом сел, сощурился. Маленькая речка, весело перекатывающая передо мной волны, ничуть не походила на вчерашнюю — одержимую убийством стихию. Плещущаяся вода играла цветами отражённого неба и буйством прибрежной зелени. С трудом верилось, что вот отсюда-то я и не мог выбраться. Взявшись отряхивать песок с плеч, я понял, что действительно испещрён мелкими порезами — ладонь прошлась по густому и липкому — и не мешало бы хорошенько их промыть. Поднявшись на ноги, я скорее ощутил, чем услышал движение позади. Испуганно обернувшись, замер.

Прямо передо мной, крепко упираясь ногами в землю, стояла невысокая — она едва доставала мне до груди — охотница. На маленьком круглом личике помещались изумрудные, чуть раскосые глаза, надутые губки, задорный курносый нос. Каштановые волосы были аккуратно забраны под забавную островерхую шапочку цвета молодой листвы, и лишь несколько прядок спущены на лоб. Ей очень шло короткое зелёное платьице и коричневая жакетка с искусной вышивкой на отворотах. Тонкую талию лесной девушки обхватывал изящный поясок, а стройные ножки облегали высокие замшевые сапоги. В заключение скажу лишь то, что за её поясок было заткнуто множество коротких и узких, видимо метательных, ножей, у бедра висел лёгкий меч, а за спину был закинут колчан со стрелами, одна из которых уже натягивала тетиву, глядя мне прямо в грудь.

— Дрась-те, — ляпнул я.

Такой вот мой ход явно озадачил девицу. Изумрудные глаза потеряли свой хищный прищур, распахнулись широко, она отступила на шаг.

Сообразив, что выбрал верную тактику, я приветливо улыбнулся и поделился своими соображениями на тот счёт, какое сегодня прекрасное утро.

Она отступила ещё, склонила голову, поджала губы, и наконец ответила лаконично:

— Хо!

Мне оставалось пожать плечами.

— Определённо так. Не возражаете, я немного приведу себя в порядок? — Не дождавшись ответа, я преспокойно развернулся и сделал шаг к ручью.

— Не смей поворачиваться ко мне спиной! Ты…ты… — За моим плечом девушка искала и не находила подходящего слова.

Она просто задыхалась от возмущения. Я удивился. До сих пор я не замечал, чтобы кто-нибудь здесь особо беспокоился о манерах или заботился о приличиях.

И, двигаясь уже демонстративно независимо, я склонился над ручьём, стараясь оценить полученные повреждения. В незамутнённой воде отразилась встрёпанная, исцарапанная личность. Всё было не так уж и страшно. Скинул кроссовки — они ещё держались, но, кажется, я скоро останусь и без обуви, кожа пересохла под солнцем и пошла мелкими трещинами. Забрёл неглубоко в ледяную воду. Через силу заставил себя присесть и, набирая полные пригоршни, принялся обмывать плечи, грудь и спину. Искоса я поглядывал на девушку. Она спрятала в колчан и стрелу, и лук, взгромоздилась на валун и, скрестив руки на груди, внимательно наблюдала за мной. У переносицы залегла складочка — видно, напряжённо о чём-то думала. Я тоже откровенно, не таясь, рассматривал её. Кажется, её это злило. Я ухмыльнулся. Мне до смерти надоели угрозы и бесцеремонное обращение. И я преспокойно промывал раны — благо, большая часть их относилась к разряду неглубоких порезов и уже схватилась корочкой, а те, что всё ещё кровоточили, не требовали сложной обработки или медицинской иглы. Вышел на берег и обулся.

— Ну? — повернулся я выжидающе, когда, наконец, закончил.

Сердитая складочка у переносицы уже разгладилась. Девушка сидела, свесив ноги с валуна — пятки сапог на плоской подошве легко постукивали о камень, — и, откинувшись на руки, смотрела заинтересованно. Зелёная шапочка упала, и охотница не стала надевать её снова. Солнце играло в короткой волне каштановых локонов. Определённо, она была красива. Определённо, она знала это.

— Теперь я действительно верю.

— Веришь? Во что? — Для меня эта фраза смысла не имела.

— Ты не испугался лесного брата: шёл с ним одной тропой и пил с ним из одного источника. Ты не испугался следопыта клана и посмел повернуться ко мне спиной, когда жало моей стрелы смотрело тебе в грудь… В тебе сердце волка.

Я сокрушённо покачал головой. Пришло непрошеное ощущение фэнтезийной сказки, игры, которая может быть в любую минуту прервана. Благо воспоминания о злоключениях в обозе не дали мне покинуть эту грешную землю и унестись в облака на крыльях фантазий. Из всего вышесказанного я чётко усвоил лишь одно: эта девица действительно могла меня убить и, возможно, не сделала этого лишь потому, что я повёл себя странно. Это имело смысл, всё остальное — нет. Это стоило взять на заметку.

— Если верить данным последнего медицинского освидетельствования, сердце у меня — вполне человеческое, здоровое, без пороков и следов ожирения. — Кажется, мне снова удалось удивить её, она спрыгнула со своего насеста, подошла ближе, склонила голову заинтересованно. Теперь она смотрела на меня снизу вверх, но в глазах её не было и тени беспокойства, лишь любопытство. — Лесной брат — это волк? Откуда ты знаешь, что я делал ночью? Ты следила за мной? — Я постарался занять её вопросами.

— Волк — это волк. Лесной брат — это лесной брат. Неужели не знаешь разницы?.. И никто за тобой не следил, вы столкнулись, ты удивил его, он рассказал клану. — Теперь она озадачила меня. На минуту я потерял инициативу. — Человек, который не боится леса, может быть крайне опасен. Все люди боятся леса.

— Ну и бред. — Я заметил, что на плече из пореза всё ещё идёт кровь и никак не желает останавливаться, попробовал пальцами защемить края царапины. — Лес — такое же место, как и любое другое. Ничем не отличается. Главное — знать, как вести себя правильно, а бояться в лесу абсолютно нечего.

Здесь я лукавил, ночью я порядком перетрусил, но никто не смог бы заставить меня признаться в этом. Заметив мои попытки остановить сочащуюся из раны кровь, девица засуетилась.

— Погоди, — она повела плечами, и рядом упал маленький зелёный рюкзачок размерами не больше тех, что носят сейчас особо модные штучки. Склонившись, она ослабила тесьму на горловине и извлекла длинную бледно-зелёную ленту, скрученную наподобие бинта. — Давай перевяжу уж.

— Ну, уж перевяжи. — Я улыбнулся, она замерла, но затем робко улыбнулась в ответ.

Я сел на песок, иначе ей было бы неудобно. Она оценила этот жест и улыбнулась мне вновь. Кажется, наши отношения пошли на лад. Я попытался сориентироваться. Ведь вчера ещё у меня была цель. — Скажи-ка, далеко ли отсюда до тракта и в какую сторону надо идти?

Её руки замерли на миг, но тут же вновь принялись за работу.

— Что тебе тракт? Тракт петляет. Отсюда до Торжка ближе… или тебе к границе надо? — Я снова почувствовал лёгкую заминку. Усмехнулся, вспомнив про белгрских шпионов.

— Мне надо на тракт. — Я решил придерживаться принятой тактики, раз уж правда удивляет её, пусть удивляется дальше. На здоровье. Помогла бы лишь. Я чувствовал, что мои резервы на исходе. День-два, это всё, что было у меня в запасе, действуй я в одиночку. Жутко хотелось есть. — Там вчера стычка была, утром. Может, знаешь? Я… оставил там вещь.

Она расхохоталась. Я аж вздрогнул, так неожидан был этот искренний, весёлый смех. Особенно после всего случившегося.

— Тогда забудь. Ничто не залёживается на тракте долго. Кто-нибудь уже давно присвоил твою… вещь. — От меня не ускользнула поставленная пауза. Эта девчонка тонко чувствовала ложь.

— Хорошо. — Воздуха я набрал полную грудь, потому что собирался выложить всё. — На самом деле, я оставил там друга, даже нет, не друга… маленького человечка, за которого несу ответственность. Я встретил в лесу девочку, и мы шли вместе, потом попали под облаву, там было много людей, вооружённых и озлобленных. Девочка скрылась, меня приняли за грабителя, заковали в цепи. Целый день я шёл вместе с обозом, а потом бежал… мне помогли бежать… те самые разбойники. А сейчас я должен вернуться и найти её, чтоб отвести домой. Только не спрашивай, что маленькая девочка делала в лесу одна, когда до поселений так далеко, и почему бандиты помогли мне. Этого я объяснить всё равно не смогу.

Я выдохся. Девушка смотрела на меня пристально и тихо. Она молчала, и я не смел сказать и слова.

— Какой ты чудной… Ты не боишься леса, но вздрагиваешь, когда рядом смеются. Твоя ложь похожа на правду, а правда кажется ложью. Тебе нужна помощь, но ты ни за что не станешь просить о ней… — Она вдруг кивнула головой резко, будто завершив некий внутренний диалог. — Хорошо. Я отведу тебя туда, поищем твою спутницу вместе… кем бы она ни была и как бы вы здесь ни оказались. — Она лукаво улыбнулась мне. Я почувствовал огромное облегчение, но не смог выразить свою благодарность словами.

Она же выудила из рюкзачка косоворотку с короткими, до половины плеча, рукавами.

— Надевай. — Тонкая ткань холодила руки, я надел, и обновка пришлась впору. — Брат так и сказал: у порогов Рьянки найдёте чужака, полугол и бесстрашен, движется вниз по течению. — Девушка ответила на мой невысказанный вопрос. Нырнула в лямки рюкзачка, прыжком вскочила с колен на ноги. — Чтобы попасть на тракт, нам надо вернуться назад. Идём!

— Стой! — Я поднялся, стряхнул песок со штанин. — Мне не совсем тракт нужен. Здесь в лесу есть хижина.

— С подземными пещерами?

— Точно. — Я даже растерялся чуть. Ещё свежо было воспоминание о том, какую реакцию вызывало одно слово «лабиринт» у грабителей, и вот теперь не пробуждает абсолютно никаких эмоций у маленькой лесной девчонки.

— Ну, идём. — Она кивнула, приглашая за собой, обогнула валун, цапнув свою зелёную шапочку, шагнула под своды леса. Я заторопился следом.

— Слушай, а как же подземные чертоги, чарующие голоса, лабиринт, в конце концов? — Я только и знал, что отводил низко нависающие ветви. Девушка, напротив, шла легко, подныривала под сосновые лапы, огибала густые заросли, я едва успевал за ней.

— А что лабиринт? Нам не интересно, что под землёй делается. А люди… лишь человек безрассуден настолько, чтоб спускаться в созданные гномами пещеры. — Она скрылась из виду за кустом багульника, я прибавил шаг, чтоб увидеть её снова. — Ясное дело, мало кто выбирался оттуда. Да и кто там пропадал-то? Бродяги и воры.

— Гномы? — Почему-то этого я не ожидал вовсе, замер на полушаге.

— Ну… — Она и не подумала остановиться. Обернулась с лукавой улыбкой, подмигнула озорно: — Если верить легенде. — Она двигалась быстро и ловко, я едва поспевал за ней, иногда я только и слышал что её голос да хруст надламывающихся под ногами веток. Пришлось поскорее догонять. — Никто не видел гномов уже давно… Наверное, со времён Исхода. Я думаю, они остались там, в горах старого мира. Они никогда не жили с людьми. И не боялись их. Скорее наоборот, люди их опасались. Их знания чужды человеческим, древнее человеческих, созданы другой — не человеческой — жизнью. Думаю, их магия была бы чужда и нам.

— Нам? — Я споткнулся, она вынырнула из-под ветвей, поддержала под локоть.

— Осторожно! Не бойся. Да, к гномам мы ближе, чем к людям, но лишь по крови, не по духу. На самом-то деле все мы когда-то давно были братьями. — Она внимательно смотрела в глаза. Пристальный ярко-зелёный взгляд. Как молодая листва. — Разве ты ничего не знаешь?

— Видимо, нет. — Я смотрел на неё сверху вниз, на маленькую, тоненькую зеленоглазую охотницу. Она странно, до наваждения, помрачающего рассудок, напомнила вдруг девочку. Круглое, почти детское личико, едва обозначенные, скорее подчёркнутые нарядом, формы. Взгляд, по-детски не ведающий ни страха, ни сомнения. Такому взгляду принадлежит мир. Как в бреду, я коснулся пальцами туго скрученного каштанового локона. Детски мягкие волосы были горячо нагреты солнцем. Я зажмурился — настолько реальной казалась иллюзия узнавания.

— Ты чего? — Она не испугалась ничуть. Неисчерпаемое спокойствие и искреннее сочувствие. — Тебе плохо?

— Показалось. — Открыв глаза, я понял, что действительно показалось. — Так что ты говорила о вас? Кто вы?

— Мы ктраны. — Мой ответ удовлетворил её вполне. Она вновь убежала чуть вперёд. — Жители леса, а братья живут рядом. Люди строят дома, в которых селятся и домовые, гномы обитают в горах, им помогают тролли. Только если тролли иногда и встречаются, по слухам, то гномов не видели уже лет с тысячу. — Она остановилась резко, и я налетел на неё, едва не толкнув в спину. — Может быть, они ушли глубоко в недра? — Тонкие пальцы заправили за ухо каштановую прядь. — Вот твоя поляна.

Мы и вправду пришли. Я шагнул дальше, сразу узнал поломанные толпой кусты, взрытую землю, камни, кучно брошенные туда, где потом меня избивали. Кинувшись к хибаре, я в три шага достиг её, распахнул дверь, зная уже наверняка, что там никого нет. Мне понадобилась ещё пара минут на пороге, чтоб осознать это вполне. Голос сел.

— Её нет здесь.

— Я вижу. По-моему, ты тоже увидел это сразу. — Она тронула меня за плечо, заставив оторваться от созерцания полутёмной хижины, освещённой косыми лучами солнца, прошивающего её щелястую стену. — Вы ушли, и больше здесь никого не было.

— Её напугала толпа… Она прячется в лесу, боится вернуться. Нужно найти её. — Я в смятении колупал пальцами дверной косяк, неснятая кора отслаивалась длинными лентами, мелкая труха забивалась под ногти.

— Оставь. Ты испугался больше, я вижу это. А она убежала, но у неё была цель.

Это казалось бредом. Это казалось бредом даже на фоне последних моих злоключений — о жизни, которая осталась далеко, за гранью подземных лабиринтов, я даже не вспоминал. Я смотрел, как девушка обходит поляну кругом, трогает скомканные, побуревшие уже листья, свезённый множеством ног дёрн, вертит головой, отслеживая видимые лишь ей передвижения.

— Идём! — Она прошла за избушку, остановилась точно там, где я видел девочку в последний раз.

— Куда? — Я перевёл взгляд: за яркими, почти белыми полосами света, заполненными мелкой, тихо кружащейся пылью, ход в подземелье едва угадывался. Захотелось вдруг шагнуть внутрь, под узкие каменные своды. Захлопнуть за собой небрежно сколоченный ряд перекошенных, разбухших от влаги досок. Я шагнул вбок и захлопнул наружную, выбеленную солнцем дверь.

— Ты ведь хочешь узнать, что здесь произошло после того, как тебя увели к обозу? — Девушка угадала мою заминку, не только в голосе, но и во взгляде её сквозил вопрос.

— Да. Конечно.

— Вот и отлично.

— Постой. — Она замерла, изогнув бровь, рука придерживала отведённую ветвь.

— Как тебя звать-то? — Почувствовав головокружение и слабость в ногах, я медленно съехал по стенке на землю. Ладони ощутили бодрящую свежесть влажной, не просохшей от росы травы. Я отдёрнул руки, но не смог встать. Зачем? Смысл ускользал, рассеянное внимание не помогало сконцентрировать волю. Я хотел вернуться домой и не мог, не имел права. Но и уйти с поляны… эта мысль вызывала почти рвотные приступы. Я закрыл глаза, пытаясь собраться с силами.

— Да ты голоден! — Она бросилась ко мне, присела, спешно срывая рюкзак с плеч. — Прости, я не подумала. — В голосе её слышалась неподдельная тревога и озабоченность.

— Как тебя зовут? — Я разлепил веки, улыбнулся ей, насколько можно приветливо, поднял руку, но не решился погладить, успокоить.

— Рокти. — Она держала тёмные жилистые листья, свёрнутые наподобие долмы. Острый запах зелени спорил по силе с ароматом сочного, я готов был поклясться в этом, мяса, которое было завёрнуто в них. — Держи. Ешь.

Я вцепился в разваливающийся свёрток обеими руками и жадно надкусил. Мясо и впрямь оказалось сочным, свежим. Конечно, я не был так уж голоден. Просто меня придавило. Навалилось всё разом, подкосив. Теперь я чувствовал жгучий стыд за свою слабость, проявленную перед этой охотницей.

— А я Никита. Очень приятно и всё такое. — Я пытался говорить с набитым ртом, порывался встать и идти в заросли: всё одновременно, лишь бы не выдать себя, не показать, как же не хочу я покидать поляну, уходить от избушки. — Ты живёшь поблизости? Ах да, я забыл. Ты живёшь с кланом. Ктраны, так вы называете себя? Да?

Девушка, опустив ладони на плечи, остановила меня:

— Перестань. — Она сидела на пятках, голые колени придавливали узкие влажные стебли, зелёные глаза с изумрудной искоркой потемнели. — Я не пущу тебя в подземелье.

Я не просто заткнулся. Я едва не подавился. Сразу почувствовав себя в ловушке, прекратил жевать, подобрался, прищурился. Если это был способ привести меня в чувство, он сработал на все сто.

— Я и не собирался… С чего ты взяла. Я должен найти девочку. — Я встал рывком. — Идём. Покажешь мне, что тут стряслось, и вообще.

Она сидела ещё секунду, глядя снизу вверх и, кажется, усмехаясь про себя. Я предпочёл не заметить этого, шагнул за избушку и поторопился доесть мясо. В руку ткнулся округлый бок фляги.

— Запей. И не лезь вперёд, следы затопчешь. — Я сбавил шаг, пропуская охотницу. Проходя мимо, она пребольно стукнула меня по ноге висящей у пояса железякой. Может быть, и не специально. — Смотри, вот тут девочка остановилась, подпрыгнула, взобралась на две ветки по стволу вот этого дерева. Ловко взобралась, хотя подошва у неё и плоская, но твёрдая, кору не содрала, но придавила. Она сидела, держась здесь за вот ту ветку, и смотрела на поляну. Ноги съезжали, у неё неудобная обувь.

— Сандалии. — Голова шла кругом. Всё никак не удавалось свинтить с фляги крышку, пальцы скользили, я опустил, наконец, взгляд. Горлышко было плотно заткнуто пробкой.

— Да. Может быть. Она ждала, пока пройдут солдаты, здесь пробежало человек шесть, сапоги одинаковые, ноги только разные. Сидела тихо, как тать, — от этого слова меня передёрнуло, — но не вытерпела, не дождалась последнего. Начала слезать и потом, когда он услышал шорох — обувка у неё не по деревьям лазить, — просто спрыгнула ему на спину, приложив по голове… чем-то. Не пойму. У неё было с собой что?

— Нет. — Я бросил колупать плотно закупоренную флягу, продел кожаную петлю за ремень, чтоб не потерять. — Ничего не было. Все вещи у меня остались. Кроме куртки.

— Если что и было, она забрала это с собой. Она придушила солдата, когда тот упал. Наверняка.

— Что?!

— Да. Думаю, да. Смотри, он упал навзничь, пытался встать, потом вдруг вырвал дёрн вместе с землёй, вскинул руку, дёрн отлетел далеко в сторону, потом рука упала обратно, уже безвольно. Здесь… да. Возможно, шнурком его же плаща. — Я сдёрнул флягу с пояса. Едва не сломав зуб, выдрал затычку, приложился плотно. Глотку припалило яблочным сидром, и это отвлекло меня на миг, позволило прочистить мозги.

— И что?

— Что? Она перевернула его на спину и обчистила! Взяла нож из-за голенища, смотри, здесь нога дёргалась как марионеточная, видно, не сразу вытянула. — Рокти выпрямилась, стряхивая с ладоней жирную землю. — Однако сильна твоя девочка. Управиться с молодым здоровым парнем… Как она выглядела?

— Ростом с тебя, чуть ниже, пожалуй. Круглое лицо, большие голубые глаза, ногти обгрызены, коленка разбита. Егоза. Не из пугливых. Волосы рыжие, яркие, ниже плеч.

— Не человек это, Никита. Ктран. Как я.

— Это ребёнок, Рокти. — Я вспомнил пожатие маленькой руки, прикосновения, смех, — клянусь, это ребёнок. Не девушка, как ты, не женщина. Ребёнок.

— Она не стала убегать, она взобралась на дерево и смотрела, как тебя бьют. Откуда вы пришли? Здесь давно никого не было. — Охотница провела ладонью по свезённой, сочащейся соком ссадине на коре дерева. — Очень давно.

— Она пришла со мной, и я уверен, она не отсюда. Она выглядит, как нормальный ребёнок, как любой человек там, откуда пришёл я.

— Старый мир? И вы действительно вышли из лабиринта? — Рокти целеустремлённо двинулась вперёд, меж деревьев, куда-то в глубь леса, я догнал её. — Знаешь ли ты, что ход был закрыт, а лабиринт действительно проклят? Это место обходят стороной не зря.

Едва ли я смотрел, куда ступаю, просто шёл рядом, боясь упустить слово, едва успевая уворачиваться от ветвей, вырывающихся из рук охотницы.

— В смысле?

— Вы долго плутали?

— Может быть, сутки.

— Мало. Можешь считать, вы прошли по прямой. В лабиринте плутают неделями. И редко кто сохраняет рассудок и память. Не это главное. Ход открыт только тем, у кого есть ключ.

— Ключ? У кого есть ключ?

— Извини. — Она вдруг остановилась, и я замер с нехорошим предчувствием. Рокти стояла, глядя мимо, щурясь, шевеля губами беззвучно, прикидывая что-то про себя. — Но, кажется, ты не сможешь вернуться назад тем же путём. Я вообще не уверена, что ты сможешь вернуться.

Я запоздало оглянулся. Деревья плотно скрыли поляну с глаз.

— Стой! — Нежданно накатила паника.

— Я никуда и не бегу. — Она снова смотрела с насмешкой.

Я почувствовал злость и смущение.

— Девочка провела тебя сквозь. Она сможет и вернуть обратно. Один ты будешь бродить сутками, без надежды выбраться. Хотя бы на поверхность.

— И что же мне делать?

Казалось, она ждала этого вопроса, взяла за руки, заглянула в глаза глубоко, произнесла проникновенно:

— Пойдём в клан! Мы поможем тебе. Пока не поздно. Пойдём!

— Что такое лабиринт?

Монсегюр был осаждён. Почти год крестоносцы стояли под стенами, ночью — освещая узкую долину кострами, днём — ворочаясь неспокойно всей своей десятитысячной массой. Ещё под Рождество предатель провёл христово воинство секретными тропами на восточный хребет. Огромные валуны, выпущенные тяжёлой катапультой, медленно и до умопомрачения легко прошивали ярко-синее небо, играючи крошили каменную кладку. Пятиугольник крепостных стен оседал под размеренным, неспешным обстрелом. Горы гудели умноженным эхом. Девять месяцев держал оборону замок. Всего лишь с сотней воинов, не больше. И едва ли во всём замке осталось свыше сотни Совершенных, когда Бертран Марти решился, наконец, капитулировать.

Глядя с крепостной стены вниз — на хозяйничающих во дворе замка рыцарей в белых плащах с чёрными крестами, — Кламен нервно теребил фибулу. Простая оловянная вещица, украшенная изображением пчелы, всегда вселяла в него уверенность, одно прикосновение к ней поддерживало в самые трудные минуты осады. Сегодня олово казалось особенно холодным, и жар дрожащих в лихорадке рук не мог согреть его.

Они пообещали жизнь… за отречение. Перережь глотку псу — и ступай на все четыре стороны, ты свободен! Добрые католики… Плечи его дёрнулись конвульсивно, он чуть пошатнулся.

Кламен дрожал: то ли от гнева, то ли от холодного, остужающего горячий пот, ветра. Смирить клокотавшее бешенство не удавалось, разум казался как никогда ясным, дух же — смятенным. Будто это ярость сжигает его изнутри, кипит, сотрясая тело грудным кашлем.

Амьель подошёл неслышно сзади, положил руку на плечо, испугав. Кламен прикрыл глаза, перевёл сбившееся было дыхание.

— Тебе хуже? — Друг внимательно вглядывался в лицо, молчал, терпеливо ожидая ответа. Кламен едва собрался с силами, усмехнулся криво.

— Хуже уже не будет. А если холод станет нестерпим, меня согреет огонь аутодафе.

— Не шути так. — Всё же он улыбнулся облегчённо. Мёртвые не шутят, а шутники не спешат умирать. — Нас ждёт комендант. Кажется, для нас найдётся ещё одно, последнее дело, а у тебя ещё будет возможность умереть в бою. — Тронув за рукав, Амьель заспешил вниз по ступеням узкой каменной лестницы.

— Совершенные не держат в руках оружия и не проливают кровь… Я бы лучше взошёл на костёр, — прошептал Кламен еле слышно.

И всё же он развернулся и тяжело зашагал следом.

Это всё уже было. Много лет назад он пришёл в Лангедок — самую богатую и благополучную провинцию Юга — за женщинами и мандолинами. Устав от войн, он хотел нагнать уходящую юность, отдохнуть и телом и душой. Но нашёл отдохновение в ином. Тулуза удивила его. Ни в одном городе на Севере он не видел подобного. Достаточно было ступить в черту крепостных стен. Улицы были необычайно чисты, люди — любезны и улыбчивы. Весь день он бродил по городу, не задерживаясь нигде надолго, но часто останавливаясь, прислушиваясь к разговорам. Кого он только не видел: ремесленники работали прямо во дворах, под ласковым южным солнцем, купцы на базарах вынимали из тюков удивительные по красоте, не всегда ясного предназначения вещи, студиозусы в садах читали толстые фолианты и перезрелые мандарины падали на траву рядом, а на просторных площадях, вымощенных светлым камнем, трубадуры бесплатно демонстрировали своё искусство всем желающим и продавали свитки с мадригалами всем влюблённым. Каждый был одет чисто и ярко. А наряды женщин ослепляли и подчёркивали обнажённость тонких нежно-оливковых рук.

Он навсегда запомнил их танец. В дремавшей таверне, куда он зашёл далеко за полночь, когда понемногу утихла кипучая жизнь города, юная девушка танцевала меж лавок, напевая сама себе песенку на удивительном провансальском наречии. Ножка, обутая в лёгкий башмачок, вздымала облако муаровой ткани, мелькала на миг загорелая лодыжка, и стройный стан гнулся под тяжестью длинных локонов оттенка спелой сливы.

Он присел на скамью у двери и смотрел на танцовщицу до тех пор, пока не уронил голову на руки, усталый. Утром, разбудив, она предложила ему умыться.

Лаис умерла в первые годы после начала Альбигойского крестового похода. Нет, она не пала, пронзённая мечами наёмников Симона де Монфора, но каждый день, выходя на дворцовую площадь послушать новости, она возвращалась домой погрустневшая. Кожа её стала прозрачной, словно промасленный пергамент, и сухой, как осенний лист, вялые пальцы нехотя надламывали хлеб и не доносили до рта — рука падала на стол, и так Лаис долго сидела, глядя в распахнутое окно на изрядно опустевшую улицу. Она умерла, потеряв жажду жить.

А Кламен, приняв Слово, встал на защиту Совершенных. Тридцать лет назад он выехал из Тулузы на Север, к границам Франции, чтобы повернуть крестоносцев назад. Он провёл много времени, наблюдая за общинами: пил и ел рядом с ними, спал под одной попоной, сражался плечом к плечу и повторял про себя их тихие молитвы — пока не вступил в общину сам, как Верующий. Жизнь, простая и праведная, привлекала его. В той праведности было много ума и правды и ни капли — лицемерия.

Хотя долг обязывал его по-прежнему держать в руках меч, желание проливать кровь вспыхивало всё реже, всё чаще его посещало сострадание. В сердце своём он стремился стать Совершенным, но понимал, что как воин принесёт больше пользы. Он начал много читать, и не только Библию — её он знал и раньше. Он жалел об одном — слишком поздно узнал он этих людей, к которым принадлежала и которым так сострадала его любимая. Порой ему страстно хотелось вернуть тот умиротворённый, живой покой, что увидел он в первый свой день в Тулузе.

Тулуза давно уже осталась позади. Отступая под натиском крестоносцев, Совершенные сдавали город за городом. Этот поход был приравнен папой к походам в Святую землю, и многие примыкали к отрядам де Монфора не ради того, чтоб искоренить ересь, но со слабо скрываемым стремлением избежать долговой тюрьмы. Такие не стеснялись грабежа и убийства и — в отличие от рыцарей ордена — не слишком заботились о благочестии и вере. Именно они устроили страшную трёхдневную резню в Безье. Совершенные же ни за что не стали бы убивать.

Когда Кламен ступил в пределы крепостных стен столицы Лангедока во второй раз, произошедшие перемены поразили его до потери речи. Он ходил по улицам, заглядывая во дворы. Старухи, закутанные в чёрное, бродили у разрушенных, полусожженных домов, вороша брошенный хозяевами хлам. Дети, обносившиеся и немытые, мелькали серой тенью и прятались в развалинах, сверкая оттуда большими голодными глазами. От мандариновых садов остались куцые пни. К своим людям он вернулся далеко за полночь. Его ждали попона и ломоть чёрного хлеба. Развернувшись, он ушёл прочь — и до рассвета оплакивал город, в котором был счастлив когда-то.

Но и это было давно. Монсегюр стал последним прибежищем последних Совершенных. И Монсегюр пал. Они держались, сколько могли: нужно было дать коменданту возможность вывезти сокровища Совершенных. Книги и свитки. Выводить людей было некуда. Каждый знал, чем всё кончится.

Комендант Арно Роже де Мирпуа ждал лишь вестей от каравана, ушедшего горными тропами в тайные убежища. Когда почтовый голубь закружился над двором замка, невольный вздох облегчения вырвался у многих. Люди устали сражаться, и завтра они готовились взойти на костёр. Двести шестьдесят один человек: мужчины, женщины, старики и дети. Кламен не мог смирить ярость. Чем ближе подходили они к башне, тем сильнее клокотало в груди. Битва была проиграна. Чего Арно хотел от них? Как весь его воинский опыт сможет помочь Монсегюру?

Кламен сам не заметил, как развернулись его плечи, прояснился затуманенный неотвязной болью взгляд, рука крепче сжала едва тёплое олово фибулы. Под своды башни он вошёл твёрдой походкой, почти нагнав Амьеля.

Слова епископа заставили его упасть на колени.

— Сегодня ты станешь Совершенным, Кламен.

Не в силах поверить, он поднял взгляд и сцепил молитвенно пальцы. Слёзы выступили на его глазах.

К епископу подошёл Арно Роже, его ослабленные голодом руки дрожали под тяжестью огромного кованого ларя.

Глава 4

— Что было в том ларце? Грааль?

— В Далионе говорят, что Грааль. — Рокти остановилась, взгляд блуждал по густому перелеску, она чуть склонила голову. — То, что Совершенные не могли отдать никому. Кламен стал Совершенным, потому что жизнь его — как жизнь воина — завершилась. Он стал Хранителем. Он и ещё трое. Амьель и Гюго погибли при входе в катакомбы, они защищали Кламена и Экара, дали им время скрыться. Говорят, Экар был учёным мужем, воином и могущественным колдуном. Он должен был сопровождать Хранителя и реликвию. Гномы вручили Кламену Ключ, чтобы тот смог открыть переход и перенести реликвию из древнего мира сюда, в Новый Эрин. Экар не сумел защитить их. И Ключ, и реликвия — всё было утеряно.

— Кажется, я видел картинки в лабиринте…

— Видел?! Ух ты! — Рокти вскинула голову. — А правда, будто в подземелье стены — говорят?

— Можно сказать и так.

Ответ её удовлетворил. Отвернувшись, она шагнула чуть в сторону, произнесла громко, обращаясь к ежевичным зарослям:

— Хорошо! Я тебя не вижу, ты отлично спрятался, молодец. А теперь выходи, я спешу в клан и не могу играть с тобой сегодня.

Кусты не дрогнули. Зато за спиной мягко, но тяжело что-то приземлилось, заставив меня неуклюже отскочить вперёд и в сторону. Я попытался обернуться, отскакивая, споткнулся и чуть не упал.

Рокти, улыбаясь, шагнула к появившемуся маленькому и грузному парню. Его жёлтые, редкие и мягкие, как цыплячий пух, волосы облачком опускались на загорелое лицо, сквозь мелко вьющиеся кольца смотрел бледно-голубой прямой взгляд. Парень тоже сделал шаг, поймал Рокти в медвежьи объятия, засмеялся гулко, как в колодец.

— Не видишь! Не видишь! — Огромные тяжёлые лапы легко похлопали Рокти по спине, парень осторожно отстранился, поглядел с улыбкой, спросил с надеждой: — Я провожу?

— Тебе нельзя, — Рокти пятернёй зачесала падающий на глаза жёлтый пух, открылся широкий покатый лоб, — дождись, пока тебя сменят, и приходи ко мне, познакомишься с Никитой.

— Тот чужак? — Парень впервые глянул в мою сторону. Я почувствовал себя неуютно под пристальным взглядом.

— Его зовут Никита?

Я пожалел, что не видел лица Рокти, когда она говорила это. Она не ответила «да». Но и «нет» она не сказала тоже. Она просто ушла от ответа. Я не стал бы гадать о своём будущем, сейчас оно зависело от девчонки, которая не уверена даже, друг ли я ей. Мне стало горько, до привкуса желчи, захотелось сплюнуть с досады. А Рокти обернулась, как ни в чём не бывало, и представила звонко:

— Мой друг Ясень!

Я кивнул сдержанно. Тот тяжко вздохнул, руки повисли безвольно, сразу став как будто лишними.

— Ну, иди, — он по-прежнему говорил только с Рокти, — а вечером жди обязательно, в гости, да, — он развернулся и зашагал в чащу, нарочито шумно задевая ногами низко нависающие ветви кустов.

— Друг твой, да?

— Друг, с детства. — Рокти почувствовала моё состояние, уловила иронию и толкнула в спину, кажется, обидевшись. — Идём уже. Недолго осталось идти-то. И не беспокойся. Никто тебя тут не тронет, ты пришёл безоружным.

Меня это порадовало. Пока мы шли под редеющими, отступающими сводами крон к большому посёлку на одном из берегов лесной реки, я пытался унять непрошеную досаду. Представлял себе собственную реакцию на странного незваного пришельца из непонятных земель. Но, сознавая разумность, даже необходимость такого к себе отношения, испытывал чуть ли не обиду. И потому, чем ближе подходили мы к приземистым, светлого дерева срубам, тем неприветливее казались мне пустые, заросшие высокой, ни разу не кошеной травой, проулки. Посёлок казался заброшенным, поражал абсолютной пустотой. Ветер гнал ровную зелёную волну меж простенков. Рокти уверенно шла к ближайшему срубу. Я замедлял шаг, оглядываясь. Не было ни оград, ни завалинок, ни окон. Над крышами, устланными тёмно-зелёным, не сохнущим лапником, поднималось едва различимое марево — за плотно закрытыми широкими дверьми кто-то жил и готовил пищу. Это не успокоило меня.

— Почему здесь так пусто?

— Потому что это посёлок клана. — Сочтя объяснение достаточным, Рокти взбежала на крыльцо, стукнула раз кулаком по двери, и та распахнулась, скользнула настежь легко, и открылась просторная светлая комната, полная снующего хлопотливо народу.

И сразу от сердца отлегло, на душе стало спокойнее и тише. Меня будто толкнуло под низкие своды, я в три шага взбежал на крыльцо, дрогнув, переступил порог и огляделся. Рокти закрыла дверь, опустила деревянный засов.

Конечно, я задевал макушкой потолок. И всё же комната казалась просторной, может быть, за счёт того, что в ней вовсе не было обстановки, а стены — округлые, не смыкающиеся острыми углами стены на всю площадь сруба, — источали свет и тепло. Косой луч падал на усыпанный жёлтенькой стружкой пол и сквозь круглое отверстие в крыше. Спешившие мимо ктраны едва замечали нас. Невысокие, с детски мягкими чертами, они выныривали из ходов, круто ведущих из комнаты куда-то вниз, пересекали деловито косой столб света и скрывались в других таких же ходах. По всему периметру стены комнаты были испещрены аккуратными норками.

— Иди уж. — Толчок в спину заставил меня вздрогнуть. Рокти потянула за локоть. — Сюда. — И мы нырнули вниз по едва наклонной плоскости.

Ходы ветвились сложно; коридоры, освещённые светом стен, то опускались вниз, то уходили вверх, но, кажется, были расположены не слишком глубоко. По сути, дом представлял собой своеобразную развязку множества туннелей, потому и был так оживлён, на самом же деле в коридорах редко попадались другие ктраны. В одеждах самых разных покроев, но все спокойных цветов летнего леса, они сдержанно кивали и спешили пройти мимо. Едва ли я был удостоен хоть пары любопытствующих взглядов. Их сдержанность или равнодушие помогли мне несколько расслабиться: признаться, я опасался нездорового интереса.

Пока мы шли, я не видел лестниц, и потому несколько удивился, когда одно из ответвлений вдруг завело нас в тупик, оканчивавшийся скрученными винтом ступенями.

— Давай наверх. — Вот тут мне уже пришлось пригнуться.

Мы скоро миновали с десяток пролётов и вышли на открытую площадку в кроне дерева — высоко над уровнем земли.

Ни на минуту не усомнившись в том, что площадка сотворена искусственно — настолько ровной и правильной по форме она была, — я, однако, нигде не заметил следов рубанка. Ноги ступали по живому, покрытому толстой корой дереву, а не по досочным спилам. Три мощные ветви расходились от центра в стороны, а густые переплетения молодой поросли скрывали площадку от посторонних глаз.

Сидя на одной ветке, облокотившись о другую и раскачивая ногой третью, ктран рисовал что-то, расположив лист на сгибе колена. Длинные каштановые волосы падали на лицо, он принимался было насвистывать, но замолкал вскоре, сосредоточенный.

Рокти хмыкнула тихо. Ктран кинул взгляд из-под набегающих на глаза прядей. Зелёный и цепкий. Наверное, они с Рокти были погодки. Он казался чуть старше, но в остальном был точной её копией.

— Это тот самый чужак, Лист. — Меня вновь передёрнуло от этого слова. — Его зовут Никита. Отведи его в дом. Пусть отдохнёт и переоденется в чистое. Старейшие захотят увидеть его на закате.

— Всё бегаешь по поручениям совета? Сама и отведи, я не вызывался быть у Старейших на побегушках. — Он вновь склонился над рисунком.

— Лист, — Рокти не сменила тона, видно, такие пререкания были ей не в новость, — во-первых, ты очень этим мне поможешь, я не хотела бы откладывать разговор на завтра, а во-вторых, к нам вечером придёт Ясень.

— О! Ясень и так таскается к нам через день. Если он не отстанет от тебя, пока ты не выйдешь замуж, его визиты придётся терпеть о-о-очень долго!

— Ну, всё! — А вот теперь она, кажется, разозлилась. — Я ухожу, слышишь? — И она скользнула в провал винтовой лестницы, мигом скрывшись с глаз.

Я обернулся. Ктран рисовал всё так же: рука летала над листом, не касаясь его, штрихи ложились широко и рвано.

— Подожди, — бросил он, чувствуя мой взгляд.

Я несмело пошёл к краю. Нельзя было сказать, чтоб я боялся высоты, но дерево раскачивалось едва ощутимо и тем существенно отличалось от привычных мне скал. При первой же возможности я уцепился за ветку и оглядывал окрестности уже крепко держась.

Лес волнами простирался во все стороны, на сколько хватал глаз. Чуть впереди и справа угадывалась свободная просека тракта… или, может быть, реки: слишком уж круто были заложены петли. Можно было угадать несколько просторных полян поблизости — готов был поклясться, там стояли дома-входы.

Солнце шло на закат. Второй день… Или третий? Я испугался вдруг, хлопнул себя по отсутствовавшим карманам отсутствовавшей куртки, запоздало вспомнил, что блокнот достался Вадимиру. Поднялась досада, погасившая панику. Блокнот мне нравился. В память о нём в заднем кармане джинсов завалялся огрызок карандаша. Я сосредоточился и сосчитал: вечер третьего дня — не много, казалось бы…

— Так ты идёшь? — Художник стоял у отверстия в полу и смотрел заинтересованно, моя пантомима его заинтриговала. Рисунок, свёрнутый в трубочку, едва заметно стукал о бедро — ктран проявлял нетерпение.

— Да, конечно.

Обратно я шагнул уже уверенно, ни за что не держась. Лист пропустил меня вперёд, сам скользнул следом, дальше мы шли бок о бок, благо коридор был широк, а навстречу нам никто не попадался.

— Рокти — твоя сестра?

— Мы двойняшки, — Лист шагнул чуть шире, ушёл вперёд. То ли показывать дорогу на поворотах, то ли избегал разговора.

— Совет — это совет Старейших? — Я не отставал.

— Конечно. — Снова заинтересованный взгляд искоса. — Другого совета нет. И прибавь шагу, до заката осталось не так уж много времени.

Думаю, я верно расценил это предложение и заткнулся. Миновав ещё пару поворотов, мы снова зашли в тупик, который на сей раз оканчивался дверью. Незапертая, она легко открылась с одного толчка и, перешагнув порог, Лист сделал широкий приглашающий жест, усмехнулся криво:

— Добро пожаловать! Коль скоро сестрица задалась целью проникнуть в совет, я полагаю, ты — первый из длинной череды незваных гостей. А значит, достоин особого приёма.

— Очень любезно. — Сарказм не помешал мне воспользоваться приглашением. Признаться, я думал только о том, где бы мне преклонить голову или на худой конец — присесть.

Лист не предоставил мне такой возможности. Я не успел ещё окинуть взглядом просторной комнаты всё с теми же скруглёнными углами, овального стола и дюжины полукресел по центру, когда Лист потянул меня куда-то в сторону, мы снова нырнули в короткий теперь уже проход и очутились в комнате поменьше, стены который были закрыты полками, а пол заставлен тяжёлыми с виду ларями. Лист открыл один, вынул рыжую плотную куртку из грубо выделанной замши — я надел её, и рукава оказались коротки. Из другого сундучка он выудил щётку с жёсткой щетиной и деревянную расчёску с редкими зубьями, пару склянок и маленькую коробочку, перекинул через плечо отрез материи.

— Идём, полью тебе на руки. — Он толкнул меня в спину, направляя к другому ходу, и мы очутились в маленькой кухоньке. В ней не было очага, но обилие посуды наводило на мысль о еде. Я сглотнул. Очередной ход вёл из кухни в центральную комнату.

Лист указал на медный таз на слишком низкой для моего роста тумбочке, открыл коробочку, поставил рядом. Взял глиняный кувшин и, сняв крышку с бочки, зачерпнул воды.

В коробочке лежал желтоватый порошок. Я набрал горстку. Плотно спрессованный и мелкий, он и не думал разлетаться, прилип к пальцам. Вода из кувшина полилась на руки, и на ладонях запенилось. Я принялся спешно мыть руки, рискнул и мазанул мокрым и скользким по лицу, шее — свежие порезы ожгло болью, хватанул воды за воротник, но зато почувствовал себя много лучше.

Слив воду, Лист принялся сочинять ужин: достал из-под длинных столов корзины, набрал овощей, в туесках нашлись бобы и крупа, бочка с водой не закрывалась и, похоже, была бездонна. Я черпнул ещё, кое-как вымыл голову, расчесался, взялся чистить жёсткой щёткой джинсы и кроссовки. Куртка в плечах была узка и стесняла движения, я снял её, отнёс обратно и положил в ларь. Лист хмыкнул и нагрузил меня работой — я сел чистить то, что на наших базарах называют синенькими, а по науке, кажется, баклажанами. Беседа была сведена к коротким репликам «подай-принеси».

Примерно через полчаса появилась Рокти. Мы уже заполнили полуфабрикатом три некрупных котелка, и мне было страшно интересно, что же станет с ними дальше. Но, едва взглянув в лицо охотницы, я потянулся вытереть руки, — Рокти была чем-то сильно раздосадована, она не зашла в кухоньку, крикнула с порога:

— Скорей! — и тут же скрылась.

Я бросился следом, едва догнал уже в коридоре.

— Что стряслось? — Она не сочла нужным ответить, и я затылком почувствовал жар обиды.

Отстав чуть, я следовал за ней молча. А она всё прибавляла шагу, и скоро мы уже едва не бежали. Когда она резко сбавила темп, я понял, что мы пришли, и оглядел себя бегло. Мокрые волосы, исцарапанная рожа, грязные джинсы и размокшие, потерявшие форму кроссовки. Не знаю, на что я рассчитывал, но порог следующей комнаты я переступил, расправив плечи, вскинув подбородок и глядя прямо перед собой.

Я ожидал старой голливудской декорации с просторной залой и старцами в белых одеждах по периметру, но ничего подобного не увидел. В комнате ничуть не больше размерами, чем та, куда привёл меня Лист, суетилась масса народу. Склонившись над маленькими круглыми столиками голова к голове, одни обсуждали что-то, другие писали, третьи читали длинные свитки.

Рокти уверенно обошла две такие группы и заняла свободное место у третьей, я сел рядом. Без подлокотников, но с высокой спинкой, кресло вынудило меня взгромоздить руки на стол, и вся моя напускная уверенность будто просочилась в песок.

— Никита? — Он, бесспорно, был много старше Рокти, седина проблескивала на висках. Открытый взгляд успокаивал и не отпускал, я едва видел, кто ещё сидел рядом.

— Да.

— Я хотел бы услышать ответы на некоторые возникшие у совета вопросы. Можешь обращаться ко мне «Старейший». — Я кивнул, кажется, несколько нервно. — Успокойся. — Он взял меня за руку, заставив расцепить сплетённые крепко пальцы. Я вздрогнул, но тут же расслабился. — Та девочка, ребёнок, расскажи нам, как вы встретились, как она выглядела, что говорила. Всё, что вспомнишь, и не страшно, если ты забудешь какие-то мелочи, мы понимаем, ты устал.

И я заговорил. Сбиваясь и путаясь сперва и всё увереннее — дальше. Скоро я видел её будто перед собой — рыжее солнце в волосах, ясная улыбка, ладошки, прячущие задорный смех, — и сердце невольно сжималось в тревоге. Росток сомнения, проклюнувшийся было у избушки, был выполот с корнем. Чем дольше я говорил, тем жарче разгоралось желание действовать, одна мысль о том, что я покинул тракт, углубился так далеко в лес, не начал немедленно поиски, жгла. Я не окончил ещё, когда ктран вдруг выпустил мою руку.

— Ты бредишь, Рокти. Он не мог ошибиться. Это ребёнок. Обыкновенный человеческий ребёнок.

— Да послушайте же меня! Я видела следы!

— Нет. Это ты послушай меня, Рокот. — И она замолчала, разом, сжавшись в комок, будто от окрика. — Ты — лучший следопыт клана. Но, чтобы быть членом совета, этого недостаточно. Совет примет решение в строгом соответствии с обычаями народа ктранов. — Последнюю фразу он произнёс тоном ровным и официальным, не позволяющим остаться за столом хоть на минуту дольше.

— Что будет со мной? — Я всё же не мог уйти так.

— Что будет? — Ктран казался озадаченным. — Да ничего. Отдохни немного, клан дарует тебе имя гостя, потом мы не станем задерживать тебя.

— Благодарю.

Рокти казалась раздосадованной, молчала весь путь обратно, хмурилась и хмыкала неразборчиво под нос. Я тоже молчал, тоска перехлёстывала грудь, не отпускало ощущение стремительно утекающего времени. Я должен был начать поиски и не мог приступить к ним немедленно. Закат затухал над лесом, наступающая ночь не давала надежды на успех, а измотанный организм требовал сна.

За овальным столом нас ждали уже. Лист развлекался компанией сумрачного Ясеня: глядел, ухмыляясь, как тот ковыряет ложкой овощное рагу. От глиняных горшочков шёл пар.

— О! — Лист вскочил на ноги, едва открылась дверь, Ясень поднял взгляд, но улыбка его погасла, когда он увидел выражение лица Рокти. — Наконец-то. Я, признаться, устал ждать. Что? — Лист прошёл на кухню и вернулся с парой новых горшочков, мы сели. — Совет опять не прислушался к твоим словам, Рокот?

— Ты! — Рокти вдруг обернулась ко мне требовательно. — Скажи мне ты, ты был там и видел всё, разве мог ребёнок вести себя так, как повела себя эта… девочка?

Я отложил ложку, которую взял было. Посмотрел в яростные зелёные глаза, ответил честно:

— Рокти, это был ребёнок. Я знал это, даже соглашаясь с тобой. Да, я видел следы, они не сказали мне ничего, я не следопыт. И завтра, едва рассветёт, я отправлюсь искать девочку, кем бы она ни была.

— Я тоже пойду! — Признаться, я был удивлён. — Уверена, мы должны найти её. И, если я была права… совет пожалеет.

Хохот Листа заглушил робкие возражения Ясеня:

— Рокти, нехорошо угрожать совету. Ты не должна делать так, не ходи, пусть чужак ищет сам. — Он пытался схватить её за руки, умоляюще ловил взгляд.

Она глядела только на меня, будто я был источником всех её бед, и, едва почувствовав руку Ясеня на запястье, вскочила, отступив на шаг.

— Что он найдёт сам? Он же не следопыт!

Её смех лишил меня последних иллюзий. Наша взаимная симпатия мне привиделась. Если Рокти и станет помогать, то лишь из своих политических соображений. Я отодвинул горшочек, поднялся.

— Спасибо за гостеприимство, кров и стол, так сказать. Где я могу лечь поспать?

— Идём, покажу, — Лист стал вдруг серьёзен. Куда делась ирония? Обернувшись к Ясеню произнёс тихо: — Извини, друг. Не вышло посидеть сегодня. К себе пойдёшь или у нас останешься?

— Останусь, — буркнул Ясень, огладил колено, покосился на остатки в горшочке и взялся решительно за ложку.

Лист пожал плечами, прошёл и толкнул одну из дверок по периметру. Оглянулся выжидающе. Я посмотрел на Рокти. Та стояла, поджав губы, глядя мимо и вглубь. «К чёрту!» — решил я и быстро пересёк комнату, перешагнул порог.

Зелёный полумрак успокаивал, воздух был свеж и призрачно ароматен. Я привык уже к умиротворяющему, медовому свету деревянных стен подземного посёлка. Здесь стены были сплошь увиты плющом. Выступ, служивший кроватью, оказался для меня слишком короток, но достаточно широк, чтоб свернуться калачиком: в изножье стоял сундук. Я вздохнул невольно, захотелось упасть и отключиться немедленно. Я шагнул к лежаку, стягивая косоворотку. Сзади хлопнула дверь, погрузив комнату в малахитовую темень. Щелчок пальцев. Я обернулся — Лист стоял у входа, пара светляков вилась рядом, он щёлкнул пальцами ещё раз, и ещё пара поднялась от стены, полетела на звук.

— Они просыпаются от резких звуков. Не буди их без надобности, они тускнеют бодрствуя. А я, признаться, давно не открывал спальни солнцу. К нам заходит только Ясень, да и тот остаётся редко. — Рокти тяготится им, хоть и жалеет.

Он замолк — стоял у входа, скрестив руки, светляки и впрямь быстро тускнели, и под тенью падающих на глаза волос нельзя было различить выражения лица.

— Ты… ты присмотри за сестрой. Ясень защитит её от любой опасности, только от глупости её собственной не сможет. Сделаешь?

— Да уж постараюсь. — Он кивнул, развернулся. — Подожди, — остановил его я. Он вновь опёрся о гладкий окоём дверного хода. — Рокти… чего она хочет?

— Рожна! — Я почти увидел вернувшуюся во взгляд иронию. — Совет ей покоя не даёт. У нас как? Всё семейственно. Не пробьётся Рокот в совет — придётся весь век по-над Рьянкой-рекой вековать, а тут ведь всего семь кланов, в лесу Октранском. И жизнь — везде одинаковая… скучная жизнь, прямо скажу. — Он повесил голову раздумчиво. — А Старейшие по свету ездят, в столицах бывают, и хоть редко кто, а можно и с караваном за дикие земли уйти, в Накан, чудес повидать.

— Поня-а-атно. — Я вспомнил собственную девушку, мечтавшую о великой моей столичной будущности и никак не ожидавшую долгих командировок в провинциальную глушь. Усмехнулся невесело.

— Ясень её сильно смущает, — продолжил вдруг Лист, и я насторожился. — Не пара он ей, понимаешь? И она его не любит, вовсе не любит. Только увалень этот — сам не гам и другим не дам — кое-кому из женихов бока наломал уже. Боятся все Ясеня. Уедет Рокот из нашего леса — глядишь, и успокоится, найдёт себе по нраву кого-нибудь.

Он снова замолчал, и я сидел, не зная, что ответить. Светляки совсем затухли и едва различимыми фосфорными пятнышками опустились на стены. Наконец Лист хмыкнул, толкнул створку. Свет не ударил по глазам, как бывает обычно, он был мягкий, медвяной. В комнате уже никого не осталось, стол остался неприбранным.

— Ты голодный небось? — Лист прошёл, взял мой горшочек. — Остыло уж всё, погреть?

— Оставь. — Я тоже вышел из спальни, подцепил пальцами кусок баклажана. Распробовав, решил, что голод — не тётка, и я действительно обойдусь холодным. — Где вы еду готовите, кстати? — Второй кусок последовал за первым. — Я очага не видел.

— Тю на тебя! Как не видел, когда рядом стоял? Покажу сейчас, пойдём! — Лист устремился на кухню. Я поспешил следом.

— Смотри, — Лист присел на корточки у низенького шкафчика — деревянная дверца его была украшена густым переплетением, напоминающим переплетение корней, только светлым, того же оттенка, что и стены. — Это очаг, сердце дома.

Он дотронулся до узловатой поверхности, и та вдруг ожила, зашевелилась, открылось окошечко в центре и дохнуло жаром. Я отшатнулся. Лист, спеша и морщась, сунул горшочек внутрь.

— И всё. Подождём чуток только, прихватом вытащим.

Я сидел, пялясь на медленно затягивавшееся оконце. В мареве жара видел янтарно-красное дерево, но ни одного язычка пламени не плясало внутри. Подумав, оглядел очаг со всех сторон. Он казался только созданным руками мастера. На самом деле, как и смотровая площадка на вершине дерева, он был ровен и гладок и составлял единое целое с домом.

— Лист. Что это, Лист?

Он засмеялся моему удивлению.

— Говорю ж — очаг, сердце дома. В каждом посёлке — домов по двадцать-тридцать, а то и полсотни бывает, если земля позволяет да вода близко. Каждый дом — это ядро, ствол и ветви. Очаг — ядро, комнаты — ствол, переходы — ветви. Сплетутся два дома ветвями, и вот тебе уже посёлок.

— А дерево? Площадка на дереве — это что? И дом… — Я никак не мог справиться с изумлением, если я ждал чудес, то явно не таких.

— Все деревья растут. Дом — это дерево. Только растёт он во всех направлениях и очень податлив. — Лист глядел с улыбкой. — Неужто и впрямь не знаешь?

— Не знаю, Лист. У нас нет такого.

— Ну, скажем, видит мастер росток дома, — Лист надел толстую серую рукавицу, присел и снова провёл по переплетениям неодетой рукой, — находит ядро в земле, стволик маленький, веточек пара всего, и начинает, — рука в рукавице достала из отворившегося очага мой ужин. Лист поставил горшочек на пол, взял две ложки и снова присел на корточки, протянул одну мне, второй зацепил немного рагу, — начинает работу.

Я машинально ткнул ложкой в дымящееся, понял, что горячо, принялся дуть тихонько. Лист жевал, обжигаясь.

— Там обрежет, там привьёт, скобы ставить начнёт… направляющие. До десяти лет опытный мастер дом выращивает. Потом уж легче — когда первые семьи заселятся. Можно и подмастерьев к делу допустить, изнутри всё растить легче, — он зацепил вторую ложку.

— А ваша? — Я отправил порцию в рот. — Что ваша семья? Вы ж не вдвоём здесь живёте?

Лист отложил вдруг ложку, дожевал спешно, поднялся. Я понял, что сморозил глупость.

— Вдвоём… Бывай. До завтра. — И ушёл. Только дверью в спальню хлопнул.

Я поразмыслил и коснулся узорчатой вязи сам. Под пальцами так живо вздрогнуло, что я отдёрнул руку, испугавшись. Маленькое окошечко медленно открылось и медленно же затянулось.

Я взял горшочек и пошёл к себе. Почти автоматически прищёлкнул пальцами на входе, приманивая светляков. Вяло и уже разморенно присел, доел всё дочиста. Мыслей не было, были какие-то соображения, обрывочные и неясные. Не рискнув ставить горшочек на сундук — столкну ещё ногами ночью, — задвинул его подальше к стеночке и опустился на покрывавший постель плющ. Жёсткая зелень кольнула было кожу с непривычки, но я был слишком измотан, чтоб беспокоиться об этом, и сразу уснул.

Глава 5

Меня разбудил играющий на лице свет. Я завозился, пытаясь укрыться от солнечных бликов, но вскоре понял, что не могу спрятаться. Хоть я и не замёрз без одеяла за ночь, ветерок казался свежим и бодрил. Я приподнялся на локте, щурясь, и понял, почему свежесть эта ощущалась лишь на лице — плющ упал длинными, густо усеянными мелкими листиками, плетьми прямо на постель и укрывал меня всю ночь. Свет сочился сверху. Запрокинув голову и прикрыв один глаз — размытый полумрак раннего утра казался нестерпимо ярким, — я увидел, что теперь в потолке комнаты образовалось отверстие. Тёмно-зелёная листва там влажно поблёскивала от росы. Над головой завозилось, мелькнула нога в замшевом сапожке, и меня обдало каскадом брызг. Я вскочил на кровати.

— Доброе утро! — Рокти звонко смеялась где-то наверху. Как будто забыла все вчерашние неприятности.

— Доброе, доброе, — проворчал я, выпутываясь из длинных лоз.

— Давай быстрей сюда! Солнце уже час как взошло. — И мне, едва не на голову, спустилась тонкая и прочная верёвка.

— Погоди, обуться дай. — Я завозился со шнурками, кинул взгляд на оставленный в углу горшочек. Глиняный бок едва угадывался за плотным переплетением стеблей. — Рокти, у меня посуда тут, прибрать, может? Её плющ оплёл.

— Оставь, горшок до вечера сам на полку вернётся.

Я встал, помахал руками, разминаясь. Лезть по верёвке не хотелось, но я ухватился повыше, подпрыгнул. Меня тут же потянуло наверх, и я едва не врезался в край потолочного оконца. Тонкий материал скользнул по ладоням, обжигая, я выпустил убегающую змею из рук, вцепился в мокрый плющ, подтянулся, вылезая наружу. Ясень поддержал меня под локоть, помогая.

Когда я поднялся, наконец, на ноги — насквозь мокрый и крепко пропахший терпким духом тёмно-зелёной листвы, — Ясень протянул мне широкую замшевую куртку, видно, со своего плеча да пару перчаток. Я поблагодарил его, но тот развернулся и затопал к стоящим поодаль лошадям. Рокти, сидя верхом на рыжей кобылке, наматывала верёвку на локоть, глядела дерзко и вызывающе. Ясень, ухватившись обеими руками за луку, грузно перевалился в седло. Серый в яблоках конь переступил с ноги на ногу. Я с ужасом уставился на третьего — гнедого жеребца.

Натягивая куртку, я изучал предоставленное в моё полное распоряжение транспортное средство. Гнедой стоял спокойно, чуть поводил ушами, раздувал ноздри, вдыхая прохладный утренний воздух. Три шага, растянутые мной до минуты, кончились. Почти не поворачивая головы, конь следил, как я зашёл сбоку — ладонь, не касаясь, прошлась вдоль крупа, — покрепче обхватил луку и, опершись ногой о стремя, в одно медленное и осторожное движение поднялся в седло.

— Никогда не ездил верхом, да? — Рокти широко улыбалась. Я едва оторвал взгляд от лошадиной спины. Узда лежала в руках, как дохлый уж.

— Расслабься, спину прямо… да расслабься же! — Она захохотала, укрыв лицо в ладони.

Ясень глядел хмуро, ситуация не забавляла его, я даже почувствовал что-то вроде признательности.

— Мы пойдём шагом, — Рокти едва успокоилась, прыскала в ладошку, — просто сиди прямо и держи равновесие. Опусти каблук… каблук опусти! Запомни, пятками ты посылаешь лошадь вперёд, а поводьями — сдерживаешь…

Мы тихо тронулись сперва через поляну, потом — под низкие своды ветвей над лесной тропинкой. Рокти, чью непринуждённую грацию опытной наездницы подчёркивала моя неуклюжесть, поглядывала на меня, игриво усмехаясь. Она непрестанно подшучивала надо мной и лишь иногда перемежала свои едкие замечания довольно дельными советами. Мне казалось даже, что я неплохо держусь в седле, и лишь суровый взгляд Ясеня, замыкавшего нашу процессию, отрезвлял.

Вороная кобылка Рокти по кличке Рыжая характером очень походила на свою хозяйку. Игривая, буйная, нетерпеливая, чувствуя свою силу, она шаловливо взбрыкивала, храпела и дико поводила очами, ища выхода своей энергии. Сумрак — конь, доставшийся мне, — был сдержаннее, спокойней. Серый, Ясень так и называл его — Серый, казалось, готов был к любой работе — идти ли под седлом, или впрячься в телегу. Никуда не торопясь, пустив коней неспешным шагом, мы медленно, но верно продвигались вперёд.

Вскоре лес вокруг наполнился неярким светом ещё скрытого за деревьями солнца. Я искал знакомые ориентиры, надеясь ещё раз увидеть избушку и дверь, ведущую домой, ждал, когда же появится поляна. Рокти почувствовала моё беспокойство. Даже не обернувшись, тропа была слишком узкой, чтобы лошади могли идти рядом, бросила:

— Ты зря надеешься. Ночью я попросила братьев разведать дорогу, они взяли след, а мы идём за ними.

Я сник. Только услышав это, понял, как же хотелось мне вернуться. Уставившись в мерно покачивающуюся спину Рокти, я пытался убедить себя, что ничуть не жалею.

Часа через два, когда складки на джинсах начали ощутимо натирать бёдра, лес поредел, и мы вышли на очередную поляну. Там нас ждали двое. Высокий и крепкий, будто ствол векового дуба, человек и волк, массивный дикий зверь, стоящий рядом. Они оба не шевельнулись, пока мы не приблизились. Рокти натянула поводья, только оказавшись рядом, и я последовал её примеру. Молодой человек смотрел на меня светло-зелёными глазами и усмехался.

— Это чужак? Сирроу был прав: он не боится, — и кивнул куда-то мне за спину. Я обернулся и увидел, что Ясень остался под сводами леса, не сойдя с тропы, не ступив на поляну.

Рокти отмахнулась. Сразу перешла к делу:

— Она была здесь? Давно?

— Нагоните к ночи, сейчас она на пути в Торжок.

— Сейчас? — Рокти, проявляя сноровку следопыта, не упускала ни малейшего нюанса, нагнулась в седле, вглядываясь пытливо. — Что она делала раньше?

— О! — Молодой человек улыбнулся лукаво. — Нашла себе провожатого и вернулась в обоз. За ним, — добавил он, кивнув на меня.

Теперь и я, рискуя потерять равновесие и свалиться с коня, нагнулся вперёд.

— Не беспокойся, — молодой человек ответил на невысказанный вопрос, — она хочет быть найденной и будет ждать тебя в Торжке.

Рокти недовольно нахмурилась, попыталась перехватить нить беседы.

— Её ждали здесь?

— Да. — Ответ был немногословен, но Рокти торжествующе обернулась. Я не обратил на это внимания: уж очень был рад, узнав, что девочка жива.

— Верхом?

— Да, верхом. Но это не повод торопиться. Говорю же, она будет ждать. — Он вдруг шагнул ко мне, положил ладонь на круп лошади, его глаза оказались совсем близко, напротив. — Тот брат… волк, что встретился тебе у ручья… когда увидишь его снова, передай: твои братья помнят и ждут тебя в твоём логове. Сделаешь?

— Сделаю… если встречу, конечно. — Растерявшись, я замолчал, но молодой человек улыбнулся ободряюще и вновь обернулся к Рокти. — Иола вызвалась проводить вас, ей по пути. — Он опустил ладонь на голову волка. Иола подняла зеленовато-жёлтые глаза. Где-то далеко за спиной шумно, как кузничный горн, выдохнул Ясень.

Молодой человек отступил, дав понять, что беседа окончена. Волк, не оглядываясь, потрусил дальше, туда, где под зелёными сводами вновь продолжалась тропа. Рокти кивнула, благодаря, тронула кобылку следом. Я не нашёлся что сказать и молча, оглядываясь через плечо, направил коня вперёд. Ясень по широкой дуге обогнул незнакомца. Тот скрестил руки на груди и смеялся беззвучно, запрокидывая лицо к взошедшему над лесом солнцу.

После того как к нашей тройке присоединился волк, Ясень заметно поотстал, теперь я не чувствовал спиной его хмурого взгляда, да и шаги Серого были почти неразличимы. Волчица бежала по лесу то с одной стороны, то с другой, она выныривала из леса то тут, то там и, судя по редкому ворчанию Ясеня, позволяла себе подгонять отстающих. Рокти пришла в доброе расположение духа, она по-прежнему потешалась надо мной, но уже не зло, и я начал было вновь узнавать в ней лесную охотницу. Лес, с утра немолчно трещавший голосами птиц, притих под полуденным солнцем, и потому я услышал мерный перестук копыт да лёгкий, едва различимый перезвон почти одновременно с охотницей.

Она чуть натянула повод. Лошадь послушно встала посреди тропы. Сумрак сделал ещё пару шагов, прежде чем я догадался последовать примеру Рокти. Мы стояли на тропе рядом. Рокти держалась спокойно, непринуждённо и расслабленно. Её правая рука легла на бедро, я скосил взгляд на её пояс с метательными ножами.

Лишь только путники оказались в поле зрения, вся настороженность Рокти пропала. Она широко улыбнулась и глянула на меня с бесовским озорством.

Навстречу нам двигалась старенькая серая лошадка, ведомая под уздцы мальчиком-подростком. На лошадке восседал старец, облачённый в серое рубище из грубой, но добротной ткани. По бокам лошади болтались полные седельные сумки. Дождавшись, пока странная компания поравняется с нами, Рокти, положив руку на сердце и склонив голову, произнесла:

— Долгих лет жизни, отче.

Я поспешил повторить жест. Старец ответил ласковой беззубой улыбкой. Мальчишка отвесил глубокий поклон. Подняв голову, я внимательно оглядел эту парочку. Странное сходство отличало их. Снежно-белая от природы макушка мальчишки и седые волосы старца. Одинаковые, удивительной чистоты и ясности, бирюзовые глаза. Голосом, ещё не утратившим силы и бодрости, старец спросил:

— Моим детям нужна помощь или добрый совет?

Рокти отвечала, сверкая улыбкой:

— Расскажи нам, отец, кто ждёт нас в Торжке?

Старик тихо засмеялся:

— Откуда ж мне знать? В Торжке я не был, иду из Мглистого леса, от твоих сородичей. — Рокти чуть сникла, сразу потеряв интерес. — Хочешь, расскажу, что ждёт тебя, милая?

Рокти недовольно сморщила нос. Ответ на этот вопрос её явно не интересовал.

Мне стало неловко перед стариком, и я постарался загладить смущение вопросом:

— А ты предсказываешь будущее, дедушка?

— Дедушка? — В светло-синих глазах плясали задоринки, сухая старческая ладонь опустилась на светленькую макушку мальчишки. — Ну, пусть будет дедушка. Я вижу судьбу. Судьба — это шёлковая нить в челноке ткача. Надо быть ткачом, чтоб увидеть рисунок на ткани. А я — всего лишь нить осевая.

Я молчал, предчувствуя продолжение. Сзади послышались шаги Серого и невнятное бормотание Ясеня. Старик тихо гладил белые волосы мальчика. Рокти откровенно скучала.

— Смотри вокруг. Осознай себя частью рисунка и тоже сможешь увидеть.

Ясень нагнал нас, наконец. Перестук копыт смолк, но сзади всё равно слышалась неясная возня. Я слишком внимательно слушал старика, поэтому не обернулся. — Чем больше нитей, тем хитрей узор.

Старик замолк, и я понял, что он сказал всё, что хотел. Ясень тоже сообразил это и попросил:

— Мне, отче! Предскажи судьбу мне!

Просьба вывела старика из задумчивости. Он поднял поникшую было голову, вновь улыбаясь.

— Ну, молодец, твоя судьба светла, как день.

Я оглянулся на Ясеня. Тот смотрел с надеждой, нет-нет да бросал косые взгляды на Рокти.

— Станешь ты лучшим охотником да следопытом, жена у тебя будет красивая да любящая, и детишек — полные лавки. Век на родной земле проживёшь, тем и будешь счастлив.

Рокти нахмурилась и, не прощаясь, тронула коня дальше. Рысью. Ясень же смог, наконец, подъехать к старику поближе.

— Женюсь? Когда женюсь, отче?

Я отвлёкся, когда почувствовал, как кто-то тронул меня за ногу. У стремени стоял мальчик. Он смотрел в глаза светло и ясно:

— Что дано, то найдёшь, — даже речью он был похож на старца, — возьми колечко, — он протянул тусклый перстенёк с ярким голубым камешком, — здесь у тебя один друг и одна судьба, а темноты не бойся.

Я машинально принял кольцо. Смешался, не зная что сказать. Мальчик тихо стоял у стремени и смотрел, щуря яркие, как камешек на колечке, глаза. Солнце взошло высоко, и тени колышущихся листьев играли на его загорелом лице.

— Идём. — Я вздрогнул, когда Ясень окликнул меня, и увидел, что старец уже скрылся почти в густом частоколе стволов, а мальчик бежит за ним по тропинке — сверкают голые пятки, а на поясе звенят крохотные бубенчики.

— Кто это был?

Ясень, нимало не заботясь обо мне, послал коня рысью, Сумрак тронулся следом, и я почувствовал, что кожа, горящая там, где её натёрли джинсы, это всего лишь цветочки. Но мне не пришлось повторять свой вопрос, Ясень ответил.

— Странник. С учеником. Хорошие врачеватели. Это я точно знаю. Когда Шелест болел, я ездил на тракт и сам привёз к нему странника. Наши старейшины, конечно, тоже толк в травах знают. Да только много ли соберёшь травы разной на одном месте сидючи? А странники, те бродят по дорогам, под каждым деревом своему богу молятся.

— А судьбу? — Вопрос дался мне с трудом. Я пытался было привставать на стременах, но едва не потерял равновесие и не скоро сообразил, как же мне надо двигаться, чтоб не свалиться наземь и не отбить седалище.

— Ну… судьбу, — Ясень усмехнулся, — амулеты они, конечно, лучше мастерят, чем судьбу предсказывают. Но бывает, что, как мне вот, укажут ясно: так-то, мол, и так, жить будешь долго и счастливо либо опасайся падучей болезни… да, болезни они хорошо видят.

Разохотившись вдруг, Ясень вновь пустился в воспоминания и даже относиться ко мне стал иначе, хотя и не по-товарищески, но как к щенку, оставленному отбывшими в отпуск хозяевами, — и хлопотно, и отвязаться нельзя.

Рокти мы нагнали не скоро. Да и не нагнали бы, наверное, если бы она не поджидала нас на лесной опушке. Густой кустарник подлеска резко обрывался в степь, косо освещённую перевалившим зенит солнцем. Редко разбросанные рощицы в пару десятков берёз да густые заросли тёрна виднелись поблизости. Дальше, почти у самого горизонта, угадывались возделанные поля. Я понял, что к вечеру мы действительно приедем в Торжок.

— Иола охотится. — Рокти заговорила, лишь когда мы подъехали к ней. Она зорко вглядывалась в чащу леса. — Дальше нам не по пути, но Иола захотела показать тебе охоту, Никита. — Я понял вдруг, что мне приятно снова услышать, как Рокти обращается ко мне по имени. — Она загонит для нас зайца… или лисицу. Она подаст голос, как только поднимет зверя…

Будто в ответ на последние слова раздался долгий, протяжный вой, в котором мне почудилось имя охотницы:

— И-и-и-о-о-о-ла-а-а-а-у-у-у!

Вой, казалось, шёл отовсюду, но Рокти уверенно направила лошадь влево.

— Скорей!

Мы перешли на рысь, серыми тенями двигались вдоль кромки леса. Высокая трава задевала стремя с одной стороны, ветки, росшие здесь особенно низко, били по ногам с другой. Вой приближался и нарастал, и теперь даже я мог проследить его. Конь подо мной двигался ровно и мягко, я чувствовал, как перекатываются работающие мышцы и иногда по крупу проходит дрожь.

— А-хр-р-р! — захрипело вдруг рядом, и откуда-то сбоку, напролом, ломая кусты, кинулась наперерез волчица, гоня впереди длинную рыжую тень.

Рокти была уже здесь. Гикнув, она вдруг ожгла моего коня плетью, и тот рванулся вперёд, в степь. Я пронёсся галопом с десяток метров, прежде чем кубарем слетел с седла. Падая, успел увидеть, как несущаяся рядом волчица вытянулась, подалась вперёд, прыгнула длинно и, сбив рыжую с ног, покатилась, подминая под себя добычу. Лёжа на спине, я замер, не смея перевести дыхание. Сердце молотом бухало в рёбра. С большим трудом мне удалось перевалиться на живот, сесть не получилось, и я стал на четвереньки.

Напротив, глаза в глаза, держа лисицу за уши и прижимая к земле всем весом, лежала Иола. Она дышала тяжело — её пасть была полна шерсти, — пыталась перехватить лисицу за загривок и глядела на меня исподлобья. Рыжая вертела головой, вырываясь, и шипела, скаля мелкие, острые зубы.

Где-то за спиной я услышал голос Рокти.

— Ну! Прими же её, Никита! Прими!

Рядом, пригвоздив к земле примятые мной стебли, упал нож. Волчица поднялась, став вдруг выше меня ростом. Она всё ещё держала лисицу за уши, лапой чуть прижала буроватое туловище, пушистый рыжий хвост метался из стороны в сторону. Янтарные глаза светились яростью.

— Прими! — дохнуло над ухом, и я взялся за деревянную рукоять. Другой рукой попытался придержать лисицу и даже сквозь кожу перчатки почуял крупную дрожь, бившую зверя, ощутил, как поднимается от ладони, передаётся дикий, животный страх. Я запаниковал, остриё засапожного ножа само ткнулось под лапу. Почувствовав сопротивление, я замер, но, увидев полные агонии глаза лисицы, разом, одним плавным нажатием довершил начатое.

— Хорошо! — Рокти опустила руку на плечо, и я вздрогнул.

Волчица убрала лапу с трупика. Ясень присел рядом, вытащил свой нож, собираясь снять шкуру.

Меня замутило; пошатываясь, я поднялся, наконец, на ноги. Бёдра горели, упав, я ободрал локти, удивительно, что не сломал шею. Джинсы были сплошь покрыты зелёными разводами. Стряхнув стебельки травы, я принялся выбирать из ткани репей.

— Что это было, Рокти? К чему? Проще было убить меня сразу, ещё у ручья. — Я не на шутку разозлился и едва держал себя в руках. Лишь страх закатить форменную истерику удерживал меня от крика.

— При чём тут я? — Удивление Рокти было неподдельным. — Это Иола. Она хотела посмотреть на тебя в деле.

Я замер. Оглянулся на волчицу. Та занялась уже освежёванной тушкой. Похрустывали разгрызаемые косточки. Волчица расправилась с лисицей в три приёма. Я отвёл взгляд. Ясень, не оборачиваясь, протянул мне флягу. Я принял её с благодарностью. Совсем не мешало промочить горло — совсем не мешало хорошенько поесть и с неделю выспаться.

Оглушённый, я успел сделать глоток, прежде чем понял, что за дух ударил мне в ноздри, закашлялся и едва подавил рвотный позыв. Фляга была полна ещё тёплой лисьей крови. Я спешно отёр губы, ладонь и рукав куртки измазались в густое и липкое. Меня замутило, но злость не позволила сблевать прямо на траву. Я выпрямился, глядя прямо перед собой, пошёл прочь — от палящего солнца, под своды леса. Едва не задев Рокти плечом, ткнул флягу ей в руки.

Я не успел сделать и шага, как за спиной раздалось низкое, утробное рычание и стокилограммовая туша повалила меня на землю, придавив. Дыхание разом перехватило, я больно ударился рёбрами, прокусил губу. Сзади схватили за куртку и принялись мотать из стороны в сторону, возить лицом по траве.

Я видел капли крови, разлетающиеся от моего лица. Пытаясь проследить полёт хотя бы одной, отрешённо подумал, что волчица взбесилась и сейчас разорвёт мне глотку. В следующий момент мне удалось перекатиться чуть на бок, подтянуть колени к груди и рывком сбросить с себя тушу. Я развернулся, готовый по локоть сунуть руку в пасть волчицы — придушить тварь.

Мой сжатый кулак пришёлся Ясеню прямо в кадык.

Минуту он глядел на меня недоумевающе своими полупрозрачными голубыми глазами. Потом захрипел. Раз. Другой. На третий он выплюнул комковатый сгусток. Потом глаза его стали белыми. Он встал, едва разогнув колени. Чуть покачиваясь, направился к Серому. Через шаг хрипел, пытаясь сказать что-то, но каждый раз дело оканчивалось очередным багряно-красным плевком в траву. Тогда он просто всплёскивал своими по-обезьяньи длинными руками. Рокти, побледнев, замерла в несвойственной ей нерешительности, полуопущенная рука безвольно сжимала флягу. Волчица стояла так тихо, что её можно было бы не заметить.

Подойдя к лошади, Ясень расчехлил арбалет.

— Стой! — Неподдельный испуг в голосе Рокти не на шутку напугал и меня. Глядя, как спокойно и деловито Ясень рычагом натягивает тетиву, кладёт болт в ложе, я осознал вдруг, что вот тут-то всё и может закончиться. Чем выше поднимался арбалет, тем чётче я видел тяжёлый стальной наконечник.

— Ясень! — В её голосе было что-то, что даже меня заставило оторвать взгляд от оценивающего расстояние прищура. Мы с Ясенем посмотрели на Рокти одновременно.

Оказавшись в центре внимания, она зажмурилась и стремительно, будто боялась, что ей могут помешать, отхлебнула из фляги. Надо отдать ей должное, она сделала глоток не поморщившись. А вот мне опять стало нехорошо. Уронив флягу на землю, она вытерла губы рукавом и обернулась к Ясеню.

— Вот и всё. Я никогда не стану твоей женой, Ясень. — Рокти медленно опустилась на траву, устало потёрла лицо ладонями. — Давно надо было сказать тебе это. Ты был мне хорошим другом, Ясень. Ты был лучшим моим другом, пока не вообразил, что когда-нибудь мы будем жить в ветвях одного дома.

Это был самый долгий и горестный вздох, что я слышал в своей жизни. Ясень обернулся, плечи его поникли, руки автоматически разряжали взведённый арбалет. Мягкие жёлтые волосы потемнели и налипли редкими прядями на взмокший, блестящий бисеринками пота лоб. Бледно-голубые глаза были пусты и полностью прозрачны.

— Со-а. — Я невольно дёрнулся, когда Ясень обратился ко мне. Минуту мы стояли, глядя друг на друга, и я не решался переспросить. — Со-лгал, — произнёс он уже чётче, и я понял, что речь идёт о страннике.

Не дожидаясь ответа, Ясень кое-как запихнул арбалет обратно в перемётную суму, сунул ногу в стремя и тяжело перевалился в седло. Руки в перчатках ещё некоторое время перебирали повод. Ясень смотрел на Рокти, но не нашёл, что сказать. Да и не смог бы, наверное, даже если бы и захотел. Я почувствовал вдруг свою вину и другую, смутную и не вполне ещё осознанную тревогу. Ясень чуть сдавил коленями бока Серого, посылая его вперёд. Направляясь под своды леса, Серый прошёл, едва не задев Рокти, и я увидел вдруг в её глазах страх.

Она не поднялась, не обернулась проводить взглядом своего старого друга, друга детства. Она заплакала. Сначала слышалось только сдавленное сопение, а когда стих треск веток под копытами Серого, сопение перешло в тихие, ровные всхлипы.

Я помотал головой, чувствуя, что это уж слишком на сегодня. Понимая, что никогда не умел утешать плачущих девушек, и сейчас — не лучший случай, чтобы начать учиться, я направился к Сумраку. Волчица лежала в траве, глядя жёлтыми глазами, и, распахнув пасть, как собака, кажется, смеялась.

— Сгинь! — бросил я зло, проходя мимо, и она послушалась вдруг, поднялась и перетекла в тень у кромки леса, разом скрывшись с глаз.

Я не ошибся в своих ожиданиях. В сумках, прямо под попонами, нашлись и вяленое мясо, и хлеб, и фляги с чистой родниковой водой. Первым делом я прополоскал рот, избавляясь от тошнотворного привкуса. Приложился надолго, не спеша делать длинные, прохладные глотки, смывающие ощущение горячей крови, льющейся в глотку.

Затем я подошёл к Рокти, скинул и расстелил крутку, присел на краешек, и, толкнув тихо плачущую девушку в бок, предложил:

— Поднимайся с травы — сыро и холодно. Садись сюда, ешь.

Конечно же, она меня не послушалась. Я сомневался, что она вообще слышала мои слова. Пришлось вставать и, подхватив её на руки — она была удивительно маленькой и лёгкой, — сажать на расстеленную на земле куртку. Кажется, впервые за всё время нашего знакомства она испугалась, перестала плакать и вытаращилась на меня круглыми от удивления глазами.

— Лист просил позаботиться о тебе, — сказал я, сунув ей в руки ломоть хлеба и кусок оленины.

— Лист? — спросила она, вытирая рукавом красный распухший нос. — Лист слишком много о себе думает. Как и ты!

Я молчал, позволив ей срывать злость. Смотрел, как убегают через степь к полям гонимые ветром ковыльные волны. Как жарит стоящее в зените солнце, как вокруг него кругами, медленно и величественно парит, покачивая крыльями, коршун. Злые слова обиженной девчонки тонули в стрёкоте невидимых кузнечиков.

— Дурень! Не принимаешь наших обычаев? Так не пей кровь первой добычи!

«Ну да, конечно, мне всё объяснили заранее».

— А раз омочив губы, вылей остаток наземь, как велит ритуал!

«Если честно, девочка, меня достали ваши дикие ритуалы».

— Зачем ты отдал флягу мне? Ну, кто, кто тебя надоумил только? Уж не Лист ли?

«Да, конечно. Будь ты повнимательней, маленький следопыт, поняла бы, что я лишнего раза не обернусь к Ясеню. Кому ещё я мог отдать флягу?»

— Триста лет… триста лет не было союзов на крови, и вот приходит какой-то чужак… — Она снова заревела, уткнулась лицом в хлеб.

— Постой, погоди. — Я попытался заставить её поднять голову, посмотреть мне в глаза. — Ты что хочешь сказать? — Тут только до меня начало доходить. — Хочешь сказать, что Ясень взбеленился так потому, что я совершил какой-то там ваш древний ритуал… и мы теперь… вроде как обвенчаны?

Она закивала мелко и, давясь слезами, надкусила круглую булку.

— Это древний обычай, — подтвердила она, шмыгая носом. — Чтобы взять девушку в свой дом, юноша должен заплатить родителям выкуп. Но если юноша беден или родители не хотят отдавать за него дочь, юноша может поступить иначе. Убив на охоте зверя и выпив его крови, он даёт избраннице пить из того же кубка. С этого момента душа убитого зверя связывает их, и уже никто не может им помешать… — Кажется, ей удалось, наконец, успокоиться, она положило мясо поверх хлеба и впилась зубами в импровизированный гамбургер.

— Но ты же могла отказаться? Не принять кубка?

— Ага, могла бы… И отказалась бы, если бы тебя, дурака, не пожалела!

Глядя, как она давится сухим мясом, я протянул ей флягу с водой. Она кивнула благодарно, уселась на куртке поудобнее.

— Тебе повезло бы, если бы Ясень тебя убил. Или, может, ты не боишься гнева клана? Где это видано?! Человек, претендующий на девушку ктранов! Ты жив ещё только благодаря тому, что ты теперь мой муж! Никто теперь не посмеет тронуть тебя и пальцем…

Я глянул на неё с удивлением. В последних словах мне почудилось торжествующее злорадство. Видимо, моя новоиспечённая жена решила для себя что-то.

Рокти спешно запихнула остатки походного гамбургера в рот, проглотила, не жуя, запила водой и поднялась, отряхивая крошки с колен.

— Пошли! Иначе рискуем провести ночь по эту сторону частокола. В Торжке нет гарнизона, никто не станет отпирать засов ради нас.

Я понял, что так и не успел толком поесть, глубоко вздохнул.

— Ну, идём же, — Рокти не услышала моего вздоха, она сидела уже верхом и в нетерпении перебирала повод. Мне пришлось-таки карабкаться в седло.

Всю дорогу, пока мы спускались к полям по отлогим просторам степи, Рокти рассматривала плюсы и минусы своего нового положения, и, кажется, вся затея начинала ей нравиться.

— Только не думай, пожалуйста, что это что-нибудь значит. — Это предупреждение заставило меня усмехнуться. Я вспомнил Юлию — высокую жгучую брюнетку с правильными чертами лица. Рокти была красива, Юлька была мечтой. Неудивительно, что она оставила меня ради столицы.

Воодушевлённая открывающимися перспективами, Рокти строила планы, в которых возвращалась в клан торжествующая и независимая, ведя в поводу ктрана-ренегата, ктрана, покинувшего клан. Её болтовню я пропускал мимо ушей. Ясень никогда не был бы счастлив с этой взбалмошной девчонкой.

Я всем сердцем стремился в Торжок. К вечеру мы были уже в полях.

Пришлось сворачивать в сторону и искать обходных путей, мимо посевов. Вскоре мы увидели тракт, по которому — как ни в чём не бывало — сплошным потоком текли телеги. Сперва я привставал на стременах, рискуя свалиться и свернуть шею, — оглядывался, выискивая знакомые лица. Но обоз наверняка ушёл уже далеко вперёд, а по тракту, не пугаясь разбойников, шли и шли простые люди двух королевств.

На закате уходящая весна отбушевала грозой. Мощный порыв ветра разорвал тяжёлую пелену густого, раскалённого воздуха, среди внезапно появившихся грузных лилово-фиолетовых туч заплясала молния, гром разразился хрипловатым смехом, и полновесные капли раскроили воздух стремительными, отвесно падающими линиями. Люди, смеясь и весело переругиваясь, спешили спрятаться от падающей с неба воды. Лишь вечно отважные мальчишки смело смотрели в глаза беснующейся грозе. Не замечая струящейся по телу воды, они щурились на небо, стараясь проследить путь спешащих упасть капель.

Весёлая, буйная, распоясавшаяся гроза кончилась так же внезапно, как и началась. Стряхивая воду с отяжелевшего плаща, я смотрел на дорогу. Рядом со мной Рокти, вдохнув полной грудью свежайший воздух, тихонько засмеялась от удовольствия.

— Хорошо? — улыбнулся я.

— Спрашиваешь! — весело ответила она.

Гроза смыла с души осадок печали. Дорога вновь убегала за горизонт, а лошади разбивали копытами солнце, отражённое в бесчисленных лужах. Навстречу нам уже никто не попадался, а те, кто ехал с нами в одном направлении, понукали лошадей идти быстрее. Вскоре вдоль обочин, как грибы после дождя, вылупились маленькие, с бору по сосенке срубленные домики, и уже в сумерках мы увидели высокий забор из нетёсаных брёвен. К частоколу тесно лепились сараюшки, и я решил, что спокойно живётся тут на границе, если местные жители не боятся пристраивать такие «лестницы» на свои укрепления.

Мы вошли в Торжок в полной темноте.

— Есть на дороге ещё кто? — окликнули сверху.

— Пара телег следом, запирать погодите, — отозвалась Рокти.

— Погодим, — согласился невидимый часовой, и мы миновали широкие, сшитые из толстых чёрных брусьев, ворота.

Глава 6

На центральной площади Торжка был разбит настоящий лагерь. Дети на телегах ещё дожёвывали ломти чёрного хлеба вприкуску с огурцами и луком, а из-под телег уже доносился раскатистый храп спящих родителей. Мы едва протиснулись по узкому лабиринту проходов, оставили лошадей смотрителю в общем загоне, забрав перемётные сумы с собой.

Крепкое, добротно сработанное здание в стиле «терем-теремок» приветливо распахнуло тяжёлую дубовую дверь. Послышался сладковатый запах дыма и острый аромат специй, мы нырнули в туманный сумрак, подсвеченный неровными желтоватыми огоньками масляных ламп.

В таверне было тесно. Мы прошли первый зал, до отказа набитый спешащим по тракту людом. Мелкие лавочники, сгрудившись у двух сдвинутых столов, обсуждали цены на ярмарке. Кто-то спешил прямо здесь сбыть с рук свой небогатый товар и скорее вернуться домой, не теряя времени и денег на ярмарочные развлечения и дешёвые гостинцы. Здесь был и хозяин таверны — невысокий, крепко сбитый мужичок с пегой бородкой ходил от одного к другому и приценивался к продуктам. У длинной стойки сидели те, кто зашёл просто смочить горло и вернуться к оставленным на улице повозкам. В углу на лавке, с головой укрывшись плащом, дремал путник слишком гордый, чтобы ночевать на улице, и слишком бедный, чтобы позволить себе комнату.

Мы прошли дальше, во второй зал, где останавливались те, кто хотел задержаться в Торжке дольше, чем на ночь.

Там было не так душно, менее дымно и более светло. Столы были чисто выскоблены и радовали глаз узорчатым тёмно-медовым древесным рисунком. Судя по одёжке, здесь расположились торговцы побогаче, вольные охотники и лесорубы. В уголке под лестницей примостились странник с учеником. Смуглый черноволосый мужчина лет сорока походил на виденного мною старца лишь одеянием. Совсем ещё маленький мальчишка болтал не достававшими до пола ногами, хватался за огромную кружку обеими руками и, захлёбываясь, пил голубоватое молоко. Странник, почувствовав, что я смотрю на него, поднял голову и улыбнулся. Я почему-то смутился, отвёл взгляд и встретился глазами с человеком, сидевшим на приступке у огромного, в полкомнаты, камина, в чреве которого жарился на вертеле поросёнок.

Жёлтые равнодушные глаза завораживали. Не злые и не добрые, они отражали лишь холод и безразличие. Я застыл как вкопанный.

Человек ответил таким же пристальным взглядом, затем встал и начал подниматься наверх. Внутренним взором я всё ещё рассматривал его лицо и особенно глаза. Так, встретив после многолетней разлуки старого друга, вглядываешься, стараясь уловить то неуловимое, что преображает знакомый образ, превращая его во что-то далёкое и непонятное.

Рокти тронула меня за рукав, и мы, опустив перемётные сумы на лавку в пустом конце длинного стола, присели. Сразу рядом появилась дебелая баба лет тридцати. Вытирая о передник мокрые руки, поинтересовалась:

— Чего изволите?

Рокти вынула три монетки из кошеля на поясе, держа двумя пальцами, перечислила:

— Хлеб, молоко, мёд, мясо, тушенное с овощами. И, — она добавила к трём монеткам ещё одну, крупнее, — комнату на ночь. Одну на двоих.

— Будь сделано. — Хозяйка прибрала монетки и скрылась в двери, судя по доносившемуся из-за неё гомону, ведущей на кухню.

Рокти откинулась к стене, принялась пристально рассматривать сидящих в зале. Я вынул из кармана кольцо странника. Потёр камешек, колупнул ногтем. Это был меленький трёхцветный аметист в оправе из потемневшего серебра. Перстенёк был очень мал и не налез бы мне и на мизинец. Размыслив, я снял цепочку с крестиком и нанизал перстенёк рядом. Едва я справился с застёжкой и спрятал нежданный амулет за пазуху, меня пребольно ткнули в бок.

Рокти сидела выпрямившись, подавшись вперёд, хищно прищурив изумрудные глаза. На губах играла торжествующая улыбка. Проследив её взгляд, я увидел на лестнице девочку.

Я узнал её мгновенно. Она оставалась той же, но всё же разительно переменилась. Черты лица утратили детскую мягкость, стали чуть-чуть резче. Ловкие и спорые движения ребёнка обрели плавность и гибкость. У меня будто двоилось в глазах. Я сморгнул и поднялся навстречу, когда стоявший за её спиной воин — двухметровый гигант с тяжёлым взглядом жёлтых, равнодушных глаз — коснулся её плеча кончиками пальцев. Её взгляд, обращённый ко мне, утратил неисчерпаемое спокойствие.

— Это тот человек, которого вы разыскиваете?

Услышав голос Вадимира, я закрыл глаза.

— Он самый.

Медленно повернувшись, я увидел капитана, из-за его широкой спины выглядывал незнакомец в сутане. Незнакомец смотрел на меня так, будто мы были отлично знакомы. Цепкие глазки впились в лицо. Он потирал большие мосластые руки, и кожа сухо шелестела.

— Еретик. Дьяволопоклонник. Убийца. Я могу забрать его, капитан?

— Нет.

Я с трудом отнял взгляд от лица незнакомца. Вадимир смотрел на меня с новым, живым интересом, склонив голову набок.

— Сказочки про бога и дьявола будете рассказывать у себя дома. Там в них охотней верят. Как и в истории о богатеньких колдунах, пригревшихся в столице Белгра, под самым носом у вашей хвалёной конгрегации по делам веры, а?

Монах ничуть не смутился, но, судя по всему, обрадовался возможности повздорить.

— Позвольте. Тогда зачем вам было предлагать свою помощь, если вы не собирались предать преступника в руки правосудия?

— Ц-ц-ц! — Вадимир повёл рукой, за спиной его появилась пара солдат. — Разве я говорил, что не собираюсь предать его в руки правосудия? Я вроде бы сообщил вам, что он — разбойник, грабитель с большой дороги, а может быть, даже атаман.

Рокти, очнувшись от удивлённого оцепенения, вскочила.

— Да что вы несёте, офицер?! Во всём только что сказанном нет ни слова правды!

Рокти сумела его удивить. Повинуясь едва уловимому жесту, солдаты замерли на полушаге.

— Вам-то до него какое дело?

Рокти напружинилась, её рука дёрнулась к поясу, глаза опасно сузились. Я подумал, сумею ли достаточно ловко и быстро вытащить так и оставшийся у меня нож? А главное — смогу ли воспользоваться им? Ладони сами вспомнили крупную дрожь рыжего тела.

— Этот человек — мой муж, он находится под защитой кланов!

— Это правда? — Вадимир был явно шокирован. Да и монах заметно удивился. — Это не может быть правдой, и… тем не менее… — Ещё секунду он пристально всматривался в бешено сверкающие глаза Рокти. — Извините, — обернулся он к монаху, — но, по-видимому, здесь моя власть кончается. Нам не нужны неприятности с кланами.

— Кланы, да? Знаете ли вы, капитан, что в чужой стране посол, снабжённый всеми верительными грамотами, является голосом своего короля? Защита преступника попахивает оскорблением королевской власти. А его величество Ссаром в безграничной своей терпимости не в силах будет снести подобное. Затрудняюсь предугадать, насколько далеко зайдёт он в своём гневе…

Вадимир прошёл вперёд, вдоль всего стола к дальнему его концу и уселся там, привалившись спиной к стене и положив одну ногу на лавку. Его солдаты расположились рядом.

— Кланы, ваше святейшество — наш форпост на границах. В том числе и на границе с Белгром. — Его ухмылка заслуживала эпитета «гнусная». — Нет. Нам не нужны неприятности с ктранами.

Рокти, вполне удовлетворённая, обернулась к монаху. С минуту они прожигали друг друга взглядами. Наконец, монах стиснул кулаки и процедил сквозь зубы:

— Великолепно! Я арестую этого человека сам!

Ещё не стих последний звук последнего слова, как трактир наполнился людьми в рясах. Они выходили из первого зала, кухни, спускались по лестнице. Каждый нёс в руках посох. Посетители поспешили убраться вон. Так же тихо и спокойно, как вошедшие в таверну монахи, купцы, охотники и мелкие лавочники подхватывали свои пожитки и, расплатившись с хозяйкой, исчезали в дверях чёрного хода, поднимались в свои комнаты. Остались только я, Рокти, Вадимир и его солдаты, монах, девочка и воин на лестнице, толпа чёрных да странник с учеником. Эти двое так и остались сидеть в уголке, наблюдая за происходящим.

Ласково улыбнувшись, Рокти обнажила клинок. Сталь зашипела, выползая из ножен. Не испытывая желаемой уверенности, я ещё разок подумал о ноже и подхватил со стола широкое деревянное блюдо для хлеба. Ближайший человек из свиты монаха подкинул посох, тот преломился, взлетев, и уже в следующее мгновение в руках у него оказались два коротких меча. Чёрные рясы — кто с посохом, кто с мечами — принялись сжимать полукруг, загоняя нас к стене.

Дальше события развивались молниеносно. Раздался короткий вскрик. Двое чёрных рухнули замертво, третий, опустившись на колени, вынимал из плеча миниатюрный метательный нож. Девочка уже держала в каждой руке веер новых стальных осколков. Не издав ни звука, желтоглазый перелетел через перила лестницы, упал сверху на двоих сразу. Огромный двуручный меч воина вылетел из ножен и помчался навстречу паре коротких мечей. Звонко запев, искрясь и сверкая, встретилась со сталью сталь. Началась схватка. Вспыхивали клинки, напирали люди. Понимая, что добрая сталь легко рассечёт мой импровизированный щит, я спешил нападать, раздавая удары направо и налево. Мельком я видел остальных. Рокти, схватившаяся с целой сворой. Девочка и воин, прикрывающие друг друга. Вадимир, раздобывший себе кружку пенного пива, и монах, скромно отступивший в сторонку.

Убить меня можно было раз двадцать. И тем не менее мне удалось свалить на пол троих и дезориентировать четвёртого — получив удар в ухо, он ушёл, пошатываясь, в сторону. Чёрные напирали массой, рядом со мной не сверкал ни один клинок, и только посохи больно били по ногам, когда я не успевал подпрыгнуть или увернуться. Они явно хотели взять меня живым, и они явно выигрывали. Рокти была загнана в угол, девочку и воина теснили к выходу. Меня отрезали от остальных. Пробиваясь на выручку к Рокти, я не заметил, как меня обошли сзади. Резкая боль в затылке, и я плавно опустился на пол. Чьи-то руки подхватили меня, и я скользнул в забытьё.

Мне снилось, будто я лежу в огромном зале и смотрю на потолок, уходящий в поднебесье. Надо мной склонилось заросшее бородой лицо, блестели тёмные пытливые глаза. Я вскинул руку, отогнать видение, оно мешало мне созерцать затейливую резьбу на этом бесконечно высоком потолке. Видение с громким стуком скатилось на пол.

— О-о-ой! — послышалось протяжно и жалобно.

Я резко сел. Ну, конечно, это был не сон! На полу сидел крошечный, с ног до головы густо заросший человечек в красном бархатном камзоле и колпачке. Он был обижен и возмущён.

— Лю-у-уди! — протянул он с ноткой презрения в голосе. — Вот так всегда! Вот так вечно! — И вдруг с яростной обидой: — Нет! Никогда больше! Ни за что! Пусть приходят, пусть просят, я буду глух! С меня довольно!

— Извините, что? — спросил я озадаченно. Мне никак не удавалось вспомнить, чем же закончилась схватка в таверне. Голова ныла, я провёл рукой, ощупывая затылок, и пальцы пребольно ткнулись в огромную шишку.

— Не извиняю! Какая наглость! Я пытаюсь привести его в чувство, а он лезет на меня с кулаками! — Я перестал обращать внимание на стенания человечка и огляделся.

Библиотека. Самая большая библиотека, какую я когда-либо видел. Высокие, под самый потолок, стеллажи вдоль стен, столы не меньше бильярдных, глубокие кресла в кожаной обивке, груды писчей бумаги и пергамента на полу. Я же покоился на единственном здесь диване.

— Это я где? И кто вы такой? — спросил я коротышку.

Тот живо перестал бормотать, вскочил с пола и, усевшись в кресло, принялся выполнять целый ряд непонятных мне действий. Вытащив из кармана очки, он тщательно протёр их кружевным платочком, затем, предварительно водрузив на нос очки, сложил руки на коленях и начал:

— Имя моё Аланджир ти Онанья Оролик, из рода Онанья. Род мой один из самых древних и уважаемых. Основатель оного, Аланджир, долгие годы плавал с норманнами, пока не осел в достославной Англии, в Гастингс-холл. В молодые годы он покрыл себя боевой славой и увековечил домовых в мифах и легендах викингов, а к старости — домовничал в замке да растил детишек. Кровь отважного Аланджира не раз вскипала и в жилах его потомков. История моих предков несёт в себе немало героических моментов. Стоит вспомнить имена…

— Стоп! — довольно грубо перебил я его. — Я не просил вас рассказывать обо всём вашем семействе! Я спрашивал, кто вы и что это за место! — Человечек разочарованно вздохнул, снял и спрятал очки.

— Я домовой, молодой человек, смотритель библиотеки, хранитель Цитадели. Можете звать меня Рол.

— Домовой? — Мой вопрос, казалось, снова разозлил его.

— Ну вот! Старая история! Сейчас он начнёт тереть глаза или чертить в воздухе всякие глупые знаки!

Я слегка обиделся.

— Отчего же? Я просто удивился. Дело в том, что я в своей жизни не очень-то часто имел дело с домовыми.

— Заметно!

Домовой глядел хмуро и дул губы. Я попробовал снова.

— Я очень перед вами извиняюсь за то, что так грубо вас перебил. Поймите, я совершенно не представляю, где находится эта Цитадель и как я сюда попал.

— Цитадель расположена у границы, на территории королевства Белгр. А вас принесли сюда чёрные и оставили лежать. Я всегда прячусь, когда они приходят. Чёрные плохо относятся к домовым и, как они выражаются, «всякой нечисти». Сначала я думал, ты — один из них, а потом смотрю, одёжкой не вышел, да и вообще… — Взгляд его был полон скепсиса. — Тогда я решил привести тебя в чувство, а ты полез драться. — Обвиняющий перст домового ткнул меня в живот.

— Я ведь уже извинился!

— Ладно, ладно. Я всё забыл. — Рол блеснул на меня глазами из-под густых бровей, — Я уже представился, теперь твоя очередь.

— А? — Я поднялся, сделал пару шагов к двери и уткнулся в груду сваленных с полок книг, пол был так густо усыпан бумагой, что я не знал, куда поставить ногу. — Соколов Никита. — Я развернулся и, приподнимая листы носком кроссовки, двинулся к окну.

Домовой прищёлкнул языком.

— Непобедимый Сокол. Красивое имя, но короткое. А как насчёт генеалогии?

— Что насчёт генеалогии?

Мозаичный витраж широкого библиотечного окна изображал писца, корпящего над книгой. Сняв пару томов с низенького подоконника, я встал на него, упёрся лбом в стекло. Погода была хорошей — солнце жарило вовсю. Далеко внизу виднелся кусок каменной кладки и застывшая фигура в чёрной рясе с капюшоном.

— Э-э-э! Незнание генеалогии оскорбляет память предков. Но, если хочешь, я могу поискать в библиотеке и найти что-нибудь о тебе. Кто твои родители? Где ты родился?

— Вряд ли здесь будет что-нибудь. — Я обвёл взглядом стеллажи в сомнении. — Я родился в России. Да и не важно…

Рол подался вперёд, вытаращившись на меня как на какое-нибудь чудо света.

— Россия? Старый мир? Ты пришёл оттуда?

— Ну да. Послушай, а сколько же я тут провалялся?

Но Рол меня уже не слушал. Он носился по библиотеке, вздымая ногами бумажный снег, сбрасывая свитки со столов и причитая:

— О, светлое небо! Какое счастье, какая удача! Такого случая можно ждать тысячи лет, а тут он сам пришёл ко мне в руки!

Замерев вдруг, он беспомощно оглянулся.

— Катастрофа! Где же оно?! Если я его не найду, это же будет ужас что такое! — И принялся с удвоенной энергией ворошить пергамент. Вдруг он радостно воскликнул: — Ага! Вот! Я нашёл!

В высоко поднятой руке домовой держал перо и чернильницу. Схватив первый попавшийся чистый лист, он снова уселся в кресло, пристроил чернильницу рядом, погрыз перо и склонился над бумагой… Однако писать ничего не стал. Когда я уже начал гадать, чего же он ждёт, домовой поднял на меня глаза и возмущённо спросил:

— Чего же вы ждёте?

— Я? А что я должен делать?

— Диктовать!

— Диктовать?! Что?!

— Всё! Расскажите мне обо всём, что произошло за последние тридцать два года в вашем мире. Я хочу знать всё об Азии, Китае, Африке, Европе, Америке и, конечно, об Англии, старой доброй Англии, родине моих предков!

Я соскочил с подоконника. Двинулся назад по расчищенной дорожке, поднимая и просматривая листы. Это были деловые письма, сметы, договора, отчёты о строительстве — в сопровождении детальных и достаточно точных планов построек.

— Хорошо. Я расскажу всё, что только смогу вспомнить. Но я и сам хотел бы задать пару вопросов. В последнее время весь мир для меня перевернулся, и я хочу иметь разумное этому объяснение.

— Великолепно, молодой человек! Я готов ответить на любой ваш вопрос. Будем задавать их по очереди. — Тут он улыбнулся и лукаво подмигнул. — Только, чур, рассказывать всё подробно и точно. История любит ясность.

Мельник-домовой Аланджир ти Онанья Авил снял запорошенный мукой фартук и, повесив его на гвоздь, вышел под остывающее осеннее солнце. Мельница, большой птицей приземлившаяся на вершину холма, лениво взмахивала крыльями. Ветерок едва шевелил опавшие листья. Серебряные паутинки ткали что-то в хрустально-прозрачном воздухе. Это была осень 1229 года от Рождества Христова. Отец Джеймс помог монахам загрузить последний мешок монастырской муки и пошёл расплатиться с хозяином. Ещё издали Авил замахал руками.

— Погоди, погоди распускать кошелёк, отец. Вот к Сочельнику родится у меня дочь, окрестишь её, тем и расплатишься.

Отец Джеймс широко улыбнулся, увеличив число морщинок у рта. Светло-серые глаза его ласково сощурились под густыми белыми бровями. Стар уже стал отец Джеймс.

— А не сын?

— Хватит! Сколько уж можно? Дочь! Назовём мы её Кристиной, и пусть голосок у неё будет, что твои рождественские бубенчики, раз уж приспичило ей родиться в такое время! — Авил подошёл, опёрся о телегу, настроившись поболтать со старым другом.

— Слыхал новости? — Отец Джеймс встал совсем рядом, заговорил тише. — Что говорят о доминиканцах? «Псы Господни, что идут терзать тела врагов Его».

Джеймс, очевидно, повторял чьи-то слова.

— Доминиканская инквизиция? — Авил пятернёй расчесал густую бороду. — Как же, наслышан.

— И что ты об этом думаешь? — Джеймс крутил в пальцах соломинку, через такие, бывало, в детстве пили собранный в берестяные баклажки берёзовый сок.

— А зачем мне об этом думать? — Авил успокоился, когда понял, куда клонит монах. Уже не первый год в окрестностях Гастингс-холла селились беженцы. Пришлые говорили на чужом наречии, а в остальном всем походили на местных. Толковали, будто бы поселенцы пришли из Кале, Руана, а иные — из самой Тулузы. — Мы в Бога веруем, в церковь всегда ходим, да и не мой ли дед отдал Гастингс-холл под монастырь, когда старый лорд помер?

— Да я-то всё это знаю. Вот только станут ли меня слушать? Кто скажет, как оно повернётся дальше? Генрих — никудышный король. Аквитания, Нормандия, Фландрия — все наши земли за Каналом его отец отдал французам, а сын теперь раздаёт им высокие чины и деньги из государственной казны. Если в ближайшее время ничего не изменится… — Джеймс замолчал, выжидая.

Авил вынул соломинку из его пальцев, надкусил кончик, пожевал.

— Я участвовал в битве на реке Сенлак. Это было более ста лет назад, Джеймс. Я был так же молод, как и мои сыновья сейчас. Тогда тоже были плохие времена, Джеймс. Норманны пришли на землю саксов. Кто вспомнит теперь о тех днях? Кто расскажет, на чьей стороне я тогда выступал? Только пара стариков вроде меня. Не вечно же Джон сидел на престоле? Вот увидишь, бароны уже волнуются. Великая хартия, подписанная его отцом, не соблюдается… Всё проходит, Джеймс. Перемелется — мука будет.

— Ну, как знаешь. — Джеймс не мог скрыть досады, отнял и бросил соломинку наземь, — если что… приходи в монастырь.

Когда Авил пришёл домой, к нему подбежал Том. Мальчишка всегда встречал его с мельницы. Крепкий и стройный, как молодой тополь, паренёк не избегал работы и обещал стать отличным помощником.

— Как отец, Том?

— Уже лучше, дядя Авил. Идёмте, мама на стол накрывает.

В большой столовой на первом этаже собрались обе семьи. Только мельник Джон, сломавший на днях ногу, обедал у себя в комнате. Авил наскоро вымыл руки, пригладил волосы и сел за стол. Прозвучала короткая молитва, и два десятка ложек одновременно ударили по мискам. Обед, как всегда, проходил в молчании, и даже дети не очень-то шалили. Лишь налив в кружку эля, Авил позволил себе откинуться на спинку стула и слегка распустить шнурок на жилете. Жена Джона принялась убирать со стола, ей помогали многочисленные дочери. Провожая взглядом маленькую Юдит, которая также не хотела оставаться в стороне и потому несла корзинку с ножами и ложками, Авил подумал, что именно такой и будет его дочь. У него уже было шестеро сыновей, но, Боже, как приятно, когда по дому бегает маленький ясноглазый колокольчик, задорно смеётся и вешается отцу на шею, не считая это глупыми нежностями. Улыбнувшись своим мыслям, он встал, поцеловал жену Софью и пошёл наверх, навестить Джона.

Выпив эля и поговорив о делах в деревне и на мельнице, два старых друга погрузились в молчание. Авил лениво наблюдал за тем, как солнце, с трудом перевалив высшую точку своего пути, медленно падало куда-то за горы. Джон снова плеснул себе эля, жадно припал к кружке.

«Уже третья сегодня», — невольно отметил про себя Авил. Это было не похоже на Джона.

С грохотом поставив пустую кружку, Джон вдруг выпалил.

— Я хочу, чтобы ты ушёл, Авил!

Авил выпрямился на стуле, пошевелил затёкшим плечом.

— Я и так собирался. Дел ещё невпроворот…

— Нет, я хочу, чтобы ты ушёл совсем!

Джон тыльной стороной ладони вытер внезапно выступивший пот. Авил опешил. Ища и не находя причин, он старался заглянуть в глаза Джона.

— Да что же так?

Ещё ниже опустив голову, Джон прошептал:

— Люди и так бог знает что толкуют из-за того, что я мельник…

— Доминиканцы!

Авил понял всё. Глаза застлала чёрная пелена ярости, горло сжимали мучительные спазмы. Он едва взял себя в руки.

— Могу я забрать лошадь и кое-что из вещей?

Джон вскинул голову. В глазах его стояли слёзы.

— Боже, да бери хоть всё!

Авил коротко кивнул в ответ. Спустившись в зал, понял, что никому ничего объяснять не нужно. Софья, зарыдав вдруг, кинулась упаковывать вещи, сыновья тащили сундуки и корзины к телеге, домовой вывел из стойла лучшую лошадь. Руки, словно забыв привычные движения, путали упряжь.

— Дядя Авил, дядя Авил!

Авил, проклиная всё на свете и чёртову упряжь в первую очередь, обернулся на зов. Томми, взмахнув руками, резко остановился, глубоко вздохнул, восстанавливая дыхание. Помедлив, Авил протянул руку и взъерошил шевелюру мальчишки. Том привычно улыбнулся, но тут же нахмурился.

— Я тут подумал, дядя Авил, может, мне к вашим сбегать, предупредить?

Два старших сына Авила уже обзавелись своими семьями и жили отдельно, один — в семье суконщика, другой — у печника.

— Ну что ж, беги… Спасибо, Томми.

Тот тряхнул головой.

— До свидания, дядя Авил… Возвращайтесь. А то без вас всё как-то не так будет… Уже как-то не так…

Дом мельника стоял на отшибе. Им не пришлось последний раз проехать по центральной улице деревушки. Лошадь ровно шла в гору — к спрятавшемуся в зарослях можжевельника замку — сидя на передке, Авил спиной чуял тихий и печальный взгляд из занавешенных окон. У последнего поля стайкой воробьёв на ограде нахохлились мальчишки. «Будто на ярмарку провожают», — подумалось домовому. Только вот никто не улюлюкал радостно и не подкидывал к небу сплетённые из соломы шляпы.

Первое, что увидел Авил, въехав в ворота старого родового замка, были ряды телег, стреноженные лошади, костры, разложенные прямо на широком каменном дворе. Здесь собралась почти половина населения долины. В толпе беженцев перемешались бородатые домовые, невысокие и хрупкие лесные духи, кряжистые гномы, страшноватые гоблины и даже маленькие безобидные буки, которые только и умели, что ловить мышей да вечером, свернувшись на стропилах, распевать свои бесконечные песни-сказки. Беззащитные твари путались под ногами, хныча и просясь на руки.

Авила встретили сыновья. Оказалось, что они пришли сюда ещё утром. Враз постаревший мельник, увидав их, всплеснул руками. Кое-как устроив семью — братья францисканцы успокоили домового, пообещав скорый ужин и ночлег, — Авил прошёл к отцу Джеймсу, но не в его маленькую келью, а в Гастингс-холл, зал, носивший то же название, что и замок. Джеймс встретил домового грустной улыбкой.

— Я знал, что ты придёшь.

Авил сокрушённо махнул рукой.

— Куда нам теперь? В горах мы не выживем, да и как нам без людей?

— Есть новые земли. Места всем хватит. — Отец Джеймс горестно вздохнул. Склонился над расстеленной на столе картой. Борей, надувая толстые щёки, гнал корабль сквозь Дуврский пролив прямо в пасть морскому чудовищу. — Ты думаешь, так только здесь? Так сейчас везде, куда дотягиваются руки Иннокентия и «псов» его… — Джеймс взял перо и тонкой твёрдой линией очертил границы. — Ну да ладно. Ещё два дня ждём, может, ещё кто подтянется, а потом вас проводят. Ты удивишься, но это близко.

Когда Авил вернулся к семье, монахи уже успели разнести ужин, и его ждала дымящаяся тарелка. Маленький сынишка Авила держал на руках буку. Неотрывно глядя на огонь огромными золотыми плошками глаз с чёрными точечками зрачков, зверёк мурлыкал свою песню. Мяукающие звуки постепенно превращались в чёткие слова, сплетающие нехитрый узор сказки.

Начинался Исход.

Когда стопка исписанной бумаги достигла значительных размеров, домовой откинулся на спинку кресла и помахал уставшей рукой. Осторожно, будто боясь поломать, согнул и разогнул пальцы, подул на ладонь. Я тоже чертовски устал, и язык у меня уже заплетался как у пьяного, а голова трещала от переполнявших её дат и событий.

— Хуже некуда, молодой человек. Ваши познания оставляют желать лучшего. Разве можно проявлять такое неуважение к истории собственного мира? — Блаженная улыбка на лице Рола противоречила сказанному, он явно остался доволен проведённой работой. Я сам удивился, сколько подробностей прошедших тридцати лет — всей моей недолгой жизни — врезались в память и всплыли, понукаемые настойчивым домовым.

Если об этом мире я не знал ровным счётом ничего, то Рол проявлял небывалую осведомлённость в событиях новейшего времени. Я с трудом придумывал вопросы, а Рол выстреливал их со скоростью пулемёта, заваливая меня именами, которые вызывали лишь смутные ассоциации. Я готов был уже молить о передышке, когда Рол вскочил вдруг, схватил исписанную бумагу и письменный прибор и сунул всё это под кресло. Похоже, мне не суждено было привыкнуть к странностям моего нового друга.

— Что ты делаешь?

— Сюда кто-то идёт, мне надо спрятаться. — С этими словами он взобрался на спинку дивана, поближе ко мне, и уставился на дверь выжидательно.

— Ро-ол! — позвал я. — Ты вроде бы хотел спрятаться?

— Тише! — зашипел на меня домовой. — Чем я, по-твоему, только что занимался?

— Подозреваю, — я скосил глаза на его ступню, которую он только что, умащиваясь, поставил мне на плечо, — ты будешь первым, кого увидят, если сюда кто-нибудь войдёт.

— Потом объясню. Ш-ш-ш!

Тут дверь распахнулась. В проёме показался уже знакомый мне монах. Картинно замерев на входе, он переступил порог, радушно распахивая руки. Улыбка источала дружелюбие, а голос лился, как мёд из переполненных сот.

— Рад. Очень рад, что вы избежали смертельной опасности. Мне с трудом удалось вытащить вас из западни. — Монах уселся в кресло, сцепил пальцы и уставился на меня едва ли не с любовью. Домового он не замечал вовсе. Создавалось впечатление, что монах действительно не видит Рола. — Надеюсь, вам уже лучше? — осведомился он с искренней заботой в голосе. — Вы, вероятно, голодны?

Не дожидаясь ответа, монах прищёлкнул пальцами. Вошли двое чёрных, один нёс низенький столик, другой — поднос с хлебом, мясом и зеленью. Рол оживился и беспокойно заёрзал на своём насесте. Склонившись к моему уху, он прошептал едва слышно:

— Мо-ло-ко.

Я склонил голову набок.

— Попроси принести молока! — Я получил ощутимый тычок в плечо за свою непонятливость.

Как только столик занял своё место перед диваном, я по-хозяйски набрал полные руки еды — ломоть хлеба, кусок буженины, пупырчатые огурцы, щёлкнул крышкой серебряного кувшинчика, в ноздри ударил винный дух.

— Если вас не затруднит… — я откусил здоровенный кусок, только тут почувствовав, насколько голоден, ведь мне так и не удалось толком поесть, — не могли бы вы принести немного молока?

— Молока? — Тон монаха на долю секунды потерял свою медоточивость, я успел заметить тень отвращения на его лице и, довольный, запихнул в рот половину огурца, надкусил смачно. Однако монах быстро справился с собой. — Для вас что угодно. — Он кивнул чёрным, и те удалились.

— Ах, Никита!

Я едва не поперхнулся, он уже знал моё имя!

— …Вы даже не представляете, как жестоко вас обманули, какой опасности вы избежали благодаря моему своевременному вмешательству. — Я действительно этого не представлял. Этот монах со своими рясами появился в самый неподходящий момент. Однако скептическое выражение моего лица осталось незамеченным. — Вас обманули! Лживыми путями заманили сюда, чтобы использовать в своих целях!

— Что вы говорите! — делано ужаснулся я, надеясь сбить чёрного с этого патетического тона.

— Девочка! — Продолжал он на той же ноте, постепенно забирая всё выше. — Маленькая девочка обликом, а душой воплощение Сатаны! — Этот выпад он завершил, низко нагнувшись над столом, практически ткнувшись длинным острым носом мне в лицо. Глаза его горели фанатичным огнём.

Вот теперь я был ошарашен.

— Да неужели?

— Бесспорно! Воспользовавшись своим грязным колдовством, она очаровала вас. Вы пошли за ней, сами не понимая, куда и зачем идёте! Судьба милостива. Если бы воины господа не шли за ней по пятам, не давая передышки, она, конечно же, не выпустила бы вас из своих цепких лап. Но мы смогли вовремя прийти к вам на помощь.

Странно, но я вовсе не чувствовал желания кинуться ему на шею и благодарить за избавление. Я завернул кусочек корейки в лист салата и, эстетствуя, воткнул в рулет хвостик петрушки.

Моё молчание вдохновило монаха на новые откровения:

— А вы знаете, кто прислуживает этой ведьме? — Очевидно, он собрался добить меня. Длинные бледные пальцы впились в края столешницы, глаза увеличились до неестественных размеров. — Оборотень!

Я моргнул, откинувшись. Теперь я вспомнил. Вспомнил холодный, равнодушный взгляд желтоглазого гиганта и вспомнил волка ночью у ручья. Я почти узнал его в таверне! Выходит, монах был прав. Всё сходилось. Всё было именно так, как он и сказал. Я понимал это умом. Но, чёрт возьми, я не хотел понимать этого сердцем. Мне вспомнилась маленькая тонконогая девчушка. Держа меня за руку, она смотрела на восходящее солнце, такое же огненно-рыжее, как и её волосы. Когда я встретился с ней взглядом там, в таверне…

— Чем заслужил я такое внимание к своей особе? — Я позволил себе оборвать несколько виноградин, но они не утолили внезапно подступившую жажду. Пить вино, потребовав молока, казалось нелепым, да и не хотелось туманить и без того больную голову.

— Как добрый самаритянин, я протягиваю руку помощи ближнему, — расплылся в улыбке монах.

Я не сдержал досады, поморщился.

— Да нет же! Со стороны колдуньи?

— Кто может разобраться в её тёмных замыслах? Мы давно охотимся за ней, вы — случайная жертва, мы не могли не прийти на помощь.

Он был прав во всём, но почему я так не хотел ему верить?

— К чему была эта сказка? Еретик, дьяволопоклонник, убийца?

— Помилуйте, Никита, — у него на всё был готов ответ, это читалось в его маслянисто блестящих глазах, — как ещё мы могли вырвать вас из лап Вадимира? Капитан возомнил себе бог весть что… Но мы-то знаем, кто вы и откуда. Долг ордена присматривать за путешественниками между мирами.

— Вы можете отправить меня домой?! — На минуту я поверил ему.

— Конечно! — Ему не стоило так торжествующе улыбаться, увидев надежду и веру в моём взгляде. — Однако… вы, видимо, не осознаёте всю глубину угрожающей вам опасности. Чары колдуньи очень мощны. Со дня на день сюда прибудет наш адепт. Святыми молитвами братьев и рукоположением он снимет с вас заклятье. Затем я лично прослежу, чтобы вы вернулись домой.

Поднявшись, монах направился к выходу. Дверь отворилась, и появился чёрный с кувшином в руках.

— А вот и ваше молоко, — обернулся монах на прощанье.

Ключ щёлкнул в замке, как только закрылась дверь.

Глава 7

С трудом оторвавшись от кувшина, Рол удовлетворённо вздохнул. Я тупо пялился в запертую дверь.

— Не беспокойся, — Рол проследил мой взгляд. — Я домовой. Я отопру.

В два прыжка он переместился со спинки дивана на пол и принялся расхаживать взад-вперёд, размахивая правой рукой. Кувшин он держал, прихлёбывая из него, — в левой.

— Я, кстати, за всеми своими изысканиями так и не узнал, кто ты такой и как тут, собственно, очутился.

Рол остановился, глядя выжидающе. В чёрной бороде спряталась пара жемчужных капель. Я сглотнул, потянулся к винограду, окончательно решив не трогать вино, набрал полную горсть.

— Слушай, а почему монах тебя не видел? И как ты узнал, что он идёт? — Я сорвал губами пару виноградин, по-деловому, уже не играя напоказ, придвинул поближе круги розового, тонко нарезанного мяса, отломил хлеба.

— По долгу службы я обязан знать: что, кто и где в доме находится. А если я не хочу, чтобы кто-то меня увидел, я просто отвожу ему глаза. — Рол притопнул ногой. — Я задал вопрос!

— Ага, — я думал так же лихорадочно, как и жевал, — а почему ты не мог найти чернильницу?

Надо отдать ему должное, Рол чуточку смутился:

— Я чувствую не точное место, лишь приблизительное расположение. Я видел, что чернильница в этой комнате, но не знал, где именно. — Он вдруг постучал по носу вытянутым указательным пальцем. — Зачем ты им нужен, Никита? Что такого ты знаешь? Чего ты боишься?

— Я ничего не боюсь!

Я отложил ощипанную виноградную кисть. Вынул из-под блюда сложенное вчетверо полотенце, принялся тщательно вытирать руки. По лицу Рола пробежала брезгливая гримаска. Я не обратил внимания. Ещё раз хорошенько подумал — да, я не боюсь. Но мне надоела ситуация, в которой каждый вертит мной, как хочет. Я не привык оказываться в центре всеобщего нездорового внимания.

Рол раскачивался на каблуках, меряя меня насмешливым взглядом:

— Полная дезориентация в ситуации утраты причинно-следственных связей. Неудивительно, что вашу историю, по твоим словам, переписывали несколько раз. Поди разберись… А ты говоришь… — Он усмехнулся, прищурился и, подмигнув, вдруг сгинул.

— Вернись! — Я сжал голову в ладонях: кажется, утихшая было боль в затылке грозила вернуться с новой силой. — Рол! Рол, где ты?

Тщетно. Мне никто не ответил.

Я встал. Сделал пару осторожных шагов. Рол не подвернулся под ноги и не выдал своего присутствия шорохом. Я вообще засомневался вдруг, что домовой всё ещё находится в библиотеке. И я отправился в путешествие вдоль бесконечно высоких, уходящих под тёмный резной потолок, стеллажей.

К верхним полкам вели пятиметровые лестницы, они легко скользили по желобам в полу, стоило чуть тронуть ладонью. Стены библиотеки постепенно сдвигались, и вскоре я вышел к её сердцу. Там лепестками цветка раскрывались ещё три такие же комнаты, точно так же забранные стеллажами вдоль стен и уставленные столами, столиками, креслами и — в глубине, у самого окна — одним большим кожаным диваном. Двери были в двух комнатах из четырёх. Из одних окон был виден лишь кусок крепостной стены и неподвижно замерший страж. Зато два других показывали кино поинтереснее. Я увидел маленький кусочек внутреннего двора у дальней стены Цитадели и огромную, сплошную — без следов кирпича или каменной кладки, без единого окна — иссиня-чёрную башню в центре. Почти припав к подоконнику, так что щека коснулась тёплого дерева, я сумел разглядеть вершину этой центральной башни и вроде бы ленту моста, уходящего куда-то в сторону. Прильнув к последнему окну, я полюбовался уже хорошо знакомым лесом за широкой межой вырубленных деревьев. Не было видно ни тракта, ни даже тропинки.

Комната с видом на лес показалась мне более ухоженной, чем остальные, и я решил, что напал на следы Рола. В самом деле, взобравшись почти под потолок, на одной из полок у самого окна я обнаружил аккуратно заправленную постель, письменный прибор у изголовья и три сундучка — в ногах. Рядом с прибором лежала толстая книга со множеством матерчатых язычков-закладок и стопка накрест перевязанной синей лентой бумаги. Окинув всё беглым взглядом, я поспешил спуститься.

Блуждая по комнатам, обнаружил, что одна, наиболее захламлённая, отведена под хозяйственную часть, и хранящиеся там документы заинтересуют разве что комендантов городов Белый Дол, Храт, Сторица, другая — та, в которой обосновался Рол, — содержала тома исторических хроник, километры дипломатической корреспонденции. Имена адресатов говорили мне меньше, чем титулы. Разбирая пожелтевшие листы, я сообразил, по крайней мере, что в этом мире существуют как минимум два языка, в которых без труда можно было узнать современные мне русский и английский — различия в написании были почти не заметны, — и лишь два крупных королевства, соединённых кровными узами и перевязанных ленточкой тракта Двух Корон. На протяжении по меньшей мере пятисот лет отношения их были сложными, но ни разу дело не доходило до крупных стычек. Чувствуя силу друг друга, соперники предпочитали обмениваться полными желчи дипломатическими нотами да редкими приграничными склоками. Судя по подписям, в Белгре у власти стояла религия, и король являлся одновременно первосвященником. Будто подслушивая давно начавшийся разговор двух совершенно незнакомых мне людей, я скоро запутался в именах и датах и понял, что ничего нового из туманных полунамёков меж строк уже не почерпну.

Тогда я оставил зал ради следующего — он не заинтересовал меня надолго. Флора и фауна этого мира — безусловно уникальная — на мой беглый взгляд была так же интересна и бессмысленна, как природа Галапагосских островов. Физика же для всех миров казалась совершенно одинаковой. А вот в последнем отделе я застрял надолго.

Листы на полу разительно отличались ото всех, виденных мной ранее, и, подняв первый же, я сразу узнал распотрошённый научно-популярный журнал отечественного издания. Судя по всему, страница выпала из середины статьи о пчеловодстве. Я присел и скоро в грудах разноформатных листов обнаружил пару обложек. Затем мне попались журналы «Крокодил», «Техника — молодёжи», «Работница» — я хорошо их помнил, в детстве они регулярно появлялись на кофейном столике, а моя тщательно рассортированная подшивка «Техники» до сих пор пылилась где-то у мамы на антресолях. Я кинулся к полкам и с радостью обнаружил собрания сочинений отечественных и зарубежных классиков! Если всё это носят сюда из моего мира, я, конечно же, скоро окажусь дома! Смеясь от счастья, я бежал вдоль стеллажей, не обращая внимания на вспархивающие из-под ног листы, пальцы скользили по выпуклым корешкам — глянец, картон, ткань, кожа. Добежав до окна, упал на диван, хохоча.

Успокоившись, я почувствовал под пальцами непривычно шероховатую поверхность. Перекатившись на живот, глянул вниз — рука почти касалась пола и груды тёмных, мелко испещрённых клинописью берестяных полос. Припав щекой к нагретой солнцем коже дивана, я поднял одну — берестяная грамотка странно, непривычно зашуршала. Я замер, испугавшись, что вот сейчас тёмный лоскуток рассыплется в прах. Но всё обошлось. Пробежал глазами пару строк — и ничего не понял.

Обратно я шёл осторожно, будто по углям. Добравшись до первых полок, убедился, что книги там — максимум семидесятых годов издания. Да и тех — чуть. И всё равно идиотская ухмылка не хотела сходить с лица. Я прихватил томик Джека Лондона и побрёл туда, где меня нашёл Рол. Во мне крепла уверенность, что вскоре я вернусь домой. Я только что видел неопровержимые доказательства связи двух миров, может быть, непрочной, но постоянной, уходящей корнями далеко в прошлое. Я настолько убедил себя в этом, что, раскрыв сборник увлекательнейших рассказов любимого писателя, не заметил, как заснул, умиротворённый.

— Вставай!

Конечно же, Рол вернулся. За время отсутствия его манеры не претерпели существенных изменений, он расталкивал меня достаточно бесцеремонно.

— Надеюсь, ты не станешь ждать здесь этого… адепта, а?

— Почему же? Может, он действительно снимет с меня заклятие? — Я потянулся, протёр глаза, заходящее солнце бросало алые отсветы, и пол казался усыпанным крупными лепестками розовых цветов.

— Нетренированная память, отсутствие внимания, неумение мыслить логически. И это на него я трачу своё драгоценное время! У меня возникают сильнейшие сомнения на ваш счёт, молодой человек…

Я застонал. Домовой сунул мне в руки плотно упакованный мешок, я сразу запутался в лямках.

— Ты хоть сам веришь в то, о чём говоришь? — Он вопросительно склонил голову набок.

Рол был серьёзен. Более того, Рол был встревожен, я увидел это в его взгляде.

— Нет, — ответил я, разом подобравшись. Я проснулся наконец окончательно и сумел разобраться с заплечным мешком. — Извини, Рол. Я запутался. Я уже не знаю, кому мне верить, но одно я знаю наверняка. Я хочу уйти отсюда. И уж точно никому не позволю копаться у меня в мозгах.

— Это уже что-то… — Рол принялся энергично вышагивать перед диваном. — Куда ты думаешь идти?

— Рол! — Я вспомнил вдруг причину радости, тепло свернувшейся глубоко в груди. — Рол. Эти книги, там, в другом зале. Книги из моего мира. Они здесь, потому что есть проходы? Потому что проходы действуют?

— Не совсем. — Рол замер, широко расставленными ногами крепко упёрся в пол, подпёр кулаком подбородок так, что встопорщилась чёрная курчавая борода. — Проходы были всегда. А вот люди, которые могли бы открывать их… Для этого надо быть либо очень могущественным колдуном… либо Хранителем Ключа. И сейчас наш добрый друг, страт Клемент, убеждён, что Хранитель Ключа — ты.

Я не всполошился, нет, я скорее обрадовался. Мне живо вспомнилась Рокти, она убеждала меня, будто я не смогу вернуться домой сам.

— Ключ — это вещь? Что это такое? Не мог ли я потерять его? — Вещи, оставленные в карманах куртки и пропавшие без следа, часы, которые Вадимир принял было за браслет. Это вызывало беспокойство.

— Никто не знает толком. Понимаешь, — Рол подошёл ближе, положил ладонь на плечо, заглянул в глаза, — ещё никогда Хранители не жили достаточно долго, чтоб рассказать, что такое Ключ.

Руки разом ослабли, заплечный мешок едва не скатился на пол, я едва успел его подхватить.

— Очень жаль, но для тебя действительно будет лучше как можно скорее убраться отсюда. Как можно дальше. Домой. Охота за тобой уже началась, и каждого в этой игре твоя жизнь будет заботить лишь постольку-поскольку, в зависимости от обстоятельств. — Он развернулся, не позволив мне собраться с мыслями. — Проход. Ты знаешь, где он находится?

Даже не взглянув на специальную лесенку, домовой ловко, как белка, взобрался по стеллажам и, закрепившись под самым потолком, принялся сбрасывать на пол какие-то свитки. Я подошёл и поднял несколько бумаг. Это были карты и схемы. Рол успел уже спуститься, забрать свитки с пола — выдернул лист у меня из рук — и теперь раскладывал их на ближайшем столе.

— Ну… Там недалеко дорога, в лесу живут ктраны и протекает какая-то небольшая речка…

— Дорога Двух Корон, река Рьянка. Сейча-ас… Забери мешок, — домовой ткнул в сторону дивана, — там всё, что только может понадобиться. Не вздумай перебирать его. Пока он сложен так, что любая нужная тебе вещь должна сразу оказаться под рукой. Конечно, — я поднял мешок, он не казался очень уж большим или тяжёлым, — по мере того, как ты будешь им пользоваться… Где?

Я кинул взгляд на карту и увидел наконец-то землю, по которой шёл. Мой маршрут, показавшийся мне бесконечно долгим, пересекал лишь мизерную часть этого мира. Тракт казался таким же длинным, как Великая Китайская стена. Он брал начало на Севере, от большого озера в самом сердце Белгра — островок в его центре назывался Храт, — проходил чуть наискось сквозь всю страну и пересекал границу в большом Октранском лесу рядом с крохотной речушкой Рьянкой. Дальше он шёл по прямой к югу, через равнину, лес, болота, горную гряду и терялся где-то за пределами карты.

— Здесь. — Я ткнул пальцем.

— Великолепно, а мы — вот тут. — Короткий и толстый палец Рола с розовым, ровно остриженным ногтем постучал по точке совсем рядом с моим. — Всего лишь на другой стороне границы.

— Как я перейду?

— На твоём месте, я бы об этом сейчас не беспокоился. Тебе надо выйти за стены Цитадели и уйти так далеко, как только сможешь. Самое главное — опустить один из внешних мостов. За стеной — ров, наполненный водой. Он не глубок, но с теми, кто там живёт, лучше не связываться. Тебе надо выйти, как только сядет солнце. А я опущу мост.

Сдёрнув со стола карту, Рол свернул её в трубочку, упаковал в короткий тонкий тубус.

— Это не самая лучшая карта в Цитадели, поэтому я и отдам её тебе. — Он всё равно казался недовольным. Я спрятал тубус в боковой карман заплечного мешка, Рол с сожалением поглядел на оставшийся торчать кончик, вздохнул. — Тебе понадобится оружие… Погоди.

Домовой засеменил к центру библиотеки, скрылся в уже сгустившихся там сумерках и долго не появлялся. Я понял, что он направился к своему «логову». Когда через несколько минут он вынырнул из полумрака, в руках у него был свёрток.

Это оказался аккуратно свёрнутый плащ с капюшоном — очень похожий на робу монахов, а из его складок Рол вынул короткий меч в ножнах. Перевязь явно не была рассчитана на людей моего роста, и, пока домовой удлинял её кожаными ремешками, я вынул клинок из ножен. Длиной сантиметров пятьдесят, он был тем не менее ощутимо тяжёл не в последнюю очередь за счёт массивного навершия в виде шара. Гарда была едва обозначена — оказалось, что это достаточно удобно, иначе моей ладони было бы тесно. Я поднял меч над головой, сделал пару пробных замахов и едва не выпустил клинок, когда тот устремился вниз, — настолько тяжёлым он был. Поморщившись, Рол спрыгнул со стола, на котором разложил перевязь.

— Не так. Это всё ж не рыцарский меч. — Я послушно вложил оружие в протянутую ладонь. — Остриё узкое и хорошо заточено. Просто ткни обидчика в живот. Результат превзойдёт все твои ожидания, поверь мне. — Маленький бочкообразный человечек в красном расшитом золотом камзоле вдруг удивительно изящно выбросил руку с клинком и, по обозначенной траектории, сделал шаг вперёд, согнул ногу в колене. — Не забывай про ноги, — домовой выпрямился, потеряв внезапно воинственный вид, — грамотно исполненная атака придаст удару силу. Да и противник может неверно оценить разделяющее вас расстояние. — Взгляд, которым он одарил меня, произнося эти слова, был полон искреннего сомнения. — Это хорошее оружие. Береги его.

Клинок отправился в ножны. Подняв со стола, Рол нацепил на меня перевязь, прикрепил меч у пояса, я развернул плащ и накинул его на плечи, тот разом задрапировал всю фигуру.

— Не забудь про капюшон, — Рол деловито одёргивал полы, — я выведу тебя потайным ходом. Внизу, у ворот есть ниша. Покуда мост не опустится на треть, стой там. Надеюсь, ты хорошо прыгаешь. Если мы опустим мост ниже, нас заметят часовые со стены. Тебе надо будет прыгнуть с моста на берег. Постарайся не шуметь и не свалиться. Вылавливать будет уже нечего.

Наконец домовой отступил, кивнул, удовлетворённый осмотром:

— Гляди, тебе нужно идти очень быстро, без остановок, но и очень тихо. Лес полон лазутчиков Белгра что по эту, что по ту сторону границы. Хорошо, если ты найдёшь ктранов. Попроси у них помощи. Думаю, их следопыты не откажутся довести тебя до места.

Что бы ни услышал Рол за время своего отсутствия, он явно ничего не знал о Рокти.

— Ну, идём?

Он развернулся, и я поспешил за ним. Солнце уже село, а луна ещё не взошла. Мрак, едва сгустившийся у окна, в центре библиотеки был практически абсолютным. Шаги мои стали неуверенными, но Рол схватил меня за руку и настойчиво потянул вперёд. Я двигался, уже не ведая, куда ступаю, и скорее угадал, чем увидел, что остановились мы, не дойдя пару метров до центра. Рол выпустил мою ладонь, завозился где-то справа, раздался скрежещущий звук, и практически под ногами медленно начало открываться небольшое отверстие в полу. Я видел его лишь потому, что дыра была на порядок темнее, чем пространство вокруг. Невольно я отступил на шаг.

— Не бойся. Это лестница, она ведёт к основанию башни. Там, через короткий переход, мы выйдем прямо к арке.

Что-то чиркнуло, и я увидел, наконец, домового. Стоя у края дыры, он выкручивал короткий фитиль пузатой, защищённой стеклом лампы. Под ногами угадывалась первая ступень в тёмную бездну. Закрыв боковое окошко ровно разгоревшегося светильника, Рол ступил вниз и практически сразу скрылся с глаз, оставив лишь рассеянный свет за спиной. Я поспешил за ним. Ступени были достаточно высокими, крутыми и ощутимо скользкими. Я попробовал было опереться о стену, но быстро отдёрнул руку — пальцы вязли в толстом слое то ли паутины, то ли липкой, свалявшейся пыли. На третьем шаге узкий коридор заполнился многократно усиленным скрежетом, и едва угадывавшееся отверстие над головой закрыла тяжёлая каменная плита.

Ступая очень осторожно, и потому медленно, мы спустились на десяток пролётов вниз. Даже наши шаги теперь звучали приглушённо, а из-за стен вообще не доносилось ни звука, хотя я подозревал, что тоннель, серпантином обернувшийся вокруг некой оси, граничит со многими помещениями башни. Переход внизу оказался не таким уж коротким, и путь по нему занял почти столько же времени, сколько и спуск по лестнице. Зато проход был заметно суше, в нём чувствовалось дуновение множества сквозняков, стены были чистыми, а потолок — подкопчён огнём факелов. Я понял, что этим проходом достаточно часто пользуются, и, возможно, не только домовой. Едва в ровном свете лампы показался тупик, домовой прикрутил фитиль, тронул рукой стену, и каменная кладка, казавшаяся сплошной, медленно двинулась в сторону. С минуту мы стояли молча, чутко прислушиваясь к редким крикам ночных птиц в лесу и перекличке часовых на стенах.

— Жди здесь, — едва слышно прошептал Рол и, потушив лампу окончательно, скрылся. Я едва почувствовал прощальное прикосновение его ладони к моему локтю и понял, что так и не успел поблагодарить домового за живое участие.

Я закутался в плащ плотнее и медленно вышел под арку. На небо уже выползли две луны — белая и красная. Забыв наставления Рола, я вышел из ниши и прошёл пару шагов по направлению к внутреннему двору. Чёрное небо пересекали ещё более чёрные полосы. Широкий двор окружала крепостная стена с четырьмя башнями по углам, посреди просторного двора изящным цветком на тонкой ножке раскрывалась к небу центральная башня. Сплошной монолит чёрного камня, без входов, без окон и, надо полагать, без помещений. На её просторную смотровую площадку вели четыре моста, перекинутые с угловых башен.

Поёжившись под порывом свежего ветра, я запрокинул голову, вслушался, пытаясь вычислить, где же Рол. Звуки шагов по внутренним мостам и крепостной стене, звон молота в кузнице, тихое шуршание под противоположным сводом арки — крыса? Рола не было слышно. Я с тоской посмотрел на огромный, из железа и дерева, подъёмный мост. Словно в ответ на мой взгляд он начал медленно, натужно опускаться. Не дожидаясь, пока мост коснётся земли, я ринулся вперёд, но тут же был остановлен криком:

— Стоять!

— Слева заходи, слева! — Шелест металла о ножны и сдавленные звуки борьбы подсказали, что наверху не всё благополучно.

— Готов! Двое наверх, перекрыть выходы, кто-нибудь — на ворот! Поднять мост!

Путь всё ещё был свободен. Я последний раз оглянулся на полуопущенный мост, крепко выругался и выбежал во двор.

На крепостную стену и дальше — на башню — вела каменная лестница. Поднявшись на несколько ступеней, я был вынужден остановиться. Чуть выше стоял один из чёрных. Перегнувшись через перила, он смотрел вверх. Тихонько спустившись, я плотнее запахнул плащ, накинул капюшон. Низко опустив голову, начал подниматься медленно и шумно. Чёрный обернулся и спросил, чуть помедлив:

— Чего это у них там?

— Иду вот… Разбираться, — пробурчал я, не поднимая головы.

Тот опять перегнулся через перила. Стараясь сохранять спокойствие, я прошёл дальше. Внутренне ликуя, миновал охранника, когда он заговорил снова:

— Не стоит туда ходить. У нас свой пост, у них — свой. Сами разберутся.

Я развернулся. Охранник стоял вполоборота. Он ещё смотрел вверх, одна рука опиралась на парапет, другая нащупывала прислонённый к стене посох. Вынужденный действовать быстро, не раздумывая, я опёрся руками об ограждение и изо всех сил, обеими ногами ударил чёрного в грудь. Опрокинувшись, тот кубарем покатился вниз по лестнице. Я побежал, перепрыгивая через ступеньки, и пулей вылетел на крепостную стену. Один из чёрных шёл навстречу.

— Что стряслось? — крикнул я, едва отдышавшись.

— Молчать! Верёвку! Живо!

Я принялся судорожно теребить плащ в попытке изобразить активные поиски. На моё счастье, чёрный прошёл мимо, не задержавшись.

— Наверху. Свяжете и бегом на свой пост. Сдав смену, отчитаетесь старшему клирику.

— Будет исполнено! — с трудом выдавил я и побежал ко второй лестнице, ведущей на крышу башни, на ходу вынимая из ножен меч. Три пролёта дались мне с трудом, я совершенно запыхался, но, очутившись наверху, забыл обо всём.

Там перед Ролом, опустившись на одно колено, стоял чёрный. Удобная позиция открывала незащищённую шею.

— Верёвку! — потребовал он, даже не взглянув на меня.

Я замер. Взгляд метался с жалкой, распростёртой на камне фигурки домового на требовательно протянутую руку. Горький комок подкатывал к горлу. Сглотнув, я занёс меч для удара и изо всех сил опустил рукоять на затылок чёрного. Тихо вздохнув, он мягко повалился на бок. Перевернув на спину, я опустил руку на грудь — чёрный дышал, и я занялся Ролом. Домовой выглядел скверно. Лицо покрывала смертельная бледность, бисеринками блестел на висках пот. Я бережно поднял его на руки.

— Не стоило затевать всего этого, Никита. Своим побегом вы поставили под удар друга. — Голос монаха был по-прежнему вкрадчиво-ласков. Поднимаясь с колен, я обернулся через плечо. — Давайте забудем это досадное недоразумение. Вам нужна помощь, Никита. Вы прикоснулись к прокажённому, и только мы можем очистить вас от скверны.

Толпа чёрных, выплёскиваясь у лестницы, растекалась полукольцом, ненавязчиво отрезая мне пути к отступлению.

— Отдайте домового моим людям. Он ранен, нуждается в лекаре. Ваш духовный лекарь прибудет на рассвете, Никита. К чему упорствовать?

Монах продолжал заговаривать зубы, но я уже не слушал. Затравленно оглянувшись, я увидел внутренний мост, ведущий к смотровой площадке на вершине Цитадели. Движимый первым порывом, я бросился туда. Молча, без криков и суеты, толпа чёрных ринулась следом.

— Живым! — Монах резко прекратил свои излияния. — Брать только живым!

Эти слова придали мне сил. Я бежал на пределе напряжения так, как никогда ещё не бегал в своей жизни. Когда до смотровой площадки оставался какой-то шаг, я почувствовал посох, подсекающий мне ноги. Падая, я упустил Рола из рук, безжизненное тело домового полетело вперёд и вверх, а мои ладони заскользили по камню, прокатились по гладкой полированной поверхности, схватили и, разворачивая, толкнули дальше, вперёд всё тело, противоположным концом посоха отпихнув настигающего чёрного.

Вот так, юзом, на заднице, я въехал спиной вперёд в жарко полыхающий костёр.

Я страшно обжёг ладони. Плащ вспыхнул факелом. Заорав, я вскочил на ноги, обоженными руками срывая горящие тряпки, хлопая по тлеющим штанинам и плача от нестерпимой боли. Боль была настолько дикой, что, упав на колени, я нянчил покрывающиеся волдырями руки, не замечая ничего вокруг, не давая себе труда задуматься, откуда, собственно, взялся этот треклятый костёр.

Услышав звук вынимаемой стали и почувствовав подбородком холодное касание, я поднял голову, ожидая увидеть чёрных.

— Жалкое зрелище… — на меня уставились один тёмный глаз и пустой провал глазницы. Шею щекотало лезвие тяжёлой секиры. — Может, ты прекратишь выть, как ужаленный пёс, и расскажешь нам, откуда ты взялся?

Оглянувшись, я с трудом сообразил, что всё ещё нахожусь на смотровой площадке Цитадели. Вот только теперь она была полна разномастным сбродом, и единственное, что было у них общего с гнавшимися за мной монахами, — это холодно поблёскивающая обнажённая сталь. Кольцо вооружённых людей постепенно сжималось.

— Я не привык, чтобы люди появлялись из воздуха вот так, за здорово живёшь. И я жду объяснений. — Бородатый верзила, по всему судя, вожак этой шайки, небрежно перехватил рукоять секиры. Лезвие качнулось, жиганув новой живой болью.

Схватившись за горло, я почувствовал под пальцами кровь.

— Стойте! — Высокий, крепко сложенный человек с длинными светлыми волосами, свободно струящимися по плечам, лезвием своего меча отвёл секиру от моей шеи. Одноглазый верзила, будто не веря своим глазам, проследил движение. Медленно набрал полную грудь воздуха и так же медленно выдохнул. Я смотрел, не веря. Я знал этого человека, именно он помог мне бежать из обоза.

— С каких это пор ты отдаёшь здесь приказы, Сет?

Под взглядом верзилы Сет несколько смешался, но всё же продолжил:

— Думаю, когда ты узнаешь, кто это, у тебя пропадёт всякая охота убивать его.

— Говори. Я всегда готов слушать… когда говорят дело.

— Он — подданный Белгра. Когда-то был чертовски богат и имел связи при дворе, но его подловили на чёрной магии и идолопоклонничестве. — Я во все глаза смотрел на Сета, повторявшего историю, уже слышанную мной в таверне, — кровавые жертвоприношения, убийства младенцев… в Белгре такое даром не проходит.

— Чернокнижник… Это объясняет его появление. Но какая нам радость с того, что он был богат когда-то? — Верзила разглядывал меня, словно кобылу на торгу. Я невольно поёжился.

В серых глазах Сета сталью сверкнуло раздражение, но он продолжал спокойно.

— Я встретился с ним, когда мы с ребятами Ката промышляли в Октранском лесу. — Упоминание Ката меня насторожило. До сих пор я был уверен, что Вадимир не ошибался, считая Сета атаманом шайки. Мой удивлённый взгляд не ускользнул от Одноглазого. Сет продолжал как ни в чём не бывало. — Уж не знаю, как он угодил под облаву, но мы оказались в одной связке. Он плёл, что живёт в заброшенном доме в чаще, в этом проклятом месте… Тогда мы только посмеялись, но теперь — я верю. — Серые глаза скользнули по моему лицу, но я успел поймать его взгляд и мысленно попросить о помощи. — Он бежал вечером того же дня. А на следующий день приехал страт короля Ссарома Четвёртого. Они долго говорили с офицером, потом дружинники разделились. Часть осталась с обозом, другая — ушла со стратом и капитаном Вадимиром. Они пошли ловить этого человека. Вы только представьте себе, — Сет обернулся к внимательно слушавшей толпе разбойников, чуть возвысил голос, — отряд дружинников и монахи ловят одного человека, который бежал из отряда невооружённым! Он — огромная сила. Не трогайте его.

Верзила захохотал, щеря чёрные гнилые зубы. Люди вокруг костра улыбались не так уверенно.

— Чернокнижник! Да он не может даже справиться с болью! В конце концов, однажды дружинники сумели схватить его, чем мы хуже? — Верзила усмехнулся зло, обернулся за поддержкой к своим людям, но они поникли под его пристальным взглядом. — Возьмите его живым, ребята, думаю, страт заплатит за него хорошие деньги.

Клинок Сета взвился, со свистом вспарывая воздух, но секира оказалась быстрее. Меч, блеснув молнией, улетел куда-то во тьму, Сет был отброшен на камни мощным ударом обуха. Одноглазый сделал пару шагов к упавшему человеку. Склонился, улыбаясь.

— Я люблю шустрых, Сет. Но пора бы уж тебе усвоить, где твоё место. — Казалось, происшествие лишь позабавило одноглазого.

Сет, отплёвываясь кровью, пытался подняться на ноги. Это не слишком хорошо ему удавалось. Видно, удар был не из лёгких. Глядя на человека, заливающего своей кровью камень, я понял, что не хочу оказаться на его месте. Толпа бандитов, настороженно приближавшаяся ко мне, отшатнулась, когда я обнажил клинок, но в следующую секунду оружие звонко ударилось о камень. В горле внезапно пересохло:

— Я не буду драться.

Тут же меня крепко схватили за руки, пригнули голову, заставив почти упасть на колени. От горящих прикосновений к обоженным ладоням я до крови прикусил губу. С меня без церемоний содрали остатки плаща и заплечный мешок. Горстка бандитов принялась увлечённо потрошить его. Я вспомнил о Роле. Попытавшись оглядеться, получил очередной тычок в зубы, благо не сильный. Я понятия не имел, куда подевался домовой, и был почти уверен, что он остался в лапах у чёрных. Я готов был взвыть от тоски и ярости, но вынужден был лишь снова закусить губу. Больно заломив, мне стянули верёвками локти. Подтолкнув к краю площадки, повалили на какие-то мешки. Оставив меня там, бандиты вернулись к огню. Сет пил из бурдюка воду, сплёвывал сукровицей и даже не глядел в мою сторону. Встав на колени, я осторожно пополз к краю.

Огромная жёлтая луна, неизвестно откуда выпрыгнувшая в самый зенит взамен красной и белой, освещала чахлую растительность далеко внизу. Блики играли в стоячей воде. Рядом угадывался тёмный силуэт полуразрушенной башни. Ни одного огонька не горело в окнах. У основания крепости чернела линия рухнувшего моста, внутренний двор был затоплен. От крепостных стен не осталось и следа.

Тяжело дыша, я опрокинулся на спину. Над головой сияли незнакомые звёзды.

Глава 8

Я проваливался в сон. Вязкий и липкий, он затягивал меня глубже и глубже. Я хотел разглядеть его, но веки мои смежились. Пальцы ощутили текучую поверхность. Я отдёрнул руку, но, обессиленный, вновь уронил её. Я погружался так плавно. Прошла целая вечность, прежде чем сон мягко сомкнулся над головой. Я сделал вдох, и сон тут же заполнил лёгкие. Боже! Как сладко щемит в груди…

Лавина холодной воды окатила меня с головы до ног. Резко выдернутый из вязкого кокона, я вскочил, но тут же упал на спину, жадно глотая сырой ночной воздух. Сердце стучало где-то в голове, чистое звёздное небо медленно вращалось вокруг жёлтого диска луны. Рол тряс меня за плечи и чуть не кричал:

— Вставай! Да вставай же!

— Я хочу спать… — Я действительно хотел, веки смеживались, стоило неимоверных усилий просто посмотреть прямо: как у тряпочной куклы, шея произвольно гнулась в любых направлениях, голова свободно моталась из стороны в сторону.

Рол схватил меня за волосы, запрокинул подбородок, смерил оценивающим взглядом и вдруг без предупреждения, хлёстко, наотмашь врезал мне раскрытой ладонью. Я взвыл. Не столько от боли, сколько от удивления и обиды.

— Сдурел, да?! Ты че делаешь?!

— Потом. Бери воду, — в руки мне ткнулась полупустая бадейка, — буди всех.

Я не успел слова сказать, Рол уже растворился в темноте. Через минуту раздался всплеск. Я посмотрел на бадью с водой. Всё ещё ничего не понимая, но зная, что Рол мудрее и старше, обернулся к охранявшему меня бандиту. Тот спал, запрокинув голову и приоткрыв рот. Я потряс его за плечо.

— Алё, дядя! Вставай!

Человек спал. Я нагнулся, всматриваясь, и тут же отшатнулся с криком. В неверном свете луны и дрожащих отблесках затухающего костра его лицо было неестественно белым, почти мёртвым. Руки среагировали быстрее сознания, я выплеснул воду на это мертвенное, синюшное лицо. Капли, блестя в лунном свете, медленно поползли по коже. Человек не проснулся. Ужас ледяной волной поднялся от живота и замер спазмом в горле. Задыхаясь, давясь собственным страхом, я принялся бить спящего по щекам. Ещё и ещё. До тех пор, пока человек не открыл глаза, мучительно, через силу делая судорожный вдох. Вскоре взгляд его стал более осмысленным, и мой ужас с удвоенной силой отразился в его глазах. Он сразу понял, что происходит, первым схватил притащенную Ролом бадью и начал будить остальных. Водой, пощёчинами, пинками под дых. Рол мотался туда-сюда, таская воду. Проснувшиеся присоединялись к нам в этой странной, страшной работе. Через четверть часа удалось разбудить почти всех.

Когда мы, мокрые и напуганные, сидели вокруг вновь разведённого костра и никак не могли согреться, вожак, выжимая набухшие чёрные космы, вскользь поинтересовался:

— Не представишь нам своего друга, а? Кажется, мы обязаны ему жизнью.

Я не успел ответить.

— Я домовой, меня зовут Рол. Мы появились вместе, но Никита поднял столько шуму, что я легко отвёл вам глаза. — Рол ворошил палкой угли. — Когда все уснули, я перерезал верёвки, попытался разбудить его… У меня ничего не вышло. Мне доводилось слышать о таких вещах…

— Утонуть во сне… Вот как это называется, — откликнулся кто-то с другой стороны костра. — Такое случается на болотах. Люди засыпают и задыхаются.

Рол кивнул. Одноглазый верзила грязно выругался.

— Что ж… Я прощаю тебе попытку устроить побег, — Рол удивлённо вскинул голову, но это не смутило одноглазого. — Если подумать, ты мог бы разбудить своего дружка и смыться вместе с ним, оставив нас подыхать здесь, — пояснил он.

Рол брезгливо передёрнул плечами:

— Я уже жалею, что не поступил именно так.

Это заставило одноглазого расхохотаться.

— А ты надеялся, я отпущу вас? — спросил он, вытирая выступившие слёзы, — Ну, знаешь… я всё ещё рассчитываю получить выкуп.

— Ты дашь маху, оставив их здесь. — Сет не отводил взгляда от огня. — Несколько человек не проснулось этой ночью, завтра не проснётся ещё несколько… Так будет до тех пор, пока не умрёт он. — Сет не поднял головы, не пошевельнулся, но все взгляды устремились на меня. — Водяные не потерпят служителя тьмы в своих владениях.

— Какой он там чернокнижник! — Атаман вскочил на ноги. — Я предупреждал тебя, Сет, помалкивал бы ты со своими сказочками! Даже если эти твари и существуют, хотя я никогда их не видел, то кому же они служат, как не тьме?

Сет не ответил, не отвёл взгляда от костра. На несколько минут воцарилось тягостное молчание. Одноглазый бродил по площадке, ругаясь и пиная всё подряд, в том числе и своих людей. Наконец он продолжил:

— Я не знаю, кто этот тип… Но за все те годы, что мы торчим на этом проклятом болоте, ни-че-го подобного не случалось. И вот появляется он, и всё летит вверх тормашками. Я не верю ни в бога, ни в дьявола… но и в совпадения я тоже не верю… Пусть он убирается. И отдайте ему всё, что он там притащил с собой. Слышали?! Убью, если какой-нибудь жадный идиот оставит себе хоть что-нибудь. Домовой тоже идёт с ним… И ты идёшь с ним, Сет. Если верить всему, что ты тут наговорил, тебе повезёт, если следующей ночью ты не проснёшься. Этот приспешник дьявола принесёт тебя ему в жертву!

Одноглазый хрипло захохотал. Никто не разделил его веселья. Людям не хотелось смеяться в эту ночь. В тревожной полудрёме мы просидели до серого рассвета. Кто-то следил за костром, иногда приходилось вставать и идти к краю площадки за водой. Там можно было опрокинуть вниз ведро, закреплённое на верёвке, другой конец которой прочно врезался в щель выщербленной кладки развалившегося моста. Вода у подножия была мутноватой, и я не стал бы её пить, но каждые полчаса приходилось умываться, чтоб не рухнуть в подступающий сон. Налитый свинцом затылок тянул голову вниз, резь в глазах казалась нестерпимой.

Утро началось туманом. Сырое и безрадостное, оно всё-таки принесло облегчение. Дневальный потушил костёр, вылив в него остатки воды. Белый дым без следа растворился в густом, непроницаемом киселе. Бандиты начали собирать нас в дорогу. Сет молча возился со своими небогатыми пожитками — я всё гадал, как он сумел ускользнуть из-под стражи. Рол руководил нашими сборами. Я держал мешок, а он перечислял наши вещи, аккуратно складывал и упаковывал их. Нам действительно вернули всё, и посох нашёлся недалеко от костра, атаман сам отдал его мне в руки. Я провёл по тёплой полированной поверхности. Даже сквозь ткань, которой были обёрнуты мои обоженные ладони, я ощущал живое тепло дерева.

Едва туман начал чуть рассеиваться, пронзённый первыми лучами восходящего солнца, нас подвели к краю башни, опоясали верёвками, и я сам проверил узлы, стянувшие их. Спуск не занял много времени. Прыгнув спиной вперёд, я помогал спускавшим меня людям, отталкиваясь от стен. Идеально гладкая поверхность, как ни странно, давала неплохое сцепление: подошва не скользила. Рол просто сидел в петле, медленно крутясь вокруг своей оси и осматривая раскинувшийся вокруг пейзаж. Сет, вероятно привычный к подобному спуску, был уже внизу. Он стоял среди затянутого серым туманом чёрного болота.

Очутившись на земле, а точнее по щиколотку в воде, я увидел, что Сет ушёл уже далеко вперёд. Спешно выпутавшись из петель, я помог спустившемуся Ролу, и, окликнув Сета, мы поспешили за ним. Тот нехотя остановился.

— Сет, — я поднял одну ногу, демонстрируя кроссовку, — здесь пиявок нет, а? У меня голень открыта.

— Нет, — Сет даже не взглянул на меня, оглядывая окрестности, — это мёртвое болото. Здесь нет даже комаров. — Он перевёл взгляд на посох. — Отдай его мне. Я поведу вас по тропе, и мне понадобится шест.

Серо-стальные глаза смотрели прямо и непреклонно. Я нехотя отдал посох Сету. Поправив лямки, в последний раз оглянулся на Цитадель. Над болотом, над полузатонувшими деревьями возвышался тонкий, раскрывающийся к солнцу шпиль — монолит среди гнили и тлена. Мосты, соединявшие центральную башню с четырьмя другими, обрушились, сами башни искрошились и осели. Бандиты безучастно стояли у края и смотрели, как мы уходим. Я помахал им рукой на прощанье. Мне никто не ответил.

— Ты уверен, что хорошо знаешь дорогу через топи? — Рол не очень-то доверял нашему проводнику.

— Однажды я сумел добраться сюда. А это намного сложней, чем выйти. — Сет вскинул руку, защищая глаза от слепящего солнца, мёртвые голые деревья не давали тени, осмотрелся и уверенно шагнул. Нога по колено ушла в воду. — Идём.

Весь день мы месили болотную грязь. Сначала я глядел по сторонам, на мертвенный болотный мирок: мутную воду, вскипавшую пузырями, деревья, заламывающие голые ветви, островки, приютившие скудную серую растительность. Но, несколько раз оступившись, каждый раз с трудом выбираясь из трясины, я бросил это занятие. К вечеру я смотрел только себе под ноги. Ничего не чувствуя, кроме огромной усталости, я жаждал отдыха. Когда Сет объявил привал, я просто опустился в чёрную воду.

— Поднимайся, здесь есть хорошее место для стоянки.

Сет покачивался, тяжело опершись на посох, светлые волосы лишь на макушке остались светлыми, лицо перечёркивали два грязных косых развода. На какой-то миг я почувствовал жгучую ненависть к этому человеку, заставляющему меня причинить себе новую боль. Промычав что-то нечленораздельное, я нехотя поднялся и вслед за Ролом протиснулся в маленькую избушку. Деревянный пол, очаг посреди да крохотное оконце под стропилами крытой старым лапником крыши — вот и всё убранство. Крохотная комнатка была насквозь пропитана дурным духом болотных трав. Рол скинул камзол, ставший чёрным, набросил его на угол двери, деловито склонился над очагом. Я поспешил сесть и прислониться к бревенчатой стене. Закрыв глаза, я попытался расслабиться. Домовой в последний раз ударил по кремню, упала искра, и на сухом мху заплясали язычки пламени. Рол вздохнул.

— Мешок дай. — Я совсем забыл о поклаже за спиной и послушно принялся выпутываться из лямок. Руки дрожали. — Извини, Никита. Это всё из-за меня… Механизмы Цитадели создавались для людей, мне понадобились все мои силы, чтобы опустить мост, и я…

— Оставь, Рол. — Я насилу снял мешок. — Это совершенно не важно… Если, конечно, это не ты перенёс нас сюда.

— Я сам не могу понять! — Рол вскочил, принялся вытаскивать из мешка карту. — Смотри! Вот он тракт, дорога Двух Корон, видишь, прошивает насквозь и Далион, и Белгр. Ты вышел отсюда, почти у границы. Дальше ты двигался на Юг, к Мадре. Вот Торжок, там тебя схватили чёрные и отвезли обратно на север, даже дальше. Моя Цитадель стоит уже на территории Белгра… А это-о-о… как я понимаю… Эдгарова Топь… — Рол посмотрел на Сета, тот никак не отреагировал, — та, что перекрыла дорогу к старой столице? — И снова Сет не заметил вопроса. — Далеко-далеко на Юге, за Мадрой. Ты понимаешь? Теперь, чтобы попасть в Октранский лес, нам надо двигаться на север! Мы подойдём к нему с другой стороны! Ты понимаешь?! — Рол запустил пальцы в бороду, обхватил подбородок. — Я не понимаю ничего! Это огромное расстояние. За какой-то миг мы пересекли всю страну! Как такое может быть?

— Спроси у того, кто это сделал! — Сет пристально смотрел мне в глаза, а я не нашёлся, что ответить. Узнав, что являюсь Хранителем Ключа, я не мог быть уже ни в чём уверен.

Ужин нельзя было назвать тёплым и дружеским. После того как Рол разрезал на троих подогретое на углях мясо, делать было больше нечего, и все завалились спать на кучи сухой, резко пахнущей болотной травы.

Сна не было. Несколько часов я пролежал, глядя в тёмный потолок. Было огромное чувство усталости и нарастающая тревога: за Рокти, за Рола, за девочку, за себя. Я никак не мог заснуть. Тихонько, стараясь не шуметь, приподнялся на локте. Оказалось, не спал не только я один. Сет сидел по-турецки у противоположной стены. На коленях у него лежал посох.

— Не спится? — Я попробовал завязать разговор.

— Я думаю.

— Вот и я хотел… подумать…

— Я думаю о тебе… Кто ты такой? — Пальцы Сета порхнули неуловимо. Посох в его руках переломился двумя мечами. Мне стало неуютно.

— Такой же человек, как и ты, Сет. Человек, попавший в историю…

Сет воткнул мечи в пол. Слева и справа. Сначала один, потом другой. Лезвия плавно входили в дерево — как нож в масло. Только сейчас я заметил, что Рол исчез.

— Где Рол?

Сет не ответил. Улыбнувшись, он сложил руки на коленях и, низко опустив голову, уставился в пол. Я начал впадать в панику.

— Послушай, мне не нравится то, что здесь происходит. Что с тобой творится, Сет? И где, дьявол тебя задери, Рол?!

Не отрывая глаз от пола, он медленно качал головой из стороны в сторону. Я сорвался на крик:

— Где Рол?! Ты! Ты что задумал, ублюдок?!

Он, наконец, поднял голову. В глазах притаилось почти детское озорство.

— Я знаю, кто ты такой. В рулетке шарик бегает по кругу и останавливается, где захочет, и определяет победителя. Ма-а-аленький шарик. А какое могущество! Вот и ты. Уже катишься, катишься… Крупье пустил тебя по кругу. Где ты остановишься? — Сет тихонько рассмеялся, глаза его блестели всё задорнее и задорнее, как у ребёнка, задумавшего весёлую шутку. — Три миллиона! Чёрное! Блиц! Три вопроса по двадцать секунд обсуждения каждый! Внимание! Вопрос! «Где Рол?», «Что с тобой творится, Сет?», «Ты что задумал, ублюдок?!» Время!

Волосы дыбом поднялись у меня на затылке. Я во все глаза смотрел на Сета. В голове молниеносно пронеслось: «Боже! Я сплю! И Рол спит, и Сет спит! А этот, он ничего не может нам сделать!» Как будто услышав меня, Сет закричал:

— Ответ вер-р-рный! Три миллиона уходят в банк знатоков!

Чувствуя, что вот-вот сойду с ума, я закрыл глаза, закрыл руками голову и закричал:

— Прекрати!!!

Я проснулся. С трудом разогнул затёкшие конечности, поднял голову. Сет спал. Рол сидел у двери пасмурный.

— Беда, Никита.

— О, господи!..Что ещё такое?

— Сам посмотри. — Он кивнул головой на оконце под крышей. — Скоро уж час, как рассвело.

— Не похоже, — оконце было беспросветно тёмным.

— Я точно знаю… Я солнце чую… Только почему за окном темень?

— Ну, открой дверь да выясни. Может, упало что сверху? — На фоне свежего кошмара проблема не казалась мне такой уж серьёзной. Сет тоже спал беспокойно, вздрагивал и едва слышно стонал.

Рол вдруг смешался, потёр ладонью колено, пробурчал еле слышно, глядя чуть в сторону:

— Не могу я…

— Чего? — Это отвлекло меня настолько, что я отвернулся от невнятно бормочущего Сета. — Рол, да что это с тобой?

— Нечисто тут что-то, Никита. Не хочу я её открывать… Понимаешь? Не хочу!

Это уже не укладывалось у меня в голове. Я пожал плечами:

— Ну, давай открою я, — и, шагнув мимо Рола, толкнул дверь.

Густой, непроницаемый мрак клубился прямо у порога. Взгляд натыкался на вязкую, дышащую тьму, как на неприступную стену. Сзади сдавленно охнул проснувшийся Сет. Лавина мрака, готовая хлынуть и затопить. Проникая в мозг, наполняя каждую клетку тела, накатывало осознание — ничего больше нет. Только бездонная пропасть, наполненная тьмой. Вся вселенная — абсолютный мрак и абсолютная пустота… Зрелище выворачивало душу. Не решаясь погружать руку в это, я схватил дверь сверху, у самого косяка и резко дёрнув, захлопнул.

Облачко тьмы, подгоняемое закрывающейся дверью, влетело в избушку. Мы трое не смели вдохнуть до тех пор, пока оно не рассеялось.

Дальнейшее я помнил плохо. Не могу ручаться, сколько прошло времени. Может быть день, а может быть вечность. Очаг разгорелся маленьким солнцем, и это был весь наш свет. Я принялся подкладывать в него траву и ветки, но Рол скоро отогнал меня прочь. Огонь под надзором домового почти затух, крохотный язычок плясал на тонких хворостинках, едва теплясь. Огонёк часто моргал, и избушка разом погружалась во мрак. Когда Рол во второй раз поймал меня за руку — я пытался подпитать огонёк сухой подстилкой, — то пригрозил выгнать за дверь, если я не прекращу околачиваться рядом и толкать его под локоть. Я демонстративно отсел к стене, затосковал, попытался отвлечься и вынул крестик. Потемневшее серебро не давало отблеска, зато камень перстня ловил малейший отсвет огня.

Игра света. Волшебные краски. Внутренняя гармония, граничащая с совершенством. Внешний мрак, граничащий с безумием. Кирпичик за кирпичиком возводил я стену вокруг собственного разума. Неумелый строитель. Тонкое, неосязаемое, как дым, просачивалось сквозь малейшие щели осознание окружающей действительности. Окружающей тьмы. Мне не хватало искусства. Мне не хватало сил.

Забившись в дальний угол, Сет свернулся калачиком, закрыл голову руками, разговаривал сам с собой о чём-то, временами тихо стонал.

Потом Рол, чуть не плача, убеждал нас уходить отсюда. Говорил, что при помощи посоха и своей способности чувствовать окружающее сумеет найти тропу. Говорил, что дрова скоро кончатся и в избушке будет так же темно, как и снаружи. Брал за руки, пытался заглянуть в глаза.

Мне было всё равно.

Одна мысль о том, что надо будет идти там, в этом ничто, повергала в ужас. Я не хотел слушать Рола.

Низко опустив голову, боясь увидеть дверь или, ещё хуже, тёмное окошко под крышей, я весь погрузился в подарок странника. От камня веяло покоем и прохладой. Взгляд погружался в игру цветов. Небо перед грозой. Уже наполненное всеми оттенками фиолета, оно таит ещё в себе нежную голубизну ясной погоды. Кропотливо и упрямо возводил я свою стену, заботливо подбирая и укрепляя выпавшие кирпичики.

Внутренняя гармония. Совершенство.

Когда Сет вновь поднял взгляд, он улыбался. Жёстко и холодно.

— Сколько в тебе страха! Тебя легко напугать.

— Но ведь ты тоже боишься!

Сумасшедший взрыв хохота стал ответом на мои слова. Голова упала к рукам, лежащим на коленях, плечи вздрагивали. Мечи по обе стороны казались гранью, которую нельзя переступить. Я закричал с отчаянием обманутого ребёнка:

— Я же видел, как тебе было страшно!

Сет зашёлся в новом приступе хохота, на руки сыпался поток длинных волос. Наконец он успокоился и вновь поднял голову. Улыбка пряталась в уголках губ, искрилась в глазах.

— Слепец… Я не знаю, что такое страх… Как можно было калеке доверить искать путь?!

— Я не понимаю! Сет! Сет!

Новый взрыв хохота и слова: «Он не только слеп, но ещё и глуп!» — заставили меня броситься на этого человека.

Я резко перевернулся на спину и открыл глаза. Больно резанул и заставил зажмуриться яркий свет. Я сел и осторожно прищурился. Все цвета радуги кружились передо мной в диком танце. Когда бешеная пляска улеглась, я, всё ещё болезненно щурясь, смог оглядеться. Сет лежал, весь скрутившись, в своём углу и смотрел на меня затравленно. Он силился улыбнуться, но не мог. В серых глазах притаилось безумие.

— Солнце вернулось.

— Знаю, — ответил я коротко.

Дверь распахнулась, на пороге стоял Рол. Бледный и решительный, он кинул мне на колени мешок, ткнул посох в руки Сету.

— Выходим, и я бы поторопился.

Я увидел тёмные круги под глазами домового. Наверняка он почти не спал, приглядывая за нами. На минуту мне показалось, что я должен бы испытывать стыд. Но я просто поднялся и впрягся в лямки заплечного мешка.

— Теперь можно идти спокойно. Тропа более-менее надёжна. Но часа через полтора топь снова почти непроходима. — Сет опять был собран, предельно отчуждён и уверен в себе. Идти действительно стало легче. Он почти не пользовался посохом. Мы постепенно прибавляли шагу и, когда Сет, вскрикнув, вдруг провалился по пояс, я замер ошарашенный.

— Посох! Дай мне посох! — Хотя Сет не делал резких движений, болото затягивало его всё быстрее и быстрее. В серых глазах метался страх, причудливо смешанный с ненавистью. Прикованный этим взглядом, я не в силах был пошевелиться — мы оба знали. И оба не хотели признаться себе в этом.

Затараторив неразборчиво, Рол метнулся к посоху. Выйдя, наконец, из ступора, я бросился помогать ему. Цепляясь за посох и подтягиваясь, Сет медленно выбирался из топи. Осторожно шагнув вперёд, я схватил его за одежду и изо всех сил потянул. Последним усилием Сет тяжело рухнул на тропу, попытался подняться, но у него подгибались ноги. Безумие в глазах горело с новой силой. Я протянул руку. С диким криком Сет толкнул меня в грудь. Я опрокинулся на спину. Приподнимаясь на локтях, закричал:

— Ты что делаешь?!

Сет бесновался:

— Не подходи! — Его голос срывался на визг. — Ты хочешь мне смерти! Ты уже пытался убить меня!

— Когда?! Когда это было?! — На этот вопрос невозможно было дать ответа.

— Ты бросился на меня!

Сны и реальность окончательно перепутались у меня в голове.

— Зачем ты говорил мне все эти вещи?! Ты издевался надо мной!

— Это был не я!

— Тогда кто же!

— Перестаньте!!! — Теперь уже кричал Рол. Мы оба обернулись к нему. — Прекратите!!! — Он был жутко бледен. Чёрные глаза дышали ужасом. — Оно движется!!!

Что движется, я понял только тогда, когда почва буквально ушла у меня из-под ног.

Жадное, не насытившееся за века болото спешило поглотить захваченную добычу. Очутившись в топи, я мгновенно замер. Мне повезло — в тот момент, когда топь разверзлась под ногами, я лежал опрокинутый на спину, мне оставалось только распластаться и максимально расслабиться. Грязь едва просела подо мной, но Рол… он резко ухнул вниз, погрузившись сразу почти по пояс, и всё ещё продолжал тонуть. Он сделал единственно возможное в этой ситуации, согнувшись, упал вперёд, чтобы вес стоящего прямо тела не тянул его дальше.

Сет стоял на тропе. Он снова улыбался. Холодно и резко. Совсем как тогда. В серых глазах плясало веселье.

— Это последний наш разговор. Жаль. Ты очень забавен.

Отчаяние накатывало удушливыми приступами, но, глядя на Сета снизу вверх, боясь шевельнуть и пальцем, я старался сохранять спокойствие.

— Зачем тебе моя смерть?

— Ты глуп. Ты не сможешь сделать правильный выбор. Но даже не это важно. Я не могу идти с тобой.

— Кто ты?

— Я — Топь. Глупые суеверные люди называют меня водяным.

— Это бред! — мне хватило сил рассмеяться.

— Ты глуп и слеп. — Топь принялась тянуть с новой, пугающей силой.

— Сет! Я разговариваю с Сетом!

Человек с безумным взглядом стальных глаз присел на корточки, глядя мне в лицо с детским любопытством. Вспомнив, насколько хрупким оно может быть, я продолжил:

— Ты просто свихнувшийся придурок, заманивший нас в ловушку! Если ты водяной, покажись, тогда я, может быть, поверю тебе!

— Я — Топь! — Сет раздражённо передёрнул плечами. — Ты понимаешь меня? Грязь под твоими ногами, воздух, которым ты дышишь, вода, заполняющая твои лёгкие, если угодно… Топь — это я! Не притворяйся глупее, чем ты есть. Для разговора мне нужно тело этого человека, только и всего. Если я вторгнусь в твоё сознание, диалога не получится… Ты подчинишься мне.

Он улыбнулся. И я поверил ему. В горле внезапно пересохло. Я сглотнул.

— Что такое путь?

Сет расхохотался.

— Зачем тебе это? Ты думаешь, знание прибавит тебе ума? Ошибаешься! Те, что были здесь до тебя, знали не так уж много, но их знания не были нужны никому!

— Кроме них самих, быть может? — Я готов был длить этот безумный диалог вечно. Неумолимая топь ослабила хватку. Сет поднял голову, улыбаясь, обвёл взглядом свои владения.

— Их здесь сотни… — протянул он задумчиво… И болото вскипело.

Из зловонной глубины, сопровождаемые газовыми пузырями, медленно всплывали трупы. Сотни. Топь не преувеличивала. Скорее наоборот. Сохранённые, они вновь поднимались на поверхность. Глаза одних прятались за веки от слепящего света, другие, напротив, широко распахнув их, спешили увидеть солнце. Раскрыв рот, они были уже готовы вновь сделать глубокий вдох, первый после многих лет. Кого здесь только не было: взрослые, дети, охотники, лесорубы, воины, заключённые… Мне стало смешно. Эти бедняги, даже умерев, не смогли избавиться от своих оков. Не в силах сдержаться, я истерично захихикал. Рол в ужасе вскинул голову. Сет посмотрел на меня удивлённо, но уже в следующую секунду присоединился к смеху. Я вздрогнул и сразу успокоился. Сет, напротив, смеялся долго и звонко, запрокидывая голову и поднимая лицо к небу.

— Ты прав. Это действительно смешно. — Он вытер навернувшиеся на глаза слёзы.

— Эти люди… Они принесли тебе что-то новое?

Сет подошёл к всаднику. Казалось, тропа возникает за миг до того, как Сет опускает на неё ногу. Лошадь всё ещё била копытом, тараща круглый выкаченный глаз. С трудом сняв шлем с головы воина, Сет вылил оттуда болотную жижу, оттёр край рукавом.

— Вот этот очень спешил. Какие важные вести он нёс! — Сет улыбался, разглядывая шлем. — Он мчался за подмогой для войск Эдгара. Дурак… Выбрав короткую дорогу, он подарил победу Орланду. — Сет отшвырнул шлем в сторону. — А вот этот? — Он повернул к себе лицо крестьянина. — Спешил за лекарем для своей жены. Она ждала ребёнка. — Пальцы Сета скользнули по бровям, скулам, подбородку умершего, очерчивая грубые черты лица. — От его соседа я знаю, что ребёнок и мать умерли. Оба. Впрочем… Давно прошли те времена, когда они были соседями.

— У тебя своеобразное чувство юмора.

Сет улыбнулся улыбкой человека, слишком скромного, чтобы замечать похвалы.

— Ты лучше подумай, чья весть была важнее? — Он снова смотрел на меня, чуть склонив голову набок.

— Они столь же значимы, как и ничтожны?

— Ба! — Сет подошёл совсем близко, присел на корточки рядом.

— Жаль. Но учиться всё-таки бывает поздно.

Мощным рывком я погрузился под воду, сквозь мутную толщу успел ещё увидеть собственные пальцы, хватающие воротник склонившегося надо мной человека, услышать новый взрыв хохота и понять: Сет ему больше не нужен.

Солнце, находящееся слишком далеко, чтобы знать о земных проблемах, с равной щедростью одаривало своим теплом каждую пядь земли. Его лучи ласковыми волнами обволакивали человека, наполовину утонувшего в грязи. Дрожа и сотрясаясь от приступов кашля, он медленно поднялся, оглянулся, задержавшись взглядом на двух других. Дикий, истерический смех нарушил мёртвое безмолвие топи. Человек, спотыкаясь на каждом шагу, подбежал к ним, нагнулся над тем, который сжимал в руках выдранный с мясом воротник его куртки. Руки лихорадочно ощупали тело, нырнули под рубашку. Услышав неровный ритм сердца, человек сел и, обхватив голову руками, заплакал.

Им было хорошо. Они были здесь, и их было двое. А он был там, один на один с другим. Отрезанный от окружающего мира, он не знал, что происходит снаружи. Вся информация извне преломлялась в сознании того, который называл себя Топью, и поступала к Сету в искажённом виде. Мозг отказывался воспринимать то, что видели глаза, слышали уши, чувствовал нос, осязали пальцы. Но не это пугало Сета. Чужое сознание, вот что повергало его в панику. Одним своим присутствием оно убивало и, кажется, даже не осознавало этого. А Сет выбивался из сил, просто пытаясь остаться в живых. Не было и речи о том, чтобы противодействовать этому монстру. Хищная тварь уничтожала его с абсолютным равнодушием. Сет боялся смерти. Его пугало небытие. Но умереть так было мучительно вдвойне. И когда тварь вдруг отступила, подалась назад, Сет испытал неимоверное облегчение. Оглушающим шквалом накатил внешний мир. Вновь обретя способность слышать, видеть, чувствовать, Сет обнаружил, что тонет. Топь заглатывала его с чудовищной скоростью. Тварь ещё цеплялась за него краем сознания. Сет почувствовал, что она хочет увидеть его смерть изнутри. Именно это привело его в бешенство. Забыв обо всех страхах, движимый добела раскалённой яростью, Сет ринулся обратно. К чужаку.

В последний миг своего существования Топь ощутила удивление, ужас и запоздалое узнавание.

Чтобы воскреснуть, им обоим пришлось умереть. Сету — быть убитым чужим сознанием. Топи — утонуть в теле человека, связавшего себя с ней нерушимыми узами смерти.

Глава 9

Скользя и чуть не падая, Эдель взбиралась на холм. Внезапно хлынувший ливень превратил дорогу в непролазную трясину. Сирроу легко опередил её. Насквозь промокший под дождём волк казался худым и жалким, но Эдель хорошо знала, какая мощь заключена в этом звере. Когда они добрались до вершины, остальные были уже здесь. Тринадцать собрались сегодня потому, что она совершила ошибку.

Высокий светловолосый мужчина подал ей руку, помогая преодолеть последние шаги подъёма. Под потоками низвергающейся с неба воды каждый занял своё место. Ливень прекратился. Боясь нарушить внезапно обрушившееся безмолвие, всё замерло. Полная жёлтая луна вышла из-за туч, озарив вершину холма. Светляки поднялись из травы, живыми линиями обозначив шестилучевую звезду. Черты лица человека, стоявшего в её центре, заострились. Он поднял голову, и лунный свет отразился в его бледно-зелёных глазах. Пепельно-серая шерсть на загривке волка поднялась дыбом. Воззвав к безмолвию, раздался протяжный, вбирающий в себя всю гамму звуков, вой.

Жестокий ветер рвал плащ за плечами воина. Шлем воронёной стали и мелкозернистая кольчужная сетка скрыли его лицо. Крепко упираясь ногами в землю, держа меч перед собой, он устремил взгляд горящих изумрудным пламенем глаз на девочку.

Хрупкая фигурка, короткая туника, высокие шнурованные сандалии и волк, лежащий у ног, — девочка бестрепетно встретила взгляд воина.

— Ты упустила его.

— Это правда. Но, думаю, к лучшему.

— Он совершенно беспомощен. Любой может убить его. Ему нужна защита. — Рука в стальной перчатке стиснула рукоять меча.

— Защита или присмотр? — Саламандра живой заколкой скрепляла волосы ведьмы. Огненные блики играли на чёрных прядях. Алые губы таили усмешку.

— Скорее второе, чем первое! — Темнота ночи была светлой и праздничной в сравнении с силуэтом горбуна. Черты лица, складки одежды утопали во всепоглощающем мраке. Ворон, сидящий на горбу, расправил иссиня-чёрные крылья.

Девочка покачала головой, и огненный поток обрушился на её плечи.

— Он знает путь и придёт к цели. Он сам выбирает дорогу. Я уверена. Путь уже начат. Там, в Торжке, с ним была девушка. Мне кажется… он собирает избранных.

— Их уже трое. — Горбун обвиняюще ткнул посохом. — Я слыхал о перехваченной депеше. Одноглазый с Эдгаровой топи. Хотел продать их Белгру. В депеше говорится о чернокнижнике, домовом и каком-то головорезе, которого Одноглазый решил сбыть с рук.

— Эдгарова топь? — Юродивый тряхнул тугоскрученными каштановыми кудрями. Рыжевато-бурая птичка с пестринками на брюшке, примостившись на его плече, перебирала пёрышки. — Это же демоны знают где! Как он туда попал?

— Вот именно. — Горбун обернулся к юродивому: — Одноглазый пишет, что чернокнижник появился прямо из воздуха… посреди смотровой площадки башни.

— О-го! — Юродивый рассмеялся. — Ну, теперь-то мы точно знаем, что нашли именно того, кого нужно.

— Я знала! — Девочка подпрыгнула, хлопая в ладоши. — Я всегда говорила, что башни связаны между собой!

— А я-то гадал, чего монахи так всполошились у границы. Это многое объясняет… — Зелёным глазам воина была чужда неопределённость. — У кого депеша сейчас?

— У Ллерия, у кого же ещё? Пока он не знает, что с нею делать, но, думаю, скоро сообразит. Этот его советник… — Горбун сокрушённо покачал головой, — нашему королю не мешало быть осторожнее в выборе поверенных.

— Не много ли народу? — Опирающаяся на клюку старуха являла собой воплощение дряхлости и бессилия. Глаза под густыми, совершенно седыми бровями были затянуты бельмами. Чёрный пушистый кот, ласково урча, тёрся о ноги старухи. — Он не мог бы просто показать путь для нас?

— Не думаю, что знание изначально. — Девочка безотчётно опустила руку на голову волка, провела кончиками пальцев меж ушами. — Он не идёт по пути, но каждый шаг, сделанный им, становится верной дорогой.

— Значит, нам нужно просто идти следом? — Белые волосы, едва заметный румянец на молочно-белой коже. Девушка была бы красива, если бы не глаза, горевшие парой рубинов. Кобра цвета старой слоновой кости ожерельем обвила её шею, слегка покачивалась приплюснутая голова.

Ведьма взглянула на возвышающегося над всеми воина. Красивые, чётко очерченные губы произнесли:

— Пусть каждый делает то, что считает необходимым. Кто бы ни добился цели, она будет принадлежать всем нам.

Снова шёл дождь. Светлячки давно сели в траву. Не попрощавшись, Тринадцать ушли с холма. Каждый в свою сторону. Юродивый, прячась от дождя в ветхую робу, направился к тракту. Горбун, плотно запахивая плащ, в надежде скрыть от уличных бродяг богатый наряд и тугой кошелёк, поковылял к городу. Воин помог ведьме забраться в седло, и сам вскочил на коня. Главнокомандующий возвращался к своей армии, ведьма — домой, в богатые кварталы. Старуха и девушка тоже ушли вместе. Их путь лежал в прилегающие к базару улочки.

Эдель поправила капюшон, топнула ногой, пытаясь сбить грязь, налипшую на сапожки.

— Знаешь, чего я боюсь, Сирроу? — Пепельно-серый волк поднял тепло-жёлтый взгляд. — Нас может и не оказаться в числе избранных.

Выбравшись из топи, мы решили идти в Мадру. У нас не было денег на долгое пешее путешествие к границе, а столица была всего в нескольких днях пути от проклятого болота. Рол и Сет говорили о ней как о богатом городе, где толковый человек легко найдёт средства к существованию.

И снова нескончаемой лентой тянулся тракт. Рол, несмотря на свой малый рост, неустанно вышагивал далеко впереди. И хотя, по словам домового, это было первое его путешествие за пределы Цитадели за многие и многие годы, всю дорогу он не поднимал глаз от карты.

Резко затормозив у очередного поворота, Рол подождал, пока мы нагоним его.

— Далее по карте развилка, — доложил он, деловито тыча пальцем в сворачивающийся лист пергамента. — Старый тракт идёт прямо, а новая ветвь делает петлю, захватывая Мадру. Причём, обратите внимание, термин «старый» и «новая» условны. Время создания старого тракта неизвестно, новый же помнит события семисотлетней давности. Те времена, когда юный король Орланд основал юную столицу расцветающего государства и на развилке поставил камень, призывающий путников посетить белокаменную Мадру. Вот так! — Рол воодушевлённо обернулся, кажется, впервые за всё время похода, озирая окрестности. — Эти места дышат историей!

Я кивнул на едва заметную светлую точку у следующего поворота:

— Не тот ли это камень?

Рол прищурился, вглядываясь, но скоро сник:

— Нет, это всего лишь человек.

Сет, слушавший домового откровенно скучая, встрепенулся:

— Человек? Не мешало бы потолковать с этим человеком.

Мы прибавили шагу и скоро были уже рядом. Человек сидел прямо на дороге. Лохмотья окутывали его голову, закрывая лицо. На ладони, узкой и нежной, сидела бурая птичка, поклёвывала хлебные крохи и сверкала чёрными бусинами глаз.

— Что поделываешь, добрый человек? — начал Сет, разглядывая незнакомца.

Из груды тряпья сверкнули глаза цвета спелой вишни.

— Да вот… Прикармливаю певца и подражателя, нынче многие этим тешатся.

Как бы поняв и оценив только им известную шутку, Рол и Сет усмехнулись. Человек невозмутимо посадил птицу на плечо и, стряхнув крошки в рот, принялся сосредоточенно обматывать ладонь тряпьём.

— Ну, а вообще… Чем занимаешься?

Человек неопределённо передёрнул плечами.

— Значит, чем Бог на душу положит, — подытожил Сет. Теперь он был почти дружелюбен. — Я Сет. Это — Рол и Никита. Идём по делу в столицу.

— Откуда идёте-то?

— Мы знаем.

— И то ладно, — миролюбиво согласился человек. — Покупать или продавать идёте?

— Ни то, ни другое.

— На менестрелей вы не похожи… Может, ремёслам обучены?

— Опять мимо.

— Тогда нету вам дела в столице. — Человек упёрся руками в колени и рывком поднялся на ноги. Потревоженная птица, порхнув, присела на ветвь дерева.

— Что ж так?

— Умерла ворона. Воробей на престоле.

— Когда? — встрял внимательно слушавший Рол.

— Да дней семь уже будет.

— Ну, де-е-ела — протянул Рол. — Это что же теперь?.. Да, а звать-то тебя как?

— Что тебе имя? — человек снял птицу с дерева, спрятал за пазуху. — Имя — адрес на конверте, содержания не несёт.

— Слу-шай, — Сет подозрительно прищурился, — а ты как? Откровений не имеешь? правды не несёшь? истины не ведаешь?

— Откровение — жизнь, правда — человек, истина — избранные. — Бродяга смотрел в глаза не мигая.

— Поня-атно. — Сет сплюнул, с мрачным удовлетворением растёр плевок сапогом. — Вот что… Пойдём мы. Дела у нас.

— Я с вами, — человек поднял с земли котомку, — веселее вместе.

— Добром прошу, — склонившись к самому лицу незнакомца, Сет раздельно и чётко произнёс, — не цепляйся. — Тон его был откровенно враждебен.

— Да ты что? — Я почувствовал, что не могу не вмешаться.

— Юродивый он… Юродивый, — повторил Сет, как будто бы это всё объясняло. — Дай ему хлеба, денег. Сколько не жалко. Только пусть держится подальше.

Интерес в глазах Сета сменился стальным равнодушием. Я обернулся за поддержкой к Ролу, он дотронулся до моего плеча и сказал:

— Дадим хлеба.

Я опустился на колено, и домовой развязал тесёмки мешка.

Межевой камень мы нашли примерно через полчаса. Надпись практически стёрлась, и, пожалуй, только Рол, проводя пальцами по едва заметным выступам на выбеленном солнцем боку, мог прочесть её. Сет не задержался и на минуту, я постоял чуть рядом, но домовой молчал. Хмурясь, он свернул карту и отправил её обратно в тубус. Как ни удивительно, на своих коротких ножках Рол снова обогнал Сета, но теперь он шёл, оглядываясь по сторонам, и ещё через четверть часа объявил привал. Солнце едва касалось верхушек деревьев, но домовой был настроен решительно и занялся сооружением очага, отправив нас с Сетом за хворостом. Мы разошлись в разные стороны. Когда я вернулся с охапкой сухих ветвей и лапами валежника, Сет уже играл с посохом.

Его движения были неуловимы. Легко поводя руками, он разламывал посох надвое, обнажая клинки, открывал потаённые лезвия в рукоятях. Это орудие представляло собой что-то среднее между универсальным ножом и арсеналом маньяка-убийцы. Я уже отчаялся разгадать, что же именно он делает, и разочарованно принялся крутить собственный меч. Его устройство отличалось гениальной простотой. Встав, покрепче упёршись ногами в землю, я провернул рукоять в руке. Узкое лезвие прочертило в воздухе замысловатую дугу, едва не отхватив мне пальцы. Сет, склонив голову, колдовал над посохом. В уголках губ, почти не прячась, играла улыбка. Смутившись, я поспешил сунуть меч в ножны.

Но вот Рол склонился над деловито пыхтящим котелком, вдохнул чудный аромат и сладко зажмурился.

— Ужин готов.

Нас не пришлось приглашать дважды. Мы так спешили выбраться из топи, что сутки напролёт довольствовались размокшими сухарями. Спеша и обжигаясь, мы полными ложками черпали густое варево. Я подхватывал падающие капли кусками ароматного ржаного хлеба. Выбравшись из болота, я остро радовался миру: крутым поворотам тракта, деревьям с их майской изумрудно-зелёной листвой, простому вкусу обыкновенной пшёнки с сальцем.

Сет внезапно прекратил двигать челюстями и уставился на что-то за моей спиной. Я обернулся. Неизвестно как объявившийся юродивый сидел на траве, покачиваясь. Карие глаза утратили острое и проницательное выражение, теперь взгляд их бесцельно блуждал.

— Я тебе что сказал? — прорычал Сет сквозь стиснутые зубы.

Юродивый поспешно поднялся. Обхватив себя руками, переминаясь с ноги на ногу, поминутно вздрагивая, он всё же не уходил.

Внезапно он снова сел.

— А я сказки умею рассказывать… — Слова прозвучали тоскливо и невпопад.

Рол оживился.

— Правда?! Это очень интересно! Садись, ешь. Здесь ещё много осталось, — он пододвинул котелок ближе. — Какие же ты знаешь сказки? Если тебя не затруднит, я бы хотел послушать парочку.

— Пусть проваливает. — Но ни в голосе, ни в лице Сета уже не было прежней уверенности.

Я пожал плечами и улыбнулся. Сет скривился, отшвырнул ложку в сторону.

Юродивый же стал заметно спокойнее. Опасливо обогнув Сета, он занял свободное место и принялся есть. Все его движения повторяли жесты моих друзей: та же экономная аккуратность, сосредоточенность, быстрота без спешки.

Вычистив котелок дочиста, юродивый, пристроившись поближе к костру, без всякого перехода начал повествование. Рол уже был во всеоружии и скрипел пером по бумаге.

Рассыпались жемчуга на чёрном бархате. Бесценные дары, несущие огонь. Тот, кто несёт огонь, несёт тепло, тепло означает жизнь. Нежный и хрупкий цветок сквозь тьму потянулся к солнцу. Безумец. Леденящий мрак несёт только смерть. Жизни нет места во тьме.

Но боги хранят безумцев. В непостижимом далеко, вне здесь и сейчас, он нашёл себе подобного. И прорвав ничто, переплелись их стебли, соприкоснулись лепестки…

Рас подобрал с земли почти все жемчужины. Любуясь купленным ожерельем, он нечаянно его разорвал, и вот теперь собирал сверкающие шарики, рассыпавшиеся по рыхлой, чёрной земле. В поиске ускользнувших бусин он заглянул под скалистый выступ. Так и есть. Вот одна, а вот и другая. Но здесь было что-то ещё. Длинный зелёный стебель, редкие маленькие листья и два крупных белых цветка. Вынув нож, Рас аккуратно перерезал стебель у основания и потянул. Но тот не очень-то хотел поддаваться. Ругаясь, Рас примостился так, чтобы под уступ падало больше света, и вгляделся во тьму. Вот так да, это были два растения! Они прочно переплелись друг с другом и не желали расстаться. Найдя и перерезав основание другого, Рас вытащил находку на свет. В лучах солнца цветы стали ещё белее. Нежные лепестки были почти прозрачны. Радуясь, Рас поспешил вниз по склону.

Когда тонкие стебли нежно обвили головку девушки, концы их Рас вплёл в волосы своей любимой. Лаура в нетерпении покусывала алые губки.

— Рас?

— Готово!

Юноша поднял дешёвое медное зеркало, чтобы девушка могла полюбоваться собой. Густые чёрные кудри подчёркивали нежную белизну цветов. Гордая, счастливая улыбка сделала лицо девушки ещё более прекрасным.

— Боги завидуют твоей красоте, Лаура! — нежно шепнул Рас.

Девушка зарделась, смутившись такой похвалой. Тонкие пальцы тронули плечо юноши.

— Ты всегда знаешь, чем меня порадовать, Рас.

— Порадовать твоего отца гораздо сложнее, Лаура. Мне пришлось истратить немало серебра на подарки. — Рас засмеялся. — Клянусь, отваживая женихов, можно легко обеспечить себе безбедную старость!

Лаура обиженно нахмурилась.

— Оставь, Рас! Разве деньги главное? Неужели ты жалеешь о них теперь, когда мы можем быть вместе?

— Лишние монеты никогда не помешают, тем более на новом месте. Дом не достроен, а я уже кругом в долгах!

Прежде чем склониться к молодому человеку, девушка обернулась, окинув беглым взглядом вересковую пустошь.

— Я открою тебе тайное место, Рас-с-с! — Горячее девичье дыхание ещё не остыло на щеке юноши, когда девушка птичкой порхнула с камня и побежала вниз по тропинке…

Глядя, как лёгкие ноги любимой ступают по камню, Рас всё больше и больше смягчался. Конечно, только женщины способны отрывать мужчин от важных дел, повинуясь одному лишь капризу, но, боги, как порой приятно следовать им, притворяясь слепцом!

— Возможно, это поможет нам расплатиться с долгами.

Слова Лауры заставили Раса остановиться и оглядеться.

Просторные своды пещеры куполом смыкались над небесно-голубым озером. Рассеянный свет, исходящий от воды, освещал четыре моста, соединявшие противоположные берега, и возвышение в центре озера. Легко взбежав по мосту к пьедесталу, Лаура окликнула Раса. С неохотой оторвавшись от рассматривания надписи, тянувшейся по берегу, Рас присоединился к своей любимой. Указывая на стоящую на пьедестале чашу, Лаура спросила:

— Сколько, по-твоему, это может стоить?

В грубой каменной чаше лежало крупное, хрустально-прозрачное яйцо. Хотя что-то подсказывало Расу — это был не хрусталь.

Девушка протянула ладонь, спеша коснуться его сверкающей поверхности, но Рас был быстрее. Крепко сжав руку Лауры, он напряжённо вглядывался в полумрак пещеры.

— Идём отсюда, милая.

— Но, Рас! Ты же сам говорил…

— Забудь о том, что я говорил. Нам не следует быть здесь, а тем более брать что-либо.

Рас отступил назад, увлекая за собой Лауру, но девушка решительно остановилась.

— Это просто глупо, Рас! Ты ведь не хочешь просто повернуться и уйти?.. И оставь, наконец, мою руку!

Тонкие брови девушки сердито изогнулись. Рас неохотно разжал пальцы.

— Я прошу, Лаура!

Плотно сжатые губы, казалось, готовы были улыбнуться, но девушка сдержалась.

— Хорошо. Но ты увидишь, что я права. И если оно…

Предупреждение замерло у Раса на губах, когда лёгкая рука Лауры мягко опустилась на округлый бок яйца.

Едва слышный шелест прокатился по берегу. Огромная птица подняла голову. Золотые глаза над хищно изогнутым клювом медленно охватили взглядом пещеру. Птица встрепенулась. Мириады крохотных пёрышек ожили. Их огненно-красные кончики поднялись, затрепетав. Казалось, птица вспыхнула ярким пламенем. Тёплая волна заполнила пещеру.

Проснулся лев. Раскрылась пасть, обнажив желтоватые клыки и алую глотку. Длинное, медового цвета тело изогнулось по-кошачьи, кончик хвоста ударил по камню, и мощные чёрные крылья развернулись во всю длину, обнажив золотистый пух подкрылок. Чёрные когти царапнули камень и спрятались в гигантскую лапу.

Белый конь медленно поднял голову, неуверенно переступил с ноги на ногу, звонко ударил копытом и дико всхрапнул. Шёлковая, мелкими кольцами грива, начинаясь где-то за перламутровым рогом, стекала по выгнутой шее на спину.

— О-о-о!

Тихий вздох Лауры привлёк внимание животных.

Всё замерло. Рас осторожно привлёк девушку к себе. Наконец, грифон лёг. Алый язык принялся вылизывать чудовищных размеров лапу. Чёрный клюв феникса перебирал крохотные пёрышки на грудке. Единорог сделал шаг к озеру и, чуть склонив голову, рассматривал незваных гостей. Крепко обнимая Лауру за плечи, Рас медленно двинулся вперёд по мосту. Единорог вскинул голову, жемчужные нити гривы рассыпались по атласно-белой спине животного. Высоко поднимая тонкие ноги, он лёгким аллюром приблизился ко входу в пещеру, загораживая его. Одним движением грифон поднялся на ноги. Длинный, точный прыжок перенёс его массивное тело к основанию моста. Феникс широко расправил крылья, раздался воинственный клёкот. Всё крепче прижимая к себе Лауру, Рас закричал:

— Нет! Мы уйдём! И не придём никогда!

Минуты текли в напряжённом молчании. Наконец, неспешно ступая, Единорог освободил проход. Грифон нехотя отступил на шаг и лёг, вытянув лапы и сощурив глаза. Феникс поднялся в воздух и, сделав круг по пещере, опустился на яйцо. Чёрные когти плотно сжали прозрачную поверхность.

Ещё не веря в свою удачу, Рас двинулся к выходу, увлекая за собой оцепеневшую девушку. Прячась за амбразурами век, золотые глаза грифона внимательно следили за ними. Рас попятился полубоком, миновал гигантскую кошку и, лишь очутившись под сводом тоннеля, позволил себе повернуться и побежать. Он почти тащил за собой Лауру. Он бежал до тех пор, пока яркий свет не ударил им прямо в глаза, заставив опустить головы и упасть на колени. И в тот же миг мощный подземный толчок сотряс всё вокруг. Поднявшись на ноги и помогая встать Лауре, Рас с ужасом видел, как рушатся каменные своды пещеры.

Лес кончился вместе с последним поворотом дороги, резко устремившейся далеко вперёд и вниз. Простирающаяся во все стороны равнина открывала взору череду холмов у горизонта. С трудом цепляясь за крутые склоны и легко скатываясь по пологим, теснились на холмах крошечные домики, на вершинах гордо высились игрушечные терема. Разноцветные, будто нарисованные на голубом фоне, купола и башенки упирались шпилями в небо. Город напоминал небрежно брошенное на траву пёстрое одеяло. Лишь на дальнем его краю виднелась большая белая заплата. Высокие крепостные стены окружали светлый замок. Просторные палаты перемежались узкими, устремлёнными ввысь башнями, прижимались к земле алые маковки, и многолепестковыми цветками раскрывались навстречу солнцу просторные смотровые площадки. Стрельчатые бойницы с подозрением щурились на широкие, многоцветные витражи. Пустые провалы меж строениями и узкие полоски зелени, сжатые стенами, обещали простор площадей и уютную прохладу портиков. Ещё дальше, соревнуясь по цвету с небом, разливались спокойные воды залива. Не уступая пестротой городу, толпились у пристаней скромные судёнышки рыбаков и гордые корабли торговцев. Полной грудью вдохнув свежий морской ветер, бороздили они воду залива, приветствуя город весело развевающимися вымпелами.

— Мадра! Белокаменная! — восхищённо выдохнул Рол.

Увидев город, мы невольно прибавили шагу. Быстро спускаясь с крутого склона, я едва успевал смотреть под ноги, и всё же заметил, что с нашей стороны тракт пуст и безлюден, тогда как с Севера в столицу тянулись нескончаемые вереницы гостей. Даже сам город казался повёрнутым лицом на Север — далеко, под самую кромку леса вились переплетения улиц. Обширное пространство с Юга было оставлено высокой траве да зарослям тернов у подножий редких плешивых холмов. Пара плохоньких домиков, возведённых у самой дороги, выглядели давно заброшенными, а первый из встретившихся нам трактиров Рол не удостоил даже взглядом.

На вросшем в землю крыльце сидел безногий старик в закопчённых стёклах и шустро шерстил карманы мужчины, вольно разметавшегося на чахлой траве полузаросшей тропинки. Тот спал, всхрапывая и посвистывая вырванными ноздрями. Я в ужасе отвернулся. Сет, напротив, подошёл ближе, вглядываясь. Юродивый стал за спиной, и калека, зорко стрельнув чёрным в разводах стёклышком, вдруг кинул ему монету и, опираясь на руки, ужом пополз в серое нутро трактира. Оглянувшись на далеко ушедшего вперёд Рола, Сет решительно шагнул следом. Юродивый попробовал монету на зуб, улыбнулся довольно, ловко подоткнул кругляшок под лохмотья, развернулся и побежал догонять Рола. Я последний раз посмотрел в тёмный дверной проём, мысленно прощаясь с Сетом уже навсегда.

Мадра оказалась очень большой, очень людной и очень шумной. Привыкнув к утробному урчанию мегаполисов, я с удивлением окунулся в местную какофонию. Ещё не достигнув ворот, мы услышали гомон города. Оказывается, дребезжание экипажей, рёв животных и гвалт людских голосов запросто заглушают мирный рокот машин и переговоры людей слишком вежливых, чтобы кричать на улицах. Мадра таких проблем не знала. Деловая жизнь этого города шла во всю силу лёгких, не жалея голосовых связок. Я едва успевал вертеть головой: не уступая горланящим во всё горло торговцам, разливались соловьём хироманты и прорицатели, и, похоже, их товар шёл нарасхват. Бродячие актёры и акробаты на каждом перекрёстке демонстрировали своё искусство, причём многие из них обходились и вовсе без сцены. Горстка прыщавых юнцов задирала прохожих и любезничала с барышнями. Грязный, оборванный мальчишка тащил что-то из кареты под носом у зевающих форейторов, и только Рол, крепко державший меня за руку, и захлопнувшаяся за спиной дверь сумели оторвать меня от созерцания этой занимательной картины. Всё ещё озадаченный, я скрёб в затылке, гадая, не следовало ли мне привлечь внимание к факту совершения кражи, и рассеяно оглядывался.

Данная забегаловка, несмотря на низкие, скребущие макушку потолки и тёмные закопчённые стены, выглядела достаточно уютно. Посетители деловито обедали, спали на столах, любовно бормотали над кружками или обсуждали свои проблемы, переходя периодически на шёпот и сталкиваясь головами в попытке не упустить ни слова. Одетые просто и незатейливо, они ничем не отличались от горожан, на которых я вдоволь насмотрелся на улицах. Я усмехнулся. Скорее уж наша компания выглядела странно и угрожающе. Мы порядком обросли и обносились в болоте. Сильно отросшая щетина с непривычки причиняла невероятные мучения, но, раз увидев бреющегося Сета, я не рискнул воспользоваться его ножом. Юродивый, открыв суму, пошёл бродить по залу, ему охотно бросали хлеб, кости и мелкие монеты. Рол деловито смёл со стола крошки, поправил скамью и, удовлетворённый, обернулся ко мне.

— Ну-с, молодой человек… Настала пора определиться.

Стук.

Настойчивый. Требовательный. Властный. Так стучит только хозяин, уверенный, что его прихода ждут с нетерпением. Застонав, тяжело отворилась входная дверь. Горбун упрямо не вставал с постели, хотя и знал, кто пришёл.

Робкий и почтительный топот быстрых ног.

Чересчур робкий и намного более почтительный, чем обычно. Высокий сутуловатый парень, шмыгая носом, экая и упорно отводя глаза, доложил:

— Там… эта… лорд Адольф пришёл… Вы… эта… принимать прикажете?

— Спущусь щас, — пробурчал горбун из-под одеяла.

Осторожно притворив дверь, парень радостно загромыхал вниз по лестнице.

— Ту-у-пи-и-ца-а… — протянул горбун с ненавистью.

Он полежал ещё немного, незряче глядя в тёмный потолок и наслаждаясь теплом, идущим от камней, нагретых на очаге, обёрнутых одеялами и положенных в ногах кровати. Но внизу ждал Адольф, и надо было вставать. «С каждым годом ночи становятся всё холоднее для моих костей… Скоро меня не согреет даже жар адского пекла». Горбун усмехнулся, настроение неожиданно поднялось. Он выкарабкался из-под одеяла и быстро закутал своё изувеченное природой тело в тёплый, нежный халат. Почти утонув в высоких войлочных тапочках, неспешно спустился в холл. В одном из кресел, удобно развалившись и потягивая молодое вино, сидел мужчина лет пятидесяти. Взгляд бледных, практически бесцветных глаз не выразил ровным счётом ничего, когда тот довольно фамильярно приветствовал горбуна.

— Ох, и копаешься же ты, братец!

— Зачем явился? — Даже если бы и хотел, горбун не смог бы скрыть усталого презрения в голосе.

— Дела, дела, все дела. — Нимало не смутившись, лорд Адольф привстал и, нагнувшись, попытался разглядеть своё отражение в плохо отполированной столешнице. Он оправил свой костюм, подобранный щегольски и тщательно выверенный во всех, так важных в свете, мелочах. Пробежался пальцами по чёрным с проседью локонам, смахнул с плеча воображаемую пылинку.

— Хватит прихорашиваться, паяц! В наши с тобой годы поздно заботиться о внешности… Тебя Мастер послал?

— Ну-у-у… Даже не знаю…

— Наконец-то! — хрипло рассмеялся горбун. — Ты уже и себя не помнишь?

Мужчина кисло улыбнулся.

— Я только хотел сказать… — Он замолчал на полуслове, безнадёжно махнув рукой с зажатым в ней батистовым платком. — Ты сворачиваешь свои дела и передаёшь их мне. — Тон его неуловимо изменился, стал злее и жёстче.

Горбун провёл языком по вдруг пересохшим губам.

— Что так?

— Приказ Мастера. — Лорд неопределённо пожал плечами. — За бумагами приду завтра. А пока… Это тебе от него.

Он достал из-за обшлага и положил на стол длинный узкий конверт. Затем, ловко крутанувшись на каблуках, бросил слуге мелкую монетку и, насвистывая модный мотивчик, направился к выходу. Парень, радостно и влюблённо глядя на гостя, поспешил спрятать деньги в пояс. Задержавшись на мгновенье, Адольф чуть сочувственно изрёк:

— Неверное время, понимаешь ли… Одни поднимаются, другие падают. — Уже взявшись за ручку двери, он улыбнулся через плечо. — Не вини меня, Зор.

Горбун, нервно водя сухими пальцами по острым граням конверта, зло улыбнулся:

— Никогда, Адольф.

Лишь только дверь захлопнулась за спиной гостя, горбун негнущимися пальцами принялся срывать печать с пакета. Слуга неловко попытался подойти ближе, но горбун так шикнул на парня, что тот, внезапно побледнев, стрелой вылетел из комнаты.

Вскрыв, наконец, письмо, горбун впился в пергамент и не отрывался до тех пор, пока не прочёл последнюю строчку. С тихим шелестом письмо упало на пол, но он, тяжко дыша и морщась от боли, нагнулся и поднял его. Ещё раз пробежавшись по строкам, горбун бросил свиток в пылающее чрево камина, внимательно проследив, чтобы письмо сгорело дотла. Взяв конверт, он проделал с ним то же, предварительно вытряхнув оттуда простое железное колечко. На внутренней его стороне были выбиты три кружка, чуть перекрывающие один другой.

Тонкие губы горбуна искривила недобрая усмешка. Взгляд его устремился на дверь.

— Блаженный идиот. Завтра. Завтра ты получишь мои бумаги. Мои дела. Тешься. Хозяин помнит о тебе и заботится даже больше, чем ты думаешь.

Он снял с руки перстень с огромным зелёным камнем и, небрежно бросив его на стол, надел кольцо. Как будто любуясь, вытянул перед собой руку.

— Ну, а что мне делать с этим?

Немыслимо узкая полоска света, пробивающаяся из-за тяжёлых, алого бархата портьер, завершила своё двухчасовое восхождение на кровать и, легко прошив паутину полога, легла на лицо спящего. Ллерий перевернулся на спину, чихнул и окончательно проснулся. Минута ушла на то, чтобы подивиться такому невиданному событию. Давно минули те времена, когда маленький мальчик вскакивал ни свет ни заря и, крадучись, проходил мимо легиона спящих нянек, грозил кулаком гвардейцу, слишком вышколенному для того, чтобы замечать шалости принца, бесшумно ступал по тёмными коридорам, заглядывал в пустые залы и беспричинно смеялся.

Вот уже много лет почётная обязанность будить принца доверялась десятку придворных, и вот уже неделю эта счастливая орава с трепетом приоткрывала двери, чтобы будить короля.

Вспомнив о смерти матери, Ллерий улыбнулся и вслух произнёс начальные слова своего бесконечного титула:

— Его величество Ллерий, державный властитель сорока провинций королевства Далион, повелитель златотронной Мадры… — Ему хотелось говорить и дальше, но продолжение традиционной формулы терялось где-то в закоулках памяти, и поэтому он зашептал: — И прочее, и прочее, и прочее…

Тридцати пяти лет от роду Ллерий достиг титула, о котором он даже и не мечтал. Августа Аделаида Альмира, его покойная матушка, была в своё время предусмотрительно выдана замуж за славного, опять же, ныне покойного, короля Августа собственным братом, ныне здравствующим и благополучно царствующим королём Ссаромом Четвёртым. «В целях укрепления братской дружбы между соседствующими королевствами», как сказал Ссаром, тогда ещё тринадцатилетний мальчишка, на свадебном пиру, поднимая тост за здоровье своей старшей сестры. Ллерий усмехнулся. Когда-то матушка очень любила рассказывать эту историю, обзывала братца грязным интриганом и маленьким сутенёром. Августейшая особа матушки не могла стерпеть такого посягательства на свои «священные» права, а потому, при первом же удобном случае послала августейшую особу батюшки на верную смерть от рук кочевников.

Убедившись, что супруг не вернётся внезапно из очередного далёкого и трудного завоевательного похода, она взвалила на себя тяжкие обязанности регентства. В перерывах между важными государственными делами королева-мать воспитывала троих осиротевших детишек.

Юный Орланд, снедаемый грёзами о славе и величии своего предка и тёзки, сумевшего семь веков назад аршинными буквами вписать своё имя в историю, после терпеливого пятилетнего ожидания провозгласил исчезнувшего без вести отца погибшим и предпринял «попытку узурпации власти», за что и был казнён. Пролив скупую слезу на могиле непутёвого сына, королева-мать пожаловалась на недостаточную любовь детей к родителям, выразив надежду, что сей порок минует остальных её чад.

Дабы оправдать эту надежду, матушка выдала Брониславу, свою единственную дочь, замуж за её, Брониславы, кузена, Николая. Отпрыски двух королевских домов составили прекрасную партию, ещё более укрепив братские узы между монархами. Малолетний Ллерий в воспитательных целях был вверен заботе учителей, нянь и фрейлин, и на долгие годы отлучён от матери, столицы и государства.

Ллерий вновь и вновь вспоминал день своего воцарения на престоле. Печальное известие о смерти матери, минуты счастливого неверия, бешеные сборы и путь в столицу. Ликование толпы, которой, как обычно, всё равно, по какому поводу ликовать. Чужое лицо матери, длинный траурный кортеж и торжественная казнь после похорон — исполнение последнего из подписанных королевой указов. Старуха и на смертном одре посылала людей на смерть.

С удовольствием вспоминал Ллерий эту казнь. Петли, весело раскачивающиеся на ветру, солнце, ярко освещающее свежесрубленные виселицы, толпа обречённых. Отпетые головорезы поднимались на носки и смешно крутили головами, пытаясь ослабить натянувшиеся верёвки. Барабанная дробь… Сухой стук… И пять болтающихся трупов… Предусмотрительные палачи, готовящие новую партию, и короткий взмах королевской перчатки вопреки протестующему взгляду главнокомандующего.

И вот уже в следующую минуту помилованные счастливые заключённые направляются к месту каторжных работ, где, вероятно, и умрут смертью более долгой и мучительной.

Высокий белокурый человек успевает нырнуть под руку зазевавшегося охранника, но, не сделав и шага, оказывается в руках королевской гвардии. Он выглядит достаточно опрятно, чтобы Ллерий, милостиво склонив голову, допустил его к своей руке.

Новоиспечённый король ни на йоту не верит жалостливому рассказу о бедствующей семье, престарелых родителях и отчаянии, толкнувшем на преступную дорожку, но он чувствует своё благородство и величие в глазах толпы. Поэтому, после слёзных клятв и уверений, с заключённого снимают оковы, насыпают ему шапку серебра и отпускают с миром.

Всё ещё вознося хвалы государю, Кат, атаман Октранского леса, поднимается с колен и, сунув за пазуху деньги, провожаемый завистливыми взглядами товарищей и любопытствующими — толпы, направляется к выходу из города, чтоб, добравшись до Эдгаровой топи, завоевать себе новую шайку.

Глава 10

Расчесав густые, иссиня-чёрные волосы и уложив их привычным движением рук, Наина скрепила рассыпающиеся пряди. Раскалённая до свечения ящерка уцепилась лапками за кудри и замерла в неподвижности. Опустив подбородок на сплетённые пальцы, Наина пристально разглядывала своё отражение в огромном, чуть тёмном зеркале. Алебастр крутого бедра, длинные ноги, высокая грудь, тонкие пальцы. Умело наложенный макияж и сложный узор, спускавшийся от виска по скуле, искажали идеальные черты лица. Пушистые ресницы кидали тень на беспросветно-чёрные глаза. Влажные алые губы, чуть тронутые помадой, улыбались. Макияж портил её. Но кто поверит ненамазанной, прилично одетой ведьме, пусть даже и нечеловечески красивой? Дутая стеклянная игрушка, которую вешают в Белгре на Зимнее Дерево, — такой она была во время сеансов и редких выходов в свет. Ею охотно восхищались и охотно ей верили, особенно те, кто не умеет смотреть дальше внешности, — её постоянные клиенты.

День начинался хлопотно. Прежде чем нырнуть в платье, искусно выполненное из сотен багровых и чёрных лент, она ещё раз пробежала глазами письмо, брошенное на туалетный столик. Просьба Эдели показалась ей странной, даже стесняющей. Эта её идея с избранными… Но девочка редко просила об одолжениях и почти никогда не ошибалась. Ведьма вынула из потайного ящичка записную книжку в алом бархатном переплёте и, открыв крошечным ключиком крошечный замок, пролистала страницы.

— Госпожа Анна со своими вещими снами через полтора часа, и компания юных шалопаев — поздно вечером. Что ж, время у меня есть.

Сунув ноги в бархатные карминные башмачки, ведьма сбежала по лестнице в холл. Многократно повторившись в зеркалах, стройная фигурка язычком пламени протанцевала по мраморным плитам пола и выбежала в сад. Пробегая по чёрному гравию дорожки, она коснулась пальцами лепестков тёмно-синих роз.

Закрыв калитку сада, ведьма стёрла с лица улыбку. Решив прогуляться пешком — ей не надо было выходить за пределы охраняемых городской милицией кварталов, — она отправилась вниз по просторной улице вдоль непрерывной витой решётки кованых оград. Владельцы массивных особняков по обе стороны дороги могли позволить себе столь неэкономное расходование городского пространства. Сразу за их спинами белели крепостные стены дворца, и лишь за разводными мостами, перекинутыми через искусственно созданный канал, превративший восточную окраину города в остров, дома сошлись теснее, спрятав летние сады в крохотных внутренних двориках. То была цеховая земля, и, пожалуй, всё лучшее в городе — лошадей, оружие, одежду, еду и вина — можно было найти там. Цеховщики тоже строили свою стену, но, не умея договориться, растянули строительство на много лет.

Навязанная необходимость стеснить себя заставила ведьму замереть на пороге одной из самых дешёвых забегаловок в квартале. Она присела у входа, наблюдая. Очевидно, перед тем, как сделать заказ, зеленоглазая девушка-ктран мысленно пересчитала свои денежные запасы, — она долго изучала нацарапанное мелом на закопчённой стене у очага меню… Впрочем, судя по небрежному взгляду хозяина, не спешащего подходить к столу, он знал их размеры до последней медной монеты.

Вывалив перед Рокти тарелку, кружку и кувшин, трактирщик стоял до тех пор, пока девушка, задыхаясь от возмущения и с трудом сдерживаемой ярости, не заплатила ему вперёд. Лишь тогда он нехотя поплёлся за стойку. Рокти с унылым видом принялась за обед, и ведьме не нужен был физический контакт, чтобы прочесть её мысли.

Слишком многое складывалось не так, как хотелось бы Рокти. Она последовала совету офицера Вадимира, того самого, из таверны в Торжке. Тогда, за кружкой зеленоватого деревенского пива, после того как монахи Белгра уволокли Никиту, а та странная парочка бесследно пропала, стоило свалке окончиться, идея офицера показалась ей здравой и рассудительной. Не соваться в Белгр без проездных грамот и хорошо вооружённого отряда. Идти в столицу и ждать там, куда рано или поздно стекаются все дороги королевства. А по пути дать знать всем и каждому, кого и где она ищет. Что ж… Скоро неделя, как она в столице, офицер как сквозь землю провалился и не появляется даже в казармах, армейское управление пожимает плечами и советует не мешать их работе. Верховный суд не занимается похищениями ктранов или их родственников, тем более при отсутствии каких бы то ни было свидетелей оного. Королевские приёмы расписаны на полгода вперёд, и все как один вопят об изменившейся политической обстановке в стране. Вернуться в клан, к родственникам, к немногочисленным подругам, казалось невозможным. Конечно, все будут рады её возвращению. Тем более — такому скорому и такому позорному. Даже мысль о том, что Никите, возможно, нужна помощь, не могла заставить Рокти обратиться к клану. Старейшины могли отнестись к похищению чужака, случайно ставшего членом клана, совсем не так, как к похищению одного из своих. Вопрос о справедливом возмездии вызвал бы долгие споры. Слишком долгие. Может быть, она так и останется вдовой при живом муже, навечно заточённой в стройных стенах Октранского леса. А найти монаха теперь, когда впустую потрачено столько времени, было практически невозможно. Приходилось признать: она зашла в тупик.

Вычерчивая вилкой по тарелке замысловатые узоры, Рокти вздрогнула, когда глубокий женский голос произнёс нерешительно:

— Мне посоветовали обратиться к вам, но, боюсь, вы не примете моё предложение.

Рокти откинулась на спинку стула и, упёршись ладонью в край стола, с ног до головы окинула взглядом подсевшую к ней женщину. Двуцветное платье, хитро сшитое из ярких, трепещущих при каждом движении лент, сложная причёска, заколка-саламандра, искусно изготовленная из какого-то редкого камня, необычайно красивые черты и странный, абсолютно лишний макияж. Гадалка, ведьма или прорицательница.

— Я ищу телохранителя.

Ещё месяц назад Рокти расхохоталась бы ей в лицо. Но сейчас она лишь удивлённо вскинула бровь.

— Кто слышал о ктранах-телохранителях?! И почему вы решили, что именно я подхожу для подобной работы?

— Я прошу прощения, — женщина действительно казалась огорчённой. — Я никогда не обратилась бы к вам, если бы не угроза моей жизни! Конечно, мне известно, что ктраны — охотники, хранители леса и стражи границ по древнему договору. Именно поэтому я не уверена в том, удастся ли мне уговорить вас. По известным причинам мне хотелось бы, чтобы мой телохранитель был женщиной. Согласитесь, не многие женщины обладают соответствующими навыками. Я предоставлю вам жильё и стол в моём доме, а плата за ваш труд будет достаточно высокой. Если, конечно, мы сумеем договориться…

Рокти молчала. Сама мысль работать на кого-то за деньги, да ещё телохранителем, казалась ей чудовищной. Она опрокидывала все привычные представления о достойном поведении. И всё-таки Рокти не могла отказаться. У неё просто не было выбора. И потому ведьма терпеливо ждала, пряча улыбку за маской смущения.

Стремительно шагая по бесконечным коридорам, воин тяжёлыми подкованными сапогами впечатывал в пол свою ярость. Прохладные зелёные глаза недобро светились. Семенившие навстречу придворные спешили вжаться в стену, пропуская главнокомандующего.

Разговор с королём вставал в памяти во всех отвратительных подробностях. Пригласив воина на аудиенцию перед собранием совета, Ллерий заставил его в течение двух часов выслушивать доклад казначея о влиянии армии на экономику страны.

Белая борода казначея-домового спускалась по синему камзолу и ложилась на дрожащие листы пергамента, очки постоянно сползали на нос. Казначей был стар уже во времена Орланда, и никакие перемены в стране не могли отразиться на нём. Он бережливо копил деньги, урезал расходы, драл с населения налоги при Августе и теперь собирался спокойно транжирить накопленное, повинуясь прихотям Ллерия. Только Бог, король и казначей знали, сколько добра хранится в подвалах замка. Ллерий мог позволить себе быть расточительным. Но, чёрт побери, он не хотел тратить и медяка на армию.

— Разве мы собираемся с кем-нибудь воевать? Приграничные королевства слишком малы и разрозненны, их земли — пусты и бесплодны. С Белгром нас связывают братские узы, которые мы собираемся укреплять. Что же касается Накана, то лишь безумец поведёт армию через взгорье и пустоши. Караваны в Накан, и те снаряжаются раз в полгода.

Изот, личный секретарь его величества, чистил кинжалом ногти и цедил сквозь зубы:

— Пора, наконец, армии стать на службу государству и государю. Ваши капитаны нанимают рекрутов за плату! Говорят, вы обучаете дружинников грамоте и счёту? Кому нужен солдат, знающий грамоту и арифметику? Солдат должен получать деньги за службу, а не за то, что его имя стоит в списках, пока он читает в казармах книжки!

Ллерий, держа на коленях вазочку со сладостями, брезгливо перебирал её содержимое, не соблазняясь сахарными конфетами и рассыпчатым печеньем.

— А те бедолаги, которых вы отправили на виселицу? — продолжал Изот.

Воин удивлённо вскинул голову и увидел кривую ухмылку Изота. Ллерий не поднял взгляда.

— Вы никогда не думали о том, что армия могла бы вернуть этих бедняг обществу? Тюрьмы переполнены. Вместо того чтобы содержать бесполезных заключённых, следовало бы сделать из них приносящих пользу солдат.

Воин молчал. Он понял, что шаг этот был задуман Ллерием ещё тогда, на лобном месте, возле виселицы с пятью качающимися на ветру трупами. Воин молчал. Он мог бы привести тысячи доводов, но все были бы отвергнуты или обернулись бы против него самого. Как?! Ссаром не питает никаких симпатий к своему племяннику, а сестра Ллерия, Бронислава, ненавидит коронованного братца? Да как вы смеете так отзываться о членах королевской семьи? Враг короля Ссарома — мой враг! Оба королевства со времён Орланда жили в братской любви и дружбе, которая с годами только крепла! Как?! В скитах подготавливают монахов-воинов, которые обучаются не только грамоте, но и баллистике, фортификации, тактике и стратегии, а страты разрабатывают бесчисленные планы оборонительной и наступательной войн? Может быть, вы подозреваете Белгр в агрессивных намерениях? Или же вы сомневаетесь в способности доблестной армии Далиона отразить любое нападение? Как?! В скиты отбирают детей уже с одиннадцати лет, они проходят жесточайший контроль, а обучение продолжается всю жизнь? Не хотите ли вы сказать, что мы наполняем армию отбросами общества? Или вы сомневаетесь в патриотических чувствах наших подданных? Да вы думаете, что говорите?! Воин думал. И потому молчал.

Единственное, что он мог сделать, — это уйти, сославшись на неотложные дела в казармах. Воин не желал присутствовать на предстоящем совещании. Это чуть утешало его, и он лёгким наклоном головы даже поприветствовал спешащего навстречу градоначальника.

Лорд Адольф, проклиная всё на свете, опаздывал на аудиенцию к его величеству. Но, встретив по пути главнокомандующего, лорд лишь чуть прибавил шагу. Чёрное бархатное платье оттеняло бледность лица, которая отнюдь не делала его интересным. Полупрозрачные кружева почти скрывали тонкие длинные пальцы. Глухо застёгнутый воротничок заставлял держать голову неестественно высоко. Туфли нестерпимо жали, но мерное постукивание совсем маленьких, почти незаметных каблуков облегчало переносимые страдания. Обувных дел мастер сбился с ног, пытаясь в кратчайшие сроки обеспечить заказчика этим новомодным введением. Конечно, заказана новая пара, лучше и удобнее, но уже сейчас Адольф оглашал сводчатые залы звонким цоканьем, заставляя придворных стыдиться своих плоских подошв и тихого пошаркивания.

Личный секретарь его величества или просто собутыльник и поверенный, безродный проходимец по имени Изот, приплясывал на месте и корчил страшные гримасы опоздавшему. Адольф, разрываясь между необходимостью поторопиться и чувством собственного достоинства, мелко засеменил. Секретарь, открывая дверь и шипя по-змеиному, затолкал Адольфа в покои.

Совещание уже началось. Его величество заметил появление опоздавшего брезгливым шевелением усыпанных сахарной пудрою пальцев. Тихо ступая по мягкому ковру, Адольф занял своё место. Казначей лёгким полупоклоном завершил доклад. Ллерий слегка постукивал перламутровыми ногтями по витым подлокотникам кресла. Адольф скосил глаза на ноги монарха. Траурные туфли щеголяли маленькими позолоченными каблучками. Лорд Адольф остался доволен.

— Я пригласил вас сегодня, чтобы поговорить о намеченных мною реформах в государстве. Я не собираюсь придерживаться политики покойной матушки. Настало время перемен.

Ллерия понесло. Выкручивая изящный батистовый платок, его величество говорил о справедливом правлении, процветании торговли, снижении налогов, меценатстве, развитии искусств, учреждении академии, взаимном уважении и успешной торговле с соседями. Впрочем, учитывая пространные пояснения секретаря и сдержанные вставки казначея, монаршие планы выглядели не так уж и утопично.

«Определённо. Смена власти пойдёт всем на пользу», — подумал Адольф, удобно откинувшись в кресле.

По звонку колокольчика я кладу на место перо, закрываю пенал, плотно закручиваю чернильницу, сортирую бумаги и, сложив их ровными стопками, отправляюсь на выход. Любовь к порядку — плод горького опыта, и каллиграфический почерк — плод воспитания, пригодились мне в самом неожиданном месте. К сожалению, и в этом мире протекция при устройстве на работу сыграла не последнюю роль, и смотритель королевских архивов согласился принять меня лишь после многих часов обильных возлияний со своим старым университетским приятелем — Ролом.

Во дворике, на мощённых светлым камнем дорожках, не спеша расходиться, столпилась сотня таких же, как я, писцов, кто-то схватил меня за руку и громко зашептал в ухо:

— Никита, вечер, графиня, приближённые особы, меня приглашают, поехали вместе, а? Одному скучно, а вместе, а?

Я обернулся и, увидев перед собой нового своего начальника — долговязого и нескладного архивариуса Анатоля, не скрывая удивления, ответил:

— Куда? Не знаю я никого тут, я и двух дней здесь не был. Да и не в чем мне ехать.

Писцы, толпившиеся рядом, кидали на нас заинтересованные взгляды. Кто-то перешёптывался, ухмыляясь. Я понял, что снова влезаю в какую-то авантюру. Анатоль тем временем склонил голову набок, взгляд нежно-зелёных глаз из-под рыжих ресниц оценил меня во всех измерениях.

— Есть. По твоей фигуре. Завезу. Ну?

Я замотал головой, силясь придумать хоть какую-нибудь отговорку, но Анатоль уже хлопнул меня по плечу и со словами «Поедем непременно!» развернулся, затерявшись в толпе.

«Вот и началось», — подумал я с ужасом. Работа. Знакомства. Стараниями Рола я, кажется, действительно определился. Только вот с чем? Ну, ладно. Я, можно сказать, нашёл девочку. Но потерял Рокти… или даже оставил? Выйдя за витую чугунную решётку ворот, я поплёлся вдоль по узким улочкам, полным суетящихся горожан. Мимо громыхали повозки, лоточники хватали за рукава, крича что-то в ухо, и я невольно прибавил шагу, спеша добраться до таверны.

— Здравствуй, Никита.

Я так накрутил себя по дороге домой, что даже не ответил на приветствие девушки, выбежавшей на крыльцо со стопкой свёрнутых скатёрок, и спохватился только уже поднимаясь по лестнице. Нинель. Красивая девушка. Если не обращать внимания на жутковатый, рубиново-алый взгляд. Она прислуживала в трапезной.

В длинном коридоре на втором этаже таверны я остановился, услышав горячий спор за дверью.

— Господин домовой! Да куда ж это годится? Ни кола ни двора! А у меня? Хозяйство крепкое, стол — из лучших в городе, знатные особы заказы присылают, деньжата водятся. Да за мной как за каменной стеной!

Послышалось нечленораздельное мычание, и я сообразил, что Рол ещё не отошёл от вчерашних возлияний. Прокашлявшись, домовой пояснил:

— Приняв участие в судьбе молодого человека, я не считаю себя вправе оставлять его без поддержки. К тому же предпринятое мной путешествие носит временный… даже вынужденный характер. У меня есть дом, куда я твёрдо намерен вернуться. — Послышался горестный вздох хозяина. — Однако, — здесь была выдержана веская пауза, я так и видел, как домовой надувается от осознания собственной важности, — я понимаю ваше положение. Такое крупное хозяйство…

— И растущее, господин домовой, у меня есть ещё две таврены, и я думаю прикупить четвёртую!

— Даже растущее, — снисходительно согласился Рол, — трудно вести одному. Пожалуй… Я пошлю письмо племяннику. Мальчишка вырос. Негоже ему сидеть на шее у родителей. А пока он не приедет, я, возможно, смогу помочь вам в чём-то. Конечно, насколько это не будет мешать научной работе, которую я веду.

— Вот спасибо, господин Рол! Уважили вы меня, уважили! Даже и не знаю, как вас благодарить. Так что прошу, будьте моими гостями. И вы, и парнишка ваш.

Представив, что Рол сейчас вытянется на табурете и, протирая очки, начнёт строить сложнейшую фразу, полную достоинства и любезности, я поднял руку и решительно постучал в дверь.

Лучше бы я ушёл дальше бродить по городу. Стоило мне переступить порог комнаты, как Рол, уступивший табурет гостю и чинно взгромоздившийся на низенький подоконник, поманил меня пальцем.

— Великолепно! — Я замер, подумывая о бегстве, настолько довольным выглядел домовой. — Мы ждали тебя. Хозяин, — трактирщик приподнялся на табурете и изобразил нечто вроде поклона, я нерешительно кивнул в ответ, — любезно предложил нам стол и жильё за моё покровительство дому и небольшую помощь по хозяйству.

— Понимаешь, сынок, — на фамильярное обращение я внимания не обратил, просто прошёл мимо, к своей кровати и принялся стаскивать новую, купленную вчера в лавочке специально для выгодной рекомендации моей персоны на должность писца, рубаху, — подвал у меня затопило, городские власти-то канализацию починили, а стоки в подвалах велят за свой счёт чистить.

— Угу, — я вынул выцветшую косоворотку, которую когда-то подарила мне Рокти, — а поесть мне сразу после чистки стоков дадут? Я, между прочим, целый день работал.

Когда через два часа, подталкиваемый снизу хозяином, я, кряхтя, выбрался из подвальчика, то дал себе слово никогда больше не соглашаться на авантюрные предложения Рола и всегда платить за постой только живыми деньгами. В сапогах хлюпала вода, рубашка липла к телу и неприятно холодила. Нинель улыбалась, глядя на нас:

— Раздевайтесь! Я вам тут приготовила воды умыться и бельё чистое.

Хозяин уже вовсю обливался, тряс головой и шумно фыркал. Я с тоской поглядел на грязную воду, стекавшую в лохань.

— Нинель, будь ласкова, полей мне.

Девушка закатала рукава, обнажив тонкие хрупкие руки, их прозрачную кожу. С трудом подняв полный ковш, она запрокинула голову, откидывая на спину снежно-белые пряди. Я с удовольствием почувствовал тёплую влагу на разгорячённой спине. Старуха, холодно и невидяще глядя из-под густых серых бровей, подала кусок полотна вместо полотенца и чистую рубашку. Хозяин, разломив круглый золотистый хлеб, протянул половину мне и завёл надоевшую ещё в подвале песню о дурной и бедной своей жизни. Пропуская его стенания мимо ушей, я вплотную занялся ужином, после двух часов работы по колено в воде страшно хотелось есть.

Гомон, доносящийся из общего зала, внезапно усилился, послышались звуки падения и дружный гогот. Открылась дверь и в кухню, чертыхаясь и пытаясь выпростать ногу из перекладин табуретки, влетел Анатоль. Скромный архивариус, которого я видел сегодня в потёртых холщовых штанах, преобразился до неузнаваемости. Чёрный костюм со звездой, туфли с перламутровым блеском, лихо сдвинутый на ухо берет с пышным белым пером, завитые рыжие локоны, опускающиеся на широкий кружевной воротник, — я замер, не донеся ложки до рта.

— Ужинаешь? Правильно. Там тебе не дадут. Скупые все.

— Где это «там»?

Анатоль оставил табуретку, уставился на меня озадаченно:

— Вот те на! А вечер?

Признаться, я начисто забыл о давешнем нашем разговоре.

— Нет, Анатоль. Не пойду я никуда. Сам посуди. Извозился, как чёрт. От меня за милю болотом разит. Если не чем похуже.

Нинель уже помогала Анатолю высвободить застрявший каблук. Тот цеплялся за перекладину и никак не поддавался.

— Тем лучше! Дамы любят! Раньше — амбра, теперь — болото. Или что похуже. Романтика!.. — Анатоль радостно осклабился, когда Нинель бесцеремонно стянула с него башмак, тот сразу упал на пол, освободив Анатоля из ловушки. Прыгая на одной ноге, Анатоль расстёгивал тугие новые пряжки и подмигивал улыбающейся девушке. — Нимфа!

— Здесь костюм. — Он наконец обулся и похлопал по тугому свёртку под мышкой. — Размер твой. Сапоги свои наденешь. Каблук есть. Писк моды! Это главное.

Мне пришлось-таки спешно переодеваться, чтобы сопроводить Анатоля на его светский раут. Со школы не терплю подобных мероприятий. Слушать пустые бабские разговоры, молчать, мучительно подыскивая подходящую тему, курить на балконе, делая вид, что тебе это нравится…

Вечер начался достаточно живо, веселье было всеобщим, а настроение приподнятым, но вскоре, как это и происходит на подобного рода вечеринках, разговоры зашли в тупик, поток свежих шуток иссяк, всевозможные игры затевались уже по третьему кругу. Графиня, немолодая, но всё ещё привлекательная вдовушка, оказывавшая Анатолю недвусмысленные знаки внимания, видя уныние среди гостей, хлопнула в ладоши и объявила:

— Сегодня мы едем к ведьме, господа!

Анатоль, почуяв возможность спасения, засмеялся:

— Браво! Неподражаемо! Действительно оригинально!

Я ухмыльнулся, догадавшись о своей роли в мелкой интрижке Анатоля. Остальные заметно оживились. Ведьма. Это действительно звучало привлекательно.

У крыльца особняка нас уже поджидали экипажи. Графиня затащила Анатоля в свою карету, и я не посмел бросить друга. Взяв под локоть старого, по-детски непосредственного придворного, я помог ему взобраться по ступеням откидной лесенки, и мы заняли два места напротив. Всю короткую дорогу до места старичок пытался рассказать нам какой-то древний анекдот, но, постоянно отвлекаясь на посторонние темы, не сумел добраться и до половины.

Дом ведьмы выглядел точно так, как и следовало выглядеть дому ведьмы. Даже я, навидавшийся архитектурных монстров готического кино, был потрясён открывшимся зрелищем. Отворив низенькие чугунные воротца и пройдя под крыльями окаменевших гарпий, наша притихшая компания очутилась в крохотном садике. Карликовые деревья и розовые кусты с чёрными бархатными бутонами, гранитные беседки и тёмные, затянутые ряской водоёмы, мелкий гравий, мягко хрустящий под каблуком. Внезапная вспышка озарила стены, и многочисленные горгульи и упыри бросились на нас с карнизов, но, не успев развернуть крылья, окаменели в неутолённой ярости. Кроваво-красная черепица крыши не вносила светлого штриха в общую картину дома.

Внезапно над огромной дубовой дверью загорелась неоновым светом яркая вывеска. Замысловатой вязью было выведено имя ведьмы. Наина. Я остановился так внезапно, что Анатоль с лёту врезался мне в спину. Потирая ушибленный нос, он неуверенно улыбнулся:

— Страшно?

Я поднял глаза на горевшие над входом весёленькие огни. Мягкий электрический свет успокаивал, возвращал домой. Сказать Анатолю, что ещё совсем недавно я оформлял заказ на подобную вывеску? Ну уж нет!

— Да не так чтоб…

Графиня медленно поднялась по ступеням на крыльцо, и дверь предупредительно распахнулась перед ней. Вздрогнув, графиня замерла на мгновение, но, пересилив свой страх, шагнула в тёмный провал даже не оглянувшись. Кавалерам пришлось идти за ней, дабы не упасть в глазах дам, дамы же боялись оставаться на улице одни. Дверь захлопнулась с лёгким, точно рассчитанным щелчком. В мою руку метнулась нежная женская ладонь, я обернулся, но не смог различить в темноте, кто это был. Где-то далеко раздался звук падающей воды. Вплетаясь в метроном срывающихся капель, зазвенели под лёгким ветром колокольчики. Зашуршали листья и какая-то птица, может быть, даже соловей, настраивая свой камертон, пропела то, что обещало стать трелью. Далеко на болоте стройным хором заквакали лягушки. Сверчок крутанул свою трещотку прямо над ухом, и дружным потрескиванием откликнулись многочисленные цикады. В воздух поднялись мерцающие зелёные искорки. Протянув руку, я поймал одну. В кулаке сердито жужжал и тыкался в пальцы толстый светлячок.

Вода побежала быстрей, и теперь в темноте, где-то справа журчал ручей. Колокольчики смолкли, успокоились лягушки, стихло пронзительное стрекотание, и невидимый певец начал-таки свою полуночную трель. Узкий луч света, упавший откуда-то сверху, на секунду выхватил из темноты ветвь дерева, длинную рыжую тень и хищные рысьи глаза. Я невольно вскинул голову, узнать, не луна ли то бросила взгляд из-за стремительно несущихся туч.

А странная светомузыка тем временем продолжалась. Тигр бесшумно резал грудью потоки трав, позволяя им сомкнуться за собой; филин, страшно сверкая огромными глазами, пикировал на убегающую мышь. Сцепившись рогами, кружили на месте олени; оскалив зубы и вздыбив шерсть на загривках, рвали друг друга волки — и всё это под аккомпанемент крохотного лесного певца.

Светлячки прекратили броуновское движение и выстроились двумя параллельными линиями, обозначив тропу. Люди, испуганные и восхищённые, робко потянулись вдоль этой мерцающей дорожки. Вспышки засверкали чаще, ближе. Здесь, на расстоянии вытянутой руки, велась борьба за жизнь. Одних или других. Взгляд выхватывал из темноты летучую мышь, преследующую мотылька, и змею, подстерегающую лягушку.

Следующая комната поразила меня больше, чем всё, что я видел до сих пор. Нежно-голубая мраморная плитка, воздушные драпировки на стенах, ровный свет, текущий отовсюду; круглый водоём посередине и надпись, тянущаяся по берегу; четыре моста, взбегающие к возвышению в центре бассейна. Над бассейном на едва заметных серебряных паутинках покачивалось ложе. Тонкая, унизанная перстнями рука откинула полог, и ведьма ступила босыми ногами на мрамор. Высокая стройная женщина поражала правильностью черт и красотой лица. Она подобрала длинное облегающее платье. Затрепетали алые атласные ленты. Водные блики заплясали по обнажённой коже, когда Наина, едва касаясь изогнувшегося мостика, порхнула на берег, навстречу гостям. У меня ёкнуло сердце. На минуту мне показалось, будто я вижу Юлию.

— Рада приветствовать вас в моём доме. — Голос ведьмы обволакивал подобно туману.

Графиня улыбнулась в ответ.

— Мы уже имели возможность восхититься вашим мастерством. Браво!

Наина, обворожительно улыбаясь, взяла графиню за руку.

— Как я могу предлагать моим гостям кота в мешке?

— В таком случае вы отрекомендовали себя с лучшей стороны.

Ведьма опустила глаза, пряча лукавую улыбку.

— Прошу вас, пройдёмте в мой кабинет.

Рука об руку они прошли за драпировки.

Кабинет ведьмы поражал своей воистину рабочей обстановкой. Ноги утопали в тумане, лившемся из реторт. Коробочки и склянки на полках вдоль стен были выстроены ровными рядами и снабжены этикетками. Пучки трав свисали со специальных крючков. Инструменты, слишком уж напоминавшие хирургические, холодно поблёскивали на столиках. Яркий голубой огонь весело плясал в огромном камине, и целая гора котлов и котелков чугунных, медных, бронзовых, серебряных и даже золотых выставляла напоказ свои круглые бока из ниши за камином. Одну стену занимала оккультная символика, изображения и статуи древних божков, обширная коллекция амулетов, от простого пучка перьев, вымазанных глиной, до изделий, искусно выполненных из драгоценных камней и металлов. В огромном застеклённом шкафу хранились образцы горных пород и минералов. Особо расположилось развешанное на стене оружие. На специальных подставках, тумбах и крюках располагались кремниевые ножи, копья с костяными наконечниками, каменные топоры, мечи, кованные из меди, алебарды, пращи, луки и стрелы. Моё внимание привлекла длинная булавка, сверкающая рубинами, приколотая к подушечке алого бархата. И всё это было окутано едва заметным голубоватым свечением.

Ведьма пригласила гостей за круглый деревянный стол, покрытый сложной резьбой. В центре в небольшом углублении покоился непременный хрустальный шар. Как заботливая хозяйка ведьма разлила по крошечным чашечкам чёрный, обжигающий кофе, сама обслужила гостей. Заняв своё место, она положила руки на стол.

— Начнём с самого простого. Карты.

Едва она произнесла это слово, прямо в воздухе перед каждым появилась новенькая, запечатанная колода. Карты слегка проворачивались вокруг своей оси. Подготовленный неоновой вывеской, я даже не попытался взять голограмму в руки. Анатоль, подобно многим гостям, доверчиво хватал руками пустоту. Ведьма мягко улыбалась, глядя мне прямо в глаза. Я рискнул так же откровенно улыбнуться в ответ. Лишь раз мне приходилось видеть подобного качества изображение. На какой-то презентации, в Москве. Вечер перестал казаться безнадёжно пропавшим. Я почуял возможность вернуться домой.

С тихим шелестом исчезла обёртка с колод. Молниеносно перетасовавшись, карты выстроились несколькими рядами, рубашками — к сидящим людям. Я мог видеть карты своих соседей, но не свои.

— А теперь выберите одну карту. Вам достаточно слегка коснуться её…

Три часа спустя, смеясь и обмениваясь впечатлениями, мы, подобно толпе школьников, высыпали на улицу. В четыре утра ещё тёмный город уже начинал оживать. Проезжали редкие экипажи, хозяева мели мостовые перед своими лавками, ключницы спешили на рынок за покупками. Гости подходили к графине прощаться, благодарили за незабываемый вечер, восхищались её умом и отвагой.

Возницы, завидев толпу перед домом, наперебой предлагали свои услуги. Наконец Анатоль усадил графиню в карету. Одной рукой она придерживала атласную шторку, пальцы второй нежно поглаживали ладонь Анатоля. С поволокой глядя на моего приятеля, она уговаривала его присоединиться к ней. Он тщетно пытался вырвать слабеющие пальцы, мучительно краснел и неопределённо отговаривался.

— Воздух. Пешком. Проводить Никиту. — Его красноречие иссякло, и он глубоко вздохнул.

— Вы так милы, Анатоль… — Казалось, ей нравилась его болезненная застенчивость.

Я не без удовольствия глядел на эту игру.

— Вы не присоединитесь к нам, Никита? — Этот многообещающий взгляд был мне знаком, и я уже знал свою роль.

— Был счастлив познакомиться с вами, графиня. — Я отвесил что-то вроде полупоклона. — Но завтра меня ждут неотложные дела. — Вспомнив о полузатопленном подвале, я решил, что говорю чистую правду. — Я мог бы, конечно, отпустить Анатоля с вами, — взгляд, полный панического ужаса, послужил достаточным возмездием за эту маленькую подставу, я сглотнул улыбку, — но я не смогу обойтись без его помощи. Не сегодня. Прошу простить меня, графиня. — Я вновь склонил голову.

Вдовушка смерила меня оценивающим взглядом.

— Наш Анатоль отрекомендовал вас студентом, а ведьма называла вас воином. Ваша мрачная задумчивость этим вечером позволяет предполагать как то, так и другое. Но… Кем бы вы ни были, вы, как друг нашего очаровательного Анатоля, всегда можете рассчитывать на моё расположение и дружбу. — Последний раз сжав пальцы горе-донжуана, она махнула перчаткой, крикнула звонко. — Пошёл!

Фыркнув, рванули кони, закружились спицы в колесе.

— Воин… студент… — Я обернулся к Анатолю. — Ну, разбиватель сердец?

Он не казался смущённым. Скорее обрадованным.

— Пронесло? А? Пронесло! — Схватив меня за руки, он вдруг заплясал, высоко вскидывая острые колени. — У-р-р-р-а!

Мне не оставалось ничего иного, как расхохотаться вместе с ним. Вскоре мы действительно медленно шли вдоль улицы.

— А правда, — кричал Анатоль, — к нам! Студентом! Познакомлю. Сейчас! «Весёлый архивариус»! Профессора, академики. Недалеко. Учёный труд напишешь.

Я невольно вспомнил все прелести студенческой жизни. Перед внутренним взором пронеслись лица друзей, которые на всю жизнь, дни, переполненные событиями, бурлящие университетские страсти. Но глаза Анатоля, светящиеся энтузиазмом, и пальцы, всё сильнее стискивающие локоть, вернули меня с небес на землю. Никита Соколов, почётный член Академии, лауреат Нильсоновской премии, автор трактата «Ум как не бытие, а представление об оном…» Это же хуже, чем учиться в средневековой Сорбонне!

— Спасибо тебе, Анатоль. В кабачок пойду, а студентом не стану. Уволь.

Пожимая плечами, Анатоль отпустил мой локоть, сделал шаг в сторону и, поворачиваясь, нос к носу столкнулся с подвыпившим капитаном королевской дружины.

Звон разбившейся вдребезги бутылки привлёк внимание стража порядка на противоположной стороне улицы. Капитан, сделав несколько неверных шагов, грохнулся-таки оземь, покатился по мостовой шлем, подметая дорожную пыль чёрным плюмажем. Постовой принял решение и направился к нам. Анатоль опустился на колено, помочь офицеру, я же подобрал шлем и встряхнул конский хвост на его гребне. В свете фонарей заплясали пылинки. Я подал шлем изрыгающему проклятия офицеру.

— Прошу вас, капитан.

Опираясь на Анатоля в неуклюжих попытках встать на ноги, он потянулся за шлемом, поднял голову. Наши взгляды встретились. Ярость на его лице сменилась удивлением и ожесточённой радостью. Рука, протянутая к шлему, скользнула выше, впившись мне в плечо.

— Я узнал тебя!

Этой фразы хватило, чтобы я тоже узнал безграничную, замешанную на беспросветности усталость во взгляде. С силой двинув пьяного, я вырвался и побежал, но удар подоспевшего постового отправил меня на землю. Падая, я ещё успел услышать истошный вопль быстро трезвеющего капитана:

— Стой, су-у-ука!

Врезавшаяся в меня мостовая выбила из тела дух. Пытаясь подняться, я ощутил на шее так хорошо знакомую по обозу хватку — пальцы впились в ключицы, — я взвыл, подбежавший Анатоль был оттеснён патрульным. В охранное отделение меня вели со скрученными за спиной руками, в сопровождении замысловатых проклятий капитана Вадимира. Не слишком-то красноречивый Анатоль семенил рядом, не умея вставить и слова. Так мы миновали два квартала и перешли мост.

В управлении охраны меня провели сразу во внутренний двор — за решётку.

И теперь, со всеми доступными удобствами разместив ночной улов, управление охраны урывало часок-другой для того, чтобы выспаться и набраться сил перед новым рабочим днём. Мои соседи по камере скоро перестали обращать на меня внимание, а храп охранника легко заглушал мои надрывные выкрики. Отчаявшись, я прислонил опухший и заплывший глаз к стальной решётке. Приятная прохлада заставила пульсирующую боль отступить.

— Бита!

Послышался горестный вздох проигравшего. Мои сокамерники развлекали себя карточной игрой. Лишь я да маленькое чумазое существо, устрашающе и злобно скалившее крупные белые зубы в ответ на любые попытки заговорить с ним, не принимали участия в этой забаве.

— Подставляй лоб.

Вор-карманник, одетый лучше многих в камере, тщательно прицелился и отпустил первый щелчок профессиональному слепцу. Звон пошёл по темнице. Аккуратный старичок тоненько ойкнул.

— Ещё раз!

Согнутые кольцом большой и указательный пальцы выписали замысловатую дугу, но так и остановились, не достигнув цели. Боязливо съёжившийся старичок рискнул приоткрыть один глаз.

За спиной сладко спящего стража стоял, мерно раскачиваясь на каблуках, начальник охраны. Красные воспалённые глаза внимательно изучали запрокинутую физиономию и открытый рот спящего. Тонкие брови насмешливо изогнулись, и нога в чёрном подкованном сапоге с силой выбила из-под охранника стул. Внезапно потерявший точку опоры страж прервал свой храп на самой пронзительной ноте и всем своим немалым весом оглушительно грохнулся на пол.

Чумазое черноволосое существо, забившееся в угол камеры, первым нарушило молчание. Круглые синие глаза сощурились, тонкие губы раздвинулись в широкой улыбке, обнажив неимоверное количество зубов, и смех, на удивление ясный и звонкий, мячиком заплясал по камере, легко отскакивая от стен. Потревоженная смехом, из-за пазухи существа вдруг высунулась и тут же спряталась обратно крупная чёрная крыса. Я присвистнул.

Светильник под потолком бешено раскачивался из стороны в сторону, и маленький язычок пламени, конвульсивно дёрнувшись, погас. Жидкий утренний свет позволил увидеть, как начальник охраны отцепил ключи от пояса беспомощно барахтающегося любителя поспать.

— Сокол! На выход.

На выходе мне безжалостно заломили руки за спину, заставили низко опустить голову. Плюнув на всё, я безропотно поспешил вперёд, ожидая увидеть Анатоля.

Я его и увидел. Он отчаянно препирался с кем-то, кто, судя по замызганным чернилами пальцам, был писцом, и окончательно протрезвевшим капитаном. Не заботясь о текущей на пол воде, офицер намочил в глиняной кружке и выжал кусок полотна, приложил его к глазу, чёрному и заплывшему. Я невольно поднял руку к собственному лицу. Чёрт побери, неужели я так удачно заехал ему? Увидев меня, капитан зло оскалился.

— Что, брат? Больно? Это тебе вперёд наука.

Я быстро отдёрнул руку. Анатоль, очевидно, продолжая прерванный разговор, затянул:

— Да ну и что, что…

— Хватит! — рявкнул начальник охраны. — Раскудахтались тут, как куры… Дел на пять минут, а они полчаса квохчут. Всем сесть!

Тяжёлая рука пристава опустила меня на скамью.

— Писарь! Готово?

— Так точно!

— Ну, так какого дьявола ты молчишь?!

Писарь поспешно схватил измусоленный лист пергамента и с тем, что должно было бы считаться выражением, начал:

— Года 729 от воцарения Орланда, первого от воцарения Ллерия, приговор. Грабителя, убийцу, бежавшего из-под стражи Никиту по прозвищу Сокол, года рождения не знающего и родства не помнящего, казнить удушением, произведённым посредством куска намыленной верёвки длиной семь локтей ровно.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять: меня собирались вешать!

— Что?!

Пристав не дал мне вскочить на ноги, стиснув плечо. Анатоль кивал головой, радостно улыбался и подмигивал. Я решил, что схожу с ума.

Писарь тем временем торжественно обвёл взглядом аудиторию и послюнявил грязные пальцы, взял следующий лист из стопки.

— Года 729 от воцарения Орланда, первого от воцарения Ллерия, к приговору грабителя, убийцы, бежавшего из-под стражи Никиты по прозвищу Сокол, года рождения не знающего и родства не помнящего, поправка. Помиловать и приговорить к семи годам каторжных работ на серебряных рудниках по особому распоряжению его величества Ллерия по случаю его воцарения на престоле.

Я уже не пытался встать. Потирая ноющее плечо, я терпеливо ждал продолжения. Анатоль глядел веселей некуда, что вселяло в меня некоторую надежду. Писарь, удостоверившись, что его не собираются прерывать, продолжил:

— Года 729 от воцарения Орланда, первого от воцарения Ллерия, к поправке к приговору грабителя, убийцы, бежавшего из-под стражи Никиты по прозвищу Сокол, года рождения не знающего и родства не помнящего, дополнение. Ввиду особого распоряжения его величества короля Ллерия относительно убийц и грабителей, умеющих обращаться с оружием, означенное лицо зачислить рядовым в победоносную армию его величества Ллерия, державного властителя сорока провинций королевства Далион, повелителя златотронной Мадры. Подпись рядового Сокола, подпись командира рядового, подпись свидетеля. Печать.

— Всё! — Хлопнув ладонью о стол, начальник охраны поднялся с места. Я, наконец, немного успокоился.

— Где мне там расписываться?

— Подпись уже стоит и заверена, — писарь премерзко ухмылялся. — Можете переходить под начало капитана Вадимира.

Я с ужасом взглянул на широкую улыбку и распростёртые объятия моего командира.

Часть II. Избранные

Глава 11

Вот уже вторые сутки воин был не в духе. И хотя главнокомандующий не покидал приёмный покой, почти ничего не требовал и дремал там же — над картами и тайными депешами с границ, — солдаты в казармах чувствовали себя неуютно. Шли толки. И как только представилась возможность угодить старику, ею не преминули воспользоваться.

Писарь внёс бумаги на серебряном подносе, чего не случалось с ним за всё время службы, и возвестил торжественно:

— Мой генерал, ваш приказ выполнен!

Марк поднял затуманенный усталостью взгляд. Эти дни он бездумно перебирал донесения, терзаясь единственной мыслью, и не сразу сообразил, о каком приказе идёт речь и почему солдат так напыщенно горд. А когда вспомнил отданное в сердцах распоряжение, усмехнулся собственной горячности. Однако бумаги лежали на серебряном подносе, и подписей под ними, очевидно, ждали во всех казармах.

— Ну, давай сюда.

Воин пробежал глазами первые строки.

— Из того самого обоза, что ли?

— Точно так!

— Везёт нам, — усмехнулся Марк, — что ж… это даже лучше. Зови.

Воин покосился на ухмылявшегося солдата, представил свой доклад Ллерию и небрежное замечание о чести, оказанной преступнику — свидетельство служебного рвения главнокомандующего и готовности лично исполнять высочайшие указы. Стило покачивалось над бумагой, воин не решил ещё, куда именно он отправит служить новобранца. Нужно было выбрать между южными пустошами и западными горами. На западе горцы не давали покоя поселениям, и редко, в особо суровые зимы, спускались к границам снегов стаи голубых барсов. Юг был знаменит ордами диких кочевников да редкими караванами в далёкий Накан. Поговаривали, будто над Пустошью царствует морок, который и гонит кочевников атаковать границы, но разговоры эти не шли дальше смутных слухов и фантастических баек.

Писарь направился к двери, потирая руки. Придав лицу строгое выражение, он приоткрыл створки и официальным голосом вызвал:

— Капитан Вадимир, рядовой Сокол.

В приёмной послышался стук сапог, бряцание амуниции и, игнорировав едва успевшего отскочить писаря, в залу, печатая шаг, промаршировали капитан и рядовой. Капитан щёлкнул каблуками, единым движением снял шлем, расположив его на сгибе локтя под строго выверенным углом, и с истинно солдатской грацией опустил ладонь на рукоять меча, выражая готовность служить и защищать. Всё это было выполнено с автоматизмом опытного офицера.

Рядовой, бодро прошагав до середины комнаты, честно попытался щёлкнуть каблуками, издал какое-то шарканье, довольно чисто проманипулировал со шлемом и, после секундного раздумья, накрыл ладонью пустые ножны. Капитан Вадимир хмуро изогнул бровь в его сторону. Тот пожал плечами смущённо. Оба щеголяли свежими синяками под глазом, но не это удивило воина.

Глядя на высокого, поджарого молодого человека, чьё лицо, обрамлённое тёмными локонами, было хорошо схвачено загаром, Марк, впервые за два дня, почувствовал, как уходит напряжение из плеч. Он улыбался, наслаждаясь представляющимся зрелищем. Рядовой вдруг улыбнулся в ответ. Писарь замер, насторожившись, ожидая гнева своего вспыльчивого генерала. Вадимир ткнул подопечного локтем, но ещё минуту Марк и Никита смотрели друг на друга с улыбкой.

Наконец генерал разгладил лежащий на столе документ и с особым чувством наиполнейшего удовлетворения собственноручно вписал в пустые строки место назначения рядового Сокола. Писарь принял бумагу, пробежался по строчкам и вскинул удивлённый взгляд. Улыбка Марка подтвердила — генерал не ошибся. Не вполне понимая, что происходит, но чувствуя, что угодил главнокомандующему даже больше, чем планировалось, писарь прочистил горло.

— Согласно высочайшему повелению его величества Ллерия, державного властителя сорока восьми провинций королевства Далион и белокаменной Мадры, распоряжением генералиссимуса Марка разбойника Сокола Никиту зачислить рядовым в гвардию его величества.

Подняв глаза на Вадимира, генерал добавил:

— Позже будет составлен приказ о вашем повышении в звании и переводе в штат охраны дворца. Я желал бы, чтоб вы лично следили за обучением и службой рядового. — Он склонился к капитану и, придав голосу оттенок конфиденциальности, продолжил: — Рядовой Сокол — первый, кого мы зачисляем в ряды нашей доблестной армии по особому указу короля Ллерия. Его величество печётся о моральном облике каждого своего подданного. И только такой бравый солдат, — Вадимир выгнул грудь колесом и снова прищёлкнул каблуками, — может подать достойный пример и взять на себя нелёгкое дело перевоспитания.

Капитан всем видом своим выразил понимание всей тяжести свалившейся на него ответственности и готовность погибнуть при исполнении высочайшего указа. Рядовой Сокол имел на лице выражение крайнего любопытства, граничащего с неприличием. Писарь являлся воплощением удивлённого недоумения.

Марк был доволен.

Мягко ступая по тёмному граниту сводчатых зал, минуя бесконечные коридоры, коротко отвечая на любезные приветствия придворных, горбун чувствовал себя неуютно. После почти полувека службы в Синдикате сподобиться такой чести, быть удостоенным приглашения на личную встречу с казначеем Его Величества Ллерия и правой рукой Мастера — легендарной главы Синдиката. Не многие добивались такого доверия. Горбун был и горд, и напуган. И потому шаги его невольно замедлялись, взгляд чёрных глаз внимательно скользил по сторонам, отмечая и новые детали убранства зала, и новую деловитую поспешность придворных.

Прекрасно понимая, что все эти перемены вызваны воцарением Ллерия, горбун инстинктивно чувствовал, что причина их глубже, и видел в них признаки того, как начал меняться мир.

И пока горбун был снедаем сомнениями и страхом, ноги его, прекрасно знавшие дорогу, уже привели его на место. Высокие двустворчатые двери покоя охранялись двумя стражниками, и один взгляд на них заставил горбуна застыть в изумлении.

Если первый был типичным образчиком гвардейца, немого, глухого и слепого, словом, вышколенного служаки, то второй, даже прилагая все свои силы, таковым не был. Его стройной фигуре не хватало окаменелости, в позе проскальзывала непростительная небрежность, и, хотя подбородок был поднят достаточно высоко, глаза были безобразно скошены к переносице в попытке рассмотреть горбуна. Причём под левым красовался свежепоставленный фонарь.

— А! Господин Зор! День добрый!

Горбун с трудом оторвал взгляд от охранника, чтобы ответить на приветствие. Ему широко улыбался генерал. Гвардеец при виде главнокомандующего принял-таки более-менее надлежащий вид.

— Мои лучшие пожелания, генералиссимус.

— Любуетесь моим новым гвардейцем? Последний набор, по особому указу его величества Ллерия. Сокол!

Подойдя к охраннику вплотную, генерал заботливо поправил шлем, съехавший набок, пробежался пальцами по кожаным ремням перевязи.

— Вот так мы создаём образцы честных и преданных воинов, добропорядочных граждан из любого, даже самого неподходящего материала. Каково?!

— Впечатляет… — горбун едва нашёлся, что ответить. Мысли его неслись наперегонки. Он?! Здесь?! В дворцовой охране?! И, похоже, не обошлось без вмешательства генерала. Тысячи вопросов вертелись в голове Зора, и ему стоило большого труда удержаться от них. Горбун заставил себя вежливо улыбнуться.

— К сожалению, сейчас я спешу на аудиенцию к королевскому казначею. Но я искренне надеюсь, что мы с вами ещё встретимся и в самом скором времени.

Сопроводив свои слова достаточно выразительным взглядом, горбун ступил в покои.

Бескрайний стол, заваленный бумагами, массивное кресло, стило, с лёгким скрипом плетущее воздушные петли по шуршащей бумаге, посетитель, робко мнущийся в дверях. Эта картина была знакома горбуну прекрасно. Вот только сейчас он смотрел на неё с несколько другой стороны, чем привык смотреть обычно.

Господин казначей его величества соизволил, наконец, заметить вошедшего. Улыбка, осветившая черты господина королевского казначея, выразила такую гамму эмоций, что горбун, не получи он накануне приглашения на аудиенцию, подписанного казначеем лично, подумал бы, что возможность лицезреть у себя господина Зора является для господина казначея полной, хотя и приятной, неожиданностью.

— Господин Зор! Наконец-то я вижу у себя того, чьё усердие в делах Синдиката стало притчей во языцех!

Вновь обретя почву под ногами, Зор свободно окунулся в такую привычную атмосферу лицемерия и лёгкой, ни к чему не обязывающей лести.

— Мог ли я надеяться, что даже эти, явно преувеличенные слухи о моих скромных успехах достигнут когда-нибудь вашего слуха? Лишь счастье находиться в вашем обществе позволяет мне поверить в реальность происходящего и даёт новый повод для гордости.

— Полноте, господин Зор! Тут и гордиться-то нечем. Все мы лишь слуги Его и всегда останемся вторыми по отношению к первому.

Оба они склонили головы и погрузились в непродолжительное молчание, как и следовало при упоминании Мастера.

— Господин Зор, — прервал казначей затянувшуюся паузу, — вместе с приглашением на аудиенцию вы получили также кольцо — символ власти Мастера, — дающее вам некоторое право… распоряжаться ресурсами Синдиката. Как материальными, так и людскими.

Зор потупился, давая понять, как высоко ценит он оказанную ему честь и как мало её заслуживает.

— И прежде чем я назову причины такого решения, я хотел бы рассказать вам одну историю…

Старенькая серая лошадка, ведомая под уздцы мальчиком-подростком, едва переступая ногами, двигалась по узкой лесной тропке. На лошадке восседал старец, облачённый в серое рубище из грубой, но добротной ткани. Мальчишка, вынужденный подстраиваться под тихий ход лошадки, слегка подпрыгивал при каждом шаге и поминутно вертел головой, обращаясь к старцу с вопросами. Странное сходство отличало их. Снежно-белая от природы макушка мальчишки и седые волосы старца. Одинаковые, удивительной чистоты и ясности, бирюзовые глаза.

— А, правда, нам в этот раз много всего дали, деда? И крупы, и хлеба, и капусты, а мне в мешок ещё и яблок кинули.

— Правда, милый, — беззубо улыбнулся старик.

Они прошли много селений, и только в одном из них им были рады. Пока старик ухаживал за больной девочкой, её мать баловала его внука. Бойкий, худенький мальчишка наконец-то хоть чуть-чуть прибавил в весе. Но, несмотря на набитые едой седельные сумки — подарок щедрой хозяйки, — старик думал о мальчике с грустью. Им нужны были деньги. Любая одежда горела на внуке, как в огне, а зима не заставит долго себя ждать.

— Я теперь буду готовить нам кашу. А мы теперь куда идём?

— Есть тут один замок. Говорят, там живёт богатый лорд.

Старик опустил голову, задумавшись. Мысль, что о лорде том не было ни слуху ни духу уже более полувека и что замок его пользуется в селении крайне дурной славой, тревожила.

— Здорово! Я ещё ни разу лорда не видел… Даже бедного. Ведь тот богатый купец, который купил у нас амулет, он не был лордом?

— Нет, конечно.

— Я так и думал.

Мальчишка попытался представить, как же должен выглядеть богатый лорд, и некоторое время его светлая макушка подпрыгивала в молчании.

…

Чужое присутствие. Всего лишь лёгкая рябь по чёрной маслянистой поверхности, но покой уже был нарушен. Уничтожить? Но оно ещё не чувствовало в себе достаточной силы. Оно ещё могло быть покорено.

…

Тёмные остовы, закопчённые трубы, серый пепел, вздымающийся под ногой лёгким облачком. Старик и мальчик шли молча, будто боялись нарушить мёртвое безмолвие пожарища.

Перекошенные балки, обгоревшее тряпьё, силуэт дверного косяка на прозрачном фоне голубого неба. Старая лошадка вышла из своего полудремотного состояния: ноздри тревожно ловили свежий вечерний воздух, уши чутко прислушивались к хрусту ржавых гвоздей под копытами да зловещему крику одинокого ворона.

Ни зимняя стужа, ни весенние грозы, ни летняя сушь, ни осеняя слякоть не смогли скрыть следы разложения. И лишь Топь, упорно подмывающая каналы и подползающая всё ближе и ближе, обещала предать погребению давно умершее селение.

Мальчик резко вздрогнул и остановился, услышав холодный, чавкающий звук. Лёгкий след, оставленный его ногой, медленно заполнялся водой.

— Что здесь случилось, деда?

— Ещё не знаю, милый, ещё не знаю.

— Давай уйдём отсюда.

— Ночь, на дворе уж холодно. Нам нужно где-то переночевать. Хорошо бы найти замок до того, как совсем стемнеет. Должен же быть у лорда замок?

Повернув на широкую — когда-то главную — улицу, они увидели то, что искали. Цитадель высилась на холме — огненным силуэтом на фоне заходящего солнца. Пожар, поглотивший всё селение, не тронул её каменных стен. Подъёмные мосты всех четырёх башен были опущены. Как и селение, Цитадель была мертва. Мальчик и старик медленно пересекли осыпающийся, затянутый тиной ров. Звонким эхом отдалось цоканье копыт в просторном внутреннем дворе, в центре которого тянулась вверх сама Цитадель. Четыре внутренних моста крестообразно пересекали темнеющее небо.

— Когда-то, много лет назад, я видел такую же штуку. Очень давно… и очень далеко отсюда. — Старик обвёл глазами двор. Вздохнул, задумчиво покачал головой. — А теперь помоги-ка мне спуститься, милый. Надо бы пройтись, посмотреть, что здесь и как. Помню, здесь должен был быть вход в башню.

Старик едва протиснулся в приоткрытую дверь. Насквозь проржавевшие петли не позволяли распахнуть её шире. Мальчишка ужом проскользнул следом.

— Темно-то как.

— Тут, деда, лампа висит, прямо у двери.

— Засвети её, что ли.

Тихое шуршание, резкий щелчок кремня, искорки, разгорающиеся в слабое пламя, лицо мальчишки, сосредоточенно раздувающего фитиль.

— Ишь ты, лампа совсем полная, как будто сейчас заправили.

— Ну-ка, дай-ка сюда.

Подняв над головой тускло мерцавший огонёк, старик шагнул вперёд.

Тьма, много лет царившая в этом склепе, нехотя отступила, открыв взору содержимое караулки. В углу, на широкой кровати, лежал человек, дальше, за ящиками с вином и сваленными у стены алебардами, за столом сидели ещё трое. Оловянные кружки, битое стекло, бочонок с высаженным дном и початая бутыль.

— Они здесь пировали, — сказал старик, подходя ближе и рассматривая багровые пятна на руках и лицах трупов.

Мальчик стал рядом. Обманчивый свет скрывал то, что хорошо было видно вблизи. Жидкие волосы, тёмные глазницы, зубы, просвечивающие сквозь пергаментно-жёлтую кожу, длинные ногти, висящая мешком одежда.

— Что это, деда? — Мальчик без страха взирал на иссохшие, покрытые паутиной мумии.

— Чума, милый. Нам нечего бояться. Это было очень много лет назад. Она уже ушла.

— Уйдём и мы, деда.

— Как только рассветёт, милый. Как только рассветёт…

Наблюдая за продвижением этих двоих, Топь вспоминала, как всё началось. Тогда, сотни лет назад, это была всего лишь разбойничья шайка, нашедшая в лесах покинутую неведомыми хозяевами цитадель и решившая обосноваться в ней. Многочисленные набеги на близлежащий тракт принесли славу и процветание. Атаман превратился в лорда Старой Дороги, шайка — в свиту, набеги — в пошлину. Выросла и окрепла деревенька при Цитадели. Был вырублен лес, распаханы поля.

Топь смотрела на всё это безучастно. Людям не было до неё дела. Каждый год пропадали охотники, лесорубы, дети. Но ведь это было в порядке вещей? Да… только до определённого момента.

Деревня разрослась настолько, что могла бы зваться маленьким городом, земли стало не хватать. И вот тогда впервые была потревожена колыбель, в которой веками дремала Топь.

Глубокие каналы прорезали землю, местные гончары занялись изготовлением труб для планировавшейся дренажной системы, дети кидали камушки в страшную чёрную воду. Впервые Топь испытала нечто очень похожее на панику. Лишь подавив первый приступ страха, она смогла трезво оценить ситуацию. Хищник, притаившийся в глубинах болота, чувствовал, что сейчас ему не помогут ни его мощь, ни смертельная хватка: город нельзя было взять голой силой. И Топь принялась искать ответ. Не надеясь на свой собственный опыт, она обратилась к опыту тех, кто был погребён на её дне. И ответ был найден. Дальше? Дальше всё было просто…

Ласковые руки матери расчёсывали густые, цвета умирающего солнца волосы Ренаты. Чёрная пушистая кошечка, урча, тёрлась о ноги хозяйки. Но зелёные глаза девушки, под бровями вразлёт, казалось, готовы были заплакать. Первая красавица в городке чувствовала себя отвергнутой и покинутой. И ради кого? Ради Азы?!

— Будет, будет тебе, доченька. Да разве мало парней для такой красавицы?

— Ах, мама!

Рената гордо выпрямилась и топнула ногой, сердясь на себя за готовые хлынуть слёзы, метнувшись в комнату, заперлась изнутри. Мать, вздохнув, накинула платок козьей шерсти и присела у окна, глядя на мерцающие огни домов на склонах холма, на яркий свет стрельчатых окон в башнях Цитадели. Так она и заснула чутким, беспокойным сном немолодой, усталой женщины.

Горестные вопли, стук в закрытые на ночь ставни и толпы на улицах ещё до рассвета разбудили город. Крики «Ведьма!» переходили в дикий вой. Толпа, отдирая от заборов доски и поднимая с земли камни, потекла к окраине — к домику Ренаты, стоявшему на отшибе, почти у самого болота. Двери дома были мгновенно выбиты. Полуодетую девушку выволокли на улицу. Мать, скрюченными пальцами хватавшая подол её сорочки, была отброшена в толпу. Другая старуха, страшная, растрёпанная и обезумевшая, вцепилась в роскошные волосы Ренаты. Рядом, безучастно глядя на слёзы несчастной жертвы, стояла смуглая, темноглазая девушка. Лицо её было спокойно, тонкие пальцы перебирали длинные чёрные косы. Толпа одобряюще гудела, глядя на истязание, люди тесно толклись в маленьком дворике, стремясь подобраться поближе, крикнуть погромче, ударить посильнее.

Где-то на улице послышался свист плети и крики «Разойдись!». Вельможа, не сумев пробраться сквозь толпу, загородившую ворота, резко натянул поводья. Вороной жеребец взвился на дыбы, забил копытами и, повалив ветхую ограду, ступил во двор. Люди шарахнулись в стороны, давя друг друга, кто-то вскрикнул жалобно. Конная свита, не жалея ударов плетью, продолжала расчищать дорогу. Священник, яростно колотя пятками, пытался заставить своего ослика переступить упавший заборчик. «Лорд!» — послышалось в толпе.

— Что здесь происходит?

Старуха отпустила волосы девушки, и Рената обессиленно упала под ноги гарцующего коня.

— Эта женщина — ведьма, милорд! — Глаза старухи светились яростью. — Она убила моего мальчика, моего сына. Люди слышали, вчера она желала ему смерти, а сегодня-а-а… — слова старухи перешли в вой, — он задохнулся во сне, она задушила его своими рыжими космами!

Аббат, оставивший упрямое животное по ту сторону забора, смог наконец присоединиться к своему господину.

— Это очень серьёзное обвинение, женщина. Подумай хорошенько. Есть ли следы совершённого преступления, отпечатки на шее?

— Никак нет. Не было. — Местный лекарь, настойчиво подталкиваемый горожанами, нехотя вышел вперёд. — Спокойно так лежал, и одеяло не сбито, и лицо вроде как даже умиротворённое… Может, сам помер?

Аббат, раскрывший было рот для следующего вопроса, был прерван криком:

— Кошка!

Владелец мясной лавки выскочил на крыльцо, высоко над головой держа маленький чёрный комок. Зверёк яростно шипел и извивался в руках мучителя. Смерив взглядом поникшую девушку, аббат произнёс:

— Да, ведьма могла послать вместо себя кошку или сама обернуться кошкой. Это вполне в их обычае.

— Побить её камнями, — едва слышно прошептала черноволосая Аза.

Чуткое ухо священника уловило сказанное.

— Нет. Мы не позволим вам вершить самосуд. — Он поднял глаза на лорда. — Ведьму будут судить публично и сожгут на площади.

— А если она ни при чём? — Лекарь сам испугался своей дерзости.

— Господь не допустит неправого суда. — Аббат внимательно обвёл взглядом селян, заставив лекаря отступить на полшага. — Если девушка невиновна, отец небесный сам спасёт её.

При этих словах зверёк, особенно сильно крутнувшись, расцарапал физиономию мясника и, внезапно очутившись на свободе, под ногами толпы, под копытами коней миновал двор и припустил к городу.

— Десять золотых тому, кто отыщет проклятую тварь! Их сожгут вместе. — Лорд не был намерен упускать хоть одну деталь в предстоящем развлечении. — Ведьму — в темницу, пока не будут окончены приготовления к казни.

Рената не чувствовала рук, грубо поднимавших и толкавших её. Она повторяла имя того, кто был уже мёртв…

Топь присутствовала на казни. Она имела сотни глаз: толпы, пришедшей с корзинами, полными еды, бутылями вина и козьего молока и расположившейся прямо на мостовой; владельцев домов, выходивших на площадь, и их гостей, выложивших большие деньги за места на балконах, окнах и даже крышах; лорда и его вассалов, томно зевавших на специальных, наспех сооружённых трибунах и, конечно же, Ренаты.

Темница, переполненная площадь, бессвязное бормотание аббата, вопросы и ответы невпопад, руки, туго скрученные верёвками, танцующие языки пламени, имя, падающее с губ…

Топь научилась у людей любопытству. Она была с Ренатой почти до конца и почти узнала, что такое смерть.

А чёрный пушистый зверёк, ярко сверкнув зелёными глазами, скрылся в чаще леса, всё дальше и дальше удаляясь от несущего смерть города.

Топь рассмеялась бы, если б могла. Ведь это действительно было забавно.

Сидя за пустым прилавком, хлеботорговец горестно подсчитывал убытки. Владелец мясной лавки, войдя в широко распахнутые двери, грохнул на прилавок корзину.

— Как живём-можем?!

— Убирайся отсюда! — Маленький человечек в долгополом фартуке яростно набросился на румяного великана.

— Да ты что?! Белены объелся?

— С тех пор, как ты и твои ребята перебили всех кошек в городе, я каждый день теряю всё больше и больше! У меня нет места в амбаре, где не было бы крысиной норы! А кто мне за это заплатит?

Топь рассмеялась бы, если б могла. Ведь это действительно было забавно.

Мать, прижимая к груди рыдающего ребёнка, ворвалась в комнату. Отец и сыновья поднялись ей навстречу.

— Немедленно заделайте все норы в подвале! Малыша укусила крыса!

Топь рассмеялась бы, если б могла. Ведь это действительно было забавно.

В город, оставленный без защиты, ринулись крысы. С ними пришла и «Чёрная Смерть».

Одни ушли сразу. Другие ещё цеплялись за свою землю. Собирались добровольные дружины, сжигались зачумлённые дома. Однажды ветреным утром пламенем занялся весь город. И если до этого люди сохраняли ещё крупицы надежды, то теперь каждый знал: пришла пора или уходить, или умирать.

И вот теперь, спустя много лет, покой был нарушен вновь. Топь осторожничала. Она хотела знать, кто эти чужаки и не придут ли за ними другие.

И когда наступила ночь, Топь протянула свои щупальца в поисках их спящего сознания. Она легко коснулась разума старика, мощного, острого, заключённого в таком дряхлом теле. Она потянулась дальше в поисках мальчика, но вокруг было пусто…

Вырванный внезапно из глубокого сна, старик резко поднялся и широко распахнул глаза. Опустив ноги на каменный пол, он огляделся. Это была зала, в которой накануне вечером они нашли потрёпанную тахту и кресла и остались на ночь. Мальчик мирно спал. Движением, доведённым до автоматизма, старик положил поверх одеяла упавшую руку мальчика, поправил мешок под головой, дотронулся до покрытого испариной лба. Мальчик был тут. От его лёгкого дыхания дрожали ворсинки на одеяле. Вот он по-детски прерывисто вздохнул и чуть повернул голову. Старик закрыл глаза — мальчика не было… Открыл — мальчик был тут…

Утром, наблюдая за хлопотами внука и вдыхая аромат гречневой каши, старик спросил:

— Где ты был, милый?

— Как где? Спал.

Мальчик замер с солью в руках, недоверчиво улыбаясь. Старик на минуту склонил голову, будто прислушиваясь.

— А что тебе снилось?

Помешивая ложкой в котелке, мальчик задумался. Каша начала закипать, но мальчик уже ничего не видел и не слышал. Медленно, слегка растягивая слова, он начал…

Образы приходили расплывчато, хаотично. Некоторые детали терялись в дымке, другие представлялись ясно и чётко, во всех мелочах. Озеро. Нежно-голубой свет, пронзающий хрусталь. Конское ржание, вьющаяся кольцами грива. Длинные крылья, пух, загорающийся под пальцами. Огромная кошачья голова, ласково трущаяся о ноги, шелест перьев. И вдруг — ярко, резко, контрастным пятном на сетчатке — образ: голубые глаза, тёмные, слегка вьющиеся волосы, открытая улыбка. Дымка. Неясные призраки людей, домовых, гномов — бесконечная череда, теряющаяся во мраке. Сам мальчик и его дед. На ладони старца, сверкая, перекатываются перстни. Ощущение сухого ветра и песка, сыплющего в глаза. Жарко. Режущее глаз сияние хрустального яйца, и, тёмными пятнами, следы ладоней на его округлых боках.

И, будто откровение, весть, предназначенная одной лишь Топи, — высокий человек, поток золотого песка, стекающий на плечи, резкий смех и безумный огонёк в глазах цвета стали.

— …И откроет то богатство, которое воры не могут похитить, на которое тираны не смеют посягать и которое по смерти за людьми останется.

Выпущенный из рук пергамент свернулся трубочкой, не успев даже коснуться стола.

— Чтобы узнать то, о чём я вам только что рассказал, потребовались годы работы и жизни многих. Кое-что остаётся неясным и по сей день. Можно только догадываться, чем является это самое богатство. Роль странников тоже понятна не вполне. По их собственным словам, они готовят Путь. Уже более семисот лет они ждут того, кто пройдёт по Пути, дабы открыть то, что всегда было и будет, не может быть украдено и даже по смерти останется.

Казначей низко склонился к горбуну, тяжёлая золотая цепь кольцами свилась на столешнице, голос господина Всеволода понизился до хриплого шипения.

— Путь начат. Найдите того, кто придёт с другой стороны, чтобы стать Воином. Найдите того, в чьих руках Ключ, и тогда он проведёт нас по своему Пути.

Покинув покои господина королевского казначея, горбун не смог сдержать истерического смешка. Гвардеец при входе покосился удивлённо. Открыв глаза, горбун обнаружил себя стоящим одной ногой в бездне и сейчас, ступая по тоненькому стыку двух мраморных плит, он боролся с желанием широко раскинуть руки, чтобы сохранить равновесие.

Продев флейту в петлю на поясе, девушка бережно взяла кобру, и, повесив её себе на шею, позволила той свернуться ожерельем. Старуха, перемежая речь шутками-прибаутками, ходила по кругу с жестяной миской. Истёртые, потерявшие форму монеты звонко падали на дно жестянки. Огромный чёрный кот, расположившийся на старухином плече, равнодушно позволял себя гладить. В просторной зале собралась большая часть дворцовых гвардейцев. Насколько я успел понять, это были едва ли не единственные свободные полчаса во всём расписании казармы, позволявшие встретиться и поговорить почти с каждым солдатом дворцовой охраны. Нинель и её бабка — древняя слепая старуха — были здесь, кажется, своими людьми. Девушка ничуть не удивилась, увидев меня в казарме, видно, Анатоль, как и обещал, успел уже зайти в трактир и предупредить Рола о моём новом статусе. Я порадовался возможности лишний раз связаться с домовым и кивнул девушке.

Ремни амуниции распутывались с трудом. Пальцы не гнулись, а внимание предательски рассеивалось. Мне хотелось снять меч и, наконец, расслабиться. Каменная стена казалась неправдоподобно уютной, о неё так и тянуло опереться.

Мне даже не дали освоиться в новой обстановке. Едва успев получить амуницию, я был вызван на аудиенцию к самому главнокомандующему и сразу же был определён в ряды королевской стражи. Распоряжением десятника вторую половину дня я стоял в карауле. Никогда ещё мой рабочий день не был столь однообразен и скучен. После краткого инструктажа я четыре часа проторчал у высокой сводчатой двери, даже не догадываясь, что же я, собственно, охраняю. Дворец был поразительно пуст. За всё время я видел пару-тройку страшно расторопных придворных и всего один посетитель переступил порог охраняемых мной покоев.

В своё время успешное окончание аспирантуры освободило меня от несения службы, к сожалению, здесь я не мог даже заикнуться об этом. По слухам, мне невероятно повезло, не один год примерной службы требовался, чтобы пробиться в штат королевской охраны, и никогда ещё до этого вольнонаёмный дружинник не становился гвардейцем — элитой Далионской армии. Судя по всему, капитан Вадимир — крестьянский сын — совершил небывалый шаг по карьерной лестнице, всего лишь сменив казармы дружинников на казармы гвардейцев.

Кожаный ремень, наконец, скользнул в кольце, и я чуть не уронил оружие на пол. Никто не заметил моего промаха. Положив меч рядом на стол, как здесь делали многие, я устало опустился на широкую лавку. Мой напарник, с которым я делил все четыре часа на карауле — молодой крепкий парень, младший отпрыск провинциального барона, сызмальства готовившийся к службе в столице, — прошёл между столами ко мне. В руках он держал деревянное блюдо с парой мисок и кусками разваливающегося, дышащего паром хлеба. Я с тоской подумал о том, что мне тоже надо бы сходить за своей долей. Молча — на правах знакомого — присев за стол, Алан принялся за еду.

— А ты чего? Смотри, ещё полчаса, и вечерняя поверка. Сейчас не поешь, до утра голодным останешься.

— Веришь — сил нет.

Живо мелькавшая ложка замерла в воздухе.

— Да ладно… Ты ж, считай, не делал ничего. Это ведь тебя в оборот ещё не взяли, некогда всем. Да и десятник осторожничает, уж больно тобой главнокомандующий интересуется… Сокол. — Ухмыльнувшись, он снова уткнулся в миску, считая тему исчерпанной.

Я нехотя поднялся и побрёл на раздачу получать свою пайку. У длинной стойки меня перехватил Вадимир.

— Ты где сел? Разговор есть.

Алан уже успел очистить блюдо и теперь стоял у открытого очага, внимательно слушая общую беседу. Вадимир сел напротив, неодобрительно скользнул взглядом по мечу: уходя за едой, я так и оставил его на столе.

— Почему оружие без присмотра бросил? Может, тебе оно и вовсе не нужно? Ещё раз увижу — пеняй на себя.

— Больше не повторится. — Я почувствовал, что уши мои пылают. Несмотря ни на что, капитан мне нравился, я вдруг понял, что не хочу подводить этого человека.

— Я, брат, тебя не видел сегодня… Занят был… Но ты тут под моим присмотром и под моей ответственностью, завтра я примусь за тебя всерьёз. — Он надолго замолчал, пристально глядя в глаза, я не смел отвести взгляд. — Да ты ешь, время-то идёт… Ну и как служба? Что делал?

— На карауле стоял. — Я разломил хлеб.

— Что, сразу? — Вадимир заметно удивился. — Главнокомандующий приходил, что ли?

— Приходил. Хвалил.

— Тебя? — Капитан ухмыльнулся недоверчиво.

— Да нет… вообще. Гвардию.

— А… — Вадимир вновь о чём-то задумался. Солдаты и офицеры вокруг пришли в движение, кто-то сметал со столов крошки, кто-то поправлял амуницию, было видно, что эти полчаса относительно свободной жизни скоро закончатся. Я торопливо доедал подостывшую кашу, поглядывал на ушедшего в себя капитана. Тот пристально всматривался в столешницу, по лицу совершенно невозможно было угадать его мысли.

— Вот что, года рождения не знающий и родства не помнящий, ты ведь не из Белгра… Страт всё про тебя наврал.

— Наврал. — Я отложил ложку в сторону, выпрямился на скамье. Этот разговор должен был состояться рано или поздно, и я корил себя за то, что не потратил четыре часа в карауле на составление правдоподобной легенды. Но Вадимир не задавал вопросов.

— И грабителем с большой дороги ты никогда не был и оружия в руках не держал.

— Да.

— И в столице ты впервые.

— Да.

Он снова замолчал надолго. Я не смел перевести дух.

— А молодой этот… Он кто?

— Анатоль? Друг.

— Давно познакомились?

— Дня два.

— Как?

— Работали вместе, переписчиками при библиотеке.

— Переписчиками? Значит, и грамоте научен, и пишешь бойко?

— Есть такое дело.

— Ладно. — Будто выяснив для себя что, капитан поднялся, одёрнул рубаху. — Ну, смотри, завтра начинаются для тебя тяжёлые солдатские будни. Что грамоте обучен — хорошо это. Скажешь десятнику, чтоб вместо занятий грамотой ко мне тебя посылал. Я тебя другой науке учить стану.

Проводив Вадимира взглядом, я кинулся убирать со стола. Мой десятник уже созывал людей на поверку.

Глава 12

Тонкие серебряные щипчики слегка поддели и приподняли край страницы. Окунув намотанную на пинцет корпию в раствор, Ссаром принялся бережно обрабатывать слипшиеся листы.

Наводнение, семь лет назад затопившее нижние этажи Цитадели, нанесло огромный урон обширной библиотеке. И лишь кропотливая работа архивариусов позволила сохранить бесценное богатство. Большинство повреждённых раритетов было успешно восстановлено, если не считать тех немногочисленных книг и свитков, работу над которыми Ссаром не мог поручить никому.

Полтора часа упорного труда позволили Ссарому открыть новую страницу «Истории Создания». Вооружённый лупой и терпением, он взял в руку перо. На чистый лист капля за каплей полились древние письмена. Под частично уничтоженным текстом почти в целости сохранилась иллюстрация. Картина, выполненная в слегка вычурном стиле, изображала древний герб Далиона.

Грифон и Единорог поддерживают щит, на серебряном поле которого сгорает в ярком пламени Феникс.

Сила. Чистота. Вечность.

Орланд, отвоевав у Эдгара королевство, дал ему новое имя, новую столицу, новые границы. Но герб… Герб, украшавший щит разбитого противника, он менять не стал.

Резкий порыв ветра, хлопнув ставнями, с силой распахнул окно. Юная виноградная лоза, не успевшая ещё прочно зацепиться за камень, упала на подоконник, свившись там кольцами. Ссаром приподнял голову. Только сейчас он заметил, как дрожат от напряжения руки и как жестоко ноет поясница, отдавая болью во всём теле. Разминая затёкшие пальцы, он осторожно поднялся и, закрыв работу в конторку, подошёл к окну.

Свежий ветер гнал барашки по тёмной поверхности Внутреннего моря. Погода портилась. Над островом собирались тучи. Но яркие блики на высоких шпилях соборов — гордости Храта — показывали, что на берегу, в столице, ещё светит приветливое солнце. Часы, недавно установленные на одной из башен Цитадели, заскрипев натужно, принялись бить полдень. Густой протяжный бой часов напомнил Ссарому о предстоявших делах. Он обернулся к дверям.

Открывшись вместе с последним ударом колокола, они впустили немолодого уже мужчину. Окинув взглядом погружённую в серый сумрак комнату и никого не заметив, вошедший смутился. Это позволило Ссарому внимательно рассмотреть сына.

Его костюм, изобиловавший вышивкой, кружевами и позументами, неприятно поразил отца. Светская одежда напоминала о том, что Николай, дальний потомок алхимика Игната, ещё до Исхода сожжённого за ересь и колдовство, не пожелал принять сан и, следовательно, стать наследником престола. Болезненно робкий, он бежал ответственности. Чрезмерное, неподобающее общение с купцами, странниками и им подобным сбродом породило нелепые идеи и эту режущую глаз любовь к роскоши.

Ссаром с отвращением вспомнил последний доклад столичного коменданта: толпы, приходящие глазеть на дом принца, на выезд принца, на одежду принца. Король глубоко вздохнул.

— Подойди ко мне, сын мой.

Николай вздрогнул и наконец заметил отца. Сделав несколько шагов, принц опустился на колени и поцеловал руку короля и первосвященника.

— Вы хотели видеть меня, отец?

— Да. — Ссаром неслышно тронул редкие светлые волосы над высоким лбом сына. — Встань же. Скоро неделя, как твой кузен и мой племянник Ллерий наследовал престол Далиона. Боюсь, мои годы уже не позволят мне навестить могилу сестры и обнять осиротевшего племянника. И всё же такой визит необходим. Поэтому я благословляю тебя на дальний путь. Заодно ты, наконец, познакомишься со своим двоюродным братом.

— Моя жена…

— Не поедет с тобой.

— Это… всё, отец?

— Да. Можешь идти.

Ссаром протянул руку для поцелуя. Николай вышел, жестоко теребя кружевные манжеты.

«Можешь идти». Отец отдал приказ, сын повиновался. Они оба понимали это. Всё чаще их разговоры принимали подобный характер.

— Ты сам захотел этого, мой мальчик. Ты сам… — Ссаром невольно высказал вслух терзавшие его мысли.

Да. Всё главное, важное, всё то, чем так хотелось поделиться с сыном, уже было сказано вчера, здесь, в этой же самой комнате в разговоре с Брониславой. Совершенно неожиданно Ссаром нашёл в невестке того союзника, которого потерял в сыне.

Его сестра всегда была недальновидна. Жажда власти застила ей свет и разум, отняла чувства, материнского инстинкта — и того лишила. Ссаром любил своего единственного сына, и каждая их размолвка ложилась на грудь тяжёлым грузом. Но как ни потакал отец причудам принца, расстояние между ними лишь увеличивалось, а конгрегация по делам веры зорко и жадно следила за частной жизнью князя Николая. Вот почему брак с Брониславой стал тем переломным моментом, с которого Ссаром, отчаявшись снискать расположение сына, решил, по меньшей мере, обеспечить его будущее.

Невестка ненавидела мать. Это сблизило было их с Николаем, и Ярослав, наследник престола, стал плодом искренней, хотя и скоротечной любви. Но, умная женщина, Бронислава очень быстро увидела, что Николай не понимает её по-настоящему. Глубоко раненная казнью любимого брата, она жаждала отмщения. Николай же испытывал брезгливое пренебрежение ко всему, что олицетворял собой его отец, ко всему, что могло бы помочь ей расквитаться с матерью. Они охладели друг к другу. Но у престола появился наследник, чья преданность делам церкви ещё не вызывала сомнений — Ярослав любил пышную торжественность служб и вполне вверял свою душу воспитателям-стратам. Послушник тайного монастыря, он неделями пропадал в скитах, выполняя поручения святейшей конгрегации по делам веры. Иногда Ссаром спрашивал себя, не доносит ли внук на отца? Эта мысль не занимала его надолго, Николай давно стал пешкой в политических играх, пешкой, которой в этой партии не принадлежал ни один ход. Он не представлял собой угрозы, а значит, и ему ничто не угрожало. Этого было достаточно.

Ссаром почти забыл о существовании Брониславы, когда она ворвалась вдруг к нему вместе с известием о смерти Августы. Рыдая, стройная русоволосая женщина упала в ноги. Слова её были несвязны, а горе безутешно. Ссаром усадил Брониславу в кресло, выгнал стражу за дверь. Немало прошло времени, прежде чем невестка успокоилась. Она пила чай, заваренный на липовом цвете, утирала покрасневший нос кончиком шёлкового платка. Ссаром, склонившись навстречу, рассматривал её лицо — тёмные глаза быстро высохли, рот сжался в тонкую линию, лишь дрожание рук выдавало неунявшуюся ещё душевную боль и обиду.

— Она должна была умереть.

— Она и умерла, — Ссаром заботливо, с несвойственной монархам предупредительностью подлил в фарфоровую пиалу чая, — не хотите же вы сказать, что желали бы сами казнить собственную мать?

Она желала. Взгляд метнулся из-под вуали русых волос. Она склонилась над чашей, вдыхая густой аромат липового цвета. Ссаром сплёл пальцы, глядя на гладко зачёсанный пробор невестки — в её волосах поблёскивала седина. Два вьющихся локона сбегали на плечи, падали на грудь. Красивая, гордая — княгиня никогда раньше не выдавала себя, не показывала норова. Ссаром и предположить не мог, что за женщина составила короткое счастье его сына, стала матерью его внука. Теперь он прикидывал: Орланду едва исполнилось семнадцать, когда он взошёл на эшафот. Рассказывали, будто пятнадцатилетняя Бронислава до самого конца держала его за руку. Каково это — сестринским пожатием гасить дрожь готовящегося к смерти тела, чувствовать последнюю судорогу обезглавленного брата. Тогда, взяв невестку в дом, он ещё некоторое время приглядывался к ней, но быстро потерял интерес к тихому семейному мирку Николая — Бронислава была верной женой и заботливой матерью. Сейчас её сын вырос, а любовь померкла — не потому ли с такой пугающей силой вернулись старые обиды?

— Я могу быть откровенна с вами?

Ссаром улыбнулся:

— Мне будет приятно вспомнить старые времена. — Она подняла удивлённый взгляд. — Я не только монарх, но и первосвященник, — пояснил Ссаром, — когда-то каждый мой день начинался с чьей-нибудь исповеди. Вы можете говорить так искренно, как если бы беседовали с Богом.

— Правит Бог, — прошептала Бронислава.

Ссаром вздрогнул. Эти слова лентой опоясывали герб Белгра, они встречали каждого, пришедшего в храм.

— Отче, — Бронислава отставила пиалу, взяла сухие старческие руки в свои, мягкие ладони женщины, разменявшей четвёртый десяток. Она склонилась навстречу, взгляд, устремлённый в пол, был пуст, слова рождались с трудом, но она говорила и говорила, преодолевая себя, ночь напролёт.

Утром Ссаром — измученный и воодушевлённый исповедью — покинул кабинет с твёрдым намерением призвать Святейший Синод. Давно вынашиваемые мечты о реванше за поражение Эдгара в той, отгоревшей семьсот лет назад войне, не давали покоя многим поколениям первосвященников, и каждый всходил на престол, именно себя полагая спасителем мира, проводником нового порядка в освобождённые земли. Бронислава указала ему лёгкий путь. Коварству этой женщины можно было лишь позавидовать. Её план гарантировал быструю и почти бескровную смену власти в Далионе. Но ещё пять дней потребовалось для того, чтобы состоялся сегодняшний разговор с сыном. Бронислава взяла на себя переговоры — она умела убеждать. Тихие, глубокие рассуждения — плод долгих раздумий — увлекали не хуже пламенных речей. Половиной голосов в Синоде Ссаром был обязан невестке.

Прежде чем отдать повод груму, рука, унизанная перстнями, потрепала Вороного по холке. Легко и быстро ведьма взбежала по ступеням. Платье, повинуясь потоку воздуха, обрисовало высокую стройную фигуру. Массивные браслеты на запястьях да широкое ожерелье на шее не позволяли ветерку сдуть голубоватое облачко, окутывавшее ведьму. Головной убор, напоминавший остроконечные шлемы древних воинов, украшала ярко светящаяся ящерка.

Ведьма остановилась на мгновенье, ступив под своды «старой» части дворца. Зорким взглядом охватила все произошедшие изменения. Лучшие мастера съехались в столицу, чтобы покрыть росписью древний, почерневший от времени камень. Сорванные со стен, изъеденные молью, гобелены валялись на полу неприбранными; кто знает, возможно, над иными трудились и особы королевских кровей… Августа никогда не интересовалась мужниной роднёй. Бесспорно, давно покинутая и забытая часть замка приобретала, наконец, жилой вид. С другой стороны… Ведьме всегда нравились эти тёмные, гулкие коридоры. Она любила бродить меж высоких колонн, чёрной кошкой пробираясь в самые дальние закоулки старого замка. Ей были ведомы многие секреты его стен.

Из толпы суетящихся мастеров вынырнул вдруг личный секретарь его величества и, отвесив церемонный поклон, вовсе не свойственный его грубоватым манерам, ухмыльнулся:

— Снова верхом, дорогая? Неужели самая преуспевающая ведьма в городе не может позволить себе держать экипаж?

Она не обратила внимания на его ужимки. Вложив в предложенную Изотом руку мешочек с магическими принадлежностями, ведьма устремилась вперёд. Хохотнув, секретарь отправился следом.

Ллерий любил эту часть дворца, — насколько было известно ведьме, в этих стенах он вырос. Она задумалась: а помнил ли Ллерий, что это крыло принадлежало его отцу? Ей ничего не стоило найти новые покои монарха — дворец узнал и радостно принял сына прежнего своего хозяина. Каждая зала кричала: он был здесь недавно! — и ведьма улыбалась детской радости древних стен.

Ллерий ждал её, стоя с двумя полными бокалами в руках. Он был достаточно мужчиной, чтобы ценить её красоту, и вполне монархом, чтобы не увиваться за ней открыто. Пригубив предложенное вино, ведьма присела, опустила бокал на широкий подлокотник кресла. Густой, цвета тёмного агата напиток, попав в струю сочившегося из окна света, заиграл всеми оттенками рубина.

Державный властитель сорока провинций нервно скомкал снежно-белую салфетку. Изот, подойдя к окну, плотнее задёрнул портьеру, прервал игру света в бокале.

Чуть, едва заметно, склонившись к Ллерию, ведьма приступила к работе:

— Итак. Прошлое? Будущее? Ваши враги? Или, может, друзья?

— Нет. — Ладонь Ллерия мягко остановила руку ведьмы, потянувшуюся к хрустальному шару. — Не в этот раз.

Он принялся вышагивать по комнате.

— За все годы нашего знакомства я не раз прибегал к вашим услугам, дорогая. И ваше искусство всегда превосходило мои самые смелые ожидания. — Не рискуя прервать короля, ведьма склонила голову в знак благодарности. — Но теперь… теперь я обращаюсь к вам не как к блестящему мастеру, но как к другу… Вы ведь согласитесь быть моим другом, Наина?

— Вы оказываете мне великую честь…

Монарх нетерпеливо повёл рукой, отметая неуместные церемонии.

— В своё время я поверил вам немало личных тайн, и вы честно хранили их. Именно это явилось первой причиной, чтобы поведать вам о деле чрезвычайной важности.

Ллерий надолго умолк, будто не решаясь продолжить. Изот не вытерпел. Пересел в кресло напротив.

— Дело-то, в общем, — пустячок. Бежал государственный преступник. Обычный грабитель, но украденное им представляет собой огромную ценность не только для Его Величества лично, но и для всей страны. Задача наша — по возможности тихо, не привлекая внимания, найти и вернуть похищенное. Безусловно, хотелось бы и с вором поговорить. Его величество справедливо рассудил, что лучше всего — обратиться к вам. Вы — находите нужного человека, наши гвардейцы — берут его тёпленьким.

Слева, на маленьком столике, стояла шкатулка чёрного дерева. Изот бережно поднял её и, протянув ведьме, открыл. Щёлкнул замок. На алой бархатной подушке покоился серебристый браслет. Подавшись вперёд, ведьма бережно приняла вещицу в руки.

Биение пульса. Внутренний ритм, задающий темп каждодневному течению жизни. Равномерное подрагивание тоненькой синей жилки. Именно его «услышала» ведьма, взяв в руки часы.

Да. Это были часы. Непривычно маленькие. Механизм ювелирной работы в грубой оправе дешёвого металлического браслета. Тоненькие стрелки ещё помнили незамысловатую музыку пульса и, подчиняясь ей, невольно ускоряли свой ход.

Эти часы всегда немного спешили.

Ведьма также помнила этот ритм. Не далее как вчера она держала владельца этих часов за руку, проводя пальцами по его ладони. Она отшатнулась, прежде чем сообразила, что делает. Изот поймал её запястье:

— Что?! — Мутные, цвета бутылочного стекла, глаза вдруг необыкновенно цепко впились в лицо. — Что вы увидели, дорогая?!

— Изот! — одёрнул распустившегося секретаря Ллерий.

Тот поспешил разжать пальцы, встал и, паясничая, раскланялся, оборачиваясь то к повелителю, то к ведьме.

— Иногда ты переходишь все границы, — фыркнул Ллерий, занял освободившееся кресло, Изот стал позади. Ведьма пригубила вино. — Итак?

— Это очень опасный человек, — король и советник переглянулись. Ведьма сделала ещё один глоток, провела языком по губам, размышляя, как ей отвечать дальше. Наклонившись к монарху, она взяла его ладони в свои, успев ощутить волну нервной дрожи в кончиках пальцев. — Он в столице сейчас или где-то очень близко от города. — Она должна была сказать хоть долю правды, чтобы солгать в главном. Прикрыла глаза на миг, чувствуя, как согреваются, становятся влажными сухие, холодные руки Ллерия, прошептала: — Движется с Юга и не задержится надолго, его цель на Севере.

Изот присел на подлокотник, склонился близко. Ведьма скорее угадала, чем увидела это — по упавшей на лицо тени. Непроницаемо чёрные, её глаза держали немигающий взгляд Ллерия. Гася огоньки разгорающегося веселья, она вздохнула глубоко и прерывисто, сбивая ровный ритм дыхания, медленно закатила глаза, демонстрируя голубоватые белки, крепко сжала пальцы, ощутив, как монарх испуганно встрепенулся в её руках.

— Дым… запах кислой капусты… топор и… удавка… Трущобы! — Распахнув глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как отшатнулся побледневший Ллерий, она отпустила его, обессиленно упав на кресла, — ищите его в трущобах…

Почти веря себе, ведьма улыбнулась уголком рта и заснула, уронив голову на грудь.

— Дешёвка, — констатировал Изот, приподняв за подбородок тёмную головку, склонившись щекой к губам ведьмы, ловя кожей её дыхание, — базарная ворожея за медный грошик сыграла бы лучше.

— Не за то мы платим ей золотом, — ответил Ллерий, вытирая салфеткой взмокшие ладони.

Привычный к едкому дыму походного костра, Сет поморщился, услышав запах кислятины — запах самых бедных таверн столицы. «Топор и удавка» — никто не знал его здесь, по крайней мере — в лицо, хотя сам он знал здесь многих. Знаменитый атаман Октранского леса, Кат никогда не упускал случая послушать столичные байки, и в море лжи и бахвальства умел замечать имена, сопоставлять совпадения и вымывать из домыслов истину.

Топь была способна на большее.

Возродившись, Сет только и знал, что перебирал, опробовал новые свои умения. Он почти не спал. Лёжа у трепещущего костра, пялился в звёздное небо, боясь сомкнуть взгляд: ему снились странные сны, в которых он уже не был собой. Иногда он был тварью, вторгшейся в его тело, иногда — торфом, водой и грязью, но гораздо чаще — людьми. Мужчинами, женщинами, маленькими детьми — всеми и сразу. Это было много страшнее, нежели быть Топью. Он сходил с ума, выполняя сотню дел разом: случалось, он убивал себя, занимаясь с собой любовью одновременно. И тогда к экстазу примешивались слепая ярость и животный страх.

В бессонные ночи у него было время на тренировки. Когда никто не видел, он упражнялся с огнём, вызывая видения из пляшущих языков пламени, то замедляя, то ускоряя их танец. Он чувствовал, что смог бы при желании заставить их бежать резвее доброго скакуна. Ветер послушно следовал его приказам, стелился верным псом. Капли воды ртутью перекатывались по стенкам перевёрнутого котелка, и даже земля с натугой, но отзывалась на призывы.

Элементарные стихии подчинялись ему, как подчинялись некогда Топи, будто бы всё ещё были с ней единым целым, составляли часть её существа и помнили связь даже тогда, когда душа была исторгнута из простёртого на многие лиги тела.

Сохранилась и способность скользить по волнам чужого разума, подхватывая мысли, короткие цепочки воспоминаний. Разум, словно юркая белка, не хотел даваться в руки — перескакивал с одного на другое, спотыкался вдруг, цеплялся за что-то, начинал кружить, пытаясь поймать себя за хвост. Едва способный справиться с собственными мыслями, Сет не любил эти занятия. Гораздо больше ему нравилось медленно, одно за другим, перебирать воспоминания тех, кого Топь погубила или просто знала однажды. Бодрствуя, он легко мог управлять этой бездной ворованных воспоминаний. Так он научился орудовать посохом. Стоило только найти нужного человека. Наставника.

За считаные дни он успел научиться многому.

И одного взгляда на распростёртого у порога Безносого и Коротышку, обчищающего его карманы, было достаточно, чтобы увидеть тень Мастера, почуять зловонное дыхание Синдиката. Вольный разбойник, Сет всегда мечтал прибрать к рукам закабалённую Синдикатом столицу.

У Топи были свои планы, и она тоже привычно искала людей для их исполнения.

В этом они были солидарны.

Хотя таверна была полна народу, смущённая ярким солнечным светом, ночных дел гильдия тихонько попивала разбавленную вином воду да дремала, растянувшись на узких лавках. За переливистым храпом не было слышно редких, неспешных разговоров.

— Еды, — бросил Сет, подходя к трактирной стойке, зная, что всё равно получит лишь то, что сухощавый, тонкогубый хозяин с недобрым взглядом льдистых глаз не поленился приготовить поутру… или с вечера, — и воды, чистой.

— Хм, — подал голос хозяин, бросив взгляд на прислонённый к стойке посох, — неужто разул чёрного?

— Что ты, дядя, — ответил Сет, принимая глиняную кружку, полную не то чтобы свежей, но не затхлой воды, — на дороге валялся.

Хозяин усмехнулся, льдистый взгляд стаял на миг.

— Ну, найдёшь второй такой, мне неси, возьму за хорошую цену.

Блюдо, полное размазанной капустной каши, стукнуло по столешнице. Игнорировав оловянную ложку, Сет вынул из-за голенища свою, деревянную. Топь, привычная к простой, но доброй стряпне Рола, отступила, спряталась, почуяв тошнотворный запах. Сет, сжившийся, но не смирившийся с тварью, злорадствовал и уплетал холодную склизкую лыкшу так, что за ушами трещало.

— Знатный едок, — одобрил хозяин, — и ложка за голенищем, и дело своё, сразу видать, знает.

— Тебе спасибо, дядя, — ответил Сет и, глядя в старческие водянистые глаза, добавил: — А посох такой ты себе и сам найдёшь. Кто у Мастера по правую руку нынче?

Спросил громко, не боясь, а рассчитывая быть услышанным.

— Не твоё щенячье дело, — прошипел старик, но склонился и пальцем поманил. — Что, неужто и впрямь чёрные в приграничье шастают?

И, ловя на себе внимательные взгляды всей таверны, Сет прошептал, зная, что уж кто-нибудь, да прочтёт по губам:

— Ближе бери. — Чуть коснулся пальцами вздрогнувшей руки. — Слышно, в Раздолах лазутчика вздёрнули?

Перевернул старческую ладонь, вложил спрятанную в кулаке серебряную монетку.

— Сколько за постой возьмёшь, дядя?

Крепко сжал хозяин пальцы, разом, как опытный шулер чует карту, почуяв вес монеты. Вмиг заледеневший взгляд сбросил десяток лет с плеч. Поджались тонкие губы.

— Комнат нет. — Резко выдернув руку, он шагнул в холодные недра кухни. И Сет понял, что и Мастера теперь не найдёшь, и места на лавке уж не попросишь.

Раздосадованный потраченной впустую последней монетой, гадая, как бы быстрее добраться до схрона, Сет допил воду, чуть смыв вкус кислятины и, разом потеряв интерес к таверне, прошёл мимо вдруг поскучневших столов к выходу. На крыльце, не удержавшись, выругался. Приглушённо, будто придушенная подушкой, пришла мысль: «Нужно было заставить его. Это так легко сделать… Хочешь покажу, как?»

— Сдохни! — рявкнул Сет, и Безносый у порога тревожно заворочался. — Умри, тварь, не нуждаюсь в твоих советах, я — Кат, атаман Октранского леса…

Он брёл дворами, взмахивая посохом на каждом шаге, бурча под нос проклятия, всё дальше уходя от широкого тракта в паутину тесных улочек, вдоль которых лепились, верхними этажами нависая над узенькими тропками, шаткие, сколоченные городскими отбросами из городских отбросов домики. Созданные раз, дальше они росли уже сами, за ночь разживаясь лишним навесиком да ржавым гвоздём в стене, на который нищий бродяга мог бы повесить драную шапку, полагая тем самым насквозь продуваемый угол своим.

Солнце ярко освещало редкие пятачки, свободные от построек, но занятые длинными развевающимися полотнами серого белья. Самые дешёвые прачки города обстирывали солдатские казармы, казённую лечебницу и дом скорби. Дети, такие же серые, как и полощущиеся на ветру простыни, сидели на земле, лениво покуривая короткие пенковые трубки и сплёвывая в пыль жёлтую, вязкую слюну. Они не удостаивали чужака и взглядом — в трущобах немало умалишённых. Но Сет ни минуты не сомневался: его заметят и запомнят. Возможно те, кто ему нужен, сами найдут его. И он петлял без толку и смысла, всецело поглощённый спором.

— Дай мне, — Топь не отвлекалась на ходьбу, гудящие ноги, слипающиеся глаза, бурчание в заполненном кислой капустой животе, — я помогу, так не может продолжаться вечно… — Сет сходил с ума, слушая её нудение.

Он остановился посреди кривой, прогнутой внутрь улицы, тяжело опёрся на посох, опустив голову на руки, полузакрыв глаза.

— Я никогда… Никогда не позволю тебе… сделать это снова!

— Второго раза не понадобится.

Сет так и не понял, что именно заставило его вздрогнуть — скорый шёпот, обжёгший ухо, или холодная сталь, пронзившая спину. Охнув, он почувствовал, что опрокидывается, цепляясь за посох, упал на мостовую, мягко ударившись затылком. Ветер высоко над головой хлопал щелястой ставней окна мансарды. Смуглая женская рука прикрыла его. Сет захрипел, силясь приподняться на локтях. Ступня, обутая в мягкий кожаный носок, чуть придавила плечо, заставляя прекратить попытки. Шустрые руки зашарили по складкам одежды, нырнули за пазуху. Сет никак не мог различить скрытого в тени лица — солнце било грабителю прямо в спину.

— Ну, где же? Где? — Шептавший был разочарован, ладони сграбастали ворот, приподняв. — Ты заплатил серебром. Я был на казни, это тебе король пожаловал свободу и полную шапку монет. Ты ведь не мог растратить их все?

Он слегка встряхнул Сета, бок отозвался тянущей болью, тёплое потекло ниже, пропитав уже пояс штанов. Сет захрипел, сцепил зубы до скрипа. Ладони разжались, и Сет упал, почти отключившись от пронзающей всё тело боли. Он попытался позвать на помощь Топь и наткнулся на знакомое детское любопытство и… нетерпение. Она ждала, когда же Сет потеряет сознание.

— Тва-а-арь, — выдохнул Сет, за что и получил пинок под рёбра, пославший его в чёрный омут забытья.

Почувствовав, как обмякло под ладонями тело, грабитель принялся стягивать с жертвы сапоги, надеясь хоть тем утешить обманутые ожидания. И, когда, дёрнув два раза, шагнул вдруг вперёд за согнувшейся в колене ногой и, скользнув взглядом дальше, увидел полные стальной насмешки глаза, то успел ещё подумать: «Вот дьявол!» — прежде чем врезаться спиной в щелястые стены ближайшего дома.

Топь поднялась на ноги. Горячая струйка побежала по бедру, закапала в сапог. Топь отстранилась от боли, но это ощущение обжигающей тело крови было приятно. Ветер шевелил волосы, щекотал открытую шею. Носком сапога Топь подкинула посох, ладонь поймала полированное дерево. Скорее почувствовав, чем услышав щелчок, Топь выгнала из паза узкое лезвие и, сделав один длинный шаг, ткнула сползавшего по стене грабителя посохом, как копьём. Остриё вошло под ключицу. Провернув, Топь сделала шаг назад, неслышно освободив сталь из плоти.

Вылинявшая чёрная рубаха потемнела, человек — невысокий и серый, как мышь, мужичок лет сорока — закрыл рану левой рукой, правая лежала на земле безвольно.

— Су-ука.

Он едва не плакал от боли. Топь видела страх в его глазах. Но этого было мало. После секундного размышления Топь воткнула посох в землю. Приподняла рубаху Сета, не столько осматривая тело, сколько позволяя грабителю увидеть глубокую рану, нанесённую его ножом. Кровь шла всё так же сильно и не думала останавливаться. Внимательный наблюдатель, Топь следила за движением ножа с той секунды, как он пропорол плоть, до того мгновения, как остриё коснулось почки. Испытывая презрение к несовершенному телу, Топь сосредоточилась на исцелении раны, краем сознания наблюдая за грабителем. Для начала тот был несколько удивлён. Топь собиралась удивить его ещё больше.

Остановить кровь было просто. Так же легко, как направить воду в новое русло. К удивлению сидевшего у её ног человека прибавилась доля замешательства. Топь ухмыльнулась. Почерневшая рана дёргала болью с каждым ударом сердца. Это не мешало сосредоточиться на тканях.

Когда через минуту рана и не подумала затягиваться, Топь почувствовала бисеринку пота, сбежавшую по виску на подбородок.

Пальцы сами сжали края раны.

Человек у ног распахивал глаза всё шире, но это уже было не важно.

Плоть требовала энергии, чудовищное количество сил, которые уже почти вытекли вместе с кровью. Тело начал бить озноб. Топь попробовала собрать тепло солнечного света, разливающееся по коже, но его ничтожно малое количество всего лишь продлило агонию. Топь осознала вдруг, в какой тесной ловушке она заперта теперь. Это заставило её выругаться вслух.

Человек у ног вжался в стену, услышав иные интонации в голосе. Его охватывал ужас, и вечно рассудительная, холодная тварь вдруг почувствовала раздражение. Не так она хотела добиться поклонения, поселить слухи в городе. Секундное раздумье едва не заставило её отступить, но осознание червячка страха, засевшего глубоко внутри, — страха смерти, окончательной и бесповоротной на этот раз, — привело её в ярость.

Грубо, неумело управляясь с незнакомыми материями, она разогнала обменные процессы, как в горне, сжигая запасы подкожного жира. Лёгкие работали как мехи, клокотание и свист вырывались из не справляющегося с потоками воздуха горла. Пузырясь сукровицей, зарастая диким мясом, на глазах рубцевалась рана. Побелевшие зрачки пялились незряче. Это было неимоверно трудно. Боль, скрутившая тело, загнала сознание Сета ещё глубже и почти коснулась Топи. Она даже не заметила, как завозился человек у её ног, отполз на карачках в сторону, вскочил и побежал, придерживая безвольно болтающуюся руку.

Когда дело было сделано, Топь упала на землю.

Ей не нужны были глаза, чтоб увидеть, как неловко, уродливо срослись края, как змеисто бугрился покрытый тонкой кожицей шрам, но она подняла руку, чтоб убедиться, — по щекам текли слёзы стыда и ярости.

Это отняло последние силы.

Она боялась уйти, оставив без присмотра свою темницу. Она боялась возможных прохожих. Она боялась возвращения Сета. Она не верила, что, отступив раз, захочет снова взять власть в свои руки. Каждый шорох заставлял её вздрагивать, а медленно темнеющее небо нависало подобно секире карающего палача. Слабые не живут в трущобах долго. Но когда рядом послышались невесомые шаги, а на лицо упала тень ещё более тёмная, чем тень от погрузившихся в сумрак домов, Топь почти обрадовалась. Она приготовилась почувствовать моментальный ожог на горле и недолгую, но такую приятную пульсацию расстающихся с остатками крови вен.

Вместо этого её ткнули палкой в ладонь — кожа успела схватить отпечаток неровно обломанной ветки, влажной ещё не высохшим липким соком.

Топь подождала минуту. Вокруг было тихо. Она собрала те силы, что копила за всё время долгого, медленно идущего на закат дня, и повернула голову.

Рядом, сидя на корточках так, как никогда не сидят выросшие в домах дети, тёмная, сжавшаяся в комок тень катала пальцами ноги посох. В бледном свете первых звёзд сверкали зубы и белки глаз. Где-то близко раздавался крысиный писк.

— По-мо-ги… — прохрипела Топь.

Тень замерла, почти слившись с чёрными стенами домов, через секунду — отбежала в сторону. Задержалась. Быстро перебирая руками, потянула на себя посох.

Тоска, охватившая Топь, поразила её саму. Тело реагировало странно — сжалось невольно сердце и засосало, мучительно-тянуще. Едва уловимый перестук ладоней по полированной поверхности посоха прекратился. Человеческий ребёнок перехватил тяжёлый шест двумя руками и, держась как можно дальше, снова ткнул — остриём прямо в ногу.

Тело застонало раньше, чем Топь успела сцепить зубы.

Ловко орудуя посохом как рычагом, мечась юрче белки и не рискуя подходить близко, тремя сильными толчками он перекатил тело Сета под стену дома. Топь глядела вслед убегающей тени и не испытывала сомнений в её возвращении. Проваливаясь в полусон — непривычное, пугающее состояние истощённого разума, — Топь отстранённо размышляла о странностях человеческой природы. Когда-то давно это могло бы показаться ей даже забавным.

Не позже чем через час послышался скрип несмазанной оси, и на задыхающееся от приближающегося зловония тело была вывалена полная тачка полусгнивших отбросов.

Придя в себя от шока, сквозь подступающую к горлу тошноту Топь почувствовала волны живительного, так необходимого ей тепла. Под удаляющийся скрип одного колеса она с воодушевлением принялась за дело — ускоряя гниение, подстёгивая работу бактерий. Окунувшись в простые и так хорошо знакомые ей процессы, она вдруг почувствовала себя дома.

Скрип колеса раздавался ещё трижды за ночь. А к утру у Топи было уже достаточно сил, чтобы подняться.

Задолго до рассвета, в серых сумерках, когда ночные работники уже отходили ко сну, а дневные трудяги ещё спали сладко и крепко, из чёрной зловонной лужи выбрался человек. Одежда его промокла, длинные светлые волосы слиплись и висели грязными сосульками. Он заметно похудел и осунулся за ночь, а у губ прорезались две вертикальные морщинки, сделав его отстранённую улыбку ещё более жёсткой.

Пошатываясь на неверных ногах, он скорым шагом поспешил к Южной стене города. Путь его был прям, но сознание не жалело сил, выстреливая тонкие лучики, зондируя пространство во всех направлениях, заново ориентируясь в этом новом для себя мире.

Глава 13

Я настолько привык просыпаться в чужой постели, что сперва не удивился ни жёсткому матрасу, ни низкому потолку с толстыми тёмными балками поперёк, и, лишь услышав гуд голосов да бряцание амуниции, вспомнил, где нахожусь. Наверняка меня разбудили — я так устал, что не смог бы проснуться сам, но возле низенькой солдатской койки никого не было, и после минутного замешательства я вскочил на ноги. Бок дёрнуло обжигающей болью, но, застонав, я всё же выпрямился. Поясницу охватывала тугая повязка. Ломило все мышцы, я чувствовал каждую кость в теле, а ладони просто горели, но я рисковал опоздать на утреннюю поверку и потому лишь сцепил зубы покрепче. На бегу разглаживая смятую рубаху, затягивая ремень, спотыкаясь на затёкших за ночь ногах и пытаясь нырнуть в петлю перевязи, я гадал — как выгляжу?

Вчера я рухнул на застеленную серым постель даже не разувшись. Скатанное одеяло так и осталось в ногах, всю ночь мешая вытянуться на и без того коротком ложе. Мышцы свело, но не только из-за этого.

Вечерняя поверка во внутреннем дворе казарм не окончилась, когда капитан дворцовой стражи выкрикнул имя последнего солдата в списке. И тот ответил: «Здесь!» О нет! Свернув пергамент в трубочку, капитан прошёлся вдоль строя, выдёргивая из него одного, второго… «Ты!» — дошла до меня очередь, и я подтянулся, сделал шаг вперёд. По правую руку стоял Алан. Я скосил глаза — он едва заметно улыбался, и я позволил себе расслабиться.

И потому, когда остальные, после команды «Разойдись!» разбрелись по двору, не спеша уходить, но выбирая место, где можно было бы посидеть, развалившись в лучах заходящего солнца, я не почуял подвоха. Даже когда капитан приказал разбиться на пары и я шагнул к Алану, как к единственному, кого знал здесь. Он в ответ скривился и спросил, хорошо ли я подумал, а я беспечно кивнул. Лишь когда первой паре предложили подойти к стойке — выбрать оружие для поединка, — я вполне осознал, что меня ждёт.

— Незавидный из тебя противник.

Сощурившись, Алан смотрел, как двое занимают позиции перед боем. Косые лучи бросали алые отсветы на чистый белый песок площадки. Вековые дубы шелестели ажурной листвой, скрывая в глубокой тени расположившихся у корней солдат. Я сразу представил, как там хорошо — тихо и прохладно, и перевёл взгляд на бойцов. Они мало чем отличались. Два крепко сбитых крепыша, один другого не выше, с одинаковым — мягким, крадущимся шагом. Бойцы сближались, проявляя явное уважение друг к другу. Оба выбрали короткие мечи — стандартное вооружение гвардейца, столь удобное в узких коридорах старой части дворца — каждый защищался лёгким круглым щитом. Ещё ни один удар не нарушил тихого шелеста листвы да стрёкота невидимых сверчков.

— Алан.

Я сглотнул… и вздрогнул, когда один, только что крабом двигавшийся по площадке, сделал шаг вперёд, послав меч по широкой дуге вверх и наискось — вниз. Второй сделал шаг назад, и лезвие прошло вскользь, не задев даже поднятого для защиты щита.

— Алан, — повторил я. — Алан, я никогда не брал в руки оружия.

— Я знаю. — Он следил, как двое продолжают кружить по площадке. Они успели обменяться парой ударов, но не торопили схватку. Я уже не мог бы сказать, который нанёс удар первым, так похожи были они в неверном предзакатном сумраке. — Не говори, что я не предупреждал тебя. Поверь, я тоже не в восторге. Говорю же — ты незавидный противник, я едва ли успею показать всё, на что способен, а капралы именно сегодня будут отбирать себе бойцов из новоприбывших.

— О! — Я не нашёлся, что ответить.

На площадке уже слышался перезвон клинков, глаз едва успевал фиксировать размытые движения противников; клацали, встречаясь, щиты. Солнце ещё не село, но уже ушло за гребень крепостных стен, полумрак сгустился, подбадривающие восклицания из-под дубов на той стороне казались приглушёнными. Фигуры замерли вдруг на секунду, когда один, отброшенный мощным ударом щита, упал спиной на серый песок, а второй прыжком оказался рядом, приставил меч к горлу.

Поединок был окончен. Вторая пара пошла к стойке, солдат выбежал разровнять песок, а победитель помог подняться поверженному.

— Братья Тарвин, — комментировал Алан. — Знают друг друга так хорошо, что победа в этом поединке — дело случая. Теперь будет повеселей, другие бойцы не так умелы и опытны.

Надо полагать, Алан был достаточно опытен, чтобы прихлопнуть меня, как муху, с первого же удара. Поединок на площадке начался со звуком гонга. Бойцы сходились стремительно. Маленький юркий мечник, отказавшийся от щита ради двух клинков, бежал, мелко семеня ногами. Второй — косая сажень в плечах — передвигался длинными скользящими шагами, перетекая с места на место почти с той же скоростью.

— Алан. — В данной ситуации я видел лишь одно преимущество на своей стороне. Вряд ли я решился бы попросить кого другого о том же, — Алан, помоги мне…

Бойцы схлестнулись. Их движения не были так прямы и открыты, как у предыдущей пары. Клинки двигались по сложным, едва различимым траекториям — настолько высока была скорость перемещений. Два коротких меча крошили щит, откалывая мелкие щепы, щуплый мечник пока без труда уходил от длинного жала противника, но и ударить самому ему не удавалось.

— Не беспокойся. — Тяжёлая мозолистая лапа опустилась на плечо, похлопывая. — Это в моих интересах, позволить тебе нанести пару ударов. Более того, — он приобнял меня, склонившись к уху и почти шепча, — я помогу тебе выбрать оружие. Готовься!

Последнее он сказал так громко, что я отшатнулся невольно. Во дворе зажигали факелы. Медленно двигались по периметру стен жёлто-красные огоньки, оставляя за собой очаги света. Вспыхнули ярким пламенем четыре широкие чаши по краям тренировочной площадки, одновременно с ними запылали огни на далёких башнях дворца. Тяжёлые грозовые тучи над головой, обычные в это время года здесь, уже потемнели на востоке, хотя ещё сияли отражённым багрянцем на западе. Двое на площадке продолжали кружить на крохотном пятачке в центре. Щуплый успел уже нанести с десяток колющих ударов, высокий не обращал на них внимания, методично защищаясь от наскоков, подставляя щит под особо смелые выпады.

— Какие правила, Алан?

Наша двойка была следующей, и я надеялся, что солнце успеет зайти до той поры. Мне казалось, что тьма, разбавленная светом факелов, лучше, нежели сумрак.

— Никаких правил, Никита. Лезвия не заточены, так что не бойся бить во всю силу. Покажи, — мне почудилась насмешка, — всё, на что способен.

Я проглотил поднявшуюся было обиду на напарника. Это было самое разумное, что я мог сделать.

— Какое оружие мне лучше взять?

— Топор, я помогу подобрать по руке.

Высокий вдруг перешёл в наступление. Прижав щит плотно к корпусу, он направлял жало вперёд, рубил сверху и снизу, но доставал только воздух, хотя и теснил постепенно щуплого к краю площадки. Но мечник не мог отступать вечно.

— Щит?

— Только если сумеешь управиться. Возьмёшь самый лёгкий, попробуешь, как оно.

С долгим, ударившим по ушам лязгом три клинка вошли в клинч, на секунду бойцы замерли, а в следующий момент звон наполнил пространство от стены до стены. Красно сверкнули в отблесках пылающего огня уходящие куда-то во тьму короткие клинки, и высокий воин сделал шаг, приставляя меч к груди противника.

— Идём, — толкнул плечом Алан, и я, словно во сне, последовал за ним.

Мимо пробежал солдат с деревянными граблями — разгрести сбитый ногами дерущихся песок, — оставил за собой ровную цепочку следов, ярко полыхнул в глаза, очертив тесный круг, поглотив своим светом всё, что находилось вне его, огонь в каменной чаше. Жёлтая полированная стойка играла алыми бликами, клинки светились кроваво. Алан снял топор на длинной рукояти, чуть присел, размахнулся, и, хакнув, вдруг вогнал лезвие в коротко скрипнувшее дерево стойки. Я вытаращил глаза: лезвия не заточены? — а Алан вынул топор, дёрнув за рукоятку раз, морщась неодобрительно, убрал обратно, в вертикальное ложе, и перешёл туда, где расположились рядком мечи. Я как зачарованный протянул ладонь к гладко полированной рукояти, обмотанной у основания широкими кожаными лентами. Подумав, продел руку в свободную ремённую петлю — уж лучше вывернуть сустав, чем потерять оружие в первые же секунды боя. Прикинул вес топора, качнув кистью; небольшое по виду лезвие оказалось тяжёлым. Взглянув на Алана — тот стоял спиной, в каждой руке по мечу, взмахивал то одним, то другим, — я поёжился, обернулся к стойке и, точно так же хакнув, ударил. Лезвие соскочило, скользнув по полированной поверхности, а удар, волной поднявшийся от самых кончиков пальцев, почти парализовал руку. Охнув, я повёл плечом — наверняка Алан знал, что делает, когда предлагал мне бить во всю силу… по крайней мере, я на это надеялся.

Опустив топор, я прошёл к щитам. Маленькие, круглые, большие, квадратные. Я вспомнил, что оба бойца до меня выбирали круглый щит: деревянный, обитый металлическими полосами, — располагаясь на локте, он прекрасно защищал торс. Попробовав взять один, понял, что просто не вынесу его веса. Двигаться по площадке, прикрываясь такой махиной… я закатил обратно выпуклое колесо щита.

— Готов?

Алан стоял позади. Ярко освещённый, на фоне сгустившейся за спиной тьмы — пламя играло в чёрных, гладко зачёсанных волосах, смуглая кожа казалась медной, рука сжимала длинный клинок. Алан тоже отказался от щита, и я испытал мгновенный прилив благодарности.

— Бить во всю силу? Уверен?

Алан расхохотался, подошёл, хлопнул по спине.

— Ты готов, раз это единственное, что тебя беспокоит! Идём, я поставлю тебе лучшей выпивки по эту сторону границы, если ты хотя бы заденешь меня!

Плечом к плечу мы шли в центр площадки, и я видел медленно проступающие — по мере того, как мы покидали круг света — кроны столетних дубов, крыши казарм и проблески первых звёзд среди клубящихся на небосводе туч. От побережья дохнуло свежим морским бризом, и я почувствовал испарину, выступившую на лбу. Поднял руку, промокнув рукавом пот — волосы слиплись и сосульками повисли над глазами. Я тряхнул головой, чтобы убрать их, и за всем этим не заметил, как мы вышли на место.

— Не бойся, — Алан толкнул плечом, прошёл на два шага дальше, развернулся — хрустнул под каблуками белый песок.

Я впился в рукоять, приподняв лезвие.

«Бей!» — шепнул Алан одними губами.

Чувствуя впрыснутый в жилы адреналин, широко раздувая ноздри, я втянул свежий ночной воздух, и, по-мужицки, подымая топор из-за головы, ринулся вперёд.

Алан ушёл в сторону, не сделав и шага. Просто уклонившись корпусом. Дрожь от удара топора о землю ещё ломала ключицы, а я уже слышал сдавленные смешки по периметру. Кровь прилила к лицу, я почувствовал, как жар заливает шею и уши, ощутил биение синей жилки над переносицей. Ярость белой пеленой застлала взгляд — ничего подобного не чувствовал я до сих пор, реальная угроза жизни казалась ничем по сравнению с этой насмешкой. Сдерживая себя, я развернулся, глянул на Алана и кивнул, демонстрируя, что готов продолжать.

Противник подобрался. Это немного взбодрило меня. Я отвёл руку в сторону. Чуть присев, пружиня, я наступал длинными скорыми шагами, посылая топор из стороны в сторону: вверх, вниз, по диагонали — не всегда успевая доворачивать лезвие, но вкладывая в удары всю силу, начиная движение от плеча к кисти, пока не понял, что скорее замотаю себя, нежели коснусь Алана.

Тот ещё ни разу не поднял меч, чтобы отбить приближающийся топор — просто уходил от него всем корпусом, передвигаясь по площадке прогулочным шагом.

Забыв о бесполезном в моих руках оружии, я прыгнул, надеясь хоть плечом достать противника, и был отброшен назад ударом в грудь. Кажется, он двинул меня в солнечное сплетение рукоятью меча. В глазах потемнело; полусогнутый, я пятился назад, не видя ничего перед собой, не в силах глотнуть воздуха, а в ушах уже раздавался свист приближающегося клинка.

Я скорее почувствовал, чем увидел, блеск стали, дёрнулся инстинктивно в сторону, но получил верный удар в бок — короткий, с протяжкой, — пропоровший кожу. Дикая боль моментально прочистила мозги. Я распахнул глаза, разом, до последней крупицы разглядев белый песок под собственными сапогами и капли крови, растекающиеся чёрными кляксами. Топор в опущенной руке сам вяло трепыхнулся в попытке подсечь плотно обтянутые чёрной кожей армейских сапог лодыжки — полшага назад и выпад, уколовший плечо в ответ.

Я взвыл. Не разгибаясь, сжавшись в тугой снаряд, я ринулся под ноги противнику, надеясь если не сбить, то хоть привести того в замешательство, упал, покатился, не выпуская из рук топора. Почувствовав, как Алан перепрыгнул через меня, я извернулся, пытаясь одновременно встать на колено и достать противника если не лезвием, так хотя бы обухом.

Лезвие чиркнуло по песку, очертив полукруг, взметнув облако белой пыли, — я стоял на одном колене, держа топор обеими руками, и не видел никого перед собой. Сзади в спину колко упирался кончик меча.

— Сдаюсь, — сказал я, подтягивая топор ближе, поднимаясь, опершись на него. Дыхание вырывалось из груди со свистом. Руки предательски дрожали.

— Давай, — Алан уже стоял передо мной, поддерживая под локоть, помогая встать.

Вот и сейчас он нагнал в узком коридоре, по которому в обоих направлениях бежали, гремя амуницией, солдаты, хлопнул по спине, заставив прикусить губу от боли.

— Как ты? Отошёл? Это я разбудил тебя.

— Спа-си-бо. — Я пытался втянуть воздух сквозь стиснутые зубы.

— Отвратительно выглядишь. Ну, ещё увидимся, — и он нырнул, пересекая встречный поток, и скрылся в боковом коридоре. Я понял, что он уже получил какое-то распоряжение и на утренней поверке его не будет. Это означало, что сегодня меня могут назначить в наряд с любым другим солдатом крыла. Оказалось, я уже привык к человеку, едва не покалечившему меня.

— Стой!

Капитан Вадимир появился с другой стороны. Шёл навстречу, будто невидимым щитом раздвигая сплошной поток солдат. Я замер, и сразу ткнулись в спину, наступили на пятку, толкнули в бок. Капитан схватил за предплечье, задвинул в услужливо распахнувшуюся дверь и вошёл сам. В комнате было темно и пыльно, с притолоки свисала паутина — сразу неудержимо захотелось чихать. Я почесал нос, удивляясь, с каким трудом даётся мне это простое в принципе действие. Вадимир вышел в открытую дверь, вынул факел из паза в стене коридора и зашёл обратно, задвинул за собой засов.

— Где ты родился?

Я стоял на неестественно прямых ногах, преодолевая дрожь и желание скрутиться в комок, обхватить дёргающий болью живот руками. Факел коптил. Сажа срывалась с длинных языков пламени, поднималась к потолку, но, подхваченная сквозняком, резко дёргалась, уносилась во тьму, где угадывались лавки, столы и кафедра. Я понял, что нахожусь в заброшенной классной комнате или неком её подобии.

— Я говорил уже. — Слова всё ещё давались с трудом, а навязчивое желание чихать мешало сосредоточиться. — Или нет? Столько всего, уж и не вспомнить толком…

— Где ты родился? Надеюсь, это ты вспомнить в состоянии?

Я вспыхнул. Расправил сведённые плечи.

— Соколов Никита Александрович. Гражданин Российской Федерации. Моя записная книжка, вы должны её помнить. Там мои имя и адрес.

Светло-жёлтые волосы казались медными, карие глаза смотрели пристально. Он не шевелился, лишь плясало пламя факела, бросая на стены причудливые тени.

— Ты знаешь грамоту и счёт, правильно говоришь, но не держал в руках оружия… Чем ещё можешь похвастаться?

— Я знаю горное дело.

— Да-а-а? — Кажется я озадачил капитана. Он ухмыльнулся. — А вот это уже неплохо.

В два шага он подошёл ко мне, навис, обдавая жаром пылающего факела и запахом ремённой кожи.

— Сейчас ты встретишься кое с кем. Если тебе будут задавать вопросы… Отвечай честно.

Развернувшись, он громыхнул засовом, распахнул дверь и, водрузив факел на его место в стене, пошёл по опустевшему уже коридору.

Я поспешил за ним. По пути к нам присоединились новые офицеры — хоть на первый, хоть на второй взгляд ничем не отличавшиеся от Вадимира. Такие же закалённые и уставшие в мелких пограничных стычках, а может быть, утомлённые мирной столичной жизнью — с такими же опустошёнными глазами. Вадимир коротко приветствовал каждого, я же, ловя на себе внимательные взгляды, не смел и пикнуть.

Мы прошли в смотровую башню, откуда был виден не только весь дворец, но и город, и большая часть залива. Мы не поднялись наверх, а спустились, миновав пару пролётов винтовой лестницы, в сухое подземелье. Вадимир стукнул трижды в массивную чёрную дверь, и ему отворили.

Я вошёл последним.

Жарко пылал камин, служивший одновременно источником света. Маленький человечек, которого я принял сперва за ребёнка, как раз подбрасывал дров из сложенной рядом поленницы. Лишь когда он встал и потянулся за кочергой — разворошить угли, подтолкнуть поближе к жару короткие берёзовые полешки, — я увидел окладистую ржаную бороду и сильные, заросшие жёстким рыжим волосом руки. Я решил, что это домовой, а когда все расселись вокруг небольшого стола — шестеро, считая меня и Вадимира, человечек опустился на достаточно высокую для него ступеньку камина и остался сидеть там, вытянув подошвы немалого размера сапог к низенькой каминной решётке.

Стол был пуст. Не имея возможности занять руки кружкой, я сцепил пальцы над столешницей, надеясь, что хотя бы кажусь спокойным. Очевидно, не только я испытывал подобные затруднения. Капитан Вадимир был в самом высоком чине среди присутствующих, он же был наиболее уверен в себе, по крайней мере, внешне. Молодой, немногим старше Алана сержант заметно нервничал. Тишина, подчёркнутая шипением капающей смолы да редким треском прогорающих поленьев, казалась гнетущей. Наверное, именно это заставило его заговорить первым, в то время как остальные не спешили, пристально разглядывая меня.

— Посольство из Белгра…

Он замолчал выжидающе. Капитан Вадимир понял его нерешительность.

— Говори. Чем раньше мы введём его в курс дела, тем лучше.

— Его молчание?

Сержант даже не взглянул в мою сторону, но я прекрасно понял, о ком идёт речь.

— В его же интересах.

Мне не понравилось то, с какой уверенностью это было произнесено. Я понял, что вообще не хотел бы присутствовать здесь. Молодой перевёл взгляд как раз вовремя, чтобы заметить это. Усмехнулся.

— Так вот. — Он прокашлялся, прежде чем продолжить. — Посольство из Белгра прибудет в конце недели, а если ветер будет попутным, то и раньше.

— Морем? — Спросивший, старый фельдфебель с густо посеребрёнными висками, не удивился, просто уточнил, как уточнил бы срок и пути поставки провизии для летнего лагеря.

— Почему бы нет? — Офицер, звание которого я не смог определить, очевидно, принадлежал к портовым службам, имевшим слабое отношение к дворцу, но, вероятно, не к дворцовым интригам. — Женщины не любят пыльных дорог, а я слыхал, будто и Бронислава вознамерилась навестить братца.

Вадимир нахмурился, постучал пальцами по столешнице.

— Она не должна войти в город.

Эти слова он произнёс одновременно с маленьким человечком, гревшим ноги у камина. Вадимир замолчал, позволив коротышке продолжать.

— Если в душе она осталась той самой девушкой, что двадцать с лишним лет назад проводила на эшафот старшего брата, мы не должны пускать её в город. Она смела и изобретательна. Ей почти удалось… убить свою мать.

Минутная заминка показала, что раньше он никогда не говорил этого вслух. Но никто из присутствующих не выказал удивления.

— Ты думаешь, она преследует собственные цели? — Судя по интонации, Вадимир высоко ценил мнение этого человечка.

— Люди живут так мало… — Я окончательно уверился, что это домовой, — …так спешат жить. За двадцать лет они могут измениться до неузнаваемости. Думаю, прежде всего она едет посмотреть на могилу матери. — Он усмехнулся нехорошо. — Но даже если это единственная цель её визита, она не сможет не вмешаться в наши действия, и мне трудно представить, что именно она способна предпринять сегодня. Я предпочёл бы не решать эту задачу вовсе.

— Хорошо. — Вадимир сжал пальцы в кулак, обхватил ладонью. — Это предельно уточняет сроки. Подготовка к торжественному приёму посольства великолепно замаскирует нашу собственную подготовку, а момент, когда вы, капитан, — реплика была обращена к моряку, чин которого я не сумел определить, — поднимете цепи, закрывающие ход в гавань, станет сигналом к началу переворота.

Я наконец услышал слово, которое не выходило у меня из головы с самого начала этого заседания заговорщиков. Высокие армейские чины затевали смену власти. Я ещё и глазом не видел их короля, но уже успел почувствовать недовольство, царящее в казармах. Армия поддержит их, и вполне возможно в этой комнате собрались далеко не все участники заговора. Капитан гвардейцев, вчерашний дружинник, сержант — ещё один представитель дворцовой гвардии, интендантский чин, капитан, отвечающий за безопасность столицы с моря, снова капитан, на этот раз в форме городской стражи, плюс этот человечек в синем камзоле без всяких знаков различия. Оставалось гадать, какая роль отведена во всём этом мне. Тем временем Вадимир продолжал:

— Мы не должны допустить паники и беспорядков в городе. Если всё пойдёт, как задумано, горожане ничего и не заметят. Празднества начнутся задолго до намеченного срока, и должны будут продлиться, как и планировалось, неделю. Обывателю, когда он сыт и пьян, всё равно, кто именно будет править им.

— Народ любит молодого короля… — Это сказал один из тех, что молчал до сих пор.

— Плешивого пьяницу, взявшего в советники мошенника и вора? Помилуйте, полковник! Последний отпрыск короля Августа, — Вадимир вдруг хлопнул меня по плечу, — вернувшийся с запада, дабы править страной, понравится им ещё больше!

Я настолько ошалел от резкой боли в боку, что не сразу сообразил, о ком идёт речь, а когда понял — во все глаза уставился на Вадимира. Тот не обращал на меня внимания. Теперь он говорил с капитаном в форме городской стражи:

— Вы сумеете обеспечить порядок на улицах?

— C учётом сегодняшних событий это будет не просто. — Стражник покачал головой. — Что-то странное творится в городе.

— Что случилось? — Вадимир насторожился, и я невольно подался вперёд.

— Нынче утром мы отправились в «Топор и удавку». Прямым распоряжением Изота, причём сам он пошёл с нами.

— Взяли кого-нибудь?

— Никого неожиданного. — Стражник усмехнулся. — Огрызок, Безносый, Дикарь, Кладовщик… Все те, кто нам нужен на свободе, и ничего интересного… кроме пьяных бредней старика Смурого… Ты кого привёл с собой в город?

Вопрос был адресован мне.

— Я?!

— Да, ты. Вы подошли к южной стене, со стороны Эдгаровой топи. Смурый следил за вами. По его словам — это тот самый ублюдок, что был помилован на казни, и мы действительно нашли у трактирщика серебряную монету королевской чеканки. Это тот, Вадимир, кого ты держишь за Ката. А ещё, — капитан городской стражи оглянулся и понизил голос до зловещего шёпота, — Смурый божится, будто насадил его на перо, клянётся, что пропорол ему почку и тот умер… а затем воскрес прямо у него на глазах.

Я смутно припомнил вывеску той грязной забегаловки, на пороге которой последний раз видел Сета. Кажется, на паре криво сколоченных досок действительно красовались топор и удавка… Сет — человек, боявшийся даже приблизиться ко мне лишь потому, что страт называл меня колдуном…

— Этого не может быть.

Уверенность в моём голосе убедила стражника. Он кивнул.

— Сегодня, когда Смурый хорошенько проспится, я допрошу его ещё раз. Лично. Но, думается, это будет пустой тратой времени…

— Изот… — Вадимир вклинился в разговор. Он казался обеспокоенным. — Изот знает о Никите?

— О нет, — стражник откинулся на высокую спинку стула, и тесный круг склонённых над столом голов моментально распался. — Я позаботился об этом. Более того, мне кажется, Изот принимает за него Ката! По крайней мере, он убеждён, что это именно его уже неделю требует выдать прибывший в столицу страт.

Я закатил глаза, обессиленно сползая по спинке стула. Именно этого и не хватало для полноты картины. Усмехнувшись, я подумал, что мне ещё повезло встретить на улицах столицы именно Вадимира, а не одного из чёрных.

— И он отдаст его? — Вадимир был не на шутку обеспокоен.

— Сперва его надо поймать. Ни одна живая душа в трущобах не смогла сказать нам, куда подевался смертельно раненный человек с приметным посохом в руках. А ведь вплоть до глубокой ночи его видели валяющимся посреди улицы. Я просто в толк не возьму, куда он мог подеваться… — Судя по отчеркнувшей переносицу морщинке, вопрос и впрямь занимал его не на шутку.

— Ищите, но не слишком-то усердствуйте в поисках. Нам совсем не с руки ворошить трущобы. И сделайте что-нибудь со стратом.

Стражник взглянул удивлённо.

— Обязательно сделайте что-нибудь со стратом, — подчеркнул Вадимир, — он единственный, кто знает Никиту в лицо. Он может серьёзно спутать нам карты.

— У Изота есть собственные люди, которых мы не можем контролировать. Они тоже будут искать.

— Что ж, Изот, — усмешечка искривила губы капитана, — пусть он погоняется за этим неуловимым Катом, атаманом Октранского леса.

Заседание заговорщиков было окончено, Вадимир кивком отпустил всех собравшихся и, переговариваясь достаточно тихо, чтоб ничего нельзя было расслышать, они, одёргивая амуницию и задвигая стулья, собрались тесной группой и покинули комнату все вместе, намереваясь, очевидно, продолжить разговор по дороге.

Вадимир не шелохнулся, человечек у камина пошевелил носками сапог, положил ногу на ногу, придвинув подошвы ближе к огню. Меня никто не отпускал, да я и сам не спешил уходить. У меня было о чём спросить Вадимира.

— Какого чёрта? — вскочил я, едва лишь закрылась входная дверь.

— Замковые стены так холодны… — протянул человечек у камина, растирая ладони. Вздохнув, он поднялся, наконец, со ступеньки и уставился на меня ярко-голубыми, словно вода южных морей, глазами. — Хотел бы я знать, почему тебя ищут так по обе стороны от границы?

— Познакомься, Никита, — Вадимир встал, — это Калкулюс, комендант замка, гном. Наш незаконнорождённый наследник, — Вадимир приобнял меня за плечи, подтолкнул к человечку, — говорит, будто разбирается в горном деле.

Человечек улыбнулся, продемонстрировав ровный ряд крупных белых зубов, и протянул широкую, испещрённую мелкими морщинками руку.

— Гном? — тупо переспросил я, пожимая её.

— Гном, — подтвердил Вадимир. — Он ответит на все твои вопросы и сам задаст несколько, а мне, извини, пора бежать. Служба. — Он вдруг подмигнул весело, развернулся на каблуках и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

— Вадимир сказал, я могу задержать тебя на пару часов, а потом тебе надо будет вернуться в казармы. Ты ел сегодня? — Не дожидаясь ответа, он вразвалку прошёл в тёмный угол комнаты и загремел там чем-то, приговаривая: — Пусто, пусто. Погоди, а вот и вчерашняя каша.

Обратно он прошёл, волоча большой, в половину своего роста котелок — ни разу не чищенный, наверное, со дня своего создания, а потому аспидно-чёрный снаружи, с присохшей по стенкам комковатой массой внутри. Я решил, что не слишком уж голоден.

Гном прицепил котелок на специальный крюк в дальней стенке камина. Сильные узловатые руки не боялись жарко пылающего огня. Вынув из-за голенища деревянную ложку, гном поскрёб стенки котелка, сгребая кашу к днищу. К шипению плавящейся смолы присоединилось шипение моментально закипевшего жира. По комнате разнёсся на удивление приятный запах гречки с бараниной. Я решил, что, пожалуй, смогу протолкнуть в себя пару ложек.

— Так где ты, говоришь, родился? — Гном помешивал кашу. — Да, и собери на стол, там должна была остаться чистая посуда. — Он неопределённо ткнул ложкой за спину, и я пошёл в тот угол, откуда был добыт котелок.

— Россия. Страна славян. К востоку от Англии.

Ситуация казалась мучительно знакомой, хотя кавардак, царивший в тёмном углу, едва ли напоминал ухоженную, освещённую цветным витражным окном и оттого особенно уютную книжную полку в библиотеке Цитадели. Я на ощупь пытался найти хотя бы одну миску, но отдёргивал пальцы, тычась в жирное и липкое. Под ногами гремело при каждом шаге. Колени ударялись об острые углы.

— Что ж ты так возишься? — Гном не выказал и доли удивления. — И давно ты вышел из подземелья?

Я схватил первую попавшуюся под руку посуду, поспешил к яркому огню камина.

— Откуда ты знаешь?

— О переходах? Я сам строил последний. — Принимая посуду, он задержал мои ладони в своих, посмотрел внимательно, будто гадая. — Мда-а-а… — протянул он.

Отвернув скрипнувший крюк от огня, гном зачерпнул из котелка по три полные ложки. Липкая комковатая каша медленно растекалась по не слишком чистым мискам. Но густой ароматный дым раззадоривал недюжинный аппетит. Я вынул из-за голенища свой шанцевый инструмент.

— Человек с такими руками, как у тебя, не может знать душу камня, ты и дня не работал в шахтах. — Гном улыбался, глядя, как я зубами снимаю горячую кашу с ложки. Сам он ел так, будто стряпня уже давно остыла. — Но ты — знаешь. Камень примет тебя, а значит, у тебя был добрый наставник.

Я пожал плечами, вспомнив старых профессоров кафедры. Присел на ступеньку камина. Да, я любил своё дело, но не мог бы сказать, кому обязан был этой любовью. На ум вдруг пришла блестящая залысинами, загорелая до черноты, обрамлённая светлым нимбом редких выгоревших на солнце волос макушка староватого уже для своей должности доцента, руководителя моей первой студенческой практики. Он любил карту, густо утыканную красными гвоздиками особо опасных участков, и леденящие душу истории о сорвавшихся в пропасть студентах. Гречку, консервированную с тушёным мясом, он тоже уважал. Я покосился на гнома.

Калкулюс ел, больше не прерываясь на разговоры. Я прикрыл глаза, сосредоточившись на вкусе и запахе. Каша была более чем съедобна. Эта каша могла бы посоперничать со стряпнёй Рола.

— Жалко Вадимира.

Голос согнал секундный сон. Согревшись и придремав, я не заметил, как дочиста отскрёб миску. Наученный походной жизнью, зачерпнул краем остывшей золы из камина, вынул из-за пояса промасленную тряпочку. Сперва принялся чистить ложку. Гном смотрел с любопытством и одобрением.

— Почему? — Я закончил с ложкой, принялся за миску.

— Он рассчитывает на тебя. Ты и не представляешь, насколько удобно и своевременно твоё появление. Даже чёрные рясы, идущие за тобой по пятам, пока играют нам на руку. — Гном голой рукой подтолкнул перегоревшее полено в огонь. — Бог знает, в чём будет обвинять тебя страт, когда Вадимир при всём народе отправит его на лобное место…

Меня передёрнуло.

— Я думал подучить тебя. Рассказать о городе, о старике Августе, да вижу, без толку. Ты не задержишься здесь… Об одном прошу: дождись переворота.

— Зачем?

Я был рад, что хоть кто-то не хочет меня задерживать. Одновременно это внушало смутное беспокойство.

— Вадимир помешан на наследнике, он ведь действительно долго искал — сначала короля Августа, потом хоть слух о нём. Он убеждён, будто народу нужен законный правитель. Переворот развеет хоть часть его заблуждений. Ты станешь камешком, вызвавшим лавину. Тебе не составит труда затеряться.

— Ты так уверен в том, что я не останусь. — Я чувствовал себя удивительно свободно с этим маленьким человечком, неуловимо, контрастно напоминавшим Рола. — Почему?

— Помилуй! — Он грустно улыбался. — Даже я вижу твой путь. Неужели ты не видишь его?

Из подземелья я вышел с твёрдым намерением взять, наконец, ситуацию в свои руки.

Глава 14

Найти ребёнка не составило труда. Добыть деньги из схрона — вот что отняло время. Лишь к утру следующего дня, основательно откиснув в худо просмолённой бадье на заднем дворе цеховой гостиницы для заезжих ремесленников, Топь принялась за поиски. Пока прислуга подливала горячей воды в протёкшую почти до дна бочку, она, нежась под обжигающими струями, пила грушевый взвар из запотевшего глиняного кувшина и пристально изучала трущобы. Топь усомнилась было в своих силах — трущобы оставались пусты для неё. Воришка, так ловко пырнувший ножом Сета, скрылся бесследно. А мальчишку, утащивщего посох, она нашла, лишь переключив внимание на базар.

Ей не почудилось ночью. Ребёнок и впрямь был похож на зверька. В его маленькой головке едва умещалась сотня-другая слов, повадки были дики, а нрав — независим. У мальчишки не было имени. У него вообще ничего не было, кроме ручной крысы и кучи хлама в десятке отнорков городской канализации. Даже на редкую жалость торговок, благосклонных обычно к малолетним побирушкам, ему рассчитывать не приходилось — слишком легко он мог укусить кормящую руку, и все, кто знал его, чувствовали это. Но в городе не было места, куда он не мог бы просочиться. Топь увидела в ребёнке недюжинные способности. Ослабленная, она поразилась, с какой лёгкостью откликнулся тот на охватившее её отчаяние, как верно понял, чем можно было помочь. Топь не собиралась разбазаривать такой ценный материал. Крысеныш, из-под стрехи крыши стерегущий чуткую дрёму лоточника, услышал зов.

Синие глаза задержались на крынках с топлёным молоком, но зов был настойчив. Человеческий детёныш оскалил крупные белые зубы, крыса на плече дёрнулась, убежала в солому крыши — подальше от гнева хозяина. По-паучьи, цепляясь пальцами рук и ног, мальчишка бесшумно и скоро влез на скат. Прощальный взгляд через плечо — на запруженную народом базарную улочку, и он помчался, белкой перескакивая с кровли на кровлю, карабкаясь по недостроенной стене ремесленных кварталов, тенью пробегая в подворотнях.

Пока первый маленький помощник спешил к ней, Топь успела хорошенько вымыться. Вытершись насухо, в одной рубахе и сапогах — из щелей неконопаченой бочки на добрую половину двора натекла изрядная лужа — Топь поднялась в свою комнатку, на верхний этаж. Лестница круто взбегала с балкона одного этажа на балкон другого. Перила были увешаны стираным бельём. Хозяева следили за добром в распахнутые двери, и, поднимаясь, Топь слегка познакомилась с каждым: город и впрямь был осаждён ремесленным людом — лишь малая часть их оказалась крупным ворьём или мелкими мошенниками. Топь запомнила вышибалу — бывший матрос, он раскачивался в гамаке, натянутом из угла в угол вместо громоздкой кровати из неструганых досок. Дверь он открыл скорей для того, чтобы чувствовать хоть какой-то ветерок в тесной коморке, и крепко спал, вовсе не приглядывая за цветным строем засаленных шейных платков. Ему снилось море. Пока Сет шёл по шаткому кольцу балкона, Топь задержалась на поверхности сна, впитывая яркие краски и запах волн. Возникло мимолётное желание прогуляться к порту, взглянуть своими глазами. Топь одёрнула себя.

Этажом выше нашёлся нищий, занимавший в уличной иерархии не последнюю ступень. Его комната удачно располагалась прямо под той, что снимал Сет. Когда Топь открыла оба замка — навесной и потайной, мальчишка уже возился на крыше. Оставив дверь нараспашку, Топь прихватила с перил высохшие холщовые штаны, стянула сапоги и села на кровать — одеться. Мальчишка осмелел. Справедливо полагая, что человек, чьи ноги заняты парой штанин, вряд ли сумеет быстро вскочить, он мелькнул в дверном проёме лохматой макушкой и вновь скрылся за притолокой. Сет поднялся, затягивая пояс, снова присел, принялся чистить сапоги.

И вот зверёк осмелел настолько, что по-птичьи уселся на перила балкона, готовый прыгать вверх — на крышу, или вниз — во двор. Топь осторожно, почти нежно касалась его разума и не находила ничего, кроме любопытства, да ещё, пожалуй, узнавания. Интерес был слишком неустойчив. Топь видела: стоит ребёнку отвлечься на миг, он тут же забудет о ней — до следующей встречи, конечно. Память-то у мальчишки была цепкой и острой, но хранила тысячу совершенно ненужных мелочей. Не рискуя заглядывать глубоко — грубое вторжение могло напугать, — Топь всё же сумела узнать бездну всего о трущобах, базаре, казармах. Яркий, неупорядоченный калейдоскоп воспоминаний едва поддавался контролю, и, когда мелькнуло вдруг знакомое лицо — дёрнулась в руках сапожная щётка, — Топь не успела ухватить поток мыслей, поняла лишь, что всего пару дней назад мальчишка видел Никиту в общей камере дозорного участка богатого пригорода.

Когда сапоги были вычищены, Топь обулась. Мальчишка уже привык к ней и не пытался сбежать, к тому же Топь готова была поклясться, что он нащупал протянутый к нему мостик и теперь сам неосознанно скользил по поверхности её сознания. Поднявшись, Топь присела перед стоящим посреди комнаты тазом, до краёв наполненным зацветшей дождевой водой. Поддавшись лёгкому прикосновению мысли, чёрная поверхность вспучилась полураскрывшимся цветком.

Мальчишка спрыгнул с перил прямо в комнату, припал жадно взглядом, пряча руки за спину, боясь коснуться. В следующий миг цветок рассыпался брызгами, окропив лица обоих. Топь вздрогнула: так дерзко оттолкнули её, выхватили стихию из рук — в центре таза кипела чёрная воронка. Отстранив мягко, но решительно, Топь вновь, на этот раз медленно, выгнала стебель, лепестки, бутон…

Уже к вечеру мальчишка создал первую фигурку, напоминавшую чем-то крысу, — расплывчатая, нечёткой формы, она скакала по всей поверхности воды, и прыжки эти были настоящие, иногда — довольно высокие. Мальчишка вполне по-человечески хохотал, Топь поймала себя на слабой усмешке. В следующий момент она ударила рукой по воде, расплескав, демонстрируя — игры закончились. Мысленный посыл был скуп и точен — принеси посох, загляни в трактир «Топор и удавка», — мальчишка повиновался. Ощерившись внешне и покорно — внутренне. Топь не стала контролировать его.

Нестерпимая духота разлилась над городом. Тучи клубились под небосводом, недвижимые, полные непролившимся дождём. Ни дуновения ветерка не трогало тёмных крон. Моряк проснулся и напевал что-то под нос, разогревая на тигле остатки обеда. Слова были едва слышны, а пряный запах напротив — наполнил собой густой, раскалённый за день воздух и оттого казался особенно сильным. Топь почувствовала вдруг, что голодна. Целый день она занималась с мальчишкой, игнорируя потребности тела. Едва успев устроиться в таверне, Топь послала служку за провизией. В углу, топорщась перьями лука-порея, ждала своего часа полная корзина припасов. Отрезая кусок копчёного окорока и ломоть хлеба, Топь сосредоточилась на комнате внизу.

Побирушка спал беспокойно — его мучили боли в спине. Нынче днём его взашей прогнали с рынка: какой-то деревенский олух заподозрил в нём базарного воришку и отоварил тяжеленной дубиной пониже лопаток. После он присел было на ступенях храма, да скороспелый синяк не давал покоя, и нищий ушёл, не собрав и половины дневной выручки. Работать с таким свежим воспоминанием было необычайно легко. Штрих — и парень, ворочавший под стенами привоза пыльные мешки с просом, превратился в вооружённого алебардой стражника. Топь не поленилась, с точностью воспроизвела образ того стража, что несколько дней назад отволок в участок «её» Крысеныша. Теперь нищий был уверен, что служитель правопорядка без всякой причины, походя, отоварил его древком, а это уже был повод для жалобы в гильдию. Синдикат, контролировавший ход абсолютно всех дел не только столицы, но и государства, давно и прочно установил почти ритуальные отношения между всеми своими структурами. Вся власть на улицах города принадлежала Мастеру, вне зависимости от того, носила ли она обноски или алебарду на плече. Топь собиралась внести большую смуту в маленькую империю Мастера. А заодно и наказать человека, обидевшего её нового слугу.

Закончив, Топь потянулась. Съеденное легло в желудке тяжестью, отчего-то не чувствовалось ни прилива сил, ни бодрости — неудержимо клонило в сон. Следовало бы найти того воришку, что так удачно пырнул её ножом, и, вытянувшись на постели, Топь действительно подумывала заняться этим. Начатая почти сутки назад работа требовала завершения. На ближайшие дни столица должна стать её вотчиной. Спеша к заветному тайнику, Топь не просто прощупывала улицы в поисках нужных ей людей — каждый, к чьему сонному разуму прикоснулась Топь, получал либо метку, и мог спокойно дальше заниматься своими делами, до тех пор, пока время или расстояние не притушат знак «бесполезен» в их разуме, либо тонкую прочную нить постоянной связи. Не так уж велика была столица: трущобы да базар, кварталы цеховщиков — средоточие городских будней, дворец и пригород. Закрыв глаза, Топь погрузилась в полудрёму.

Вечное одиночество — щедрый дар уникальности. Топь никогда не понимала стремления к себе подобным. Люди забавляли её, привнося новое, но ручеёк информации был столь скуден и мелок, что она не придавала им особого значения. Жизни листались, как страницы достаточно скучной книги. Маленький город, большой… — Топь не видела разницы. Незримо скользя над сонной столицей, она едва могла найти что-нибудь действительно занимательное. Лишь порт, полный снами о море — солёными, терпкими, — вызывал живой интерес. Да ещё этот ребёнок… Мысль возвращалась к ученику: богатый, пластичный материал. В них было что-то общее, да, пожалуй. Необычайно сильные способности для человека. Только раз Топь видела подобное — Вестник тоже пришёл в образе мальчишки.

Тот был уже взращён, выпестован, пусть и слепым, неспособным раскрыть все тайны сознания учителем. Вестник не умел управлять собственными силами, а значит, не мог причинить вред: речь, имитация разума, мешала ему, — и Топь отпустила их с миром, и старика, и мальчика. Крысеныш был гораздо опаснее, поскольку и раньше чуял свою силу, а теперь осознал её, пусть и не вполне. Обратной дороги не было, начав учиться, он и сам смог бы потом раскрыть свои способности. Как и Топь, сжигаемый неутолимым любопытством, он искал бы новых возможностей, а страсть к опасным забавам развилась бы в дьявольскую изобретательность. Как это случилось и с ним… Он тоже всегда был один, ни семьи, ни друзей. Сначала он просто следил за проходящими обозами, подбирал в дорожной пыли просыпавшиеся из худых мешков зёрнышки пшеницы, ржи, ячменя, чтобы зажарить горстку на придорожных камнях и закусить вялым капустным листом, позже — дрался с полудикими псами за брошенную у кострища кость. Когда подрос — не раз просился в отряды наёмников при обозе, да те не хотели тратить ни времени, ни доброй еды на высокого тощего пацана с не по годам холодным, настороженным взглядом серо-стальных глаз. Тогда зажглись первые искорки ненависти к обозам. Чуть тлеющая обида, которая, наверняка поутихла бы со временем.

Наёмники никогда не гнали его от костров и щедро угощали объедками, а он слушал их бесконечные истории об иных рубежах — на Западе и Востоке. Вся лента тракта — от Великой Пустоши на Юге и до Октранского леса на Севере — с её шумными торговыми городами была ему домом и потому не могла ничем удивить. Как знать — может, настал бы день, когда капитан вольнонаемников швырнул бы ему старый заржавленный меч да назначил бы охранять худого купчишку, и тогда он получил бы кусок пожирнее, а новые товарищи не считали бы зазорным учить его ратному делу. Глядишь, и сам стал бы капитаном вольнонаёмной дружины, одним своим именем наводил бы страх на грабителей…

Полудикого щенка приметили крестьяне. Руки, слишком тощие чтобы держать меч, вполне годились для плуга.

Однажды, когда обоз остановился на непременную ярмарку в богатой деревушке, его, не ожидавшего подвоха в праздничную ночь, огрели дубьём и кинули в холодный погреб. Склизкая лыкша из гнилой капусты и непрестанные побои истощили, озлобили окончательно. Он потерял счёт дням, пока хозяева не сочли возможным выпустить его во двор. Полтора долгих года он усердно работал под надзором хозяйских детей — месил глину, носил воду, колол дрова, убирал стойла и бегал быстрее, когда лоза жгла по пяткам. А потом, ни с того ни с сего, серпом перерезал горло старшему и юркнул в неосторожно открытые ворота.

Тракт встретил его неласково. Судорога прошла по спящему телу, когда Сет увидел: длинную цепочку обоза, передовой отряд наёмников в голове. Он вышел к ним не задумываясь, шевельнулось что-то, встрепенулось радостно. И сделал ещё пару шагов, прежде чем увидел арбалеты, нацеленные в грудь.

— Убийца! — ожгло слух, и обоз отшатнулся, крича и громыхая, оставляя его наедине с наёмниками.

— Отпустите! — прошептал он людям, с которыми делил если не кусок хлеба, то хотя бы место у костра, и понял: нет, не отпустят. Глотнувши крови, щенок превратился в волка. Тощий мальчишка ещё стоял, растерянно опустив руки, глядя на чёрный, короткий болт, а стрелок уже видел перед собой Ката, матёрого атамана Октранского леса.

Когда остриё пробило грудь, войдя точно меж выпирающими рёбрами, они оба проснулись, закричав в одну глотку.

— Очень интересно, — сказала Топь, пока Сет сидел ещё, впившись ногтями в койку, силясь унять бешено колотившееся сердце. — Тебе часто снится этот кошмар, но никогда ещё…

— …он не был настолько реален, — выдохнул Сет.

Они помолчали оба, как никогда чутко ощущая друг друга.

— Мы всё-таки были мертвы? — спросил Сет, не выдержав.

— А кое-кто, возможно, даже дважды… — Топь размышляла, но в течении её мыслей Сет уловил холодок страха, и оттого сам покрылся испариной.

Разжав побелевшие от напряжения пальцы, Сет прикоснулся к груди — сквозь грубое рубашечное полотно явственно ощущался короткий рубец, как раз у сердца.

Тогда его, умирающего, подобрали чёрные. Пограничные отряды воинов-монахов — достаточно смелые, чтобы совершать частые разведывательные рейды на территорию Далиона.

Впервые в жизни он проснулся в постели, на чистом, похрустывающем белье. Он повернул голову и увидел цветной витраж — человек в длинных одеждах стоял, заслонившись рукой от пылающего куста. Куст и впрямь горел полуденным солнцем. Не в силах шевельнуться, Сет до заката смотрел на его алое пламя, пока то не запеклось киноварью. Изо дня в день он любовался сменой красок в крохотных стёклах, а монахи тихо ступали, приходя, спрашивая о самочувствии, щупая пульс и неохотно затягивающийся рубец. Один всегда сидел у изголовья и читал что-то. Сперва Сет даже не слышал его, потом шелестящие, как шорох переворачиваемых страниц, звуки стали чётче, и скоро — мучительно медленно возвращающийся к жизни — он стал различать в монотонном напеве дивные истории об удивительном Старом Мире, где ещё возможны были чудеса, где Бог ещё разговаривал с людьми.

Слишком слабый, чтобы сопротивляться, он скоро привык к нежданной заботе. Ненавязчивая манера чёрных — входить, тихо прикрывая за собой дверь, осматривать его, не проронив и двух слов и так же незаметно покидать комнату — успокаивала. Он почти почувствовал себя в безопасности, когда всё вдруг резко переменилось.

Вошёл новый посетитель, и чтец поспешно захлопнул книгу. Громкий звук разбудил дремавшего Сета. Приснувший было зверёк встрепенулся, почуяв опасность. Чёрный прошёл так тихо, что ни одна половица не скрипнула под его ногой. Приотбросил одеяло, холодными длинными пальцами пробежался по груди, по розовому узлу шрама. Волоски на руках встали дыбом от его прикосновений — вмиг подобравшись, Сет следил за ним чуть прищурившись. А тот сделал знак ещё двоим, дежурившим у дверей, и те вошли, подхватили под руки, потащили, не дав встать на непослушные ноги, вниз — от светлого витража в подземелье.

Там внизу, у стены тоже была крепкая кровать с прохладными свежими простынями, а в центре — стол с ремёнными петлями из потемневшей, подрастянутой кожи, и другой столик — поменьше, с целым рядом хитро изогнутых ножей. Тут же, притиснутое в один угол, располагалось кресло с наброшенным на ручку клетчатым пледом, напротив — в другом углу — в стену упиралась конторка. Стило в руках чёрного часто замирало над пергаментом, он поднимал голову и таращился в трещины каменной кладки, будто видел за ними что-то недоступное взору простых смертных. И хотя Сета просто кинули на кровать, и так же трижды в день приносил еду всё тот же монах, что кормил его раньше, больше не было и тени покоя.

Новый хозяин — Сет сразу, остро почувствовал это ненавистное ощущение принадлежащей кому-то вещи — охотно разговаривал с ним.

— Ты помнишь эту комнату? Нет? Что ты помнишь последнее? Как ты очнулся? — Любопытство в голосе чёрного было неподдельным, но Сет отмалчивался, тоскуя о прежнем равнодушии к собственной персоне. Чудилось что-то недоброе в этом живом любопытстве.

А чёрный с нетерпением ждал его полного выздоровления, требовал, чтоб он чаще ходил от стены до стены, потом — поднимал за ручку увесистый сундучок, стоявший в ногах кровати, затем — отжимался от пола. После щупал пульс, прижимал к груди костяную трубку и слушал биение сердца, улыбаясь, записывал что-то на листах. Раз в неделю приходил монах и забирал записи.

— Можно попробовать, — напутствовал его чёрный, — найдите мне второго, и побыстрее, слышите? — кричал в открытую дверь.

Но ещё долго монах с порога качал головой на вопросительный взгляд чёрного. И Сет давно уже без труда по сотне раз отжимался от пола, не зная чем ещё занять себя в тесной комнатке, ход откуда ему был заказан. Он как раз с остервенением отсчитывал десятки, краем глаза наблюдая за дремлющим в кресле хозяином, когда над головой — по винтовой лестнице — прогрохотали шаги, дверь распахнулась без стука и толпа монахов внесла, бросила на стол деревянно стукнувшее, окоченевшее уже тело.

Сет отпрыгнул, забился в угол, с ужасом глядя на полностью обнажённого, бледно-синего и почему-то мокрого мужчину лет двадцати. Родимым пятном на груди чернела аккуратная колотая рана. Мертвец не просто окоченел — он явственно источал холод.

Монахи захлёстывали конечности ремнями, а чёрный уже сбросил плед и дрёму — стоял, перебирая инструменты на столике; тускло посверкивали лезвия.

— Вон! — рявкнул чёрный на замешкавшихся монахов, и те ринулись к выходу.

Забытый всеми Сет тихо стоял в своём углу, глядя, как чёрный протирает синюшную кожу мертвеца резко пахнущим янтарным раствором, как пальцами меряет впалую грудь, как коротко и точно чиркает лезвием, и расходятся шире края колотой раны. Молчал даже, когда чёрный вдруг запустил руку в отверстую грудь.

Но тот спиной почуял ужас, охвативший Сета.

— Всё! Все вон!!! — заорал он, и Сет стрелой вылетел в дверь, прямо в руки к спохватившимся монахам.

Его снова оставили в комнате с цветным витражом, и чтец пришёл шелестеть переворачиваемыми страницами старых книг. Часто запинался на полуслове, замолкал надолго, прислушиваясь к неясному шуму за дверьми, да Сет уже не слышал его, он метался по комнате из угла в угол, вспрыгивал на низкий подоконник, глядел сквозь цветные стёкла на темнеющую бровку леса и почти не спал, хотя солнце вставало и садилось дважды.

На рассвете третьего дня щёлкнул замок двери — чтец заложил страницу пальцем и привстал, опираясь о ручки кресла. Сет отступил на шаг. В приоткрытую створку спиной вошли двое чёрных и потянулись мягкие носилки.

Слегка продавливая стёганую ткань, укутанный с головы до ног, всё такой же мокрый — на этот раз от холодного пота, его бил озноб — человек на носилках тяжело, с присвистом дышал. Трепетали веки, худая рука, выпроставшись из-под одеяла, слабо царапала грудь.

Чтец кинулся к заправленной постели, откинул покрывало, и уже через минуту, так же мягко ступая, приходили, щупали пульс, трогали лоб, подтыкали одеяло, сбитое крупной дрожью гнилой горячки, а чтец тихо сел на место и раскрыл книгу на заложенной странице, продолжил как ни в чём не бывало: «…так и вы почитайте себя мёртвыми для греха, живыми же для Бога…»

Сет не стал ждать, когда же о нём вспомнят. Он развернулся и бросился прямо в горящий куст.

Серые предрассветные сумерки тихонько заползали в настежь распахнутую дверь комнатки. Стало холодно, и человек, сидящий на кровати, невольно поёжился, провёл ладонями по плечам.

— Я не верил, никогда не верил… Как жить с этим? — шёпот потонул в шелесте листьев, но Топь всё равно услышала бы.

— Жить. Непременно жить, — был ответ.

Она рассеянно накинула одеяло на судорожно вздрагивавшие плечи, потянулась к корзине с остатками припасов. Подумалось отстранённо, невнятно, не ею, не Сетом, но кем-то третьим — нельзя есть так много сразу, уж лучше жевать что-нибудь постоянно и высыпаться… Каждый был занят своим. Руки же надломили чуть заветрившийся хлеб, поднесли ко рту.

«…Посеять смуту в городе… жить с этой памятью… а пока достать провианта и лошадей… никто не избежит, никогда… всегда есть недовольные… так страшно… поднять бунт… так страшно… настоящая кровавая резня… так страшно…»

— Заткнись!

Топь рявкнула это вслух. Сет вздрогнул, ушёл в себя, насколько было можно. Топь с трудом подавила раздражение.

— Пойми, я не враг тебе. У нас теперь одна цель. Если ты поможешь мне, я никогда не позволю нам умереть снова.

Топь прислушалась. Сет настороженно молчал.

Тогда та обхватила длинными пальцами плечи, сжала и, покачиваясь чуть, монотонно и нараспев принялась вслух излагать собственные планы.

Сет слушал внимательно.

Когда в комнату заглянуло солнце, а на перилах встрёпанным воронёнком примостился Крысеныш, они вновь обрели если не покой, то хотя бы подобие целостности. Ученик почуял присутствие Сета, Топь услышала тревожное недоумение, вновь проснувшееся недоверие и природную осторожность. Круглые синие глаза щурились подозрительно. Его разум спрятался, отступил на всю длину созданной Топью неразрывной цепочки. Сет тоже учуял мальчишку. Смотрел удивлённо, непонимающе: внешним и внутренним зрением, сравнивая увиденное.

— Есть другие, такие, как ты?

Топь пропустила вопрос мимо ушей, гадая, как вновь завоевать доверие Крысеныша.

— Расскажи ему о себе, — вдруг нашлась она.

— Рассказать? — переспросил Сет.

— Да, раскройся, — подтвердила Топь и подсказала как.

Пока эти двое, ощетинившись, через силу, против воли шли на ощупь друг к другу, Топь снова набила рот, забрала прислонённый к перилам посох, принялась осматривать его, проверяя скрытые механизмы. Кружным путём, боясь нарушить рождающееся откровение, скользнула в память мальчишки.

«Топор и удавка». В трактире ждала засада. Ветер хлопал ставнями пустынных улиц. Ночные тени, скорым шагом бегущие по своим, ночным, делам, не сворачивали к южной окраине трущоб. Даже жизнь в домишках на пару кварталов вокруг трактира поутихла. Дети необычайно тихо спали, хозяева непривычно тихо бодрствовали. Крысеныш долго смотрел на тускло освещённый проём двери трактира, но так и не решился подойти с парадного крыльца. С чёрного хода слышался шорох запахиваемого плаща и сдерживаемое дыхание внимательно прислушивающегося человека. Внутрь Крысеныш проник через давно не латанную крышу.

Там, повесив острый нос, за длинной стойкой сидел трактирщик. Из кухни тянуло горчицей и жжёной известью, сам хозяин скоблил мясницким ножом деревянную разделочную доску. За широким столом сидели двое непривычно хмурых посетителей. Было заметно, что с большим удовольствием они бы посидели сейчас дома, перед тарелкой с горячим ужином, а не над кружкой с прокисшим вином.

«Кого мы ждём здесь?» — крутилось в голове у одного, и, движимый любопытством, желанием испробовать свои новые силы, Крысеныш подтолкнул эту мысль.

— О-о-о, дьявол! — Кислое вино полилось на пол. — Какого чёрта мы здесь торчим?!

Скрип ножа по разделочной доске прекратился. Второй не стал отвечать, только кивнул головой на внимательно слушающего трактирщика.

— Да знаю-знаю, — махнул рукой первый. Но вырвавшуюся из замкнутого круга цепочку мыслей остановить было уже не так просто. Крысеныш замер под стрехой, вслушиваясь.

«Изот совсем из ума выжил, если верит россказням старика Смурого. Сам известный пьяница, поверил пьянчужке». Слушать дальше было не интересно, зато можно было увидеть. Человек досадовал так потому, что сам участвовал в утренней облаве на трактир и до сих пор ещё не имел возможности толком выспаться.

Трактир был непривычно полон. Наваливаясь на столы, завсегдатаи слушали, как взахлёб, заливая за воротник одну за другой кружки с кислым вином, врал Смурый:

— …Пена на губах, а глаза белые, бешеные, и шрам змеится-змеится, сочится сукровицей… — хозяин подлил ещё вина в кружку, — …спасибочки… и прямо на глазах затягивается!

— Точно тот парень, что вчера утром постой спрашивал? — уточнил трактирщик.

— Он, сука, он! Посохом своим пырнул меня в грудь, под ключицу прямо!

— Чернокнижник, — процедил сквозь зубы, точно сплюнул, трактирщик, — или лазутчик из Белгра. Ихние адепты любого колдуна за пояс заткнут. Не зря я его на порог не пустил…

Изот хлопнул по плечу тихо, кивнул головой — пойдём, мол, — и сам встал в полный рост, гаркнул:

— Именем короля!

Тут-то младший сержант тайной полиции и понял, что день у него не задался. Он едва успел дёрнуть королевского советника за полу короткого чёрного камзола, — нож просвистел у того над головой. Воровской притон бросился врассыпную. Тут же послышался шум борьбы и крики от чёрного хода, из кухни, с парадного. Изот ощерился зло, сбросил руку, снова встал и вышел в центр трактира, где всё так же, не тронувшись с места, за столом сидели пьяненький, шало вращающий глазами Смурый да поднявший раскрытые ладони хозяин. Остальных тащили уже сюда же. Обычный, хорошо знакомый сброд. Кто-то выглядел обеспокоенным, но многие улыбались, кивали сержанту, — а некоторые, те, что нередко, замаливая собственные мелкие грешки, наушничали на товарищей, удивлённо вскидывали брови.

Шуганув хозяина, сержант снял и расстелил на лавке собственный камзол. Изот сел прямо перед Смурым. Хозяин засуетился, широким рукавом смахнул со стола крошки, побежал было за стойку, но был остановлен солдатом. Капитан городской стражи взмахом руки позволил трактирщику вынуть запылённую бутыль дорогого вина да пару не вполне чистых кружек, присел рядом с Изотом и начал допрос:

— Здорово, Смурый!

Топи не понравилось то, что она увидела дальше. Люди, пришедшие в трактир, искали Никиту. Это было очевидно из вопросов, которые задавал капитан. Единственное, что радовало: судя по всему, они принимали за Никиту её, вернее, Сета. Это было вовсе, вовсе не плохо.

Краем сознания Топь наблюдала за тем, что творилось в комнате. Сет и мальчишка, кажется, сошлись. Во всяком случае, бывший атаман не только покормил беспризорника, но уже и прикидывал, как бы его вымыть и приодеть. По-видимому, Крысеныш проникся искренним доверием к незнакомцу, проснувшемуся вдруг в теле его учителя. Усмехнувшись, Топь оставила их друг другу. Быстро нашла Смурого в казематах тайной канцелярии дворца. Тут же, рядом, его допрашивал тот самый капитан городской стражи. У Смурого нестерпимо болел затылок, он хотел опохмелиться и на вопросы отвечал сбивчиво, путаясь в собственных показаниях. Топь скользнула было мимо, да задержалась в последний момент. То, что она увидела, поразило её до глубины души. Капитан сам не рад был этому допросу: дёргался, хлопал раскрытой ладонью по столешнице, орал на закованного в кандалы воришку. У него и так было достаточно дел — дел, связанных с готовящимся в столице переворотом. Мысли его занимал парнишка, которого полковой товарищ Вадимир прочил в наследники престола. В форме дворцовой гвардии, стройный, темноволосый, голубоглазый, с правильными чертами лица, он действительно напоминал покойного короля Августа в лучшие его годы. Сумеет ли Вадимир натаскать его так, чтобы весь остаток жизни тот прочно просидел на троне?

Ошеломлённая, Топь одним взглядом окинула, нашла в большом городе всех заговорщиков. Бурная деятельность, уже развёрнутая ими перед празднествами в честь воцарения Ллерия, перед визитом Белгрского посольства поражала. Топь потёрла руки, разом оценив масштабы готовящейся игры. Всё это было невероятной удачей. И она собиралась помочь заговорщикам в их планах. Единственным, кого Топь не смогла найти, был Калкулюс, хотя гном, бесспорно, не покидал стен дворца. Это не удивило её. Близкие родичи, гномы, как и домовые, обладали странной невосприимчивостью к ментальным щупальцам Топи.

Никита был тут же, в казармах. Она увидела его, но не решилась коснуться — теперь она не могла бы сказать наверняка, какими способностями обладает Ключ помимо умения отпирать замки. К тому же во всём происходящем она явственно ощущала влияние Пути.

Она быстро переключила внимание на внутренние покои: выяснить, не подозревает ли кого-нибудь Ллерий, а заодно проверить, что именно знает о Никите Изот. Король и его советник знали о Пути непростительно много. Чёрные, прибывшие в столицу со своими расспросами о чернокнижнике, да депеша Одноглазого с Эдгаровой топи… В минуту замешательства, когда Топь увидела вдруг принадлежавшее когда-то ей тело распростёртым на обычной, не самой высокой точности карте под ладонями короля, считавшего эту землю своей, — будто взглянула на себя со стороны, воочию оценила былую мощь и величие, — Сет, уже некоторое время следивший за ходом её мыслей, выругался.

— Предатель. Следовало сразу убить Одноглазого.

— Я сама могла бы убить его… — ответила Топь, всё ещё ощущая внезапную горечь во рту.

Слабость в ногах заставила опуститься на койку. Там, свернувшись калачиком под одеялом, уже спал Крысеныш.

— Ты так и будешь называть его? — спросил Сет.

— Что? — Топь всё никак не могла отойти от шока.

— Ну, я думал дать ему имя. — Сет деликатно не замечал её состояния.

— Делай, что хочешь, — разозлилась Топь.

Встряхнувшись, она вернулась к королю и его советнику. Эти двое действительно не знали толком, за кем охотятся. Они искали Чернокнижника и потому так легко обманулись. Однако и это было ещё не всё. Какая-то ведьма — дорогая штучка из богатого пригорода — навела их на «Топор и удавку». «Да она не без способностей», — подумала Топь, скоро пролистывая все воспоминания короля, связанные с ней. Пара личных и государственных тайн, всплывших при этом, не заинтересовали её и на миг.

Спеша завершить расследование, она прыжком переместилась в пригород. Отыскала ведьму среди всех его жителей и коснулась осторожно, боясь спугнуть, обнаружить себя.

Ментальный удар, поразивший Топь, был невероятен по силе. Ученик подскочил на постели, а Сет выругался, когда Топь вдруг «упала без чувств».

Волна прокатилась по городу.

Ведьма застонала на своём ложе, и серебряные цепи тихонько зазвенели. Ящерка сбежала на грудь, замерла, глядя на изгиб шеи, синюю пульсирующую жилку. Юродивый выкатился из-под лавки, цепким взглядом уставился в стену таверны. Птичка, спавшая на жёрдочке у камина, нахохлилась. Бодрствовавший над картами генерал Марк метнулся к стрельчатому окну бойницы, зашарил глазами по цеховым кварталам. С пером в руке замер горбун Зор, склонил, прислушиваясь, голову. Ворон хлопнул чёрными крыльями, заложил вираж по комнате, спланировал на подоконник, заходил, стуча клювом в стекло. Проснулся чутко дремавший волк, поднял жёлтый взгляд на испуганно вскочившую на постели девочку.

Я вздрогнул, когда мирно спавший на столе кот вдруг метнулся стрелой вниз, заурчал, затёрся о ноги начавшей заваливаться на бок старухи.

Девушка ойкнула, схватилась за сердце.

Анатоль, кинувшийся было к бабке, заметался между ними, и я пришёл к нему на помощь, подхватил падавшее тело. Тщедушная старуха оказалась на удивление тяжёлой — я с трудом усадил её обратно на лавку, прислонил к стене. Кот запрыгнул ей на колени, уткнулся лапами в грудь, начал тыкаться под подбородок.

— Брысь, — нерешительно шепнул я, но старческие пальцы шевельнулись, а тут и Рол подоспел, сунул под длинный заострённый нос резко пахнущую склянку.

— Матушка, матушка, — послышался из-за спины слабый девичий голос, и я поспешил сесть на место.

Девушка, сама поддерживаемая под локоток Анатолем, схватила мосластые пальцы, кобра с шеи старухи, шелестя молочно-белой чешуёй, спустилась по руке, обвила сухое запястье. Меня передёрнуло. А старуха задышала ровней, закрутила слепой головой, уворачиваясь от склянки.

— Давление, — сказал я, и все посмотрели на меня удивлённо.

— Давление? — переспросил Рол, закупоривая хрустальный фиал.

— К перемене погоды, — пояснил я, широким жестом обводя девушку и её мать.

— А… К-хм! — Пряча склянку в пояс, Рол собрался с мыслями, продолжил, обращаясь скорее ко мне. — Так вот… Прежде всего сведи ты меня с этим гномом. Сам посмотреть хочу. Восемьсот лет никто про них и слыхом не слыхивал, а тут — в столице, во дворце, да ещё и комендант… Кто такой, откуда взялся?

— Сведу, конечно. Но меня, Рол, сейчас больше ведьма интересует. Вот кто наверняка знает, как вернуть меня обратно, — я навалился на стол, и Рол склонился навстречу, — ей-богу Рол, её дом переполнен, просто переполнен вещами из моего, из старого мира!

— Ве-е-едьмы, — Рол поморщился, — гадалки, ворожеи, чревовещательницы… Мошенницы! Никогда ещё не встречал человека, действительно наделённого даром. Не в этом ваша сила.

Домовой явно не был настроен на встречу с ворожеёй, а может, дулся на то, что помощи я искал теперь вовсе не у него.

— Анатоль! — я не мог скрыть досады в голосе.

— А? — Он всё ещё был занят девушкой, поил её разбавленным красным вином из треснутой глиняной кружки, хотя бледный румянец уже вернулся на иссиня-белую кожу.

— Анатоль, будь другом, сходи к ведьме. Тут и шагу не ступить из казармы, а мне нужна её помощь. Бьюсь об заклад, она знает другой проход, и проход этот расположен где-то рядом. Я б просто ушёл… Да.

Шевельнулось что-то протестующе. Поднялось волной и схлынуло. Я замолчал, внезапно и глубоко задумавшись.

— Схожу. Сегодня ж. Новые связи. Знать. Сам король, — отрывисто отвечал Анатоль, но я едва ли слышал его.

Стало вдруг до смерти жаль Рокти. «Присмотри за сестрой», — просил Лист. А я не знаю даже, где она. Зато знаю наверняка — взбалмошная девчонка ни за что не вернётся домой. Одна. Без пленного ренегата в поводу. Без нечаянно приобретённого мужа.

— Глупышка, — прошептал я неслышно.

— Божественно красива, — продолжал бормотать Анатоль.

— И я пойду! — встрепенулась вдруг девушка. — Можно? — Тоненькие бледные пальчики робко коснулись такой же бледной руки Анатоля.

Я встряхнулся и поднял голову, посмотрел на них пристально. Анатоль улыбнулся, обнажив крупные, чуть выдающиеся вперёд зубы, склонился, задевая рыжими локонами девичье плечо. Девушка ответила ему чуть изогнутыми уголками губ.

— Болтают, будто у ведьмы самый красивый садик в пригороде и необыкновенный дом, — щебетала Нинель.

— О, да! Шикарно! Я покажу!

Я усмехнулся. Покачал головой. Вдовушка-графиня могла распрощаться со своей страстью. Но как бы мило ни ворковала эта парочка, я поставил для себя первым делом потолковать с Анатолем. Конечно, не всякий позарится на девицу с кровавым, как у вампира, взглядом. Вряд ли у неё было много поклонников — и тем больнее будет её разочарование, если этот покоритель женских сердец найдёт себе очередное увлечение. В голову вдруг пришла новая мысль.

— Решено. — Хлопнув по коленям, я встал. Поднялся и Анатоль. Рол задрал голову, почуяв неладное. — Вы уж вдвоём договаривайтесь, но, Анатоль… — Шагнув, я обнял его за плечи, увлёк по направлению к потрескивавшему камину. — Мне нужно, чтоб ты сам, понимаешь, — я снизил голос на пару тонов, — сам, один на один поговорил с ведьмой.

Он вскинул удивлённый взгляд. Я вздохнул.

— С твоим подходом к женщинам… — и замолчал, как мог многозначительно. Веснушчатая физиономия расплылась в улыбке от уха до уха.

— О, да! — Он хлопнул меня по плечу и, гоготнув, поспешил к выходу из казарменной трапезной, где мы и устроили мой маленький тайный совет заговорщиков.

Я скорчил кислую рожу ему в спину. Девушка шла к выходу, поддерживая под руки едва плетущуюся старуху. Анатоль поспешил подхватить локоток девушки. Рол, проходя мимо, преядовито заметил:

— К вашему сведению, молодой человек, у меня великолепный слух!

— Кто бы сомневался, — пробормотал я, глядя вслед маленькому зануде.

Веры в мою команду было чуть, но ведь это были единственные мои союзники. Верные друзья — эта мысль рассеяла половину сомнений. Искренняя дружба была как раз тем, чего мне сейчас катастрофически не хватало. Как ни повернулись бы дела, а я уже был благодарен своему маленькому тайному союзу, призванному спасти меня от больших политических интриг. Я улыбнулся и побежал во двор, где уже наверняка начиналось утреннее построение.

Глава 15

Ведьма проснулась с жуткой головной болью. Да и сердце непривычно саднило.

Поднялась на ложе — тихонько закачались серебряные цепи, всё закружилось, и она упала обратно на подушки. Прикрыла глаза, чтоб не видеть медленно вращающегося балдахина, сглотнула.

Ей снился кошмар. Обжигающее прикосновение. Чуждое. Омерзительное. Нечеловеческое.

Нет!

Озарение было столь внезапным, что она снова вскочила. Преодолевая головокружение, поднялась на подгибающихся ногах, опёрлась было на покачивающуюся постель, да тошнота подкатила к горлу, и ведьма упала на каменный пол.

Она приняла на себя удар. Сработала защита, поставленная Тринадцатью, — боль растеклась по кольцу, отозвавшись в каждом, заполонив собой город, и каждый теперь был предупреждён, всякий — встревожен. Но лишь её разум был осквернён чужим прикосновением, и лишь она могла бы узнать тварь.

Тварь.

Дрожь прошла по плечам, мелко застучали зубы. Ведьма подняла взгляд — ажурный мост над бассейном раскачивался, как маятник. Она опёрлась на руки и поползла по холодным мраморным плитам к краю возвышения, упала в голубую, подсвеченную изнутри воду.

Ледяная волна оборвала дрожь, вынула иголочку, всаженную глубоко в мозг. Ноги подогнулись, ведьма осела, нырнула с головой, но глоток ломящей зубы воды окончательно привёл её в чувство. Она, наконец, встала твёрдо на ноги. Убирая с лица чёрные мокрые пряди, по пояс в воде побрела к берегу. Длинная ночная рубашка сверху — липла к телу, снизу — пузырём колыхалась по поверхности. Ведьму начала бить крупная дрожь.

Выбраться на берег стоило труда — руки скользили. Наконец, прыгнув и навалившись животом, ведьма перекинула через край сначала одну, потом другую ногу. Откатилась, перевернувшись на спину.

Она вдруг увидела себя со стороны — распластанной на полу, с ночной рубашкой, перекрученной у талии, с расползшимися, как змеи, волосами, с алой ящеркой, мечущейся по алебастровой коже в попытках согреть беспомощную, замерзающую хозяйку.

Застонав, она совершила последнее усилие, поймала саламандру, сжала в кулаке, чувствуя, как волной поднимается вверх по руке тепло огненного тельца. Кожа ощущала сухие прикосновения тыкающейся в пальцы головки, длинный хвост обвил ладонь снаружи. Отступал озноб, кровь побежала быстрей, порозовела кожа.

Ведьма встала, почувствовав, наконец, силу в ногах. Потускневшая ящерка нырнула в начавшие подсыхать волосы.

Тот, чужой, коснувшийся её разума, был сейчас в городе, совсем близко, в черте цеховых кварталов, и наверняка ему было много, много хуже, чем ей. Усмешка искривила губы.

Дверь распахнулась, хлопнув о стену. Посыпалась мелкая пыль побелки. На пороге стояла Рокти — в перевязях метательных ножей поверх короткой туники, с обнажённым клинком, босая.

Они смерили друг друга взглядом.

— Это и есть то, зачем вы меня нанимали, госпожа? — круглые глаза щурились, шаря по углам, зелёный взгляд потемнел. — Уж не знаю, смогу ли я чем вам помочь. — Она развернулась, босые пятки прошлёпали вдоль по коридору и обратно. — Здесь не было никого, кому я могла бы помешать. А сухое бельё вам подаст и горничная.

В протянутой руке покачивался снятый с вешалки в прихожей плащ.

— Благодарю. — Ведьма повернулась, позволяя накинуть плащ на плечи. Затянула один шнурок, дёрнула другой и, сделав шаг, переступила через упавшую на пол рубашку. — Одевайся. Мы едем во дворец. Верхом, немедленно. Надеюсь, ты не продала ещё своих лошадей.

Когда ведьма обернулась, Рокти уже и след простыл. Наина кивнула, в очередной раз подтверждая, да, девочка не ошибается. Практически никогда. Дети умеют видеть.

Она обогнула бассейн, скрылась на минуту за драпировками и вышла уже одетая для верховой езды — скромно и просто на этот раз, в чёрный мужской костюм свободного кроя, всё с тем же плащом на плечах.

Выбежав во двор, нашла там Рокти, седлающую Вороного. Положив ладонь на седло, ведьма кивнула на кобылку Рокти, нетерпеливо дожидающуюся своей очереди. Принялась сама затягивать подпругу. Времени не было. И ещё через пару минут, легко перемахнув крошечный заборчик, понеслись вдоль по улице две тёмные, едва различимые в сером мороке занимающегося утра всадницы.

Прячась в глубокой тени, отбрасываемой стенами домов, Сет уходил всё дальше и дальше от постоялого двора, придерживая ладонью пояс с разломленным двумя мечами посохом. Ни огонька не мерцало в окнах, улицы были пусты так, как бывает только в последние часы перед рассветом, но город уже не спал. Внезапно разбуженный — прислушивался чутко из-за закрытых ставен.

Волна прошла по городу, и Сет чувствовал это по дрожанию натянутых Топью нитей. Голова раскалывалась от попыток удержать их все, но он только крепче стискивал зубы да прибавлял и прибавлял шагу, опасаясь, впрочем, сорваться на бег. Рядом, за ставнями, и мимо-мимо-мимо: бессонный взгляд, уставившийся в непроглядную темень комнаты, ноющая боль в сердце и кот, жадно лакающий пролитую в спешке валериану, робкий плач младенца, слишком испуганного, чтоб зареветь в голос.

Крючок, крючок, ещё крючок — превозмогая головную боль, он продолжал накидывать петли, плетя разрастающуюся паутину. Не в силах уже удивляться — они тоже чувствуют это. Казалось — каждый в городе знает теперь, где он, кто он. Но причиняющая боль сеть убеждала — не знают, не догадываются, лишь служат щитом кому-то. Третьему. И липкий страх комком подкатывал к горлу.

«Здесь!» — Сет запнулся. Огляделся по сторонам, но Крысеныш молчал, видно, считая указания достаточными.

Под ногами пискнуло. Крысиный хвост шмыгнул от водостока в зарешечённое подвальное окно каменного дома, глаза-бусины сверкнули из тёмного провала.

Сет заглянул за угол — тихо, будто приколоченная гвоздями, висела над входом огромная жестяная шкура освежёванного вепря. Мелко семеня, обогнул здание, и с другой стороны обнаружил чёрный ход, загромождённый пустыми телегами и ящиками. Конечно же, запертый.

Пока руки возились с замком, уши ловили каждый шорох. Сет спиной видел улицу и чуял, что улица тоже видит его — как назло, это был светлый переулок. И потому, когда вдалеке раздался цокот копыт по мощённой камнем мостовой ремесленных кварталов, Сет прыгнул через борт ближайшей телеги, закрылся промасленной, тошнотворно воняющей ветошью.

Всадники промчались мимо. Двое. Две петли в ажурное кружево. Стоило накинуть петельку на крючок.

Сет не стал делать этого.

Прошибаемый холодным потом, вылез из повозки, унял дрожь в руках и отпер замок — очень быстро и очень тихо. Притворённая за спиной дверь отрезала ощущение преследовавшего по пятам врага. Тьма загромождённого подвала накрыла Сета, спрятала от посторонних глаз. Боясь вздохнуть, он спустился по каменной лестнице — крыса метнулась из-под ног и побежала вперёд проводником.

Он почувствовал вдруг острый, режущий голод, но заставил себя не обращать внимания на терзающие спазмы в желудке. В кожевенной мастерской нечем было поживиться. Подвал был переполнен удушающими запахами сыромятных кож. Чуть скошенный пол подсказал верную дорогу, и Сет прибавил шагу, обогнал крысу и скоро первым был у забранного решёткой стока. Так же быстро и аккуратно снял замок, вытянул прут, поднял решётку и нырнул в открывшееся отверстие.

Пришлось зависнуть на руках — дыра открывалась прямо в потолок комнаты ещё большей, чем та, что он только что покинул. Едва удерживаясь на скользких краях, дёрнул решётку к стоку, с трудом водрузил на место прут и, защёлкнув замок, разжал пальцы. Крыса осталась далеко наверху, а он, пролетев сколько-то под землёй, с шумом упал в сточные воды, мысленно вознося молитвы богу за дождливое лето и полноводную реку.

Вонючая вода захлестнула с головой, потянула мягко в воронку, пробуравленную его телом. Сет заработал ногами, и скоро светловолосая макушка вынырнула на поверхность. Оглядевшись и ничего не увидев в непроглядной тьме, он поплыл по течению, круто забирая в сторону, пока не почувствовал по правую руку стену, уходящую куда-то неразличимо вверх. Но пришлось ещё долго дрейфовать вдоль высокой стены, по ленивому течению вместе с мелким мусором и отбросами, пока колени не стукнулись о внезапно вынырнувшие из мрака ступени. Оскальзываясь, он на четвереньках миновал несколько, вышел на сухой камень, но и тогда ему пришлось подняться ещё немного, чтобы выбраться на широкий окаем подземного русла.

Сток простирался под городом во всех направлениях — ветер гулял в туннелях. Своды терялись во тьме и угадывались лишь по редким рассеянным кругам света, слабо сочащегося из таких же сливных люков, каким воспользовался Сет. Впереди ничего не было видно на расстояние вытянутой руки. Сет замер в нерешительности.

«Дай мне», — прозвучало требовательно, и Сет вздрогнул. Но это была не Топь. Крысеныш, прятавшийся в густой кроне вяза, раскинувшего свои ветви над постоялым двором, так спешно покинутым Сетом, нетерпеливо теребил: «Дай мне, дай мне, мне!» И Сет повиновался, отступил привычно — в те глубины сознания, которые показала ему Топь.

За пару кварталов к западу и на сотню локтей выше замер, вцепившись в ветви, маленький оборвыш. Человек, стоявший, чуть вытянув руки вперёд, на мгновенье обмяк. Затем фигура его неловко распрямилась. Он снова вытянул руки, теперь уже рассматривая их, поднёс ладони к лицу. Несколько шагов по каменному полу дались ему с трудом. Он норовил пригнуться, помочь себе, касаясь пальцами пола, но мешал высокий рост.

Сет вернулся назад — всего на полшага, достаточно, чтоб подтолкнуть малыша, показать, как правильно. «Малыш», — определённо, это имя нравилось ему больше, чем «Крысеныш», но Сет не оставил мысли выбрать зверьку нормальное, человеческое имя, да и тому не глянулось новое прозвище. И пока высокий белокурый человек бежал по коридору, всё больше распрямляясь с каждым шагом, что-то третье — не мужчина и не ребёнок, рылось в общей памяти, перебирая и одно за другим отбрасывая не понравившиеся имена.

Тем временем мальчик, сидевший в ветвях дерева, вдруг крепче сжал пальцы. Остекленевший на минуту взгляд сфокусировался, заметался меж фигурами крадущихся по двору людей. Входя в приоткрытые ворота, они спешили скрыться в тени лестниц и галерей, ласточкиными гнёздами прилепившихся к стенам. В проёме ворот, сжимая плечо перепуганного сторожа, стоял высокий и широкоплечий. Когда последний проник внутрь, тот вытолкнул старика наружу и опустил засов. Как муравьи, рассыпались по лестницам чёрные тени: бесшумно распахивались двери, неслышно крались непрошеные гости, и постояльцы молча выволакивались во двор, где ходил уже раздражённо перед нестройной шеренгой воин — генерал Марк.

Как ни крепок сон в предрассветные часы, постоялый двор не спал.

Гвардейцы врывались в комнаты, и взгляд натыкался на настороженный взгляд. Всё громче становился шелест ног по лестницам, но никто не кричал, не пытался бежать, и человек посреди двора зло выругался, хлопнул зажатыми в кулаке перчатками по бедру.

— Всем выйти во двор! — прокричал он, и прозвучало это командой, отданной на плацу.

Постоялый двор ждал приказа: молча выходили на галереи, щурились на высокого и широкоплечего, так же молча спускались по лестницам. Королевские гвардейцы нервно обнажали клинки, конвоируя вниз безоружных ремесленников.

Воин чертыхнулся.

— Отставить! — крикнул он. — В комнатах, он должен быть там, — и добавил чуть тише: — Он не смог бы так быстро оправиться.

Сталь вернулась в ножны, но, обежав весь двор, от подвала до чердака, солдаты приволокли лишь до смерти перепуганного хозяина.

— Кто? — Воин сграбастал его за воротник, мучительно, до сведённых судорогой скул, пытаясь сформулировать вопрос: — …Кто попросился к тебе на постой сегодня?

Хозяин мелко закивал, побежал по двору, выдёргивая из толпы одного, другого, и Марк подходил, вглядывался в лица, заранее зная — его нет здесь.

«Ушёл! Ушёл! Немыслимо». Тоска сжала и без того саднящее сердце. Он отвернулся, окинул взглядом начавшее алеть небо. Прямо на него, с ветки нависшего над двором вяза, во все глаза глядел маленький грязный оборвыш — сидел по-птичьи на одной ветке, держался руками за другую и таращился, распахнув огромные синие глаза.

— Свободны! — Воин махнул перчаткой. Заложив руки за спину, прошёл несколько шагов под дерево.

Мальчишка в один прыжок спустился на пару ветвей вниз.

«Неужели он, — думал Марк, разглядывая немигающий синий взгляд. — Не может быть. Этого просто не может быть». Но в глазах мальчишки не было ни страха, ни следа удара, нанесённого защитным кольцом Тринадцати. Воин вздохнул с облегчением — просто дичок с большими способностями. Самоучка… как Эдель.

Он вспомнил день, когда нашёл её. Тогда она едва доставала ему до колена и была необыкновенно сильна. «Первое звено. Она до сих пор сильнее всех в круге, — напомнил он себе, — несмотря на то что её спутник — оборотень».

Солдаты толпились за спиной… равно как и постояльцы двора — все смотрели на него и ребёнка. Это подтолкнуло Марка. Он сделал ещё пару шагов, и мальчишка спрыгнул ещё на пару ветвей вниз.

— Нельзя оставлять тебя здесь, — пробормотал Марк, протягивая руки, и ребёнок протянул свои навстречу, позволил снять себя с дерева, поставить рядом.

Оборвыш стоял странно — в полуприседе, опустив одно плечо, уперев взгляд в землю. Марк и сам присел, чтобы видеть его глаза. Мальчик был так мал ростом, что воин не смог бы наверняка сказать, сколько же ему лет.

— Как тебя зовут, малыш?

— Это Крысеныш. Базарный воришка. — Солдат обращался не по форме, но генерал не стал пенять ему на это. — Он дикий. Не умеет разговаривать.

Мальчишка вскинул голову. В глазах его на минуту мелькнула серо-стальная ярость, и солдат отшатнулся.

— Р-р-р-ато! — прорычал он. — Рато, — повторил, глядя на генерала спокойными синими глазами.

— Рато, — кивнул Марк, принимая имя. В глубине лохмотьев что-то пискнуло, и из-за пазухи вынырнула и тут же спряталась остроносая морда крупной чёрной крысы. — Возвращаемся! — Он поднялся, потрепав мальчишку по шевелюре.

— Рато, — сказал мальчик, вынимая толстого, лоснящегося ухоженной шкуркой зверька. — Рато! — повторил он, гладя подрагивающий нос, и захохотал, обнажая крупные белые зубы, протягивая крысу Марку.

— Рато, — улыбнулся Марк и пощекотал крысу пальцем.

— Рато так Рато, — пожал плечами человек, на всё время этого странного диалога замерший посреди аспидно-тёмного туннеля глубоко под городом. Он подался назад, уступая место своему проводнику, синий взгляд скользнул по стенам, шевельнулись ноздри крючковатого носа, и Сет побежал дальше.

Мне снова не повезло стоять в карауле с Аланом.

После утренней поверки на плацу капрал раздал поручения одним, а всех остальных выстроил в две шеренги, прошёлся, подгоняя по росту друг к другу, и я попал в пару с ещё не знакомым мне гвардейцем. Настроения узнавать его имя не было — я же не собирался задерживаться здесь надолго. И потому до правого крыла дворца мы бежали молча, а потом так же молча маршировали по пустым полутёмным коридорам, сменяя ночную вахту у каждой двери в покои. До нашей двойки было ещё далеко, когда мы подошли к двустворчатой двери в кабинет главнокомандующего, но капрал, отправив караул в хвост колонны, остановил следующую по очереди пару и прошёл к нам.

Смотрел так долго и пристально, что на меня начал коситься не только напарник, — я лопатками ощутил весь хвост колонны, буравящий взглядами мою спину. Волосы под шлемом взмокли, зачесался лоб, но я не смел шевельнуться, тупо глядя перед собой.

Капрал вздохнул, кивнул, разворачиваясь, на дверь и увёл колонну раньше, чем мы успели встать на караул.

Дверь в покои была закрыта, ночная смена доложила, что главнокомандующий покинул кабинет за несколько часов до рассвета, но скучать я не собирался. Я весь вспотел под молчаливым, пристальным взглядом напарника. «Нет. Не стану говорить с ним. Тем более что это — не по уставу». Я стиснул зубы. «Боже! Теперь они точно поверят, что я — наследник! Так и решат: принят в гвардию самим генералиссимусом, капитан с ним разговоры разговаривает, и капралы — вон как обхаживают. Да у них даже сомнения не возникнет».

Кажется, мои зубы скрипнули, потому что гвардеец вдруг вздрогнул и выпрямился, поднял чуть склонённый в мою сторону подбородок. Я тоже инстинктивно вскинулся и едва не замычал с досады: «Во-я-ака. Прочь! Прочь отсюда, как можно скорей!» И тут я услышал, как кто-то бежит по коридору, и снова вытянулся — теперь уже по-настоящему.

Бежавший очень спешил, каблуки так и цокали по каменным плитам. Признаться, я ещё ни разу не видел, чтобы кто-нибудь бегал в дворцовых стенах, и потому всё с большим любопытством глядел на поворот, из-за которого вот-вот должен был появиться спешивший. Каково же было моё удивление, когда прямо на нас из-за угла выскочила и едва успела затормозить ведьма.

Неуложенные волосы кольцами разметались по плечам, ни тени макияжа на лице и простой, даже скромный наряд под длинным плащом. Глаза у меня полезли на лоб, а мой напарник просто вытаращился на неё — она ведь была дьявольски красива.

Как будто собираясь с духом, она тряхнула головой, забрасывая за спину чёрные локоны. Твёрдым неспешным шагом подошла и один раз громко и требовательно стукнула в дверь.

— А его нет. — Я прикрыл глаза, радуясь, что не из моих уст раздаётся это робкое, мальчишеское, вовсе не уставное блекотание. — Отбыл. За пару часов до рассвета.

— Куда? — Ведьма нежно сграбастала его за воротник. Прошептала почти в ухо: — Ку-уда-а?

— Не могу знать, а если б и знал… — Он сглотнул, пытаясь избавиться от сиплого шёпота, но не от ведьминской хватки. Так и гаркнул ей прямо в ухо: — Посторонним говорить не велено!

Поморщившись, она разжала пальцы. Оглянулась на меня, смерив таким взглядом, будто я был источником всех её бед, развернулась и пошла, стройной ножкой чеканя каждый шаг, прочь.

«Узнала или нет?» — гадал я, борясь с желанием сорваться с места, кинуться вслед, прямо здесь попросить: «Отправь ты меня домой, Христа ради! Ведьма!»

Она шла по коридору прочь, надеясь перехватить генерала Марка у входа, надеясь, что враг схвачен, страстно желая увидеть того, чьё прикосновение приносило такую боль. Новая сила вступила в борьбу за Ключ, отпирающий все двери. Сила, по сравнению с которой и сам он — жалкий, беспомощный, растерянный — не казался уже столь важным.

— Скорей бы вернулся Марк, — прошептала она, стискивая кулаки. — Скорей бы!

Воин — Тринадцатый, замок в цепи, её любовник — не знал. Не знал никто из Тринадцати, и лишь она одна знала доподлинно, с какой страшной угрозой столкнулся союз. Тварь. Древняя тварь вне зла и добра, вне человеческих абстракций, гонимая одним страхом смерти и потому опасная, как дикий зверь, загнанный в ловушку. Мысль о ней пугала настолько, что ведьма замерла посреди коридора, пялясь незряче в щербатый стык плит пола, сжимая и разжимая кулаки, повторяя: «Убить! Убить! Уничтожить!»

— Кого убить, дорогая? — Изот подкрался так тихо, что ведьма вздрогнула. — Кого уничтожить? — Пальцы коснулись плеча.

— Занимайся своими делами, холуй! — Она ударила по руке, отбросив. Развернулась, упёршись кулаками в бока. — Как там облава на «Топор и удавку»? Нашли кого?

Бутылочного стекла взгляд потемнел, из желтовато-зелёного став почти карим.

— Я всегда знал, что не нравлюсь вам, милочка… Жаль, — он смерил её откровенным взглядом, и она поспешила запахнуть плащ, скрестив руки на груди, — потому что я всегда считал вас весьма привлекательной особой. А теперь ещё, оказывается, — он отступил на шаг и снова оглядел с ног до головы, будто какую диковинку в торговых рядах, — и небесталанной… Нашли!

— Нашли? — Она растерялась. Едва сдержала себя, чтоб не оглянуться назад по коридору, туда, где остался стоять на карауле отпирающий все двери Ключ.

— Да, нашли. Почему вас это так удивляет? По вашему же указанию и нашли, дорогая. — Он таки взял её под руку, и теперь она не сопротивлялась, повёл вбок и вниз, к подвалам. — Признаться, я никогда не верил в ваши так называемые силы, но результат меня впечатлил. Так уж и быть, вы можете не любить меня, но умоляю, дорогая, забудьте о королевских подачках, станьте агентом моей тайной канцелярии, и я щедро вознагражу вас.

Она отшатнулась, но он только крепче сжал её локоть.

— Тише, тише, милочка. Я ведь не настаиваю.

— Тогда куда вы меня тянете? — Она ногтями царапнула впившиеся в локоть пальцы, и он, наконец, отпустил. Поднял, защищаясь, руки.

— Полно вам, дорогая! Как вы сегодня злы! — Он погрозил ей пальцем, и ведьма с трудом подавила желание сломать этот палец. — Я только и хочу, чтобы вы поговорили со свидетелем. С некоторых пор я очень, очень верю в ваши исключительные способности.

Он развернулся и начал спускаться вниз по лестнице в подвалы.

«Или, скорее, в тайные казематы своей тайной канцелярии», — подумала ведьма, оглянулась назад и поспешила за ним. Изот ухмыльнулся, услышав цоканье каблучков за спиной.

— Любопытство кошку сгубило, — промурлыкал он под нос, и ведьма зашипела в ответ.

Идти пришлось далеко — тёсаный камень сменился диким, а своды опустились так, что едва не скребли макушку. И ведьма корила себя за уступку, ведь Марк мог вернуться в любую минуту, но выбор уже был сделан, и она ускоряла шаг, наступая Изоту на пятки, заставляя и того поторапливаться.

Он остановился как раз, когда она начала терять терпение.

— Сюда, — пригласил он, распахивая дверь, и ведьма вошла в крошечную камору, в углу которой за массивным столом сидел капитан городской милиции, а у стены на лавке, опершись о стену, полулежал серый, ничем не примечательный человек в мышиного цвета трико. Лицо его осунулось, чётче обозначились старческие морщины, а круги под глазами выдавали бессонно проведённую ночь. И, может быть, даже не одну. Рукой он придерживал, должно быть, раненое плечо. Как раз в этом месте по серой блузе расплылось тёмное пятно запёкшейся крови.

При звуке открывшейся двери капитан отложил стило, а человек приоткрыл глаза.

— Как? — спросил Изот, входя. Ведьма отступила, присела на скамейку у противоположной стены.

— Всё так же. — Капитан потёр переносицу, и стало видно, что измучен он ничуть не меньше и так же мало спал. — Из таверны тоже никаких вестей. Глухо.

— Так. — Изот подпирал спиной дверь, и не думая проходить, садиться. — Так. Ваше слово, милочка. Всего три вопроса, и можете быть пока свободны. Правду ли говорит этот человек, где тот, кого мы ищем, и, главное — кто он такой?

Ведьма поджала губы. Какое бы полицейское расследование ни затеял Изот, что бы он ни нашёл в таверне, за какой бы ложной целью ни погнался — её это не занимало. Но она не могла просто встать и уйти хотя бы потому, что этот урод стоял в проходе. Она потёрла руки и протянула их вперёд.

Человек на лавке скосил взгляд, но даже не шевельнулся. Ей пришлось самой приподняться. Она взяла одну его руку, отняла от раны вторую. Он слегка поморщился.

— Голова сейчас пройдёт, — сказала она мягко, и редкие белёсые ресницы вздрогнули, взгляд стал чуть более сосредоточенным. — Дайте ему воды.

Изот ухмыльнулся её раздражённому тону, но кивнул капитану, и тот налил из кувшина полную кружку. Ведьма разжала ладони, пока человек пил. Осмотрела рану.

— Почистите и обработайте, ещё чуть-чуть — и начнётся гниение, малый потеряет руку.

— Дело вперёд, — отрезал Изот.

Ведьма пожала плечами. Сев на лавку, вновь протянула раскрытые ладони, и человек вложил в них свои.

— Что ты видел? — спросила она, закрывая глаза.

Человек глубоко вздохнул.

— Добрая госпожа, я третий день толкую господину капитану. Меня все трущобы знают. Как только вошёл этот тип…

Вскрикнув, ведьма вскочила вдруг, выпустив из рук потные пальцы. Глаза её широко распахнулись.

— Это он, — выдохнула она. — Он!

Она метнулась к Изоту, застучала кулаками по его груди. И человек приподнялся от стены, а капитан замер в изумлении, пока ведьма кричала, плача: «Поймайте его! Убейте!» Изот ловил её руки, но она уже осела на пол, обессиленно всхлипывая:

— Он опасен… Я предупреждала — он смертельно опасен…

Солнце успело подняться над городом, грум — почистить их лошадей, Рокти — выпить кружку молока со сдобной булочкой, а ведьма так и не вышла из дворца, хоть и обещала обернуться скоро.

Мальчик, которому она помогла справиться с норовистой кобылкой и который так любезно предложил ей долю своего завтрака, давно убежал по своим делам. Она осталась один на один с починяющим сбрую стариком да парой раскатисто храпящих парней. В окошко было видно, как сменился караул у парадного входа, длинная цепочка солдат проследовала за капралом дальше — в казармы. И просторная дворцовая площадь снова будто вымерла.

Рокти покосилась на старика. Хоть он и подносил уздечку так близко к лицу, что, казалось, вот-вот выколет себе иголкой глаз, она не сомневалась — заметит, если ей вдруг вздумается отлучиться на минуту… или две.

Благовидный предлог представился неожиданно. Парнишка-грум влетел, так хлопнув дверью, что старик вздрогнул и уколол себе палец.

— А, пёсий сын! Ты что ж шумишь, голова реповая?

— Наряд вернулся, дядя Гнат. Коней велят принимать быстро.

— Ну и буди парней, — отвечал старик, озабоченно посасывая палец, — только тихо! Весь дворец спит ишшо. А он ишь разорался.

— Может, я помогу? Сколько мне тут сидеть без толку, — сказала Рокти и встала поскорей у двери, опасаясь, как бы не одёрнул её сварливый старик.

Но тот, перекусывая нить, замычал одобрительно:

— И то хлеб, неча казённые харчи за здорово живёшь трескать. — Добавил, любуясь наново нашитыми каменьями на уздечке. — Хозяйки-то твоей нету всё. Поди, и обедом тебя кормить придётся!

— Тю на вас, дядя Гнат! — обернулся парнишка. — Да нешто вам казённых харчей жалко?

— А тебе не жалко! Как не свои, так и не жалко! Кушайте, гости дорогие, на здоровье…

Старик разошёлся не на шутку, и Рокти, покраснев, выскользнула за дверь.

— Тю на него, — подмигнул выбежавший следом парнишка, и, прыснув, они вдвоём припустили к конюшням.

Спрятанные в многочисленных дворцовых постройках, конюшни разместились ровно на полпути между главными воротами, кухней и казармами, и Рокти запыхалась, добежав до места. Наряд успел уже расседлать разведённых по стойлам лошадей, и внутри было пусто и гулко. Рокти занялась лошадью в крайнем стойле, и, когда через несколько минут подтянулись и другие грумы, ей ничего не стоило улизнуть.

Сперва она пробежала до угла, чтобы никто не успел окликнуть, но, выйдя во дворик перед кухнями, куда из облагаемых налогами деревень и поместий прибывали фургоны с провиантом, перешла на ровный, уверенный шаг человека, имеющего право на прогулки внутри дворцовых стен. Дворик был переполнен ароматами специй, стыки меж плит — забиты плотной пыльцой из смеси жёлтого шафрана и чёрного перца. Проходя мимо спуска в подвалы, Рокти расчихалась так, что ушло напряжение с плеч, и теперь ни у кого не осталось бы сомнений — она своя здесь.

Остановившись на минуту почесать страшно свербящий нос, Рокти размышляла. «Возвращаться к центральному входу — рисковать привлечь внимание старика-грума. Да и мимо охраны не пройдёшь. Идти к казармам — так там полно гвардейцев». Кухни располагались по другой стороне двора, и она, не колеблясь, направилась туда. «Все повара слывут добрыми малыми».

Но, войдя в пышущее паром и жаром помещение, она поняла, что зря беспокоилась. Кухня только что расправилась с завтраком и была уже занята обедом. И Рокти пробежала её на одном дыхании, чтобы не чуять всех этих заманчивых ароматов, а главное, не попасться под ноги снующим поварятам или под нож — поварам. Как ни велико было искушение прихватить что-нибудь с разделочных столов, она не задержалась и на миг по пути к выходу и скоро была уже во внутренних покоях.

Там ей не составило особого труда сориентироваться в пространстве и взять нужное направление к центральному входу, через который во дворец вошла ведьма.

Конечно же, вход охранялся, и пришлось поплутать по коридорам, заходя то с той, то с этой стороны, пока она не уловила наконец след ведьмы, тоненькой, но прочной ниточкой повисший в воздухе. Как волк чует добычу, как брат учит идти по следу, она скорым, но осторожным шагом устремилась вперёд. Он увёл её далеко в сторону, в старую часть дворца, где, по слухам, теперь расположился сам король со свитой. Караулы встречались всё чаще, но она шла, не обращая на них внимания, мимо, и в какой-то момент след разделился. Один шёл дальше, другой — забирал резко влево.

Рокти замерла — след клубился вокруг плотной пеленой — ведьма долго стояла здесь. Рокти переступила с ноги на ногу, ища точное место. Прикрыла глаза, вслушиваясь.

Страх.

Страх, угаром поднимавшийся из ведьминой спальни, разбудил её этим утром — заставил схватить перевязь и бегом спуститься по лестнице. Ведьма вся была пропитана беспричинным внутренним страхом, и чувство это не погасило ни прошедшее время, ни пройденное расстояние.

Злость.

На другого человека. Злость, замешанная на беспокойстве о нём. Тёмное, неясное чувство. Рокти отбросила его, не тратя времени на разгадку.

Раздражение.

На того, кто стоял рядом. На того, кого ведьма не считала опасней назойливой мухи.

— Зря! — сказала Рокти и сделала шаг в сторону, чтобы встать на его место.

Но в мыслях незнакомца не было ничего дурного. Да, дурён, нехорош был он сам. Но так, как бывает нехорош простой обыватель — нехорош по обстоятельствам, хоть и добрый малый во всех отношениях. Он просил ведьму об услуге, и это была именно просьба. Он не желал ей зла.

Рокти резко и шумно выдохнула через нос — голова шла кругом от попыток понять происходящее. Зачем ведьма наняла её в охранники, кого боялась и что за дела могли привести её во дворец до рассвета? У кого здесь могла искать она защиты? Топнув ножкой, охотница устремилась дальше по коридору — она должна была узнать, к кому приходила ведьма.

Но дальше по коридору был караул, и шестым чувством, охотничьим инстинктом, распалённым погоней по следу, Рокти почуяла — это тот караул, который ей нужен. Вернее тот, встречи с которым хотелось бы избежать. Из-за угла едва-едва было слышно ровное дыхание, поскрипывание кожи, шелест ткани.

Опершись о стену, Рокти мучительно соображала, что бы ей соврать, как бы узнать, чьи покои охраняют эти двое. В голову, как назло, ничего не приходило. «Ты лучший следопыт клана, Рокот. Но, чтобы быть членом совета, этого недостаточно». Она едва не заплакала от злости, вспомнив слова старейших. Стукнула стиснутыми кулачками в стену позади себя. «Ну же! Думай! Думай!»

Дверь в покои распахнулась.

Прежде чем первый шаг раздался в коридоре, Рокти уже развернулась, спеша прочь.

«Повезло! — обрадовалась она. — Погляжу, кто пройдёт мимо, а потом выпытаю у мальчишки-грума».

— Постой! — раздалось вдруг сзади, и охотница замерла, как пойманный зверь, мучительно краснея, уверенная в своей погибели. Невероятное усилие понадобилось, чтоб не вздёрнуть испуганно плечи. Она медленно обернулась, внутренне надеясь, что выражение лица её спокойно, а мозги вот-вот родят что-нибудь получше вертящегося на языке «Чего изволите?».

— Тебя-то мне и нужно. — Человек, облачённый в гвардейский мундир, был так встревожен, что не заметил бы и гремучей змеи в её руках. Казалось, он не спал ночь, а может, и пару ночей. От него крепко несло лошадиным потом, а за пояс были заткнуты перчатки для верховой езды. «Был в ночном наряде, — сообразила Рокти. — Да что же у них тут делается?»

— Вороной на конюшнях, и другая кобылка. Это ведь ты приехала с ведьмой?

Рокти кивнула неопределённо, не спеша соглашаться.

Человек положил ладонь ей на плечо. При его росте ему даже не пришлось сгибать руку в локте.

— Пойдём сюда, — потянул он её обратно по коридору. — Впрочем, стой, — передумал тут же. — Не сюда, нет. — Задумался. — Куда же?

— За мной, — ответила Рокти, решив, наконец, что это именно тот, кто ей нужен. — Я знаю, куда она пошла, не найдя вас на месте.

Под удивлённым взглядом незнакомца она сбросила ладонь с плеча и зашагала вперёд, не оглядываясь. После секундной заминки он отправился следом.

Она не задержалась у развилки следа, не сбавила шаг — теперь двое были ей проводниками, едва заметная тропка превратилась в торный путь.

Человек не отставал, но они не ушли далеко.

— Стой! — скоро нагнал он её. — Я понял, куда мы идём. Дальше не стоит…

Она молчала, давая ему возможность продолжать, а он смотрел внимательно, изучающе — до странного жжения в затылке и желания опустить взгляд. Рокти запрокинула и так вздёрнутый подбородок, откидывая за спину каштановые кудряшки.

— Ты ведь Рокти — её телохранительница?

— Да, — ответила она, не удивляясь тому, что он знает.

— Чертовка, никогда не ошибается! — усмехнулся он непонятно, и Рокти на всякий случай нахмурилась.

— Вот что, — он опять положил руку ей на плечо, заставив смотреть прямо в глаза, — бери коней, поезжай домой. Я дам пару солдат. Ты сиди тихо, наблюдай. А они пусть приводят всякого, кто станет искать ведьму. Всякого, слышишь?!

— А здесь? — ей не понравился этот приказной тон.

— Здесь я разберусь сам.

Глава 16

Под тёплыми лучами утреннего солнышка, посреди запруженной в преддверии празднеств мостовой, скорым шагом поспешал по своим делам юродивый. Спрятав руки глубоко в рукава рубища, накинув отрепья на низко опущенную голову, шёл мимо людных площадей, где никто не пожалел бы медяка в его торбу. Лишь проходя через базар, поймал взгляд торговки коврижками, попросил: «Матушка!» — и та кинула ему пирожок из короба.

А базар был переполнен, ломились от добра ряды, не надрывались — лениво лузгали кабашные семечки барышники, справедливо полагая, что уж сегодня-то товар на прилавках не залежится. Не на дни, на недели планировались предстоящие торжества, из всех концов Далиона ожидали гостей, да и из Белгра послы прибыть обещали. Кто уж тогда станет заботиться о припасах? И народ гудел, торгуясь в рядах.

Но слышался в том гуде грозный голос встревоженного улья. Не останавливались поболтать на площадях у прохладных источников добрые соседи, и кумушки не спешили делиться последними сплетнями — спешили по своим делам, притворяясь, будто вовсе не замечают друг друга. А приезжие, только успевшие войти в город, лишь дивились неприветливости его жителей. Таверны полны были гостями, и кабатчики грохали кружки о стол, будто и не рады были такому нашествию.

Краем глаза подмечал это юродивый, покуда, не сбавляя шагу, двигался в портовые доки.

Будто развеянный свежим бризом, не держался морок. Весело кутили в портовых кабаках, весело крутились лебёдки, раздавалось дружное: «Раз! р-р-раз!» — и серебрилась, высыпаясь из корзин, зеркальной чешуёй живая рыба, которую продавали прямо на месте, у причалов.

Юродивый вздохнул — городской воздух был затхл по сравнению с царившим в порту смрадом от гниющих рыбьих кишок и ворвани. Тяжёлый дух бил в ноздри, как хлористая соль — прочищая мозги. Но и порт был против обыкновения пуст. Зоркий глаз подметил бы, что лишь рыбацкие лодки и стояли в доках, и ни один купеческий корабль вот уже пару дней не показывался на горизонте, а те, что были, — ушли, оставив огромные замки на воротах пустых складов. Юродивый миновал их все по пути к старым причалам, где швартовались лишь те, у кого не было денег на оплату портовых пошлин. Либо те, кто, уверенный в своей охране, просто не хотел появляться в порту. Князьки северных островов, слишком гордые, чтоб покориться Белгру, и слишком бедные, чтобы земля их по-настоящему интересовала кого-нибудь, вот уже много лет потихоньку воевали с суровым противником — постоянным голодом, совершая набеги на Белгрскую землю и промышляя контрабандой в Далионе. Но и тех не было в доке. На старых причалах царило настоящее запустение.

Будто попав в заколдованный город, прошёл юродивый по засыпанной сухой чешуёй колее, и змеиный шёпот под ногами заставил вздрогнуть. Он оглянулся — лёгкий ветерок колыхал дырявые сети на покосившемся заборе, отделявшем длинную череду высоких чёрных амбаров от кучки низеньких, сиротливо притулившихся друг к другу рыбацких хижин. Холодок пробежал меж лопаток.

Юродивый шагнул в сторону, прошёл узким лабиринтом среди хибар и вышел к крохотной лагуне, куда огромная каменная труба извергала зловонные отходы города и с краю которой прыгала круто со ступеньки на ступеньку узенькая каменная лестница, ведущая внутрь стока.

Никто не окликнул его, пока, боясь оскользнуться на поросших бурым мхом ступенях, он, пятясь и опираясь на руки, спускался к жерлу трубы.

Но стоило сделать шаг внутри гулкого туннеля, как тенью вышли сбоку, спросили требовательно:

— Кто такой? По какому делу?

— Пришёл на благодетеля нашего посмотреть — в ноженьки ему поклониться, — ответил юродивый, щурясь с яркого света в темноту.

— Чего удумал! — рассмеялись изнутри. — Вали туда, откуда пришёл. — Юродивый промолчал в ответ, стоял, улыбаясь.

Тень сделала шаг и оборотилась здоровенным малым с шипастой дубинкой на могучем плече.

— Слышь, погоди, Шнырь! — крикнул малый в провал туннеля. — Ты, никак, дурачок божевольный? Слышь? — дёрнул за лохмотья. — Никак с боженькой разговариваешь?

— Олух! — радостно улыбнулся юродивый. — Как есть, олух царя небесного!

Малый аж присел от хохота, опёрся на дубинку. Отсмеявшись, смахнул с глаз слезинки.

— Чего тут у вас, — вышел из темноты второй, щуплый, опустив уже взведённый арбалет, — чего ржёшь? — И сам ухмыльнулся.

— Да ну его! — отмахнулся дубинкой малый. — Пусть идёт, хоть народ потешит. Сидим… другие сутки ни живой души, а тут такой подарочек! Иди, — развёл руки и присел в шутовском приветствии, — найди Мастера, бухнись ему в ноженьки, кормильцу!

— Добро пожаловать в Урчащие кишки! — взмахнул в поклоне арбалетом второй, и оба они, падая друг на друга, зашлись хохотом.

— Благодарствую! — в пояс поклонился юродивый и, оглядываясь по сторонам во всё более тускнеющем свете, пошёл дальше, в подземелье.

За спиной зашушукались, и скоро щуплый пробежал мимо, оглянулся через плечо лукаво, хохотнул, подпрыгнул и припустил во все лопатки.

Когда зачадили по стенам факелы, прибежали из тоннеля, засуетились вокруг, дёргая за полы, чумазые ребятишки. А вскоре показалась крупноячеистая решётка стока с маленькой, в человеческий рост, дверкой, где его уже встречали. Шнырь стоял, демонстративно распахнув дверку, ещё пятеро навалились на решётку изнутри, высунув в ячеи любопытствующие головы. Загомонив, ребятишки воробьиной стайкой кинулись на ограду, мигом облепив её всю. Не дойдя до калитки шага, юродивый замер, прикрыл глаза и нарочито медленно отвесил земной поклон.

Затряслась, ходуном заходила от хохота вся решётка, а юродивый нагнулся и под весело брыкающими детским ножками переступил порог тайной столицы нищебродов.

После его оставили в покое, и дальше он уже сам шёл вдоль скользких подземных улиц, тянущихся по-над городскими стоками. Ржавая взвесь висела в воздухе, а гул воды не смолкал ни на минуту, и вскоре юродивый вышел к месту, где, сталкиваясь и закручиваясь воронками, соединялись многочисленные ответвления городской канализации. Эта площадь была пуста. Не было никакой возможности находиться рядом, частые волны перехлёстывали край узкого окоёма, и приходилось идти, держась за скобы в скользкой от постоянно оседающей влаги стене.

Потом были длинные туннели, новые ответвления, такие тёмные, что дорогу можно было лишь угадать, но не увидеть, пока не показался первый огонёк на носу причаленной к спускающимся под воду ступеням плоскодонки. Хозяина нигде не было видно, но юродивый не рискнул взять фонарь просто потому, что побоялся идти на нос утлой лодчонки. Впрочем, уже за следующим поворотом редкая череда факелов протянулась на всю длину тоннеля — освещая верёвочный парапет, ограждающий зауженную многочисленными постройками дорогу.

Собранные из кусков старых заборов, завешанные сетями, щелястые сараи были сплошь покрыты плесенью, но внутри помаргивали огонёчки, слышался людской говор. Юродивый заглядывал в щели, но видел лишь бесформенные груды тряпья, растянувшиеся прямо на полу или комом нависшие над заменяющим стол бочонком. Изредка сверкали любопытные детские глаза, а взрослые вовсе не поднимали головы, не интересуясь, кто идёт мимо.

Так шёл он долго, не видя ни просвета в сплошном ряду сараюшек и не встречая ни одной живой души. Ставя защиту, Тринадцать и не думали касаться и без того обескровленной, заживо гниющей столицы нищебродов. В противном случае дурную услугу оказали бы они и себе, и этим, без того потерявшим последнюю надежду, людям. Даже трущобы казались процветающими на фоне Урчащих кишок. Юродивый подумал вдруг, что, если бы не волна, прокатившаяся по всему городу, если б не внезапное озарение, он никогда б не полез в стоки вслед за Сетом, которому, конечно же, в первую голову следовало найти Мастера. Юродивый предпочёл бы хоть всю свою жизнь прожить на дне, но никогда не опускаться так низко.

Туннели тянулись до одурения бесконечно. Ему вдруг стало любопытно, представляет ли хоть кто-нибудь из живущих наверху истинные размеры подземного города? Число людей, прибывших в столицу и не сумевших ни ужиться в ней, ни вернуться обратно, поражало.

— Олух… как есть олух царя небесного, — пробормотал он под нос, задумавшись.

А в следующий миг треснулся лбом о кирпичную кладку.

Он и не заметил, что поток не журчит уже немолчно в ушах, не раздаётся даже тихого плеска о стены. Путь был закрыт, но по правую руку, глубоко внизу виднелось сухое русло стока, а позади — осталась лестница, ведущая к его дну. Спускаясь, он отметил, что и дышать стало легче. Мелкая взвесь, сыростью оседающая в лёгких, здесь почти не ощущалась.

Внизу было пусто и опять темно хоть глаз коли. Угадывалось только, что кирпичная кладка не просто перегораживает коридор, но отделяет всю узкую кромку от стены до русла и на всём дальнейшем протяжении тянется-тянется, уходя под самый неразличимый отсюда сводчатый потолок. Угадывалось по редким, приглушённым звукам. «Как домовые в стенах», — подумал юродивый.

Сток выходил к точно такому же узлу, что остался далеко позади. Осушенный, он служил тронной залой. Освещённое тремя огромными чашами, чад которых поднимался к окошку высоко вверху, в самом центре её на обломках каменных плит, ступенями лежащих одна на другой, стояло большое и, вероятно, удобное кожаное кресло красного дерева. Во всяком случае, в нём вольготно, закинув ноги на одну ручку, свесив голову — с другой, расположился карлик. Он беседовал о чём-то с расхаживающим у подножия калекой. Об увечности последнего, впрочем, говорили лишь прислонённые к трону костыли, слишком большие для карлы.

— Ну что ты носишься, как маятник? — Карла явно был не в духе. Водил желваками, будто обсасывал косточку. — Да, мы болтаемся здесь, как дерьмо в проруби, но разве ты можешь обещать, что завтра не станет хуже? Сиди уже, — он длинно и метко плюнул прямо под ноги собиравшемуся сделать шаг калеке, — не мельтеши.

Калека замер. Уставился на плевок недоумённо.

— Где здесь Мастер? — подал голос юродивый.

— Тебе на что? — очнулся калека.

— В ноженьки хочу поклониться кормильцу, — опять завёл своё юродивый.

— Ну, я мастер, — подтянулся и даже ноги с ручки спустил карла. — Кланяйся!

Юродивый улыбнулся тихо, подошёл к подножию трона, присел. Разматывая тряпьё на ступнях, ответил:

— Врёшь, добрый человек. Нешто я не узнаю Мастера? — оглянулся через плечо на карлу.

— А вот нешто и не узнаешь, — ответил карла, снова подтягивая ноги на кресло. Обхватил здоровенные ступни такими же большими ладонями, — никто его не узнает, потому что никто не видел.

— А я вот узнаю, — прищурился юродивый. — Враз узнаю, с одного погляда! — И добавил, рассматривая нарывающий большой палец на правой ноге, — слыхать, он будет сегодня. Вот уж я его встречу-привечу, миленького.

— Пустобрёх! — раздражённо отрезал калека и схватил, сунул под мышки костыли. — Тьфу на вас!

Но, не успев ступить и шагу, был остановлен криком с противоположного конца тронной залы:

— Где здесь Мастер?!

— Ещё один, — закатил глаза он, однако костыли положил и присел на ступени.

Карла придурковато хихикнул в кулачок, подмигнул юродивому и крикнул в ответ:

— Я! Я мастер!

Шаги подкованных сапог гулко прокатились по зале и эхом отдались где-то наверху под сводами. Высокий человек с посохом в руках прошёл к трону. Длинные мокрые волосы пегими сосульками нависали над серо-стальными глазами с синей искоркой.

— Никак поклониться хочешь? — потирая руки, спросил карла, пока тот поднимался по ступеням.

— Нет, — ответил Сет, и уже в следующий миг шагнул вперёд и играючи проткнул, пригвоздил посохом к трону не успевшего опомниться карлу.

Калека ещё минуту смотрел, как хрипит и возит руками по древку умирающий. Потом вскочил, но тут же упал, подрубленный под ноги тем самым посохом, что торчал ещё секунду назад из груди человечка на троне. Прокатившись вниз по ступеням, замер, не смея пошевелиться, у подножия. Рядом скатилось и замерло мёртвое тельце карлы.

— А вот и ты пришёл, — сказал юродивый, не вставая и даже не подняв головы. Он занят был, заматывая ступни в лохмотья.

— Не стану врать, будто рад тебя видеть. — Сет тщательно протёр и неуловимым щелчком спрятал лезвие. Спустился, брезгливо пнул лежащего. — Поднимайся!

Дрожа, как осиновый лист, калека встал.

— Смотри на меня, — Сет легонько стукнул его посохом по ноге, и тот поспешил поднять глаза, но тут же отвёл взгляд, вперившись Сету куда-то под подбородок. — Так, — Сет едва заметно кивнул на тело карлы, — будет с каждым, кто назовёт себя Мастером.

Калека во все глаза вытаращился на юродивого, который закончил обуваться и сидел теперь, сложа руки на коленях, поглядывая то на него, то на Сета, прищурив глаз и склонив голову точно так, как это делала маленькая птица, примостившаяся на его плече.

— Слушай сюда, — продолжил Сет, и калека дёрнулся, тут же забыв о юродивом, — найди всех, кто пользуется тут уважением и имеет власть. Кто отвечает за порядок и делит добычу. К ночи все они должны быть здесь. И учти, — кончик посоха постучал по плечу, — мне не нужны мелкие сошки и прихвостни… Пшёл! — рявкнул он, выдержав паузу, и калека помчался, забыв костыли на ступенях.

— Су-у-уров! — рассмеялся тихо юродивый.

— Смотри, как бы с тобой того же не было, — буркнул Сет. Поднялся, присел на трон, принялся постукивать посохом по верхней ступени.

— Не посмеешь, — отрезал юродивый. И добавил в ответ на взгляд исподлобья, сам покрываясь холодным потом, — побоишься.

— Да, приложили вы меня крепко, — протянул Сет, прекратив стучать посохом.

— Не тебя, атаман Октранского леса, — покачал головой юродивый. — Не тебя, а тварь. — Судорога прошла по плечам Сета, он опустил взгляд.

— Сам догадался? — глухо спросил он.

— Ещё на тракте почуял. — Юродивый внимательно изучал склонённую макушку. — С чего бы тебе не любить юродивых? Юродивых любят все…

— Она тебя тоже… почуяла. Сразу, — добавил, неожиданно весело улыбнувшись: — Одни беды от вас… блаженненьких.

— Хозяин… ты? — Юродивый присел на ступени, но за длинными, сосульками слипшимися волосами не увидел глаз.

— Её вообще нет с тех пор, как… Ты понял, в общем. Вы не убили её, часом? — Сет наконец поднял голову, и юродивый снова заметил незнакомые синие искорки в серо-стальном взгляде.

— Нет, наверняка нет, — ответил он, мучительно соображая, кто это тот, другой, новый, которого не было прежде. — А не врёшь ли ты мне, братец? — спросил он почти ласково, протянув руку к колену сидящего.

— Нет! — отрезал Сет, резко встав. Добавил спокойнее, глядя прямо в глаза: — С чего бы мне?

— Вот и я думаю: с чего?

Ведьма очнулась не сразу. Слабость разливалась по телу, не позволяя понять, то ли это ещё сон, то ли уже полудрёма. Яркое солнце припекало шею, но на лицо падала тень, и потому она ещё долго лежала, не в силах шевельнуть и пальцем, пребывая на грани между сном и реальностью. Потом она медленно моргнула, окончательно приходя в себя и вспоминая утро, которое началось так рано и так мучительно.

Она не стала снова вскакивать на постели — не смогла бы. Медленно перевернулась на бок и посмотрела в окно. За цветным витражом с голубыми водопадами вовсю жарило солнце и чуть колыхались ветки деревьев. В зените был полдень. «Какого дня?» — спросила она себя, наверняка, по сковывающей тело слабости, зная — ещё этого.

Когда ноги подкосились, капитан вышел, наконец, из оцепенения, кинулся к ней с кружкой.

Изот выплеснул воду. Налил на два пальца дурно пахнущего клопами коньяка, с трудом разжал судорожно сцепленные зубы и опрокинул, опалив глотку. Она закашлялась. Дальше — провал.

Застонав, она села.

Её одежда валялась тут же на полу, она была в одной короткой рубашке, но рядом лежал расправленный и наверняка ни разу ещё не надёванный, халат. Ей стоило невероятных усилий продеть руки в рукава. Наконец она запахнулась и, не найдя под рукой щётки, принялась пятернёй расчёсывать спутавшиеся волосы.

Дверь отворилась без стука.

Ведьма даже не вздрогнула, но сочла нужным бросить через плечо: «Входите!» Голос был глух, едва слышен. Изот на цыпочках прошёл к окну, поглядел на болезненно щурившуюся ведьму и задёрнул шторы.

Она намотала на палец пару выпавших волос, сняла и положила на прикроватную тумбу получившееся тоненькое колечко.

— Вам уже лучше? — Изот не добавил ни «дорогая», ни «милочка», да и выглядел растерянно.

«Нет. Определённо, он ничем не опоил меня», — подумала она и ответила:

— Да. Благодарю. — Ей даже не пришлось добавлять смирения в голос. Смертельная усталость сделала слова еле слышным вздохом.

— Вот и хорошо.

Королевский советник, однако, вовсе не выглядел обрадованным… И не спешил продолжать. Ей пришлось собрать все силы, чтоб произнести следующую фразу:

— Прикажите подать экипаж, дома я приму лекарства и лягу. — Это прозвучало достаточно томно, чтобы не вызвать и тени подозрений, но он ответил: «Нет».

— Нет-нет, — в голосе его сквозила озабоченность, но едва ли — её здоровьем. — Нет! Распорядитесь, я найду всё, что хотите, всё, что нужно. Эта комната, любая другая — целиком в вашем распоряжении, но, умоляю, останьтесь здесь.

Застонав, она повалилась на подушки.

— Вы нужны мне! — спешил оправдываться он. — В городе творится странное. Когда я думаю, что меня уже ничем не удивить, приходят новые вести! Мои люди работают не покладая рук. Отдохните. Поешьте — вам надо прийти в себя. Вечером я хочу видеть вас на тайном королевском совете. Ваши предсказания, — метнувшись вдруг от окна, он склонился над ней, обдав коньячным перегаром, заглянув в глаза, — поразительны!

С трудом подавляя тошноту, она отвернулась, застонав ещё мучительней.

— Да, — вдруг смутился он. Укрыл её отвёрнутым уголком покрывала. — Отдыхайте.

И постояв ещё чуть-чуть, ушёл, цапнув с тумбы свёрнутый в кольцо волос. Замок закрывшейся двери сперва щёлкнул, а потом раздался один оборот ключа.

Вот теперь её стон даже на йоту не был притворным.

Во дворце не всё было ладно.

Вот уж не думал, что, проторчав полдня на одном только месте без права сделать шаг или хотя б пошевелиться, можно узнать и заметить столько. Ведьма, ни свет ни заря примчавшаяся к главнокомандующему, положила начало цепочке странных посещений и многочисленных метаний по коридорам дворца. Признаться, даже мой напарник, наверняка не один год простоявший вот так, не шевелясь, на карауле, выглядел озадаченным.

Сперва разомлел, глядел как-то не по-уставному и дёргал приподнимающимся в дурацкой улыбочке уголком рта. А когда командор, привычно печатая шаг подкованными каблуками сапог, появился вдруг из-за поворота, неся на руках чумазого оборвыша, совершенно по-звериному вцепившегося в главнокомандующего всеми четырьмя конечностями, — и вовсе глаза выпучил.

Марк прогромыхал мимо. Ребёнок стрельнул ярко-синим взглядом с серо-стальной искоркой, и я узнал базарного воришку, с которым ещё совсем недавно делил камеру. Потом, как ни вслушивались мы оба, из-за двери долгое время не доносилось и звука. Пришёл королевский советник Изот, которого я уже видел мельком. Постоял, теребя губу, в отдалении, и снова скрылся. А в какой-то момент я почуял, как наэлектризовались, встали дыбом волоски на руках и затылке. Дёрнулся собрат по караулу, и оба мы уставились в плавный изгиб убегающего коридора. Уставились так, что оба вздрогнули, когда распахнулась дверь покоев и командор замер в проёме, удивлённо глядя на нас.

Пришлось вскинуть подбородок, расправить плечи, выгнуть спину до хруста в позвонках и проводить удаляющегося главнокомандующего ничего не выражающим взглядом. Впрочем, прежде чем захлопнулась за ним дверь, я чуть повернул голову, успел заметить по-птичьи взгромоздившегося на стол ребёнка. Скаля крупные белые зубы, он кормил крысу с рук кусочками нарезанного кривым кинжалом сыра. Створка стала на место, а мы с напарником уставились друг на друга в полном недоумении.

Как раз в этот момент за поворотом раздался удаляющийся гул голосов, в одном из которых послышалось вдруг что-то смутно знакомое.

Я едва выстоял оставшиеся часы.

Уже перед самой сменой караула вновь появился Изот. Подошёл решительно, поднял согнутые крючком пальцы — постучать, но был остановлен уже вполне уставным:

— Главнокомандующего нет! Впускать никого не велено!

Советник ссутулился, опять затеребил губу и ушёл, так ничего и не сказав.

Смена караула прошла по привычному уже сценарию. В полдень промаршировала колонна, в хвост которой пристроились мы, но пришлось долго ещё болтаться сперва в конце, а потом и в середине цепочки, пока капрал не обошёл все посты, не выстроил нас на плацу перед казармами и не дал команды разойтись.

Наконец освободившись на те двадцать минут, что нам дали, чтоб пообедать и оправиться, я припустил к Калкулюсу. Мне до зарезу требовалось рассказать обо всём кому-нибудь. Кому-нибудь, кто смог бы мне всё объяснить.

Гном был занят. Шептался, склонившись над картой города, с одним из заговорщиков — тем, что отвечал за портовые службы и вход в гавань.

— А! Заходи, заходи, — обрадовался он и приветливо помахал широченной ладонью. — Мы скоро.

Я не стал мешать — снял со стены погасший факел, разжёг от адски полыхавшего камина и прошёл в тёмный угол, где по старой памяти надеялся найти недоеденный завтрак, оставленный со вчерашнего ужина. Факел зачадил и скоро потух, но это уже не помешало поискам. Я не обманулся в своих ожиданиях — под третьей поднятой крышкой обнаружились толстые сардельки в овощном рагу. Схватив тяжеленную чугунную сковороду за предусмотрительно длинную деревянную ручку, я вооружился не очень чистым мясницким ножом.

Присев на тёплую ступеньку, водрузил обед на пылающие угли и принялся помешивать враз зашипевшую массу, а заодно и отправлять в рот подогревшиеся куски. Времени было не так много, а без часов я и вовсе боялся опоздать к построению. Но они и впрямь уже закончили. Портовый скатал карты в трубочку, покосился на прощанье недоверчиво и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Гном, довольно потирая руки, сел на ступеньку рядом, голыми пальцами подцепил со сковороды шипящую сардельку, похвалил, задорно блестя голубыми самоцветами в узких прорезях кирпично-красного лица:

— Молодец! Сразу видно — бравый солдат!

Я отмахнулся, время поджимало. Выложил на духу, всё как есть.

Калкулюс даже бровью не повёл.

— Мы, гномы, в каменных стенах не хуже домовых. Ведьма и раньше к Марку бегала. Без стыда и зазрения совести. Даром что гордячка, а прицепилась как репей.

Такое простое объяснение как-то неприятно поразило меня. Я сник.

— Мне вот другое интересно… — Он выждал театральную паузу. — Зачем её Изот в темницу водил, а потом в собственных покоях запер?

Поперхнувшись от неожиданности, я проглотил непрожёванный кусок. Спросил, морщась от скребущих ощущений за грудиной:

— А он запер?

— Запер, — подтвердил Калкулюс, — после того как она упала в обморок в его подвалах.

Здесь я поперхнулся другой раз — уже чуть затхлой водой из бадьи, что стояла прямо у камина.

— Плохо, — сказал я, отерев губы, — я ведь послал к ней Анатоля сегодня утром. Да и ещё! — вдруг вспомнил я. — Рол просил о встрече.

— Посмотрим, — уклончиво ответил гном и добавил: — Послы из Белгра пересекли границу. Идут небольшим отрядом, сушей. Будут здесь со дня на день. Что замечательно — Брониславы нет с ними!

В ярком свете полудня дом ведьмы был мрачен и явно пуст. Стоял, незрячий, с закрытыми ставенками, посреди чёрного сада, где, прячась от жаркого солнца, уже сложили бархатные лепестки тёмно-синие розы. Девушка и Анатоль замерли у калитки, не решаясь ступить за ограду.

Из-за закрытых ставен тянуло нехорошим душком: смесью ожидания и угрозы. Где-то в саду, под плакучими ветвями карликовых ив, журчал ручей. Толстый полосатый шмель, жужжа, делово пересёк чёрный гравий дорожки, опустился на качнувшийся бутон и, смешно шевеля задними лапками, полез внутрь. С крыши, зашуршав по стене, упала в траву черепица.

Анатоль запрокинул голову, встретившись с пристальным взглядом каменной горгульи.

Тварь сидела, мирно сложив крылья, невинно глядя во двор. Часть черепичной кладки под левой лапой изваяния выкрошилась уродливой щербиной.

— Идём? — Девушка робко тронула пальцы.

Анатоль улыбнулся, сжал хрупкую ладошку и распахнул калитку. Под крыльями оскалившихся гарпий они прошли, держась за руки.

Надпись с именем ведьмы не зажглась, когда они ступили на крыльцо, будто намекая — дом пуст. Тонкие пальцы выскользнули из ладони Анатоля, когда девушка взбежала по ступенькам и требовательно постучала кулачком в дверь.

На стук отворил королевский гвардеец. Смерил обоих невыразительным взглядом и, неопределённо махнув рукой, скрылся в полутьме длинного коридора. Нахмурившись, Нинель повернулась к Анатолю. Тому оставалось лишь подняться на крыльцо и войти внутрь первым.

По сравнению с памятным вечером, наполненным волшебной аурой света и музыки, зеркальный коридор был гулок и мрачен. Чары развеялись. Влажный запах розового масла сменился сухим и пыльным духом давно заброшенного помещения. Очевидно, ведьма не держала слуг.

Гвардеец повернул уже в правое крыло, противоположное тому, где, как помнил Анатоль, были спальня и кабинет ведьмы. Любопытствуя, он поспешил следом, а девушка не отставала ни на шаг. Короткий переход и несколько ступенек вниз вывели их на просторную кухню.

Кто-то стряпал здесь, часто и, судя по утвари, расположенной так, чтобы всё необходимое моментально подворачивалось под руку, с любовью. В центре, на разделочном столе, покрытом мраморной плитой, в окружении трёх пудовых кружек восседала маленькая зеленоглазая девчонка. Сосчитав число кружек, Анатоль обернулся. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как другой солдат захлопывает дверь.

— Госпожа? — обернулся он к девчонке, угадав, что именно она здесь главная.

Она казалась обиженной, сидела надув губы, глаза же против ожидания, наоборот, светились тихой зелёной яростью.

— Зачем пришли? — спросила она их, и по голосу, неожиданно взрослому, резкому, Анатоль угадал вдруг в ней ктрана.

— Ктран! — обрадовался он, улыбнувшись от уха до уха. Лесные отшельники, ктраны не были частыми гостями ни в больших городах, ни даже в столице.

Девица-ктран закатила глаза к потолку и повторила, обращаясь уже к девушке:

— Зачем пришли?

Девушка оглянулась на стоявшего за спиной гвардейца, перевела взгляд на Анатоля и пролепетала нерешительно:

— Приворота вот на него попросить, чтобы век одну меня любил, — и, подойдя вдруг ближе, провела пальцами по щеке Анатоля, — прости, миленький, ты у меня такой ветреник.

Последовавший за этим поцелуй, нежный, но от того не менее страстный, заставил гвардейцев во все глаза вытаращиться на парочку. Руки Анатоля, сперва висевшие безвольно, опустились на талию девушки. Завершив, Нинель задержала ладони на плечах Анатоля. Склонив белокурую головку, она провела языком по губам, снимая с них вкус поцелуя.

— Ложь, — констатировала Рокти, когда оба они взглянули на неё, будто бы спрашивая: «Ну как?»

Гвардейцам хватило одного короткого кивка, чтоб, невзирая на сантименты, кинуть отчаянно сопротивлявшуюся парочку в холодные недра глубокого подвала. Солдаты вернулись к прерванной трапезе, Рокти же слишком нервничала, чтоб оставаться на месте. Спрыгнув со своего насеста, она отправилась в одну из башенок — посмотреть на город, на дворец, откуда должна была вернуться ведьма, или, по крайней мере — прибыть главнокомандующий.

Потому она не услышала, как опомнившийся, наконец, Анатоль взбежал по крутой лестнице, заколотил кулаками в дверь, выкрикивая: «Никита! Тебя ищет Никита!» Отчаявшись, он сел, в конце концов, на верхней ступеньке. Она поднялась по ступеням и села рядом. В подвале было сыро, и он обнял её, укрыв полой расстёгнутого камзола. Она доверчиво прижалась к нему.

— Не говори ей про Никиту.

— Не понимаю! — повторил он, отстранившись удивлённо.

— Просто не говори, — повторила она и притянула к себе за воротник.

Он склонился, и длинные, рыжие, завитые по последней моде, локоны закрыли их лица.

Круг разомкнулся.

Воин вздрогнул, ощутив внезапно потерю целостности. Подняв взгляд от разложенной на столе карты — он отслеживал передвижения Белгрского посольства, сверяясь с последними депешами, доставленными голубиной почтой в столицу, — поглядел на спящего в кресле мальчишку. Рато свернулся калачиком, уткнув голову в колени, дышал ровно, едва слышно. Новое звено новой цепи. Марк больше не был Тринадцатым. Вновь, как и сотни лет назад, когда был он ничем и имя ему было никто — он стал Первым… и снова единственным.

Он давно ждал этого часа, с тревогой следя, как медленно, но неотвратимо взрослеет девочка. Опека Сирроу — ненавязчивая и неотвязная, как тень, — не давала ей вырасти слишком быстро, и Марк был благодарен оборотню, хранил взамен их маленькую тайну, ослаблявшую древний союз.

Но едва ли он ждал, что девушка первой потеряет свою суть, и потому удар оказался внезапен и особенно горек. До белых пальцев сжав кулаки, Марк упёрся подбородком в грудь.

— Никогда не ошибается, никогда не ошибается, — цедил он сквозь зубы, понимая, что уже не сможет ничего исправить.

Ногти впились в ладонь, и Марк, наконец, очнулся, медленно выдохнул, сбрасывая напряжение с плеч. Ещё не всё было потеряно. Никто не узнает, если он будет молчать.

Марк вновь поглядел на спящего мальчишку, чувствуя смутные угрызения совести за то, что вот так просто оставляет Тринадцать без защиты, предоставляя каждого — самому себе. «Ничего, — пришла, успокаивая, мысль, — будет вторая попытка, где я не допущу больше промахов».

— Надеюсь, хоть ты никогда не изменишь себе, — прошептал он, вглядываясь в его лицо. Мальчик не шевельнулся. Марк мысленно поклялся, что будет больше доверять этому ребёнку. Доверять больше, чем доверял Эдели. Дети умеют видеть.

Глава 17

Час прошёл в дремотном безмолвии. Юродивый следил за медленным передвижением узкого столба света, косо падающего из отверстия высоко над троном столицы нищебродов. Сет сидел, погрузившись в раздумья, и оба они вздрогнули, когда мелькнула вдруг, на секунду загородив луч света, крылатая тень, и иссиня-чёрный ворон, заложив вираж, опустился на спинку кресла, процарапав стальными когтями бордовые бороздки в красном дереве. На перламутровых перьях шеи играла тонкая серебряная цепочка.

Сет пригнулся невольно, и юродивый засмеялся.

— Прочь! — Сет взмахнул посохом, не решившись, впрочем, коснуться птицы. Ворон склонил голову набок.

— Ка-ар-р-р-р! — прокричала птица. — Ка-ар-р-р-р! — Аршинные крылья развернулись, захлопав.

— Пожиратель мертвечины, — пробурчал Сет, глядя в немигающий вороний глаз, чёрный, как камень душ некроманта.

— Боишься? — Юродивый всё смеялся беззвучно.

— Недолюбливаю, — Сет, наконец, сел прямо… слишком прямо, чтоб опереться о спинку кресла. Ворон сложил крылья над плечом атамана.

— Говорят, у Мастера есть ворон, — сказал юродивый.

— У меня ворона нет, — отрезал Сет, но юродивый всё так же внимательно вглядывался в его лицо.

«Врёшь, не заметишь», — подумала Топь, изучая тонкие черты под лохмотьями. Юродивый отвёл, наконец, пристальный вишнёвый взгляд.

Слишком долго она приходила в себя, слишком медленно, так медленно, что даже Сет не сразу почуял её. Но всё равно ещё до появления птицы она была уже тут. Её неприятно поразило то, как слаженно и мудро действовали вчерашние её подопечные. Нечаянный успех мальчишки был неожидан, и оттого особенно хорош. Топь почувствовала укол ревности. Ей понадобился ещё какой-то миг, чтобы понять — это именно она испытывает досаду. Повеяло холодком, когда она вполне осознала факт.

Атаман и мальчишка прекрасно справлялись вдвоём, и её помощь была не просто не нужна, но сейчас — когда юродивый вдруг появился так некстати — стала и вовсе лишней. К своему стыду, она боялась теперь выдать себя, боялась нового удара… небытия, похожего чем-то на смерть. Не давала покоя слабость, проявленная так неприкрыто, а ещё — тайное воспоминание о злых, бессильных слезах там, посреди пустынной улицы ночных трущоб. Она вдруг поняла, что снова остаётся одна, и одиночество отчего-то пугало.

Сет тоже испытывал ощутимое беспокойство. Чтобы отвлечься хоть на минуту, она осторожно коснулась его.

«Не люблю ворон, вечно поднимут грай, прыгай потом по кустам, уворачивайся от арбалетных болтов…»

«Это и впрямь птица Мастера?» — прервала Топь цепочку бегущих по кругу мыслей.

«Нет… Не уверен. Иногда мне кажется, что Мастера всё же нет».

«Мастер есть», — заверила Топь.

Огромное слепое пятно, за сотни лет сформировавшееся вокруг главы воровского синдиката столицы, свидетельствовало об этом лучше показаний любых очевидцев, чьи слова на поверку выходили лживы. Никто никогда не видел Мастера. Никто ничего не знал о нём. А Синдикат разрастался: слабенький, выплеснулся однажды из Урчащих кишок, пожрал трущобы, цеховые кварталы, город, а вместе с ним — и богатый, независимый пригород. Сотни лет Топь наблюдала его рост, чуя если не собрата, то родственную душу. У неё вдруг взмокли ладони от мысли, что теперь они могут встретиться… и, наверняка, стать соперниками. Перспектива выглядела привлекательно. Невольный смешок сорвался с губ и неожиданно громко отразился от сводов тронной залы. Юродивый нервно оглянулся, и Топь улыбнулась шире, скаля крупные жёлтые зубы.

Как раз в эту секунду оттуда, где скрылся насмерть перепуганный калека, вышли твёрдым, решительным шагом люди, чьи округлые животы под сравнительно целыми одеждами подтверждали их действительно высокий статус в столице нищебродов.

— …Девять, десять… тринадцать, — считал Сет, безошибочно выхватывая из разрастающейся толпы нужные лица. — Сброд. Трусы и слабаки, — как в раскрытой книге он читал за насупленными бровями и шипастыми дубинками в потных руках. — Я не взял бы их смотреть за скотом, не то что драться.

— А ты собираешься драться? — Юродивый не шелохнулся, хотя кое-кто уже смотрел на него косо.

— Господь с тобой. — Сет выщелкнул лезвие посоха, превратив его в копьё. — Я слишком голоден и устал для этого.

Юродивый окинул его взглядом, будто увидел впервые. С заострившегося лица, из-под грязных, слипшихся волос сверкали серо-стальные глаза с неизвестно откуда взявшейся синей искоркой. Ноздри крючковатого носа раздувались хищно. Пальцы, сжимавшие посох, казались невероятно длинными и мосластыми.

— Да, ты определённо похудел, — протянул юродивый и вдруг распахнул глаза удивлённо.

Птица, взмахнув крыльями, одним прыжком переместилась со спинки кресла на плечо Сета.

— Ка-а-арр-р-р! — заорала она на толпу, пригнув шею и распустив перья.

— Лучший друг висельника, — прошептал юродивый, протягивая руку навстречу.

— Прекрати, — раздражённо одёрнул Сет. Он не вздрогнул на этот раз, но стоял напряжённо, явно опасаясь ворона на своём плече. — Ты такой же блаженный, как и я. И если ты не перестанешь юродствовать, мне придётся убить тебя. В назидание.

— Смерть на твоей стороне, — ответил тот, всё ещё глядя на птицу и не обращая внимания на остриё посоха, способное достать его в любой момент. — Очень жаль. — Он перевёл взгляд и встретил внимательный прищур Сета. — Признаться, я надеялся увидеть, как тебя убьют здесь нынче. Тебя и ту тварь, что ты носишь в себе, атаман Октранского леса.

— Не повезло тебе, приятель. — Сделав шаг к началу ступеней, Сет оказался по правую руку юродивого. — Я поклялся себе жить вечно.

— Ты, что ли, Мастер? — крикнул дородный бородач в крепкой, но не очень чистой одежде из той чёртовой дюжины, что Сет насчитал при входе.

— А ты хочешь видеть Мастера? — ответил Сет, не повышая голоса.

Звук сам отразился от стен, достигнув ушей каждого. Поднялся и стих говор. Опасливо покосившись на посох, бородач не решился продолжить, обернулся в поисках поддержки. Никто не подал голоса — серо-стальной взгляд пронизывал не хуже копья.

— Псы! — рявкнул Сет, и слово ударило, как плеть.

Толпа дёрнулась. Худой, грязный человек, очевидно недавно искупавшийся в сточных водах, а значит вошедший в Урчащие кишки через чёрный ход, походил на безумца больше, чем юродивый. Сет подумал вдруг, что даже если кто-то из этих людей и присутствовал на публичной казни, они ни за что не узнают его.

— Псы, — повторил он тихо. — Вам не надоело жрать дерьмо лишь потому, что хозяева забывают кидать вам объедки?

Толпа настороженно молчала, не спеша приветствовать речь. Топь подавила нарастающие раздражение и голод. Она почувствовала вдруг, что лучше бы ей сесть, и опустилась на ступеньку рядом с юродивым. Птица сорвалась с её плеча и, едва не задевая головы крылом, пересекла залу, опустилась на балку над выходом.

По толпе пробежал шепоток. Люди заволновались, спинами чувствуя немигающий взгляд ворона.

— Чего ты хочешь? — повторил бородач уже более дружелюбно, глазом кося на распластанного у подножия ступеней карлика.

Топь окинула толпу мысленным взором. Сеть, сплетённая за день, звенела от всё возрастающего напряжения. Ещё пара петель, и она, возможно, не сможет её удерживать. Страшно хотелось есть, голод дрожью передавался на руки и бесценные силы уходили на то, чтобы гасить эту дрожь. Слабость и страх рвотным позывом стали в горле. «Что мне делать?» — спросила Топь, беспомощно скользя взглядом по лицам. «Они слабы. Слабы, как никто в городе, — ответил Сет, так же внимательно изучавший толпу, — а слабость может стать силой… если надавить хорошенько». Кивнув себе, они ответили:

— Вопрос в том, чего хочешь ты, Ветошник…

Ворон на балке внимательно слушал всё то долгое время, что Сет держал свою речь. Горбун, далеко в башенке своего дома, потирал руки, глядя в чёрный, как камень душ некроманта, кристалл хрусталя. Он, наконец, знал, что ему делать и как откупиться от Мастера.

Я всё-таки опоздал на построение.

Эта мысль пришла мне в голову, когда, выйдя во двор, я услышал призывные звуки горна. Пришлось припустить со всех ног — тяжёлый меч в ножнах больно бил по бедру, а я ещё не научился правильно его придерживать.

Опасения мои, однако, развеялись, когда я выбежал на плац и увидел нестройные шеренги и так же, как я, бегущих гвардейцев. «Что-то случилось», — пришла новая мысль, и я ещё прибавил шагу. Но пришлось пометаться в толпе, прежде чем я увидел Алана. Тяжело дыша, я стал в строй. Алан покосился неодобрительно.

— Что стряслось? — спросил я, пока не улеглась ещё царившая на плацу суета.

— Приказ по казармам, — пожал плечом Алан, — двойной караул, осадные посты в крепостных башнях. Белгрское посольство пересекло границу. Эта сучка Бронислава непременно захочет влезть во дворец.

— Брониславы нет с ними, — ляпнул я прежде, чем сообразил, что делаю.

— Ты-то почём знаешь? — повернулся он удивлённо, но шедший вдоль рядов капрал ткнул его в плечо, разворачивая прямо, хлопнул меня по животу, заставляя выпрямиться, и тем прервал разговор.

«Сучка?» — я мог ещё понять, за что армия ненавидит Ллерия, но чем провинилась перед ними его старшая сестра? Я едва дождался конца построения.

Какой-то капитан долго вышагивал перед строем, читая новый распорядок дежурств, где были отменены занятия на плацу и в казармах, зато часы на карауле были увеличены вдвое. Появились новые маршруты патрулирования, в основном — у входов во дворец, в его старой части и в осадных башнях, глядевших в гавань и оставшихся от древнего замка, ставшего когда-то основой для постройки дворца.

Когда были, наконец, зачитаны все приказы, капралы сгрудились у столов с бумагами, а гвардейцы на время были предоставлены сами себе.

— Сучка? — спросил я, наконец, шёпотом. — Уж не потому ли, что она пыталась убить свою мать?

Догадка оказалась верной, армия любила покойную королеву.

— И поэтому тоже, — Алан нахмурился в мою сторону, — хотя, да будет тебе известно, об этом не принято говорить вслух.

Я ждал, но Алан, очевидно, не собирался продолжать.

— Ладно, Алан, не томи. Что ещё вам сделала Бронислава?

— Не задавай таких вопросов, Никита. Мне и так стоит труда без конца убеждать всех и каждого, что ты — вовсе не тупая деревенщина, как это кажется на первый взгляд. В казармах о тебе не слишком высокого мнения, разбойник. — Я проглотил это. На что ещё мог я рассчитывать после схватки на плацу? — Я вообще диву даюсь, зачем капитан Вадимир так с тобой носится?

Мне в голову пришла вдруг шальная мысль.

— Я — младший брат короля, — сказал я так просто, будто дело это было само собой разумеющимся.

Это был удачный момент для признания. Не стой мы сейчас на плацу, в виду всё ещё о чём-то совещавшихся офицеров, думаю, Алан убил бы меня. Нож с его пояса оказался вдруг у меня за спиной. Остриё прокололо и доспех, и кожу, я едва не вскрикнул от неожиданности и боли. Цепочка вокруг заволновалась, чуя неладное. Это придало мне уверенности. По крайней мере в том, что меня не убьют немедленно.

— Последний кочевник с границ ведёт себя умнее, чем ты, чужак, — прошипел он сквозь зубы. Не знаю, откуда ты свалился и что за нравы царят на твоей родине… но мне жаль уже, что я пытался быть тебе другом.

Кольнув, лезвие исчезло. Алан стоял, глядя прямо перед собой. Я же, пока кровь пятном расползалась по холщовой рубахе под доспехом, мучительно гадал, в чём допустил ошибку. Отчего Алан вдруг взъелся? Почему не посмеялся добродушно над словами, которым не поверил?

Видимо, как и Вадимир, Алан видел на престоле наследника. Что стоило, совершив переворот, провозгласить правителем Марка, которого боготворили в казармах? Оказывается, нельзя в одночасье отречься от древнего завета, требующего наличие у короля королевской крови. Лишь Рим с его традициями мог позволить себе избирать императора. Король Артур был, наверное, последним проводником принципа «первый среди равных».

— Алан, — он даже не шевельнулся, — ладно, можешь не отвечать… Бронислава могла бы убить свою мать, но не должна была выходить за Николая, рожать ему наследника? — Он молчал. — Почему? Разве не то же сделала Августа Аделаида, выйдя за Августа, а затем и сгубив его в мелких приграничных войнах? — Он дёрнулся, но смолчал. Я продолжил, уже, скорее, для себя: — Что она сделала такого? Какой грех может быть страшнее убийства матери в глазах народа, который за сотни лет привык наблюдать кровавые стычки и подлые предательства на разных концах тракта Двух Корон? — Вспомнив всё, что только знал, о чёрных, я скоро догадался: — Она приняла их веру?

— Ведьма! — не сдержался, сплюнул сквозь зубы Алан.

— Ведьма? — я никак не мог понять. — Господи, Алан, да вся столица переполнена чародейками, настоящими или мошенницами, — и добавил после минутной заминки: — А чёрные гнались за мной от самой границы, обвиняя меня в колдовстве!

Алан скрипнул зубами, но пояснил:

— Лишь монахи имеют право заниматься магией.

Всё сразу встало на свои места — адепт, о котором говорил страт… рукоположение и молитвы братьев. Ха! — молитвы… Мне стало вдруг дурно, я возблагодарил Рола за побег из Цитадели и случай за то, что Вадимир первым столкнулся со мной в столице.

Как раз в эту минуту капралы разбежались от стола, на бегу выкрикивая приказы. Наш десятник, стоявший в той же шеренге, вышел из строя, подошёл к нам:

— Особый приказ для вас двоих, — и, прежде чем Алан успел возразить, добавил: — Будешь учить его драться. Толку от него в наряде чуть, а главнокомандующий потребовал, чтобы к празднествам его можно было представить королю. А вы уже, смотрю, — он смерил меня выразительным взглядом, явно намекая на только что произошедшую стычку, — были бы не против подраться.

Капрал глядел так же хмуро, как помрачневший Алан: им обоим не нравилась затея с моим обучением. Алан, однако, кивнул. Десятник собрал оставшуюся восьмёрку, и скоро мы остались одни на опустевшем плацу.

— Младший брат короля, говоришь? — Имея в своём распоряжении почти неделю, он уже не спешил вынимать оружие. — Вот теперь я, пожалуй, тебя убью.

Когда мальчишка проснулся, для него готова была простая, но чистая одежда из дворцовых запасов. Чуткий нос тревожно подёргивался от незнакомых запахов, но руки сами тянулись к расшитому чёрным бисером вороту тёмно-зелёной рубахи. Марку стоило труда оторвать воришку от игры с блестящими бусинами и заставить помыться. Вода в рукомойнике за ширмой у окна всегда подогревалась не покидающим южную сторону солнцем, а потому была тёплой, даже слегка зацветшей. Рато не испугался бы, наверное, и холода ледяных ключей, но каждый всплеск над тазом заставлял его вздрагивать. Воин долго тёр костлявую, с выпирающими лопатками спину, мыл шею и за ушами. Вчерашний Крысеныш терпеливо сносил издевательства, лишь иногда поскуливал, и тогда крыса принималась беспокойно прыгать у ног. Пришлось, однако, дважды посылать солдат за вёдрами свежей, студёной воды, прежде чем генерал остался доволен результатом.

Спутанную шевелюру цвета сточной канавы наголо сбрил армейский цирюльник. Тут уж пришлось повоевать, и Марк получил пару укусов на кистях рук и предплечьях. Лишь стража, вызванная из-за дверей, помогла скрутить отчаянно брыкавшегося мальца. Он выворачивался с невероятной для такого тщедушного тельца силой и ловкостью, но когда упала из-под лезвий первая прядь, замер и позволил брадобрею спокойно завершить свою работу.

Марк заглядывал в его лицо, боясь слёз, но глаза мальчишки были сухи. Это, впрочем, испугало воина ещё сильнее. Когда цирюльник смёл лохмы, смазал и перевязал ранки от укусов на руках главнокомандующего и тут же ушёл, Марк присел перед креслом, в которое с ногами забрался мальчишка.

Синие глаза светились любопытством. Обритая голова казалась неестественно большой на тонкой шее.

— Рато, — сказал Марк.

— Рато! — оскалил зубы мальчишка.

— Марк.

Ребёнок молчал.

— Марк, — с ударением повторил воин, прижав перебинтованную руку к сердцу.

В синих глазах серой искоркой сверкнуло понимание.

— Марк, — послушно повторил Крысеныш.

В следующие полчаса они прошлись по всей небогатой утвари кабинета. Память мальчишки поражала — он схватывал всё на лету, с первого раза безошибочно повторяя и без труда запоминая новые слова. Однако Марк вновь убедился — никогда раньше Крысеныш не учился и говорить не умел. Новое знание не увлекало мальчишку. Он послушно назвал все предметы в комнате и вновь замолчал, с любопытством глядя на порядком уставшего Марка.

Воин потирал занывший висок — он не представлял, как мог Крысеныш уловить смысл сказанного солдатом нынче ночью на постоялом дворе. Хотя о происхождении столь необычного имени догадывался. Рато — так называли крыс караванщики из Накана. Наверняка они частенько кричали друг другу «Рато! Рато!» пытаясь поймать его в перемешанной груде тюков и корзин.

— Кто научил тебя? — спросил Марк задумчиво.

Крыса на руках мальчишки была самой обыкновенной крысой. Мысль об ещё одном оборотне-перевёртыше Марк отмёл сразу. Даже самый тупой крестьянин никогда не поверил бы сказкам о человеке, способном обернуться существом гораздо меньше себя. Вдобавок, Братья вовсе не были людьми и большую часть времени предпочитали оставаться в волчьем обличье. Редко кто из них сохранял рассудок, надолго становясь человеком. Союз девочки и оборотня держался столько лет потому лишь, что Сирроу был всё же ближе к зверю.

Марк так задумался, что Крысеныш заскучал. Мальчик вдруг ударил генерала ладонью в плечо, кивком указав на крутящуюся на столе пыль. Глаза Марка полезли на лоб, а Рато, почувствовав, что сумел удивить, и вовсе разошёлся. Заёрзал в кресле, и вскоре маленький серый вихрь собрал со столешницы все пылинки до последней и превратился в юркого зверька, крысу, скачущую взад-вперёд по краю стола. Чем шире распахивались глаза Марка, тем громче хохотал мальчишка, пока рука воина не дёрнулась, хлопнув по дереву, взметнув облачко пыли.

Рато чихнул. Смех стих. Марк во все глаза смотрел в лицо мальчишки и не видел ничего, кроме любопытства, желания играть.

— Возможно, мне не стоит так уж доверять тебе, Первый, — шепнул Марк, и тут же подумал, что, возможно, ему вовсе не стоило бы говорить это вслух.

— Идём, — решительно поднялся он, взяв мальчишку за руку. Рато повиновался, но, встав, ссутулился, явно с непривычки ходить прямо. Воин покачал головой. — Не пойдёт, брат. Тут дворец — не богадельня. Учись ходить, как ходят люди.

И мальчишка снова понял, выпрямился неловко, сделал пару шагов по кабинету, остановился, глядя вопросительно.

— Так, — подтвердил Марк, чувствуя, как волосы дыбом встают на руках и затылке.

Он скоро провёл его дворцовыми лабиринтами, выбирая самые глухие закоулки, — гвардейцы у приёмных покоев и так уже провожали его чересчур недоумёнными взглядами.

Мальчишке не нашлось бы места на кухне. Марк был готов биться об заклад — повара не понаслышке знают маленького уличного воришку. Казармы годились ещё меньше — причуды главнокомандующего и без того были у всех на устах, а капралы обсуждали лишь «этого неуклюжего ротозея из разбойников», а вот конюшня… конюшня подходила как нельзя лучше.

Мальчишка-грум, внучатый племянник старого конюха Гната, обрадовался Крысенышу. Слишком юный, чтобы держать себя на равных с прочими парнями, он тосковал на хлопотной работе, где лошади оставались единственными благодарными собеседниками и поверенными.

— Научу, — обрадованно тараторил Иванко, — разговаривать научу, даже читать. А хотите счёту?!

— Учи-учи, — отмахивался Марк, глядя, как без всякой опаски вертится меж копыт Рато и лошади мягкими губами тянутся к бритой макушке. — Дядьке скажи, пусть тебя без нужды не дёргает, вот она теперь — твоя основная обязанность.

Он повернулся, чтобы уйти, но был пойман за руку:

— Генералиссимус…

По тому, как дышал мальчик, как краска заливала его уши и шею, воин угадал серьёзное дело и обернулся, поднял подбородок ещё не решившегося на откровенность юнца, заставляя того смотреть прямо. Это подействовало.

— Марк, — повторил мальчишка уже более решительно, — нынче утром во дворец прибыла ведьма, а с ней охрана… охранница, — поправил он себя.

Марк ждал, догадываясь уже, о чём хочет сказать подросток.

— Вам не докладывали, должно быть, — он снова сбился с официального тона, — да никто и не знает, наверное, но целый час она провела где-то во дворце без всякого разрешения и присмотра.

— Она? — переспросил Марк, чтоб не выдать свою осведомлённость.

— Ну, то есть не ведьма! Её ктран!

— Ты ведь, верно, подумал, что, раз ктраны живут почти на границе…

— Ну, да, — грум покраснел ещё мучительней.

— Ты молодец, — похвалил Марк, — никогда не стоит доверять незнакомым людям. Что же касается ктранов — они чтут договор. Я нынче сам отправил её домой, дав в сопровождение двух гвардейцев, — добавил он, чтоб окончательно успокоить парнишку, и был прав. Улыбка, сверкнувшая на его загорелом лице, показывала, что старый дед Гнат, видно, не раз рассказывал о былых приграничных стычках и о той великой услуге, которую столетиями ктраны оказывали Далиону.

Этот эпизод, однако, напомнил воину о других незавершённых делах, и скоро грум подвёл к нему осёдланного жеребца. Крысеныш насторожился было, вскочив по своему обыкновению на калитку стойла, но воин велел ему оставаться в конюшнях, и тот послушался.

Солнце с ясного небосклона жарило вовсю. Хотелось бы верить, что именно поэтому я так взмок под стёганой кожанкой. Волосы под шлемом липли ко лбу, щекотали шею, я пожалел вдруг, что не обрезал своей шевелюры.

— Алан, — я кинул пробный камень.

— Идём, — он развернулся, направившись к засыпанной белым песком площадке для поединков. — Думаю, начнём с простого гвардейского клинка. Времени не так уж много, я должен научить тебя хоть чему-то.

Я не поверил этому спокойному, деловому тону. Я уже достаточно знал своего случайного напарника, чтобы понимать: он, может, и не убьёт меня… но наверняка покалечит.

— Алан, не сходи с ума, — мне всё же пришлось пойти за ним, просто чтобы не орать через весь плац. Идея с признанием, позволившим бы взять в свои руки хоть какую-то инициативу, уже не казалась мне столь удачной.

— Боишься? — бросил он через плечо со злой усмешкой.

— Алан! — Я встал, решив, что не позволю больше вертеть собой всем и каждому. Что-то в моём тоне заставило его остановиться. — Ты можешь убить меня прямо здесь или покалечить так, чтоб я не смог больше жить и радоваться жизни. — Он ждал продолжения, щурясь на бьющее прямо в лицо солнце. Я подавил желание скрестить руки на груди, но заткнул большие пальцы за ремень перевязи и медленно пошёл к нему навстречу, — Алан, когда короля зарежут в его покоях, — он дёрнул уголком рта, и я продолжил с нажимом, не дав ему перебить, — а это непременно случится в первую же ночь празднеств, будет уже всё равно, кого именно провозгласят сводным братом Ллерия и посадят на трон править. Ты поручишься, что я не сын Августа, зачатый тридцать лет назад на границах Пустошей? Выйдешь перед смятенной толпой, которой так же, как тебе, нужен король?

Теперь мы смотрели глаза в глаза друг другу, и я, наконец, увидел в его взгляде понимание.

— Ты… Ты-то как ввязался в это?.. Кто? — Его ярость вспыхнула с новой силой. — Кто посмел? Вадимир? Марк?!

— Не Марк! — поспешил я пресечь подозрение. Я ни разу не слышал, чтобы хоть кто-нибудь из заговорщиков упоминал его имя, хотя до сих пор не мог понять, какие виды имел на меня главнокомандующий. Предательство далось нелегко. — Вадимир… и прочие.

— Кто? — Его голос был тих и не оставлял сомнений в последующих действиях.

— Алан! Алан, остынь! — Я до смерти боялся, что вот сейчас он сграбастает меня за ворот и начнёт тормошить как Тузик грелку. — Думай, дубина! Думай! — Я рявкнул на него так, что он отшатнулся. — Ну, назову я тебе десяток имён. Что? Дальше что?!

— Пытать, — ответил он.

Меня замутило.

— Алан, так нельзя. — Я отмёл сиюминутный порыв объяснить, почему нельзя, поспешил продолжить: — Нельзя. Разве армия довольна королём? Тихо, — прикрикнул я, видя, как он вновь начинает закипать, — тихо, дай сказать. Ну, побежал ты к кому надо… к Марку тому же, например. Ну, пойдёт он на доклад Ллерию, заложит всех с потрохами, — он снова поморщился, но не стал перебивать, — ты думаешь, король останется благодарен?

— Разве нет? — простодушно удивился младший сын провинциального барона.

— Нет! — снова рявкнул я. Меня начало бесить это детское простодушие. — Нет. Помяни моё слово, вы же ещё виноваты и выйдете. Смотри, — я обнял его за плечи, увлекая за собой. Шевеление извилин зудом передалось на ноги. Он пошёл послушно, как телёнок, заглядывая мне в рот. — Марк был главнокомандующим ещё при Августе, при королеве-покойнице. Короли умирают, генералиссимус остаётся. Меня ничуть не удивляет та неприязнь, что Ллерий испытывает к армии. — Кажется, все мои слова были для Алана настоящим откровением. — Не знаю, о чём себе думает главнокомандующий, но именно он — источник всех ваших бед. Ей-богу, ему бы следовало уйти на покой, после стольких-то лет службы… — Неожиданная мысль заставила меня замереть на полушаге. Прослужив в Далионе более полувека, Марк вовсе не был стар.

— Ну? — Алан жадно слушал, явно не заметив так насторожившего меня факта. Что же это за морок такой, спросил я себя, глядя в ставшее совсем юным лицо напарника. Сорокалетний Изот выглядит старше, чем Марк в свои как минимум семьдесят. Вспомнились вдруг слова Калкулюса о том, что ведьма наверняка была любовницей генералиссимуса. «А ведь Калкулюс по крайней мере так же стар!» — это давало некоторый простор для исследований. Обо всём можно было расспросить гнома. Я встряхнулся, возвращаясь к насущным проблемам.

— Да… Так вот, будь уверен, любая новость, полученная от Марка, любая оказанная им услуга против него же и обернётся. А Марк олицетворяет собой армию.

— Что же делать? — Алан был действительно растерян.

— Армии нужны новые лица, — сказал я решительно, молясь всем богам, чтобы слова мои не были истолкованы превратно. Но Алан кивнул, соглашаясь.

— Идти должны мы, и прямо к королю. — От этих слов я схватился за голову.

— Алан! Алан! Ну, остановись ты на минутку, — он послушно встал, — остановись и подумай. Кто к нему пойдёт? Мы? Мелкопоместный дворянчик и грабитель, вчера ещё приговорённый к эшафоту? С чем мы пойдём? Чем докажем наши слова?.. Пытками?

Это был верный вопрос. Кровь схлынула с его лица, а глаза распахнулись от ужаса.

— Что же делать? — повторил он совсем беспомощно.

— Ждать, — ответил я как мог веско. — Ждать и готовиться.

— Очень умно! — это были первые слова воина, когда он распахнул дверь в подвал ведьминого дома. Он стоял в проёме на верхней ступеньке лестницы и в неверном свете чадящего факела пытался рассмотреть причину вдруг свалившихся на него бед.

Девушка поднялась ему навстречу с груды сваленных в угол старых корзин. Вид у неё был несколько растрёпанный, в белых волосах застряли щепы высохшей от времени лозы. Она щурилась на неяркий свет факела. Анатоль присоединился к ней через минуту. Марк с едва сдерживаемой злостью оглядел обоих.

— Поднимайтесь! — бросил он и прошёл в кухню.

Там уже не было ни ктрана, ни гвардейцев, разделочный стол был пуст. Воин занял единственный пригодный для сидения предмет — почерневшую дубовую бочку. Девушка встала за стол, сложив руки поверх столешницы. Анатоль обнял её за плечи.

— Ты, что ли, тот самый студент? — спросил Марк, внимательно оглядев помятый камзол и морковно-рыжие локоны.

За него кивком ответила Нинель. Воин проигнорировал её ответ, смотрел прямо на Анатоля, пока тот не промямлил «да», не вполне понимая, о чём его спрашивают, но явно узнав главнокомандующего. Воин потёр вновь разболевшийся висок.

— Хочешь сказать, что ты её любишь? — не глядя кивнул он на девушку, и та, вспыхнув, спрятала лицо в ладони.

— Да, — повторил Анатоль чуть более уверенно и погладил Нинель по волосам. — Чего он хочет, милая? — шепнул он ей на ухо, и Марк хлопнул по столу раскрытой ладонью.

— Я разговариваю с тобой! — Молодой человек нахмурился, крепче обнял девушку, прижав её к себе. — Итак, ты любишь белую, как мышь, уродину с кроваво-красными глазами?

Она заплакала, наконец. Тихо, беззвучно, судорожно вздрагивая всем телом. Молодой человек побледнел как полотно, став вдруг копией своей подруги. «Он не видит, — обрадовался вдруг Марк, — не видит её уродства!» Ему сразу же стало легче, отпустила пульсирующая боль.

— Что вы такое говорите? — Анатоль отвечал, заикаясь, бледно-зелёные глаза стали бесцветными. — Что вам нужно от нас? — Он наверняка никогда раньше не сталкивался лоб в лоб с людьми столь высокопоставленными, был безумно напуган и всё же смотрел прямо.

— Чтобы вы исчезли. Оба. — Марк почувствовал, что безумно устал, он не спал уже несколько дней кряду.

— Матушка узнает, — девушка отняла руки от заплаканного лица.

— Как? — удивился Марк.

— Ей стало плохо ночью, и я оставила с ней свою кобру. Ты… не сердишься? — Она всё ещё выглядела виноватой, но и не могла скрыть своей радости.

— Конечно, нет, — ответил воин мягко, не желая признаваться, что успел уже проклясть всё на свете, и дело всей его жизни поставлено под угрозу. «Пусть уходит и будет счастлива», — подумал он.

Он проводил их до двери. Девушка всё щебетала, рассказывая изумлённому Анатолю, как хорошо и весело будет им жить вдвоём на новом месте, Марк не перебивал её. Лишь на пороге повторил:

— Исчезните ненадолго. Придумай предлог, не появляйся пока в Университете, — сказал он юноше и подмигнул обоим, — устройте себе медовый месяц.

Девушка зарделась и порхнула с крыльца, оставив на щеке Марка след поцелуя и мимолётный шёпот:

— Спасибо, воин.

Ход в дом ведьмы был заказан ей.

Всё утро Эдель не вылезала из постели, скованная неопределённостью. Она не знала, кто из Тринадцати отразил удар, и всё никак не могла решить, кого же искать ей в городе? Не ведьму — её ждала Рокти. Не юродивого — он сам находил всех, кто был ему нужен… как, впрочем, и Тринадцатый. Не горбуна Зора — она никогда не любила пожирателя мертвечины. Его суть отталкивала. Оставались старуха и девушка. Но ей не хотелось идти и к ним, мать и дочь всегда держались особняком.

И Эдель задумчиво поглощала приготовленный Сирроу завтрак, глядя, как друг читает, сидя у приоткрытого окна, рядом с цветами герани и листьями папоротников. Оборотень самостоятельно вырастил эти комнатные растения и не забывал ухаживать за ними.

— Сирроу, — позвала она жалобно, когда солнце поднялось над крышами домов и белыми пятнами легло на пожелтевшие страницы. Он заложил страницу пальцем и подсел к Эдели. Она, брыкнув голыми ногами, взобралась к нему на колени. — Что мне делать?

— Я бы нашёл того, чьё прикосновение мы почуяли нынче ночью. Но время уже упущено, он наверняка очнулся и успел уйти.

— Знаю, — ответила она тоскливо, и он отложил книгу в сторону, укутал Эдель в одеяло и обнял, как ребёнка, она целиком утонула в его руках. — Я боюсь, Сирроу. Мы ждали так долго, готовились, были уверены, что всё пройдёт гладко… Когда я потеряла его в лесу, это был Путь. И тот, чьё прикосновение мы отразили ночью… тоже Путь!

Он начал тихо раскачиваться, баюкая её.

— А хочешь, останемся здесь? Я посижу с тобой, пока ты заснёшь, и не стану никого пускать до самого вечера, а ночью — уйдём в леса, освободим ему его дорогу, и ничто больше не будет тревожить нас? — Слова переходили в речитатив, и она почти уснула, слушая. Утро, проведённое в душевном смятении, дало о себе знать.

— Нет, — пролепетала она сонно, — вы столкнулись. Дважды. Ты — тоже Путь. — Маленькая ладошка провела по трёхдневной щетине и упала безвольно.

— Я Путь? — переспросил Сирроу, замерев, и девочка проснулась.

— Мне так кажется. — Её глаза вновь стали ясными, сбросив морок волчьей колыбельной. Она соскользнула с его коленей, кутаясь в одеяло и поджимая зябнущие пальцы, ушла за ширму, одеваться. — А Марк говорит, будто я никогда не ошибаюсь, потому что умею видеть!

Он заметался из угла в угол, словно зверь в клетке.

— Куда идём?

— К старухе, так наши шансы узнать что-нибудь удваиваются. — Рыжая встрёпанная головка вынырнула из-за ширмы. — Сирроу?

— Я выйду, — он стоял посреди комнаты, ссутулясь, потому что макушкой едва не задевал потолок. Его жёлтые глаза цвета слабо заваренного чая стали ярко-янтарными. Пальцы, не замечая громких щелчков, терзали суставы. Пять на одной руке, потом пять на другой, и снова обратно.

— Сирроу… — прошептала девочка.

— Я выйду, — повторил он и выбежал, хлопнув дверью.

Она метнулась к бюро, на бегу застёгивая камзол, долго искала по ящикам щётку, пока не увидела, наконец, деревянную ручку в кипе бумаг. Начала причёсываться, глядя в окно. Там, перед их маленьким домиком на самой границе пригорода, длинными прыжками бегал волк. В считаные секунды он пересекал короткую лужайку между крыльцом и широкой лентой реки, исчезающей меж горстки таких же крохотных и уютных домишек. Бегал туда-обратно, как загнанный. Патруль уличной милиции, показавшийся в начале улицы, увидев зверя, поспешил поскорее свернуть в ближайшую подворотню.

Девочка швырнула щётку обратно в ящик и стрелой помчалась на улицу.

Он подбежал к ней, как верный пёс. Затрусил рядом. Она положила руку на загривок, благо волк был огромен, пепельно-серые бока задевали нож в ножнах на поясе. Он отступил на шаг и тут же вернулся.

— Ну, как хочешь, — Эдель заложила руки за спину.

Мимо неспешно проплывали белые стены, сложенные из камня, что добывали в каменоломнях у моря. Зелёные ставенки и цветные стёклышки в окнах, горшочки с цветами на подоконниках. Скоро они прошли мимо того кабачка, в котором поспешили укрыться патрульные. Такого же беленького и чистенького, как все в пригороде Белокаменной Мадры.

— Ты испугался? — Она взяла шутливый тон, надеясь успокоить его. — Не хочешь стать игрушкой в руках судьбы? Не тревожься. Ты всё равно не сможешь ничего поделать. Если нам суждено оказаться там, где Ключ открывает все замки, то мы там будем.

Он заскулил, прижался боком, глядя в сторону. Она снова положила руку на спину, и он не отстранился. Они прошли мимо той улицы, что вела на холм — к домикам, что больше походили на дворцы, где хозяева позволяли себе не только лужайки, но и сады с фонтанами, где дельта реки дробилась так, что превращала усадьбы в маленькие крепости, каждую — со своими разводными мостами. Там, так же на отшибе, жила ведьма.

Миновав последний из мостов, они перешли на тот берег реки, где в противовес дворцу и пригороду привольно раскинулись цеховые кварталы, базар и трущобы.

Базар располагался так, что туда легко можно было попасть практически из любой точки города. Если ремесленники все старались отгородиться своей стеной, то границ базара не знал никто. Он появлялся из ниоткуда, самовольно занимая просторные городские площади. Но сегодня они уже пустовали, и редкие торговки предлагали с лотков приправы и свежую зелень. Стук топоров разносился вдоль улиц, а в воздухе стоял запах красок. Город готовился к празднествам.

Эдель шла, внимательно глядя вокруг. Видела всё: недобрые взгляды торговок; то, как прекращали работу плотники, щурясь на голубое небо с резво бегущими по нему облачками, будто ждали грозы. Мальчишки-подмастерья, мешавшие краски, сами не замечали, как темнели яркие, насыщенные тона от нечаянно перепутанных пропорций, и мастера, так же, не замечая, красили город в мрачный цвет.

— Что же мы наделали, Сирроу? — шептала она, и её сердце тоскливо сжималось.

Волк скалил зубы, глухо раздавалось утробное рычание. Но никто не шарахался в стороны, как это было обычно. Их как будто бы вовсе не замечали.

В таверне, куда старуха и девушка устроились служить, после того как там поселился Никита, было непривычно пусто. Хозяин, на всю столицу славившийся своей кухней, скучал за столом в одиночестве. Сидел, будто не хозяин и не посетитель даже — так, незваный гость, примостившийся на самый краешек лавки. Смотрел на пустую стойку, за которой в обычный день бегал бы, весь в поту от жара открытой печи, только успевая готовить да подавать. Они прошли мимо, и он не заметил их.

Они спустились под лестницу, в комнатки для прислуги, похожие скорее на пеналы писцов, в которых те хранят свои перья, и оба почуяли неладное, едва увидев закрытую дверь. Из-за криво сколоченных досок раздавалось жалобное мяуканье.

Девочка первой вбежала в комнату. Старуха сидела, накренясь, в полукресле. Лишь подлокотники не давали ей упасть на пол. Посиневшие губы трофической язвой уродовали лицо, но, несмотря на холод костенеющих рук, она была ещё жива. Кот яростно тёрся о ноги, подпрыгивал, доставая до безвольных кистей. Волк приблизился в три шага, положил ей на колени голову, а девочка схватила пальцы, вздрогнув от ледяного прикосновения. Они долго сидели так, пока старуха не шевельнулась, заворочав слепыми бельмами. Кот вспрыгнул ей на колени, и Сирроу отступил на шаг. Губы, всё того же синюшного оттенка, не казались уже чёрным пустым провалом и шевелились, силясь что-то сказать. Сухие старческие пальцы чуть сжались, узнавая девочку.

— Кобра… ушла, — прошамкала старуха.

Девочка и волк взглянули друг на друга. Сирроу попятился назад, присел на задние лапы, шерсть на загривке поднялась дыбом. Зверь стал похож на огромный меховой шар. Пронзительный вой наполнил комнату и резко стих, когда Сирроу прыгнул назад, к двери, перекинувшись. На пол приземлился уже человек. Встал, сверкнув из-под набегающих на глаза пепельно-серых прядей ярко-янтарным взглядом, и прошёл, сел на кровать, прикрывшись откинутым одеялом.

— Надо уходить, — отрезал Сирроу, едва справился со сведёнными судорогой челюстями.

— Тринадцати больше нет, — прошептала девочка.

— Нет, — он дёрнул головой, и снова щёлкнули позвонки в шее, — не только поэтому.

Слова всё ещё давались ему с трудом, и девочка терпеливо ждала. Старуха впилась ногтями в её ладонь, вся превратившись в слух.

— Кто, кто это? — скорее угадала, чем услышала Эдель, но лишь сжала в ответ пальцы.

— В городе полно чёрных, — сказал, наконец, Сирроу. — Я тоже умею видеть. — И он втянул ноздрями затхлый воздух старушечьей каморы, будто демонстрируя.

— Сирроу, — прошептала девочка, но прежде чем она успела закончить, дверь распахнулась и в открывшемся проёме замер воин.

— А, — сказал Марк, — уже знаете.

Он прошёл внутрь и, как ребёнка подняв старуху, направился к выходу. Кот, задрав хвост, прошмыгнул меж ног воина вперёд. Девочка побежала следом, и уже на улице к ним присоединился волк.

— Что нам делать? — кричала она, напуганная.

— Ждите, — отвечал Марк, укрывая худые ноги старухи кожухом наёмной коляски. Вороной приплясывал тут же. — В ночь полнолуния я инициирую новый Круг. У меня есть Первый, Эдель. — Он обернулся, поймав девочку за плечи. — Эдель, ты бы его только видела!

— Ты спятил! — Она сбросила его руки, отступив на шаг. Заставив себя забыть, что в их Круге она была Первой. — Кто станет Одиннадцатым? Старуха?

Его лицо стало непроницаемым.

— Если придётся. Дворцовые медики поставят её на ноги.

Через минуту Вороной уже рысил по улице чуть впереди коляски, указывая вознице путь. Злые слёзы стояли в глазах девочки.

— Я ни в чём, ни в чём не провинилась перед тобой. — Она зарылась пальцами в мягкую шерсть, когда волк подставил огромную голову, опустилась на колено, крепко обняв.

— Ой, Сирроу! — Она вдруг вскочила, задохнувшись от ужаса, прижала ладошки к вспыхнувшим щекам. — Мы же не сказали ему про чёрных!

Волк оскалил зубы и высунул язык, словно смеясь.

Глава 18

Они засыпали. Оба. Затылок, будто залитый расплавленным свинцом, жёг и тянул невыносимой тяжестью. Пытаясь держать подбородок ровно, они не замечали, как безвольно, из стороны в сторону болтается на шее голова.

Зато юродивый давно следил за ними.

— Поспал бы ты, братец. — Пытливый взгляд, две спелые вишни, птичка на плече тоже глядит чёрными бусинами. И на его плече теперь сидела птица, он поднял руку и кончиками пальцев погладил стальные когти, проколовшие и ткань, и плоть.

— И кто присмотрит здесь за порядком? Ты, что ли? — спросил Сет, и отчего-то эта мысль показалась ему здравой. — Ты, — повторил он. — Ты присмотришь здесь за порядком. А Лучший друг висельника будет стеречь мой сон.

Юродивый не шелохнулся, зато зеленоглазая девушка, сидевшая теперь в ногах трона, вздрогнула — метнула из-под лохмотьев полный ужаса взгляд на ворона, и тот расправил крылья, красуясь.

— Иди сюда. — Он поманил её пальцем, и та встала, сделала два шага вверх по ступеням.

Босоногая, худая, стояла, ссутулившись, втянув голову в плечи. Он опёрся на неё, поднимаясь. Пальцы впились в тонкие ключицы.

— Я отведу вас в спальню моего отца, — сказала она тихо, предупредив его слова.

— Да. — Зала кружилась перед глазами. Плясали, расплываясь, огни в огромных чашах.

— Так ты оставляешь меня своим заместителем? — Юродивый смеялся, глядя на него снизу вверх.

— Много ли бед натворит божевольный? — ответил Сет. Он сделал первый шаг, покачнулся, и девушка крепко обхватила его за талию. Он поглядел на неё внимательней: лохмотья упали с головы, и теперь прямо под мышкой у него торчала её тёмная нечёсаная макушка. В узкой дорожке пробора пробежала вошь. — Всё равно ничего не произойдёт раньше завтрашнего утра. — Стоя на месте, он всё сильней наваливался на неё, чувствовал, как начинают дрожать поддерживающие его руки, и потому медленно, превозмогая головокружение, пошёл дальше. Она спустила его вниз и тихонько повернула направо, к ступеням, ведущим на забранный кирпичной кладкой берег осушенного канала. — А чтоб ты не скучал здесь один, — бросил он, не оборачиваясь, целиком сосредоточенный на подгибающихся ногах, — поразмысли о том, что делает в городе сотня-другая белгрских монахов.

Он лопатками почуял взметнувшийся за спиной взгляд и увидел другие глаза — чуть раскосые, зелёные, — мельком стрельнувшие из-под завесы спутанных лохм.

Когда она укладывала его на жёсткий, воняющий морской травой матрас «в спальне её отца» — узком отнорке длинной каменной норы по-над стеной стока, — он снова увидел её глаза и, поймав за руку, потянул на себя. Она не стала сопротивляться, и легла послушно рядом. Перевернувшись на бок, он подтянул её к животу, почувствовав, как она свернулась там маленьким тугим комочком, и, обхватив руками, заснул, умиротворённый теплом живого человеческого тела.

Солнце клонилось на закат, а Рокти, так же как и утром, сидела в маленькой комнатке под недовольным присмотром деда Гната и глядела, как он починяет сбрую. Только ела она теперь свой законный, выписанный Марком паёк. Парнишка, что поутру угостил её булкой, не смел и глянуть в её сторону — возился с мальчишкой помладше, учил того счёту.

Ученик схватывал всё на лету, хоть и сидел, босой, взгромоздившись на стул грязными ногами, грыз коротко остриженные ногти на руках и ничего не говорил в ответ на терпеливые пояснения наставника. Возил по столу, перебрасывая из одной кучки в другую, складываемые и вычитаемые соломинки.

Главнокомандующий велел присмотреться к мальцу, и она глядела послушно, гадая, на что ему сдался этот выросший на улицах дичок, не знающий ни человеческого обращения, ни человеческой речи.

— Ну как? — спросил Марк с порога. Шагнул, заполнив собой всё пространство, и сел напротив. Главнокомандующий был совершенно измотан. У него опять заболел висок. Пальцы уже не тёрли — давили, будто пытаясь расплющить боль.

— Обычный ребёнок. Сообразителен. Очень зол.

— Зол, говоришь? — Марк усмехнулся. Пальцем поманил грума и его подопечного.

Парнишка-грум встал, сразу очутившись рядом. А Рато спрыгнул со стула и проковылял, сутулясь.

— Ходит? — спросил Марк, за пояс штанов подтянув пацана ближе, проведя ладонью по колючему ёжику. Тот глядел исподлобья. Рокти подумала, что ещё утром у него, должно быть, были длинные волосы.

— Ходит, — подтвердил грум, глядя прямо на Марка. — Не по лестницам только. Пролёты вниз перепрыгивает. Аж дух захватывает, как ловко.

— Хорошо, — одобрил Марк, — ты его теперь ещё сидеть научи по-человечески. — И кивком отпустил грума.

Тот сел обратно на лавку. Главнокомандующий посадил Рато к себе на колено, принялся покачивать, как качают, играя в лошадку, совсем маленьких детей. Ребёнок сидел спокойно, не понимая смысла игры.

— Рокти. — Марк едва не впервые назвал её по имени. — Вы, ктраны, умеете, я знаю.

Она изогнула бровь, посмотрела вопросительно..

— Мне нужно знать, кто этот малыш… и не выдаёт ли он себя за другого.

Она послушно взяла ребёнка за руки. Мальчик глядел внимательно и бездумно. Взгляд его был совершенно пуст, и даже серо-стальные искорки бесследно исчезли из тёмно-синих глаз.

«Кто этот малыш, и не выдаёт ли он себя за другого»…

Она глядела и видела лишь его — полудикого зверька, почти утратившего человеческую суть. Никого больше. В последний раз сжав детские пальцы, она пожалела вдруг, что не может спросить его прямо: «Кто ты?» — и по ответу угадать правду.

— Это ребёнок, — ответила она, испытывая странные ощущения уже виденного раз. — Обыкновенный человеческий ребёнок. — Иголочкой кольнуло воспоминание, и пальцы невольно потянулись к виску. — Обыкновенный человеческий ребёнок, — повторила она, глядя на мальчишку и видя перед собой маленькую девочку, на поверку оказавшуюся взрослым ктраном.

Но Рато был человеком, и тут не могло быть никакой ошибки.

— Хорошо. — Марк хлопнул рукой по столу, поднимаясь. — Ведь я уж испугался, было… — на губах его впервые за день блуждала улыбка. — Пойдём, Первый.

Малыш крепко обхватил его руками и ногами, положил голову на плечо. В его синих глазах играла насмешка.

В шахматной комнате готовился тайный совет первых лиц государства. Четыре полукресла, по числу приглашённых, стояли у мраморного столика с игровым полем на нём. Пятое поверенный короля держал на весу, не решаясь пристроить рядом.

— По левую руку от Ллерия или Марка… Рядом со мной или казначеем… — ходил он вокруг да около, примеряясь. Наконец решился. — Ставить на угол — дурная примета, — и отодвинул полукресло к окну. — Вот так.

Отойдя на пару шагов, Изот склонил голову набок.

Каждое из четырёх полукресел скромно стояло у своей кромки игрового стола, и лишь пятое приковывало к себе взгляд.

— К чёрту, — выругался личный секретарь его величества и, развернув боком, задёрнул кресло тяжёлыми тёмными шторами.

Свет свечей в канделябрах, казалось, стал ярче, бликами заиграв на чёрном мраморном полу, а комната пришла, наконец, в полную гармонию с чаяниями Изота.

— Великолепно, — прошептал он, потирая руки, и приоткрыл дверь.

За исключением пары гвардейцев на карауле, коридор был пуст. Прислушавшись, не раздастся ли где тяжёлая поступь гвардейских сапог, Изот поспешил покинуть комнату. Каблуки его туфель звонко зацокали по коридору, и, отойдя немного, он воровато оглянулся и снял их, после чего с поспешностью, не свойственной ни возрасту, ни чину, во все лопатки припустил к своим покоям.

Ведьма спала. Оборванная виноградная кисть, пустая чаша и кубок на подносе рядом с постелью свидетельствовали о недюжинном аппетите, а служанка, в отчаянии заламывавшая руки над приготовленным платьем, — о крепком сне. Изот выставил её за дверь, перевернул уткнувшуюся в подушку ведьму, замер на минуту, любуясь идеальным овалом лица, волной густых чёрных волос, алебастровой кожей закинутых за голову рук, и, решившись наконец, размахнулся.

Звон пощёчины оглушил его самого, и потому он не успел упредить ответ вскочившей на постели ведьмы.

— Извините, у меня нет времени, — сказал он тихо, чувствуя, как пылает щека и отчего-то горят уши.

Спросонья она смотрела не понимая, бешеным взглядом, чёрным, как агат. Жарким пятном расплывался по щеке румянец. На второй рубчиком отпечатался бельевой шов.

— Совет, — пояснил он, сглотнув улыбку. — А вы ещё не одеты.

— Никогда больше… не делай так, — прошептала она угрожающе и вскочила с кровати. — Сколько у меня времени?

Она завязала пояс халата и стояла теперь у окна, щурясь на заходящее солнце, расчёсывая волосы наконец-то принесённой щёткой.

— Боюсь, времени у нас уже не осталось, — ответил он, любуясь силуэтом, просвечивающим сквозь полупрозрачную ткань.

— Нет? — удивлённо повернулась она, заметила его взгляд и, нахмурившись, поспешила отойти от окна, от солнечных лучей, обнажавших изгибы её тела. — Предлагаете мне идти на совет так?

— Э… ваше присутствие будет… неявным. — Не дав опомниться, он схватил её за руку, протащил через всю спальню и втолкнул в нишу у камина. — Вообще-то мы и так уже опаздываем, потому я попросил бы вас поторопиться.

— Ты! — Ведьма задыхалась от ярости.

Щёлкнул скрытый в стенах механизм, и позади ведьмы медленно отворилась дверь, показался узкий коридор, редко освещённый факелами.

— Я не обута! — вскрикнула она, когда он, сграбастав её запястье, ринулся вдоль по коридору.

— Я тоже, — парировал Изот, ухмыльнувшись через плечо, — я тоже, милочка.

По тому, как, расправляя плечи и втягивая животы, зашевелились гвардейцы у двери, Марк понял, что шахматная комната ещё пуста. Принялся расхаживать туда-сюда, прислушиваясь, не раздастся ли где звонкое цоканье каблуков парадных туфель. Караул забеспокоился, гадая, отчего не спешит входить главнокомандующий, и Марк развернулся, зашагал решительно к личным покоям Изота.

Он застал его в дверях.

Вернее, как только он подошёл к двери, поднял кулак, собираясь стукнуть, та распахнулась, и воин замер, взглядом обшаривая пустую комнату за спиной личного секретаря его величества.

— Ма-арк? — протянул тот вопросительно.

Воин опустил взгляд и увидел чёткий отпечаток ладони на щеке Изота, а ещё пунцовые уши. Большие, оттопыренные и оттого особенно хорошо заметные. Постель за спиной королевского секретаря была смята.

— Так, — сказал воин.

Поставив брови домиком, Изот отодвинул его плечом, развернулся и запер дверь.

— А что, все уже в сборе? — спросил он как ни в чём не бывало, пряча ключ в пояс.

— Нет, — ответил Марк, собираясь с мыслями. — Я пораньше зашёл за вами, чтобы вдвоём обсудить одно важное государственное дело, — произнёс он медленно.

— Со мной? — Они тронулись по коридору. — Помилуйте, главнокомандующий, да кто я такой, чтобы решать важные государственные дела?

Марк улыбнулся, ответил, опустив ладонь на рукоять меча:

— Доверенное лицо самого короля. Его советник и, не побоюсь этого слова, друг. — Изот скосил глаза на пальцы, сжимающие навершие, и дипломатично кивнул, соглашаясь. — Я бы… просил вас, — Изот поспешил отвести взгляд, увидев, как побелели пальцы Марка, — просил вас повлиять… на казначея.

— На казначея? — переспросил Изот, улыбнувшись.

— Да, на него, — Марк ответил тем же. — Армии нужны деньги. Его величество и сам поймёт это… если его не будут сбивать с панталыку мелкие прихвостни.

— О!

— Именно.

К дверям шахматной комнаты они подошли молча.

Мраморный пол был холоден. Зато дерево подоконника за день нагрелось. Ведьма с ногами взгромоздилась на него, пристроив на колени украденную со стола вазочку сладостей. Ллерий любил южные яства, что доставлялись к нему прямиком из Накана. «Бедненький, — подумала ведьма, стряхивая сахарную пудру с ароматного печеньица, — не баловали тебя в детстве». Она изрядно опустошила вазочку, прежде чем за дверьми послышались шаги генерала Марка, но не успела она обрадоваться, как его сапоги прогромыхали куда-то мимо, и ей пришлось вернуться на подоконник.

А после появился казначей. Подошёл неслышно на плоских подошвах и тихо открыл дверь. Наина замерла, боясь обнаружить себя, но домовой направился прямо к окну, отдёрнул штору. Глаза под седыми кустистыми бровями глядели укоризненно. Вдруг почувствовав себя нашкодившей девчонкой, ведьма смущённо пожала плечами.

Домовой сокрушённо вздохнул, отнял и поставил обратно на стол вазу, снял с каминной полки шкатулку и снова доверху насыпал сладостей. Лишнее полукресло уютно расположилось перед камином и уже не казалось лишним.

— Хочешь, садись к огню. Вечереет. Протянет тебя от окна.

— Спасибо, — ответила ведьма с улыбкой. Птичкой порхнула со своего насеста, как крылом, задела кончиками пальцев, благодаря.

Он улыбнулся ей. Откинул крышку широкого и длинного сундука, по совместительству служившего скамьёй, и вынул оттуда плед, набросил на ручку кресла, прикрыв босые ноги Наины. Отступил на шаг, прищурившись.

— Вот так тебя никто и не заметит.

Она кивнула и откинула голову на спинку, наконец-то расслабившись. Слева теперь потрескивали разгорающиеся в камине дрова, а справа рукой было подать до шахматного столика, за которым сидел уже, ожидая тайного совета, королевский казначей.

Марк и Изот явились вместе.

Марк распахнул дверь. Пропустил вперёд личного секретаря его величества. Тот был более обыкновения взъерошен, бросал на воина полные неприязни взгляды. Не заметил даже кресла у камина и отдёрнутых штор. Марк игнорировал его — вдумчиво изучал покрытый лепниной потолок. Так и сидели все трое в напряжённом молчании, от которого воздух казался густым и наэлектризованным, пока не пришёл король.

Его величество был в прекрасном расположении духа.

— Изот сказал мне, — начал он с порога, пока все встали, приветствуя его, а секретарь предупредительно отодвинул королевское кресло, — что Брониславы нет в составе посольства. Чудесная новость, не правда ли?

Воин поморщился.

— Это не так, пока я не получу вестей из Храта. Мы должны быть уверены не столько в том, что Бронислава не пересекала границы, сколько в том, что она осталась в столице Белгра. Почтовый голубь должен прибыть со дня на день.

— Ну вот всегда вы так, — Ллерий не смог сдержать досады, — что вам стоило промолчать и не портить мне настроение?

Снисходительно улыбаясь, Изот развёл руками.

— Таков уж наш генералиссимус, ваше величество.

— Где Адольф? Я собирался обсудить с ним предстоящие празднества. — Ллерий поспешил сменить тему разговора.

Казначей ответил, пододвигая вазочку со сладостями к королю.

— Градоначальник просил передать глубочайшие извинения. Он занят. Действительно занят.

— Неужели?! — делано ужаснулся Ллерий. — Занят настолько, что не может уделить пару часов своему королю?

— Смею вас уверить, подготовка к празднествам идёт полным ходом, и всё будет организовано в лучшем виде. С учётом последних событий в городе… — домовой огладил белую бороду, — следует начать их как можно раньше.

— Раньше? — пальцы Ллерия нырнули в вазочку. — Нет, я не возражаю. Пусть мой народ хорошенько повеселится в честь моего восшествия на трон. Но отчего спешка? Что такого стряслось в моей столице?

— Ничего особенного. Не беспокойтесь, — поспешил вмешаться Изот. — Просто… город переполнен и это создаёт… некоторые трудности.

Воин усмехнулся.

— Трудности… Неконтролируемые толпы валят в город. Ежедневно до тысячи человек приходит в столицу с Севера. Дружина патрулирует улицы наравне с городской милицией, и всё равно мы не в силах предотвратить стычки.

— Людям нечем занять себя, — парировал Изот, — они пришли повеселиться, потратить деньги. Чем скорее мы предоставим им такую возможность, тем скорее улягутся беспорядки.

— Беспорядки? — Ллерий прекратил жевать. Пальцы, усыпанные сахарной пудрой, замерли.

— Ничего серьёзного! — поспешил исправиться секретарь, — Просто… просто горожане несколько взволнованы ожиданием.

— Да, взволнованы настолько, что решили вспомнить вдруг все обиды, накопившиеся за последний десяток лет. Лорд Адольф уже сутки занят тем, что разгребает бесконечный поток жалоб…

«Марк, Марк, — думала ведьма, глядя, как хмурится её возлюбленный, кидая косые взгляды на Изота и вовсе не замечая недовольной гримасы Ллерия. — Что же ты делаешь, Марк?» Она вдруг почувствовала признательность к Изоту за то, что тот протащил её на этот тайный совет высших лиц государства.

Кат, атаман Октранского леса, спал. И сон его был глубок и чёрен, как омут. Юродивый выпустил, наконец, ладонь спящего, так и не сумев ничего увидеть.

Зато на него затравленно смотрел свернувшийся калачиком зверёк — девушка, дочь Ветошника. Лежала, не смея пошевелиться, — рука Сета, обхватив, крепко держала за талию, его дыхание приподнимало тёмный пушок на её затылке.

— Не бойся, он не обидит тебя, — успокаивающе прошептал юродивый, не испытывая, впрочем, должной уверенности в собственных словах.

Ворон заходил по столу туда-сюда — словно учёный муж в тяжких раздумьях.

— Лучший друг висельника, — тихонько позвал юродивый. — Лучший друг висельника.

Ворон остановился, сверкая чёрным глазом. Девушка задрожала, и юродивый присел на край узкого ложа, погладил по голове, успокаивая.

— Зачем ты защищаешь его? Почему не убьёшь, пожиратель душ? Ты один сможешь.

— Ма-а-астер-р-р! — прокричал ворон, расправляя крылья. — Ма-а-астер-р-р!

— Ты забываешься, Седьмой! Твои грязные делишки с Синдикатом нас не касаются. — Вишнёвый взгляд потемнел. — Убей его, если ты один из круга!

— Избр-р-ран! — ответил ворон. — Он избр-р-ран!

— Чушь! — Юродивый поднялся, навис над столом. — Сдаётся мне, ты лукавишь, птичка. Что обещал тебе Мастер? — Ворон склонил голову, длинный стальной клюв принялся перебирать пёрышки развёрнутого крыла. — Одумайся! Ради чего ты рискуешь всем?

Ворон чистил перья, моргала тоненькая плёнка полупрозрачного века, сверкала серебряная цепочка на перламутровой шее.

— Как знаешь. — Юродивый не дождался ответа. — Но помни, я слежу за тобой.

Он вышел. И зеленоглазая девушка осталась один на один с вороном. Тот прыгнул к краю стола, смотрел то одним, то другим глазом. Девушка задрожала сильней, зубы принялись отплясывать чечётку, она подалась назад, прижавшись к спящему, вложила свою ладонь в его раскрытую руку. Пальцы дёрнулись инстинктивно, сжав в ответ.

— Ма-а-астер-р-р! — прокричал ворон, и девушка разглядела вдруг, что на цепочке у птицы висит, раскачиваясь, маленькое железное колечко.

Чуть приподнявшись на локте — так, чтоб не потревожить спящего, — она медленно кивнула.

Юродивый тем временем, пройдя узким коридором, мимо ряда дверей, а точнее — задёрнутых тряпьём проёмов меж тоненьких деревянных перегородок, опустился на ступеньки лестницы, ведущей вниз, к «тронной зале». День, только день оставался до полнолуния. Тогда воин узнает всё. Если не будет уже слишком поздно.

Он оглянулся назад и тихо выругался.

— Надеюсь, Марк, ты знаешь, что творится сейчас в твоём городе. Иначе всем нам придётся туго. Эх, птичка-синичка моя, — вздохнул он, вынимая из-за пазухи рыжевато-бурый комочек, заглядывая в глаза-бусинки — не отнесёшь Марку весточки? Нет?

Он просидел так на ступенях, подперев одной рукой щёку, а другой — поглаживая пёрышки сидящей на колене птички, пока не вбежал, отдуваясь, мокрый как мышь и явно встревоженный Ветошник. Юродивый встал, посадил птицу на плечо, пока Ветошник, согнувшись и хватаясь за бока, пытался отдышаться.

— Сет… Где Сет? — Он, наконец, поднял голову.

— Он спит, — ответил юродивый, понимая, что сбываются худшие его опасения. — Это правда? Он сказал правду?

— Да, — выдохнул Ветошник. — Деверь кумы моей тётки служит на Клыках. Они поднимут цепи, перекрывающие вход в гавань, чтобы не выпустить корабли. Никто не уйдёт из города. Свояченица же обстирывает казармы. Так вот, в дружине брешут, будто жалованье урежут вдвое, а простолюдины не смогут больше получать офицерских чинов и званий. Поговаривают, будто на Западе сыскался незаконнорождённый сын старого короля, его на трон и посадят. Дружина вроде как войдёт во дворец и никто не выйдет оттуда, пока дело не решится ко всеобщему удовольствию и согласию. А если кто из гвардейцев откажется присягнуть новому королю, так тех столкнут со стены, и вся недолга.

— Сын Августа? Кто таков?

— Никто не знает. Что скажешь?

— Что скажу? — Юродивый поджал губы. — Скажу, что других наследников, кроме Ллерия, Орланда и Брониславы, у Августа не было и нет. Вы можете посеять смуту в городе и наверняка неплохо поживитесь, мародёрствуя, да только надолго ли хватит вам краденого добра и как скоро придут сюда, по вашу душу?

— Сю-у-уда?

— Разве плохо тебе живётся здесь, Ветошник?

— Ну-у-у! Мне-то, может, и хорошо… Только каждый слыхал, об чем говорил Сет, всякий знает, на чьей стороне правда. — Ветошник распрямлялся постепенно, и в глазах загорались злые искорки. — Что мне сказать своим людям? Чтоб и дальше, как тараканы, сидели по своим щелям, не смея носа наружу высунуть? Хватит!

— Зачем сидеть? — спокойно ответил юродивый. — Защитите короля. Неужели Ллерий не будет вам благодарен?

— Ты смеёшься! — Ветошник хмыкнул. — Что мы против вооружённых дружинников?

— Значит, ты скорей пойдёшь резать безоружных горожан? Свояченицу? Деверя кумы твоей тётки?

— Ах, вот оно, значит, как, да? — Отступив на шаг, Ветошник подбоченился, тряхнул кудлатой головой. — Ты мне зубы не заговаривай и роднёю не попрекай. Своих, известно, никто не бросит. А то, что мы гниём тут заживо? За это кто отвечать станет?

— И кто? — Юродивый прищурился, и птичка на плече склонила голову.

— Кто надо… тот и ответит.

Ветошник поднялся по ступенькам, прошёл мимо, задев плечом.

— А если в город придут чёрные? — крикнул юродивый вслед. — Бронислава едва не убила свою мать, а Ллерия вы ей, значит, сами преподнесёте? На блюдечке да с поклонами? — Ветошник замер, но не обернулся. — Слушай, и не говори потом, что я не предупреждал тебя!

— Говорят, Бронислава не пересекала границы.

— Тогда почему Мадра переполнена чёрными рясами?

— Кто сказал тебе это? — Он, наконец, посмотрел на него. Пытливо, внимательно.

Юродивый прикрыл глаза, борясь с искушением солгать.

— Сет, — наконец выдохнул он.

— Сет? — Ветошник тихонько рассмеялся. — Вот с ним-то я и стану разговаривать. — Переступив порожек, он скрылся в сумраке длинного коридора.

Юродивый задержался, разрываясь между желанием предупредить Марка и страхом пропустить возвращение Топи. Наконец, скрипнув зубами, он поспешил догнать Ветошника. Тот отдёрнул уже занавешивавшую ход в простенок тряпицу.

Его дочь спала, улыбаясь, обеими руками обхватив ладонь Сета, а ворон, сторожа их сон, ходил по столу всё так же.

— Гляди-ка! — воскликнул Ветошник и в два шага подошёл к птице. — Кольцо! — Он протянул руку, когда клюв, окованный сталью, пробил его ладонь.

Крик разбудил девушку. Она вскочила было на помощь отцу, но Сет почуял движение, дёрнул её на себя, заставив упасть. Приподнялся на узкой, короткой постели.

— Что за ор? — спросил он, протирая воспалённые глаза.

— Прости меня! Прости меня, Мастер! — ползал в ногах Ветошник. — Кольцо, я хотел взять твоё кольцо!

— Моё кольцо? — переспросил Сет.

— Птица принесла тебе кольцо, Мастер, — ответила из-под руки девушка. — Железное кольцо с тремя монетами.

— Вот как? — Сет потянулся, и ворон позволил расстегнуть, снять с себя серебряную цепочку. — Я не Мастер. — Покрутив простое железное колечко, рассмотрев рисунок, выбитый на внутренней его стороне, Сет надел его на палец, — но если Мастер послал его мне… я не стану отказываться. Еды! — бросил он, поднимаясь. Застегнул цепочку на шее ворона. — Встань, не путайся тут под ногами! — Сет пнул Ветошника под дых, и тот, заскулив, поднялся.

Девушка юркнула с постели за занавеску. Сет взял кувшин с отбитым носом и пил жадно через край, обливаясь. Потом вылил остаток на голову, встряхнулся, провёл ладонью по лицу, снимая сон.

— Ну что? — Присел на бочонок, служивший табуретом, тяжело опёрся на стол. Ворон прыжком переместился на плечо. Впился стальными когтями в плоть так, что Сет невольно поморщился. — Теперь-то ты веришь мне?

— Верю, верю, — мелко закивал Ветошник. — Свояченица моя казармы обстирывает…

— Без тебя знаю, — отмахнулся Сет. — Будешь делать, что я скажу?

— Буду! — выдохнул Ветошник, впившись взглядом в тусклое колечко на среднем пальце Сета.

— Хорошо. Тогда слушай сюда, приятель.

Когда щёлкнул ключ в замке, ведьма вздрогнула. Дрова в камине прогорели, и рубиновые угольки бросали алые отсветы на чёрный мраморный пол. Иногда затухшее было пламя поднималось слабенькой волной, пробегало, взволновав сумрак шахматной комнаты, и вновь гасло, поглощённое тьмой.

Вздохнув, ведьма чуть подтянула плед к плечам, закрывая зябнущие руки, откинула голову на спинку. За окном сгустилась уже непроглядная ночь.

Немало прошло времени, прежде чем Изот заметил отдёрнутые шторы. Его взгляд скользил, скучая, по украшенному лепниной потолку — казначей бубнил что-то, делая пометки на листах, а Марк просто сидел, подперев голову кулаком и глядя прямо на Ллерия. Вазочка со сладостями покоилась у того на коленях, забытая. Пальцы вяло подёргивались, пока король описывал ход празднеств, поясняя значение и смысл каждой церемонии.

— Да. Так… Теперь ярусы. На ярусах я хочу пару купцов и представителей гильдий. Не всех, конечно же! Не всех, ни в коем случае… Ну, ювелиры. Может быть… ткачи. Кто-нибудь… поприличнее.

— И по-бога-а-аче. — Стило чиркнуло по листу.

Ллерий покосился на домового. Согласился неохотно:

— Да, побогаче. А ещё ведьма. Отдельные приглашения Наине и главам гильдий. Проследите.

Седая голова, склонённая над пергаментом, тихо качнулась, а Изот остановил вдруг бесцельно блуждавший взгляд, вперившись в тусклые первые звёзды за витой решёткой окна.

Потом он выпрямился в кресле и медленно оглядел комнату.

Перед жарко полыхавшим камином стояло пятое кресло. Пустое, с наброшенным на одну ручку пледом. Воин чуть скосил глаза, наблюдая за личным секретарём его величества, и тот заставил себя расслабиться, заложил ногу за ногу, откинул голову на высокую спинку, но ещё долго скользил внимательным взглядом из-под полуопущенных век. А уходя — запер дверь.

Ведьма улыбалась, прислушиваясь, и второй щелчок — звук спрятанного в стенах механизма — не заставил долго себя ждать. Потайная дверь открылась почти бесшумно. Отошла в сторону одна из деревянных панелей, и свет факела ворвался во тьму.

Изот снова был бос. Ступал по холодным мраморным плитам, невольно поджимая пальцы. На левом чулке протёрлась дырка.

Личный секретарь его величества подошёл к окну. Свободной рукой он приподнял одну штору, затем — другую. Обернулся, факел нырнул под мраморный столик, негодный скрыть даже ребёнка, не то что взрослую женщину. Пламя лизнуло столешницу снизу.

Потом он медленно поднял факел над головой и огляделся. Подошёл к широким коротким сундукам, чьи обитые бархатом крышки одновременно служили сиденьями, — откинул одну, другую, третью, пятую… Обернулся, наконец, вперившись в стоящее перед камином кресло. Стремительно прошёл мимо и, упав на колени, заглянул глубоко в камин, подсвечивая себе факелом. Затем снова уставился в спадающий с ручки кресла плед.

Чуть улыбаясь уголком рта, ведьма глядела в его лицо — слепленное грубо, неумело и наспех. В неверном свете факела черты его были почти гротескны.

— Ведьма! — выругался личный секретарь его величества поднимаясь с колен. — Ну, ве-е-едьма…

Он встряхнулся, как пёс, склонил голову набок и вдруг, будто ожидая, что найдёт её там, может быть, обернувшуюся кошкой, сдёрнул плед с ручки кресла.

Постоял, держа на весу, встряхнул, разворачивая. Ведьма не выпала из складок медной монеткой и не покатилась, звеня, по полу.

— Зараза, — уже безо всякого выражения выдохнул он и, бросив плед обратно, покинул шахматную комнату так же, как и вошёл в неё.

Ведьма долго ещё сидела, смеясь беззвучно и благодаря домового за его охранные чары, но никто не вернулся ни через час, ни через два. Боясь лишний раз шевельнуться, сбросить магический покров, прятавший её от посторонних глаз, она медленно-медленно натянула плед, укрыв ноги и плечи, и лишь тогда позволила себе заснуть.

Так и увидел её Марк, вернувшийся утром в шахматную комнату — зябко свернувшейся в кресле у окончательно потухшего камина. Тихо прикрыв дверь, он прошёлся по периметру, простукивая стены рукоятью поясного ножа, скоро нашёл ложную панель, и ещё быстрей — механизм, отпирающий её. Лишь потом он подошёл к ведьме.

Та была бледна против обыкновения, ни следа румянца не согревало алебастровую кожу, и дыхание вырывалось изо рта едва заметными облачками. Жарко светящаяся ящерка, притаившись в волосах, глядела, не мигая, агатовым взглядом, и Марк сам подмигнул ей, улыбнувшись.

— Идём, дорогая, — сказал он, бережно поднимая ведьму на руки, закутывая пледом стройные ноги.

Она застонала, но не проснулась.

— Прости, — он прижался щекой к её ледяной щеке, мимолётным поцелуем согрел губы. — Прости, — повторил, глядя на слабо трепетавшие веки.

Когда с ведьмой на руках главнокомандующий покинул шахматную комнату, караул у входа ещё долго смотрел ему вслед. А Марк, шагая по длинным коридорам ещё спавшего дворца, вспоминал слова, сказанные вчера Крысенышу: «Тут дворец — не богадельня», — и не знал, как же ему справиться с этим, как собрать новый круг.

Стражники у его покоев вытаращились навстречу, но один предупредительно распахнул створку двери, и воин кивнул ему благодарно.

На узкой солдатской кровати уже спала осмотренная лекарями и напоенная настоями старуха. Рато по обыкновению свернулся калачиком в одном кресле, и воин бережно опустил ведьму в другое.

— Не богадельня… — повторил он, стоя растерянно посреди кабинета.

Глава 19

Шаг вперёд и влево, я приседаю, едва успевая увернуться от несущегося, казалось, прямо в лицо меча. Вес на левую ногу, выпрямиться, и вот он — снова со свистом рассекает воздух, грозя ударить по шлему. Шаг вперёд и влево, ноги в коленях, вес, ушёл, выпрямился, шаг вперёд и влево… Вальсируя, мы кружили по площадке. Кольчуга за последние два часа значительно прибавила в весе, а подкольчужник насквозь пропитался потом. Шаг вперёд и… остриё меча вдруг пребольно тыкается в грудь и, уже не в силах устоять на ногах, я отлетаю и падаю назад.

— Рубящий! Вперёд и вбок! Колющий! Вбок! — Пока я сижу на песке, потирая синяки под кольчугой, Алан отправляет меч обратно в ножны. — Сколько раз повторять? Ты не следишь за мной? Не следишь за моими движениями? Ты вообще следишь за мечом?

Не в силах отвечать, я сухо сглатываю, мотаю головой. Под шлемом ощущается звенящая пустота. Наконец, мне удаётся подняться.

— Алан, — язык липнет к небу, — дай мне передохнуть. — Непослушные, негнущиеся пальцы колупают ремень, впившийся в шею под подбородком. Я никак не могу расстегнуть шлем.

Он хмыкает в ответ и, пожав плечами, уходит с залитой солнцем площадки к столетним дубам, раскинувшим свои ветви над плацем. Я ковыляю за ним.

— Два часа, дело к полудню, а я даже не научил тебя уходить от ударов. — Он стянул шлем, и я увидел, что длинные чёрные волосы, собранные в хвост, тоже взмокли.

— Ну… — Я с трудом опустился на землю у корней, привалился спиной к шершавой коре, почувствовав сбережённую густою листвой тень. Стебельки травы вокруг не просохли ещё и бодрили свежестью холодной утренней росы. — Может, тогда и закончим на этом?

Я прищурился, снизу вверх глядя на Алана. Он стоял, скрестив руки на груди, освещённый со спины медленно ползущим в зенит солнцем.

— Так. Вставай.

— Алан…

— Я разрешал тебе сесть? — В голосе его зазвенели стальные нотки, и я неохотно поднялся.

— Земля холодная, — пояснил он и, развернувшись, зашагал под стены. Я нагнал его, пошёл рядом. — Не знаю… Может, и вправду закончим. — Усмехнувшись вдруг, он глянул на меня искоса. — Я трижды должен был бы донести на тебя. Предатель. Самозванец. А теперь ещё и дезертир.

— Согласись, всем будет лучше, когда я уйду.

— Пожалуй.

Мы шли, и мелкий гравий дорожки мягко хрустел под каблуками армейских сапог. Я остывал понемногу. Разливавшийся по телу жар спал, я почувствовал вдруг, что утро действительно ещё раннее, холодное и сырое. Тучи бродили над городом, не спеша ни уходить, ни проливаться дождём.

— Гроза собирается. — Было хорошо идти вот так, по-над крепостными стенами, не задумываясь о завтрашнем дне.

— А в море, наверное, уже буря… — Алана явно тревожило что-то. Я невольно обернулся к заливу, хотя всё равно не смог бы увидеть его из-за крепостных стен. Ветер, вот уже несколько дней дувший с моря, был свеж, но не слишком силён. — Скоро неделя, как в портовых доках не появлялся ни один корабль, и даже старые пристани обезлюдели.

— И что?

— Буря, друг мой. Близится буря… — Он вдруг хлопнул меня по спине, сменил тему. — Я сделал всё, как ты и велел. Признаться, это была неплохая мысль — свалить всё на чёрных. Наболтал, будто их полно в городе, будто они давно уже шли в Мадру по одному, по двое, выдавая себя за купцов, ремесленников и трубадуров. Каждый будет настороже. От Брониславы так и так ожидают подвоха. Никто не проникнет в кольцо замковых стен ни под каким предлогом.

— А страт, — мысль о Клементе, разыскивающем меня по городу, не давала покоя.

— Не беспокойся, к нему наведаются нынче же. Эту белгрскую ищейку ожидают весьма неприятные моменты. — Алан усмехнулся, посмотрел искоса, спросил: — А ему-то ты на что нужен?

— Не знаю, — солгал я.

Алан промолчал, явно не веря. «Он хочет использовать меня как открывашку», — подумал я и вместо этого снова солгал.

— Там, в Октранском лесу… ну, ребята Ката продавали ему сведения о приграничных гарнизонах… — Алан молчал, ухмыляясь, — ну и давали им убежище… белгрским лазутчикам.

— Не ври, — наконец засмеялся он. — Можешь и дальше хранить свои тайны, но умоляю, не ври. — Мы плавно повернули, огибая плац, Алан шагал, заправив пальцы за ремни перевязей, глядя под ноги. Слова выпечатывались чётко, размеренно, в такт. — Кат. Даже Кат не мог бы пособничать Белгру, хотя, говорят, он верит в их бога и боится адептов ордена пуще Сатаны. Семьсот лет — слишком малый срок, чтобы забыть, как именно «правит Бог». Здесь когда-то проходила граница. Пока Орланд не отодвинул её дальше на Север. Это люди на Юге могут не знать, что такое Белгр…

— Ну, — остановившись, я прищурился на бьющее прямо в глаза солнце, — положим, я и что такое Далион не знаю. А семьсот лет… за семьсот лет всё что угодно и забудется, и изменится.

Он вспыхнул вдруг, схватился за рукоять меча.

— Ты! Кто сказал тебе это?!

Я отшатнулся. Вне себя от бешенства, пунцовый и заикающийся, Алан чеканил громким шёпотом:

— Не смей говорить так! Слышишь?! Не смей!

Я растерялся от неожиданности, поднял руки, защищаясь. Алан не дал перебить себя:

— Бумажные душонки! Ты думаешь, они знают, сидя здесь, в черте городских стен, что творится там, у границы?

Мой ответ был вовсе ему не нужен.

— Им кажется, это разумно, когда король сидит на троне марионеткой, символом власти, а страной правит кучка потомственных колдунов, возведённых кем-то по ошибке в сан. Они хотели бы, чтоб и здесь было так. Мы думали, что ушли от них тогда. Навсегда избавились, закрыв за собой все двери. Но они нашли Ключ. Чёртов Ключ.

Я вздрогнул, весь превратился в слух. Алан шептал всё быстрее и тише:

— Чёртов Ключ, отпирающий все двери. Они нашли его и продолжали находить снова и снова, сотни лет. Они не смогли победить нас в честной схватке, и тогда сами взяли в руки то оружие, за которое проклинали когда-то, — магию! Страшные вещи, Никита. Страшные вещи сотни лет творятся у Северной границы. Чёрные давно были бы здесь, если бы их не сдерживали ктраны.

Он замолчал, пялясь незряче под ноги. Я стоял, боясь шелохнуться. Солнце начало припекать: высушило уже мокрую рубаху, подкольчужник, нагрело кольца кольчуги и пластины наручей. Вверху на стене переговаривались часовые. Ещё выше чертили крыльями небо живущие в трещинах каменной кладки ласточки.

— Что происходит у Северной границы? — не выдержал я наконец.

— Ничего. — Он встряхнулся, очнувшись. Улыбнулся, хотя улыбка и вышла натянутой. — Не бери в голову. Ты отдохнул?

— Да.

— Тогда продолжим. — Он развернулся и скорым шагом пошёл к тренировочной площадке.

— Алан! Алан!

— Давай-давай, поторапливайся!

Пришлось припустить бегом.

— Алан, ну мы ж договорились вроде. — Я спешно нахлобучивал на голову шлем. — Ну на чёрта мне всё это надо?

— Друг мой, ты хоть представляешь, что будет твориться в городе после того, как мы закроем дворцовые ворота?

— Нет. — Я замер как вкопанный. — А что будет твориться в городе?

— Позволь мне просветить тебя. — Приобняв за плечи, он потащил меня дальше.

Свежий морской бриз нёс с собой дикую смесь ароматов. Голова кружилась от попыток разобраться в них, да ещё от волн, что бежали бесконечной чередой к берегу. Рокти никогда не видела моря — так, слышала неправдоподобные байки. По сравнению с реальностью они казались ничем. Море было огромно.

Марк ушёл, унеся с собой мальчишку, а Рокти осталась одна, не зная, кому и зачем нужна она в замковых стенах. Кому и зачем она вообще нужна в этом мире. Может быть, ей и вправду следовало бы остаться в родном лесу — выйти замуж за Ясеня, нарожать ему детишек. Глядишь, скоро, захваченная водоворотом мелких каждодневных забот, забыла бы о своих мечтах, перестала бы подниматься на смотровые площадки дома, вглядываться в манящую даль за подёрнутым зеленоватой дымкой горизонтом. Лучше спать в своей постели в ветвях одного дерева с тем, кто любит тебя, чем мыкаться по чужим домам обузой и помехой.

Совет… Даже телохранителя из неё не получилось — какой уж тут совет.

Она ушла, не тронув предложенную ей конюхами койку, и всю ночь, не сомкнув глаз, бродила по замку, то спускаясь в подземелья, то поднимаясь на дворцовые стены. Охотничий инстинкт помогал ей избегать нежелательных встреч с придворными и прислугой, а мимо караулов она, снабжённая бумагами, на которых стояла личная печать главнокомандующего, проходила спокойно.

Сперва она нашла ведьму. Вернее, комнату, куда её заперли. Приложила ладонь к двери и почувствовала: ведьма провела в ней день, но затем пропала куда-то, ушла другим, возможно потайным коридором. След, скользнувший за порог никем не охраняемой комнаты, не возвращался. Ладонь чуть повернула ручку, открывая. Дёрнулся в пазе, не пуская, язычок замка. Рокти выругалась тихонько. Только спокойствие Марка вселяло в неё уверенность — наверняка с Наиной всё в порядке. И она пошла дальше, пытаясь, впрочем, хоть пальцем прикоснуться к любой, попавшейся по пути, двери. Но большая часть их охранялась, прочие — были пусты и давно заброшены. Поиски превратились в бесцельное блуждание, а к рассвету вывели её на одну из многочисленных башен дворца.

Смотровая площадка не касалась замковых стен, и потому здесь не было караула. Причуда архитектора, а может, каприз хозяев — тонкий стебелёк башни. Он поднялся, цепляясь за дворцовые стены, а потом распустился маленьким белым бутоном. Дальний коридор в старой части дворца упирался в винтовую лестницу, та взбегала круто вверх, вплоть до купола, укрывающего от непогоды небольшую смотровую площадку с кольцом каменных скамеек по периметру. Стрельчатые бойницы едва ли могли защитить стрелков. Тонкий белый камень был сплошь изрезан ажурным орнаментом. Мрамор богатой отделки алел под лучами восходящего солнца. Присев, Рокти выглянула в бойницу.

Море.

Наверняка эта башенка принадлежала когда-то женщине. Только женщина могла бы подниматься каждый день по узким ступеням винтовой лестницы, чтобы увидеть раскинувшееся внизу великолепие. Башенка, а вместе с ней и восточная стена дворца глядели в маленький дикий сад — заброшенный, вольно цветущий. Садовые розы давно выродились в шиповник, и его сладкий аромат угадывался даже здесь, наверху. Сад, с двух сторон ограждённый невысокой стеной, упирался в другое крыло замка, где близняшкой высилась точно такая же башенка, а дальше, за нею, сразу за высокими замковыми стенами разливались воды залива.

Бирюзовое у горизонта море играло алыми отсветами — солнце ещё касалось кромкой воды. Розовые барашки бежали, перекатываясь, к берегу, становясь постепенно кипенно-белыми, оттеняя сгущающуюся синеву воды. Минуту она следила непрерывный бег волн, пока не поняла, наконец, какими большими они должны быть, как велико открывшееся перед нею пространство. Она встала, высунулась из окна по пояс — навстречу морскому бризу.

Запах соли и водорослей перебил тонкие цветочные ароматы. Она закрыла глаза, вслушиваясь. Так бортник в сезон цветения поднимается в ветви дома, чтобы вдыхать разносимую ветром пыльцу и по воздушным течениям угадывать пчелиные пастбища. Почувствовав головокружение и моментальную слабость в ногах, она опустилась на каменную скамейку.

Словно приливом поднятое из самых глубин души, приходило новое чувство. Она никогда, никогда не променяет мир — огромный, удивительный мир, полный неизведанных ещё чудес, — на стройные стены Октранского леса.

Город ждал.

Праздника ли? Мастеровые спешили закончить работу в срок, стук топоров не прекращался ни днём, ни ночью. Как репетиция праздничной иллюминации на улицах горели даже те фонари, что не зажигались уже годами. Фонарщики, работы которым теперь прибавилось, выходили из своих домов на час раньше, а возвращались — на час позже. Даже простой обыватель не томился в нервном безделье, но был занят. То подновлял фасад покосившегося домишки, то выносил проветрить залежавшиеся в сундуках наряды. Сидел тут же, сторожа от воров развешанное на верёвках платье, и починял побитые молью камзолы. Сосредоточенный, глядел сурово, будто ждал чего. Праздника ли?

Сет покосился на сидящего на ступенях трона юродивого.

— О чём вы думали, когда ставили свою защиту на весь город?

— Ты! — обернувшись, воскликнул юродивый.

— Да, я, — усмехнулась Топь, глядя прямо в глаза.

— Не боишься? — Он подался вперёд, хищно сощурившись.

— Нет! — рассмеялась та, и смех прогремел, умноженный эхом. — Вы опустошили столицу, выбрали всё, до капли. Ничего не осталось в запасе. У вас больше нет сил противостоять мне.

Взгляд юродивого метнулся ей за спину, туда, где на спинке кресла примостился ворон. И девушка, сидевшая теперь у самых ног, тоже подняла удивлённый взгляд. Не в силах сдерживать торжествующей улыбки, Топь смотрела в глаза юродивому. Рука же сама опустилась, еле слышно погладив девушку по голове.

— И что? — спросил юродивый, всё ещё глядя мимо.

— Тебе больше нет нужды сторожить меня. Ты знаешь, что я вернулась. — Девушка положила ладонь на колено, привлекая внимание. Топь чуть склонилась в её сторону, качнула головой, отвечая «не сейчас». — Или уходи, или помогай. Лишние глаза и уши мне здесь не нужны.

— Помилуй, у тебя и так помощников полный город, что могу сделать я?

— То, что и должен, божевольный. — С губ снова сорвался смешок. — Юродствуй! Расскажи народу о чёрных, предрекай возвращение Брониславы. Обещай конец света, в конце концов! Я не хочу, чтобы кто-нибудь остался не у дел.

— А если я откажусь?

— Ты уйдёшь или будешь убит, — губы сжались в тонкую линию. Серо-стальные глаза сверкали синей искоркой.

— Так просто? Ты думаешь, что вот так вот просто сможешь справиться со мной? — Юродивый встал, выпрямившись, гордо вскинув голову. — Я часть круга, звено в цепи. — Топь улыбалась. Рато сослужил ей добрую службу, и этот вызов уже казался нелепым. И хотя воспоминанием о перенесённом ударе тихо-тихо, на донышке души всё ещё таился страх, зато разгорались азарт и веселье, и радостью поднималось в груди, захлёстывая до невозможности сделать вздох, предвкушение битвы.

— Я с у-до-воль-ствием померяюсь с вами силою, — ответила Топь, наклонившись навстречу. И тень сомнения, мелькнувшая в глазах противника, была ей наградой.

— Хорошо. — Юродивый отступил на шаг, склонив голову, спрятав взгляд. — Я сделаю, как ты хочешь. Город… — он сглотнул, продолжил, с трудом выдавливая из себя слова, — город должен быть во всеоружии.

— Хорошо, — повторила за ним Топь и, откинувшись на спинку кресла, прикрыла глаза.

На серебряном подносе лежали круги сыра. Козий — молочно-белый, мраморный — в коричневатых фигурных разводах, сливочный — жёлтый и твёрдый. Длинным кривым кинжалом Рато кромсал круглые головы, сам набивал рот и кормил с рук свою крысу. Марк в последний раз посмотрел, как чёрный зверёк хватает почти человеческими лапками с тонкими пальчиками кусочки, надгрызает их по кругу, и сказал, обращаясь к ведьме, перевязывающей генералу пораненную кинжалом ладонь:

— Он учится. Он очень быстро учится. Схватывает всё на лету.

— Да он совершенно дикий! — Она всплеснула руками, дёрнув бинт, и воин невольно поморщился. — Прости, прости… — Ведьма чуть ослабила перетянутую ленту, принялась перевязывать дальше.

— Ну что ж, дикий… У нас нет времени искать ему замены.

— Мне не нравится это, Марк. — Она закончила и встала, отошла к окну, выходившему на плац. На тренировочной площадке занимались двое. Солнце играло, бликами отражаясь в танцующем клинке, второй, кажется, был безоружен.

— Поверь, я тоже не в восторге. Но Рокти, твоя телохранительница, ничего не заметила, а ктраны умеют видеть… Умеют не хуже детей.

Ведьма обернулась. Марк баюкал перебинтованную руку и глядел на Крысеныша, чуть улыбаясь. «Ты лжёшь, дорогой, — подумала она, — ты лжёшь». Точно так он смотрел когда-то на девочку, а ведьма, тогда ничего ещё не знавшая о круге, о Ключе, о предначертанном Пути, ревновала. Безумно ревновала к ребёнку. Марк возился с Эделью, будто это было собственное его дитя, и только своего волка та любила больше. Ведьма узнала это восхищение во взгляде.

— Хорошо, — она устало потёрла лицо руками. — Тебе он нужен, ты его получишь. Но старуха?! Ты не можешь поставить её Одиннадцатой!

— Могу! И поставлю. — Разозлившись, он наконец посмотрел на неё. — Не перечь мне, Наина, не сейчас. Ты ли не знаешь, как долго я шёл к этому?

— Как? — В два шага она подошла к короткой и узкой солдатской койке. Старуха спала. Дыхание едва угадывалось по чуть трепетавшим ворсинкам укрывавшего её одеяла. Кот, лёжа на груди старухи, чёрной лапою трогал её подбородок. — Как ты это сделаешь?

— Не знаю, — Марк покачал головой, и плечи его сразу поникли. — У нас есть ещё время, у нас есть ещё немного времени. Надеюсь, королевский лекарь всё же поставит её на ноги.

— Поставит на ноги? Поставит на ноги?! Марк! Круг убьёт её! — Она сама не заметила, как нашла и сжала ледяную сморщенную ладонь.

— Не сразу, — отрезал воин. Зелёный взгляд был твёрд и прохладен, как камень. — И смею тебя заверить… её смерть… не будет напрасной.

Ведьма покачала головой и вдруг увидела Рато — как он сидит, замерев, весь превратившись в слух, за спиною Марка, как крыса покусывает его пальцы, как играют в синих глазах серо-стальные искорки.

Она поёжилась под этим внимательным взглядом.

Топь подалась назад, распахнула глаза, пока ведьма не заметила её. Эта женщина… она всё ещё внушала страх. Ладони взмокли за те несколько секунд, что они смотрели друг на друга.

«Это она ударила тебя так?» — спросил Сет.

«Город, весь город — через неё, — ответила Топь. — Тринадцать. Колдовской круг. Я думала, это знание осталось там, в старом мире».

«Красивая», — протянул Сет восхищённо.

Топь замерла, удивлённая. Никогда раньше она не судила о людях так, не оценивала их подобными категориями. Умён или глуп, много ли видел в этой жизни — вот что интересовало её прежде всего. Она перевела взгляд на дочь Ветошника, задремавшую у ног. Та доверчиво облокотилась об её колено, положила голову на согнутую в локте руку.

«Она красива?» — спросила Топь.

Сет помедлил с ответом. «Сложно сказать. Слишком грязная, оборванная. Ну… у неё необычный разрез глаз».

Топь приняла решение.

— Вставай, — длинные худые пальцы тронули за плечо, разбудив.

— Да? — Она проснулась моментально, будто жила в постоянном ожидании приказов.

— Ещё еды, — ответила Топь, вглядываясь в смуглое лицо, миндалевидный разрез глаз, их малахитовую прохладу, — и я хочу вымыться. У вас найдётся горячая чистая вода?

«Ты что задумала?!» — Сет хохотал, читая её мысли, а она вдруг почувствовала, как, обдав жаром, прилила к лицу кровь.

«Я хочу попробовать, — ответила Топь. — Неужели человек не может полюбить меня?»

«Имя», — Сет стал вдруг серьёзен.

«Что?»

«На твоём месте я начал бы с того, что узнал её имя».

— Как тебя зовут? — послушно спросила Топь.

— Аврора, — ответила та, вспыхнув.

Стук в дверь. Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки, он нарастал, пока не вторгся, в сознание, нарушив сосредоточенность. Кто-то изо всех сил колотил в дверь. Картинка в зрачке ворона померкла, расплылась, окончательно растворилась в чёрном осколке хрусталя. Горбун поднял голову и ещё минуту смотрел бездумно, не понимая, что творится вокруг.

Стук в дверь — кто-то потерял терпение и, судя по размеренным ударам, принялся бить ногами.

— Тупи-и-ица… — протянул горбун, поднимаясь с кресел. — В дверь стучат! Не слышишь, что ли?!

Ему никто не ответил.

Подождав ещё минуту, горбун медленно спустился по лестнице.

— Щенок. Где ж тебя черти носят? На доклад, поди, помчался, соглядатай? Чего ещё?! — Он распахнул створку, и девочка, колотившая пяткой в морёные доски, едва не упала через порог.

— Зор! Наконец-то. Сделай что-нибудь. — Она промчалась мимо, её волк скользнул следом, задев пепельно-серым боком. Горбун покачал головой и запер замок. — Сделай что-нибудь! В городе полно чёрных!

— Я-то тут при чём? Ступай к Марку, это его город. — Он ухмыльнулся.

— Я не могу, — смешалась Эдель. — Не могу к Марку, — повторила она тихо, и горбун подошёл к столу, присел, глядя заинтересованно. Она тоже отодвинула стул с высокой спинкой. Примостилась на краешек, сжав ладони меж коленями. — Он занят другим. Старуха при смерти… — быстрый взгляд из-под набегающих на глаза рыжих прядей, — круга… круга нет больше.

— Как?! — Горбун поднялся, не веря.

— Так, — отрезала Эдель. — Девушка. Девушка утратила свою суть.

— Я думал, это будешь ты… — Он сказал это раньше, чем успел прикусить язык.

Она вскинула голову. Яростно раздувались ноздри. Горбун вдруг заметил, что нос её покрыт маленькими бледными веснушками. «Совсем ещё девчонка, — подумал он. — После стольких-то лет — совершеннейший ребёнок».

— Я знаю, — ответила та, вдруг смирив свою ярость. Рыжая головка печально поникла.

«Но взрослеет, взрослеет». — Горбун покачал головой сокрушённо.

— Тогда тем более. Всё кончено. Вне круга мы — ничто. — Мысль эта отчего-то принесла облегчение. Горбун склонил голову набок, вдруг глубоко задумавшись.

— Не ты. Только не ты. Уж я-то знаю, что ты можешь вне круга. Останови их, сделай что-нибудь, пока Марк не соберёт новый круг!

— Новый круг? — Он недоверчиво ухмыльнулся. — Как?

— Первый. — Девочка принялась грызть ногти. — Марк говорит, у него есть Первый.

— Первый? Воистину, сегодня день сюрпризов… Кто таков? Откуда взялся?

— Не знаю.

— А тебя, стало быть, он поставит… на место девушки… девятой? — Неприкрытая усмешка в его голосе заставила её вскочить.

— Не знаю! — отрезала она, глядя вниз. Слеза вдруг упала, разбившись о тёмную полированную столешницу. — Не знаю… — повторила она, и плечи её задрожали мелко. Волк метнулся под ноги, положил передние лапы на стол, заглянул в лицо.

— На, — горбун налил из кувшина в не очень-то чистый кубок вина, — выпей и успокойся. Только истерик мне тут не устраивай.

Она послушно приняла кубок.

До самого утра Рол просидел на окошке небольшой комнатки, которую собирался было делить с Никитой, а вот теперь занимал сам. Погруженный в свои изыскания, — смотритель королевских архивов по старой дружбе дозволил ему вынести кое-что для изучения, — домовой не сразу заметил, что мир вокруг стал быстро меняться. Что-то стряслось. Но до сих пор он не мог сообразить — что же именно?

Сперва его внимание привлекла тишина, воцарившаяся вдруг в таверне. Когда вечером он захотел спуститься в зал отужинать и, может быть, помочь чем по хозяйству, то понял, что снизу уже давно не раздаётся и звука.

Трапезная была пуста.

Нелюбезная стряпуха громыхала на кухне сковородками, хозяин беспокойно спал в своей комнатушке, да и постояльцы вовсе не спешили к ужину. Тогда он вспомнил о девушке — она ходила с Анатолем к дому ведьмы и должна была давно вернуться с вестями. Но ни девушки, ни её матери в таверне не нашлось. Рол прошёл в их комнату, чтоб убедиться — та была распахнута настежь, покинута в спешке. Призрачным следом витала в воздухе смерть. Домовой отшатнулся, почуяв её запах, но, переступив порог, понял — та была здесь и упустила добычу.

Он прошёлся по комнате — два шага поперёк и четыре вдоль — прикоснулся к немногочисленным вещам. Старушечья шаль на ручке полукресла, девичье рукоделье под подушкой аккуратно заправленной постели… Покосившаяся прикроватная тумбочка с единственной полкой внутри была пуста. Ею никто не пользовался.

— Они не жили здесь! — прошептал Рол, новым взглядом окидывая узенький пенальчик.

Домовой кинулся вон, миновал длинный узкий коридор, трапезную, выскочил на улицу. Надо было решать. Надо было немедленно решать, что делать дальше. Взгляд метнулся к дворцовым стенам, белым облаком возвышавшимся над заливом, а затем домовой нехотя повернулся и зашагал к пригороду.

Если ведьма может помочь Никите, он должен сначала идти к ней.

Но дом ведьмы был заперт и хорошо хранил свои тайны. Домовой обошёл его кругом, заглядывая в окна. Комнаты первого этажа были пусты. Увидеть, что творится внутри так, как он мог это, отчего-то не получалось. Стены оставались глухи к его прикосновениям, камень казался мёртвым — будто пролежал сотни лет в теле горы, а не служил кому-то очагом, кровом, защитой. Впервые в жизни домовой не мог прочесть историю дома. Ведьма и впрямь оказалась ведьмой, надёжно защитившей своё жилище. Обратно он шёл, не спеша, раздумывая, что делать ему дальше, как быть, и потому заметил всё, что творилось на улицах.

Город звенел натянутой струной. Сдвоенные патрули городской милиции курсировали по улицам, не снимая ладоней с рукоятей мечей. Таверны были полны гуляющего люда, но гул, доносившийся из-за закрытых дверей, был грозен. Мелкие стычки вспыхивали как трава после засушливого лета — легко и жарко набирая силу и мощь, разрастаясь и выплёскиваясь за порог. Казалось, горожане ждали только предлога для драки, а приезжие, глядя на них, тоже начинали чувствовать зуд в кулаках.

Рол едва добрался до таверны. Взбежал наверх, спешно принялся собирать вещи. Город — дом для многих и многих тысяч — предупреждал его об опасности. Затянув лямки мешка, он оглянулся. Дразнясь язычками закладок, в конторке стопкою лежали фолианты, позаимствованные из королевских архивов.

— О, боги! — простонал Рол, опускаясь на широкий подоконник, — о, боги…

Он выглянул наружу.

Там, внизу, прямо поперёк мостовой, горожанин, одетый ярко и празднично, сидел на другом, опрокинутом в грязь, и методично мутузил безвольное уже тело.

— О, боги, — пальцы разжались, лямки выскользнули из рук, и заплечный мешок покатился по полу, рассыпая так аккуратно сложенные в него вещи.

Целое утро Рол просидел на широком подоконнике, глядя на творящееся на улицах беззаконие.

Глава 20

— Куда ты ведёшь меня? — Топь вовсе не собиралась покидать Урчащие кишки. Слишком многое надо было сделать, слишком многих проконтролировать, но вот теперь она карабкалась вслед за Авророй наверх из подземелья. Едва ли искусственный ход на поверхность создавался вместе с канализационными стоками. Удивительно ещё, что его неизвестный строитель озаботился балками, предохраняющими свод от обрушения. Потолок был так низок, что скрёб макушку, заставляя пригибаться.

Она принесла ему ещё немного еды — он всё никак не мог насытиться, собрала полную торбу вещей. Куцый отрез холста, глиняные горшочки, запечатанные сургучом, кувшинчики, заткнутые тряпицей. А потом повела длинными тоннелями, пока не показалась груда вывороченного из стены камня и узкая нора за ней.

— Тебе нужно было много чистой горячей воды? В Урчащих кишках есть только сточные воды. Мы идём купаться.

— Куда?

— Увидишь! — Она улыбнулась через плечо и переступила низенький порожек.

Короткая нора вела в штольни. Старые каменоломни, где добывался когда-то красный камень, из которого давным-давно был построен самый первый замок, облицованный после белым песчаником. Его залежи раскинулись южнее по линии побережья.

Аврора погасила факел — тонкие каменные столбы поддерживали своды огромной пещеры. Каверны далеко вверху кидали косые столпы света, освещая всё пространство вокруг. Стены, идеально ровные, со швами внахлёст от вынутых прямоугольных блоков, постепенно сужались, округлялись, образуя просторный купол. Длинный брус цвета охры, расколотый надвое, лежал, неубранный, прямо в центре. На его столешнице кто-то забыл молоточек и деревянные клинья. Сет сделал шаг, оглядываясь — стены заиграли песчинками кварца.

— Правда здесь красиво? — спросила Аврора, перепрыгивая с камня на камень, спотыкаясь о многочисленные обломки. — Как в сказках о пещерах с сокровищами и драконами.

— Да, — ответил Сет, думая, что работы вот в таких вот каменоломнях он избежал ещё совсем недавно.

— Идём! — Её голос эхом дробился под сводами.

Она убежала далеко вперёд, нырнула в низкий каменный проход, скрывшись с глаз. Он поспешил догнать её. Там была другая пещера, побольше первой, а за второй третья, выходившая прямо в море. Сет, сощурившись, ступил из полумрака наружу — прямо в лицо ему било встающее над водой солнце. Волны мелкими брызгами разбивались о камень, капли рассыпались алмазной пылью. Чуть дальше, наполняя пространство пронзительными криками, охотились чайки. Зависали, планируя, над колышущейся гладью, а затем камнем падали вниз, выхватывая из воды рыбу.

— Как хорошо! — Аврора смеялась, пробуя ладонью плещущиеся о скалу волны. — Обычно здесь полно народу, я никогда ещё не купалась сама. Раздевайся! Бросай одежду сюда. — Скинув лохмотья, она скатала их в комок, притопила в маленьком природном бассейне, полном каменных обломков. Набегая, волны перекатывали гальку, создавая постоянное движение. — Вот. Теперь всё отстирается, пока мы будем мыться.

Нагая, она поднялась и, зябко ёжась, ступила на уходящую под воду каменную плиту.

«Слишком худая, — подытожил Сет. — Смотреть не на что».

«Да», — ответила Топь, думая уже о другом. Она присела на камень разуться. Забытая кем-то, а может, оставленная за ненадобностью, рядом лежала измочаленная морская губка, мелкие глиняные черепки хрустели о каблук.

«Смотри, дальше я тебе не помощник», — предупредил Сет, и Топь усмехнулась, почувствовав его беспокойство.

«Свободен», — ответила она.

«Освободишься от тебя», — пробурчал Сет, отступая внимательным наблюдателем чуть назад.

— Смотри! — крикнула девушка и, шагнув в сторону, с головой ушла под воду. Вынырнула через секунду, фыркая и смеясь. Поплыла по-собачьи к берегу. — Ты умеешь плавать?

— Да, — ответила Топь, стягивая рубаху. — Да, — повторила она, и безумная улыбка тронула губы. Взгляд не в силах был охватить раскинувшуюся до горизонта водную гладь. Грязная одежда отправилась в бассейн. Босые ступни скользили по гладкому камню, поросшему водорослями. Подойдя к краю плиты, Сет посмотрел на девушку. Та лежала на спине, тихонько качаясь на волнах, смотрела на него снизу, щуря глаза от бьющего в лицо солнца.

— Ты дрожишь, — сказала она удивлённо.

— Да, — ответила Топь, чувствуя, как её колотит всю крупною дрожью, — да, — повторила она, делая шаг с края плиты.

Тёплая, напоённая солнцем вода подалась нехотя, мягко сомкнулась над головой и тут же вытолкнула обратно. Морская соль ела глаза, жгла растрескавшиеся губы. Смаргивая выступившие слёзы, Топь огляделась. Покинутая пещера казалась тёмной и мрачной, выше над обрывом меланхолично качали ветвями худосочные сосны.

— Хочешь, я вымою тебе голову? — Брыкнув ногами, Аврора поплыла к берегу, туда, где валялась брошенная в спешке торба с глиняными кувшинчиками.

— Погоди, — ответила Топь. — Я хочу показать тебе кое-что.

Топь подплыла к ней, загребая широко и уверенно, протянула руку. Улыбаясь недоверчиво, Аврора вложила кончики пальцев в раскрытую ладонь. Крепко сжав, Топь погасила собственную дрожь, вздохнула глубоко, прикрывая глаза:

— Смотри!

Аврора вскрикнула, когда поднялась вдруг волна, и захохотала, очутившись на её гребне. Вопреки вечно набегающему на берег прибою, их вынесло в открытое море. Облака, белые, воздушные, величественно проплывали прямо над головой, а поднимающееся в зенит солнце касалось их краем. Голубоватые тени внизу и белые шапки вершин. Топь почуяла ответное дрожание пальцев. Повернула голову, глядя на тонкий профиль девушки.

— Как горы, — шептала та, — как горы.

Топь потянула её на себя. Вскрикнув, Аврора вцепилась в ладонь, но успокоилась, едва почувствовала руки, крепко обхватившие её за талию. Положила голову на плечо, доверчиво глядя в глаза.

— Я покажу тебе настоящие сокровища, — сказала Топь, испытывая странные ощущения от прикосновений к её обнажённому телу. Где-то под ладонью, может, чуть выше, испуганной птицей билось маленькое девичье сердечко. Сердце Сета билось так же быстро, ускоряя и ускоряя свой бег. — Не бойся, — сказала Топь, прежде чем волны сомкнулись над их головой.

Ужас мелькнул в её глазах, она рванулась, но Топь держала крепко, и уже в следующий момент девушка обмякла, прекратив сопротивление.

— Ты дрожишь, — Топь засмеялась тихонько. — Не бойся. Бояться нечего.

Тесно прижавшись, обхватив ногами торс, а руками — шею, Аврора вертела головой, разглядывая колеблющиеся стены воздушного пузыря, вместе с которым они медленно погружались на дно моря. Будто собранное в линзу, выпукло изгибалось над головой небо, тучи, казалось, заняли весь небосвод, а солнце опрокинулось, горошиной закатилось вниз. Его лучи наискось прошивали всю толщу воды, насквозь — вплоть до кораллового рифа глубоко внизу.

— Не бойся, — шептала Топь, смеясь. Вода плескалась, щекоча шею. Маленькие рыбки стремительной стайкой вынырнули из ярко-синей тьмы, протаранили зыбкую стену и, лишившись вдруг поддержки, упали рядом, окропив лица брызгами. Сверкнула серебристая чешуя, задела, еле слышно оцарапав кожу, и растворилась в глубине без следа. Протянув руку, Аврора медленно погрузила пальцы в вертикально стоящую, пронизанную солнцем стену воды. — Не бойся, — смеялась Топь, касаясь губами девичьей шеи, мокрых волос за маленьким смуглым ушком.

Когда через пару часов Топь сидела, замёрзшая и голодная, на каменных плитах, пила нагревшееся пенное пиво и закусывала остывшими сосисками, тушенными с квашеной капустой, Сет вернулся.

«Это было… что-то», — сказал он.

Где-то за скалами раздавалась и смолкала звонкая девичья песенка. Аврора пела о русалках, собирающих жемчуг на дне океана. Богатое приданое для невест утонувших матросов. Потянувшись чуть-чуть, Топь трогала её ладони — ледяной водой горных ключей, в которых та полоскала их одежду, вымывая соль. Забавляясь, Топь взбегала по руке чуть выше, почти касаясь локтя, и девушка отскакивала, смеясь.

— Холодно! — кричала она.

«Скажу тебе честно, — ответила Топь, надкусывая завёрнутую в тонкую лепёшку смесь из капусты и рубленых сосисок, чувствуя, как брызгает сладковатый мясной сок, как хрустит на зубах капустный лист, — я сама не очень-то хорошо понимаю, что это было». Она легла на спину, положив руку под голову, каждой клеткой ощущая, как жаркое солнце разливается по коже, согревая продрогшее тело, как приходит наконец-то ощущение сытости, как не звенит больше голова от мучительных попыток разом контролировать весь город, следить за каждым его обитателем. Рядом, набегая на плиты, огромной колыбелью качалось море. Топь закрыла глаза, вливаясь в это непрестанное раскачивание волн, вбирая их в себя одну за другой, прочь от берега, вплоть до горизонта, за него — стремясь достигнуть крайних пределов, слиться со всей этой массой воды, стать с ней одним целым.

Мерное раскачивание убаюкивало, успокаивало. Она скользила дальше, и дальше, и дальше, погружаясь в полусон. Она почти уснула, когда почувствовала вдруг, как тяжёлые барки взрезают форштевнями её тело, приподнимаются, запрокинутые волной, и падают, ударяя всей своей массой, перевалившись через гребень. Застонав, она распахнула глаза.

Аврора стояла, глядя с улыбкой, протягивала штаны и рубаху.

— Тебе снился страшный сон?

— Сон, который очень скоро может стать явью, — ответила Топь, спешно продевая ноги в штанины.

Ветер, уже несколько дней дувший с моря, вдруг стих. Девушка оглянулась удивлённо — так внезапен был этот нежданный штиль.

— Идём, — Топь потянула её за руку. — Скорее, скорее, надо спешить.

«Надо спешить», — согласился Сет, испытывая странные ощущения от вёсел, снова и снова погружающихся, казалось, прямо в него, размешивающих тело, словно стайка ребят дружно хлебала суп ложками. «Это задержит их ненадолго», — пояснила Топь.

— Закрыто! Всё закрыто! Никого пускать не велено! — Смотритель королевских архивов сам спешил вниз, к входу.

— Это я! — крикнул Рол, гадая, куда делся привратник, строго следивший за выносимыми из библиотеки свитками и фолиантами, или хотя бы писцы, которые по одному, по два всегда околачивались рядом, в своё свободное время спеша доделать то, что не успели в рабочее.

— Рол! Друг мой! Заходи, заходи, — обрадовался домовой, отпирая решётку, пропуская его во внутренний двор библиотеки.

— Я принёс тебе книги. Может статься, я скоро покину столицу, — Рол протянул тяжёлую стопку, — где все? Почему так пусто сегодня?

— Да, знаешь ли, празднества, — ответил смотритель, принимая фолианты, — да и… — Он замолчал, развернулся, поспешил к каменному столику, почти скрытому в тени цветущих акаций. Столешница была засыпана ковром отцветших соцветий. Положил книги на один табурет, придвинул Ролу другой, сам сел на третий. — Знаешь, это просто невозможно. — Смотритель взял столовый нож. Спугнув ос, выбрал и принялся чистить апельсин из горы фруктов в чаше на столике. — У меня голова раскалывается. Никогда, ничего подобного! Как с цепи все сорвались. Младший архивариус нынче утром отчитал старшего писца за не вовремя собранные свитки, так тот в ответ ударил его! Житием и ратными подвигами Ссарома второго… Сломал ему нос… Архивариусу… Я разогнал всех по домам.

— Жаль, жаль, — Рол огладил колено, — а я думал переговорить с Анатолем. Он был сегодня?

— Нет, представь себе, нет. — Сняв шкурку, смотритель королевских архивов ловко разделил апельсин на дольки, выложил их полукругом на фарфоровом блюдце и принялся за следующий. Успокоившиеся было осы вновь поднялись, недовольно жужжа. — Мальчишка просто пропал. Я, признаться, тревожусь за него. Не был на занятиях в университете и в библиотеку не пришёл… Друг мой! — наклонившись вдруг, он тронул руку, — Ты видел, что творится на улицах? Боюсь, не приключилось бы с мальчиком какой беды. — Покачивая головой, разделал очищенный апельсин и, вновь подняв тучу ос, выбрал новый. — Он с Никитой вроде сдружился? Будь добр, сообщи, если узнаешь что-то, если он вдруг объявится. Анатоль очень хороший архивариус. И я обещал его матери присматривать за ним.

— Непременно, — ответил Рол, поднимаясь.

— Ты уже? — Нож замер в руках смотрителя королевских архивов. — Постой! Как же ты пойдёшь?

— Как-нибудь. — Затянув лямки заплечного мешка, Рол запахнул длинный дорожный плащ, скрыв нарядный алый камзол. — Буду держаться тени и отводить глаза по возможности. Мне ещё нужно успеть в замок.

Они прошли двором, полным обычно снующих туда-сюда переписчиков, но сегодня — непривычно пустым и оттого просторным.

— Береги себя, друг мой, — напутствовал смотритель королевских архивов, закрывая за Ролом витую решётку.

— Обязательно, — пообещал Рол. Он миновал короткий тупичок, упиравшийся в чугунные ворота, и осторожно выглянул из-за угла.

Люди бежали по улице туда, где раздавалось блеянье волынок, пронзительный свист флейт и бой барабанов. Высоко подняв над толпой, скоморохи тащили шесты, перевязанные цветной соломой, а спешащие за ними мальчишки силились поджечь потешные чучела, выдувая пламя из длинных трубок. Но только выше поднимались шесты — прочь от пляшущих огненных языков. Солнце ещё не зашло и не настало время огненной потехи. Члены гильдий, украсившие свой костюм нарукавными лентами, каждый — цветов своего братства, ступали чинно, под руку с дражайшей половиной и всем почтеннейшим семейством. Они могли не спешить — их место на площади сторожили уже подмастерья. Их хорошенькие дочки, одетые в лучшие свои платья, несли клетки с птичками, которых собирались выпустить на волю посланницами небу с просьбой о долгом и справедливом правлении нового короля.

— Прочь! Пшёл прочь, коротышка! — Рол так засмотрелся по сторонам, что совсем забыл о необходимости следить за дорогой. Член гильдии пёсьего промысла — щеголяющий рыжими лентами старьёвщик — налетел на него, не заметив, и едва не упал.

— Простите, — извинился Рол, но старьёвщик прошёл уже мимо. В направлении, обратном тому, куда текла, бурля, вся узкая улица.

Рол оглянулся и увидел их — людей, спешащих куда-то по одному, по двое со страшно занятым видом, будто их вовсе не касалось разворачивающееся в городе действо. Он побрёл дальше, глядя по сторонам внимательней, и чем больше замечал, тем скорее становился его шаг.

Вскоре он увидел канатных плясунов, балансирующих прямо над просторной площадью, над головами прохожих. «О-па!» Кувыркнувшись в воздухе, акробат приземлялся точно на канат и, взмахивая опахалом, кланялся замершим внизу зрителям. Детишки стояли в очереди к устроенной поодаль карусели. Деревянные кони и колесницы крутились по кругу, а мальчишки мечами старались сбить навешанные сверху, по краям деревянного шатра, щиты, проткнуть копьями кольца. И без того тесная толпа стала ещё плотнее, замедлила своё движение до черепашьего шага, и скоро уже невозможно было протискиваться даже меж ног идущих. Лишь иногда, напуганная рёвом цепного медведя, она волной отшатывалась в сторону. В один из таких моментов Рол свернул в ближайшую подворотню.

— А-а-а… Ха! — трактирщик шёл вдоль ряда пивных бочек, тяжёлой кувалдой выбивая запечатывавшие их пробки, что не всегда удавалось с первого раза. Служка стоял тут же, наготове, спеша быстрее заткнуть дыру краном, а трактирные девки, со смехом отбиваясь от скучающих парней, таскали на площадь бочонки поменьше и деревянные блюда, полные пережаренных с капустой колбасок. Тут же, над разложенными посреди улицы кострами, поварята обжаривали на вертелах целые кабаньи туши.

Домовой свернул ещё и ещё раз, всё дальше уходя от людных площадей, стремясь держаться полупустых тупичков и переулочков. Не будь он скрыт надёжно охранными чарами от любопытствующих глаз, он не прошёл бы и двух кварталов.

Гремели по мостовым колёса телег, молчаливы и сосредоточенны были толкавшие их люди.

— Сюда! Сюда! — кричал из тесного проёма меж домов безногий калека, и, счищая боками побелку, телега загонялась в узкое стойло. Убегали толкавшие её оборванцы, а стайка ребятишек, появившаяся ниоткуда, принималась наваливать сверху всякий хлам. По крышам мелькали тёмные тени, тащили откуда-то, укладывая с самого края, брёвна и балки. Вездесущей ребятнёй крепилась, натягивалась поперёк улиц тонкая и прочная бечева, рыбацкие сети и прятались до поры до времени под ворохами беспорядочно разбросанного сена.

Слепец, отложивший в сторону флейту, игрой на которой он мог собрать до двух серебряных монет в день, сидел на ступенях запертого дома и, насвистывая, мастерил бомбы с горючей смесью. Заправив начинкой, обматывал круглые глиняные кубышки с узким горлышком промасленным тряпьём.

Когда Рол проходил мимо, свист оборвался. Слепец поднял голову, снял повязку. Под ней ничего не было. Кто-то выжег глаза калёным железом. Но калека смотрел так, будто действительно мог видеть, и Рол стоял на одной ноге, занеся в шаге другую, и не смел шевельнуться.

Слепец отставил неоконченный ещё горшочек. Зашарив по мостовой, нащупал пращу. Мелкий камешек нашёлся тут же. Рол колебался ещё минуту, пока свист раскручиваемой пращи не заложил уши. Не выдержав, он сорвался и побежал, разом сбросив охранные чары.

— Стой! Стой, гад! — закричали сзади, и камень просвистел над головой, заставив пригнуться. Не надеясь на скорость ног, Рол упал и покатился — прочь с улицы, под крыльцо ближайшего дома, в стены. В старые, добрые, надёжные стены, где его уже никому не найти.

Это всё, всё было неправильно. С самого своего начала.

Предатель — язык не поворачивался назвать его послушником — предатель, выросший в ските. Воспитанный многочисленными наставниками-стратами, с малолетства отечески оберегаемый ими от греха и соблазна. Что толкнуло его? Что заставило? Одного из сотен и сотен?

Разве что память о руках, тянущихся к нему сквозь прутья клетки. Мог ли он запомнить, ещё младенец тогда? — очевидно, мог. Очевидно, запомнил. Бережно хранил в своей груди долгие годы память о родителях, казнённых за укрывательство ребёнка мужеского пола, пока не вырос и не отомстил.

— Змеёныш, — прошипел Клемент, стискивая кулаки, чувствуя, как впиваются в плоть ногти, — змеёныш. Проклинаю тот день, когда взял тебя из приюта в скит!

Он сам перерезал ему глотку — любимому своему ученику, лучшему воспитаннику. Но почтовый голубь поднялся уже высоко в небо, и ни один сокол не сорвался с шестка, чтобы убить вестника. Хитрый стервец подрезал им крылья.

Брызгая слюной в лицо, бесновался старший клирик. Мелкая сошка, спешил скорее выслужиться. Адепт ордена, напротив — сидел спокойно, разглядывая его окровавленные ладони.

— Это ваш воспитанник? — спросил он лениво.

— Да, — отвечал Клемент, не смея поднять взгляд, посмотреть прямо.

— Умный, отчаянный мальчик, — протянул адепт так же нехотя, — надеюсь, достойный своего учителя? Мнэ-э-э?

Клемент поднял голову, не понимая.

— Сотни и сотни лет мы находили отпирающий все двери Ключ. Умирали Хранители, Ключ возвращался в старый мир, но мы всё равно находили его. — Он произнёс это с нажимом, явно испытывая удовлетворение, будто это сам он раз от раза находил всех Хранителей Ключа. Сотни и сотни лет кряду. — Никто, кроме нас, не знал, как найти Ключ среди тысяч и тысяч обитателей старого мира, — он улыбнулся, сощурившись сладко, — а мы знали. Да. И раз уж случилось так, что имя Хранителя стало известно кому-то вне священного Синода, за пределами Белгра, вам следует найти его как можно скорей.

«Кого?» — жаждал и не смел спросить Клемент.

— Хранителя, дорогой мой, — ответил адепт, будто прочитал его мысли. — Конечно же, Хранителя. С теми, кто так торопится прикоснуться тайных знаний ордена, мы разберёмся позже. Мнэ-э-э… после того, как Ключ будет найден.

Возможно, им не стоило ждать. Возможно, следовало сразу же идти на ту сторону, забрать сотню-другую жизней, чтобы открыть проход без Ключа, не дать Хранителю сделать и шагу по предначертанному ему пути. Клемент корил себя за минутную слабость, за нежелание тратить людей впустую. И шаг был сделан. И путь повёл своего избранника, выбирая лёгкую дорогу, устраняя препятствия. До конца. О, да! Страт был уверен теперь — он до конца пройдёт предначертанную ему дорогу и лишь в конце её, возможно, будет ещё шанс всё изменить. Взгляд метнулся к окну — кровавое солнце заходило над городом. А ночью на небосклон выйдет кровавая луна.

— Уходим! — Он хлопнул ладонями по подлокотникам кресла. Встал, ощущая приятную лёгкость в груди.

— Куда?! — поднялся навстречу старший клирик. — Посольство! Мы должны оставаться в столице.

— Разуй глаза! — рявкнул Клемент, вспоминая жар стыда от пощёчин старшего клирика, упиваясь вернувшейся к нему властью, — ты не видишь, что ли, что творится за окнами?! — В два шага он подошёл, отдёрнул тяжёлые шторы.

— Празднества? — спросил старший клирик недоумённо.

— Кровавый карнавал, сатанинская вечеринка! — Клемент захохотал, глядя в круглые испуганные глаза. — Быстро! — Он успокоился, взяв себя в руки. — Я хочу, чтоб через час здесь уже никого не было.

— Я прикажу отрядам собираться. — Старший клирик рванул к двери.

— Никаких отрядов! — остановил его Клемент. — Человек десять, не больше. Лучших. Испытанных. Остальные пускай расходятся, рассеются по городу, смешаются с толпой и ждут своего часа… Вы что? Действительно не видите, что происходит?

Далеко над городом заходило солнце.

Взбежав на вершину холма, Эдель вглядывалась в переплетения улочек, едва угадывавшиеся за стенами домов. Алые отсветы полыхали меж узких проёмов.

— Это праздничная иллюминация, — сказала она, положив руку на голову волка, — просто праздничная иллюминация.

— Потешные чучела, — подтвердил горбун, усмехаясь.

— Смеёшься? — процедила она сквозь сжатые зубы.

— Я?! Помилуй! — Он скалился, глядя прямо в глаза.

Волк зарычал. Пепельно-серая шерсть поднялась дыбом.

— Если город займётся пламенем… — Горбун склонил голову, посмотрел пристально, взгляд к взгляду. Беспросветно-чёрный против янтарно-жёлтого. Заскулив, волк потупился. — Если город займётся пламенем, ты сразу же поймёшь это. Поверь, — он снова улыбнулся, обнажив кривые желтоватые зубы, — это невозможно перепутать ни с чем. — Развернувшись, он заковылял прочь.

— Ты обещал! — Она чуть не плакала. — Ты обещал защитить город! Ты сделаешь?!

— Девонька, — усмехнулся горбун через плечо, — у этого города полным-полно защитников. Бронислава скорее сломает себе зубы, нежели разгрызёт этот орешек. Что тебе город? — Он стал на своё место в круге. — Не здесь разыграется главная битва.

Понурившись, она привычно развернулась, спеша занять привычное место.

— Не сюда! — Горбун хохотал, смаргивая выступавшие на глаза слёзы. — Ты больше не Первая. Забыла?

— Нет! — отрезала она зло и развернулась, сделала шаг, став Девятой. Волк свернулся у ног, рыча тихонько.

— Вот так, — улыбался горбун, потирая руки. Сухо шелестела желтоватая кожа. — Лучший друг висельника! — закричал вдруг он, и ворон вынырнул из тьмы, хлопая крыльями, опустился на горб. — Какая жалость… — Девочка вопросительно вскинула бровь. — Какая жалость, — продолжил он, пальцем поглаживая стальные когти, — что нельзя оказаться в двух местах сразу… Да, Марк?

— Да, — ответил воин, поднимаясь на холм. — Именно.

На руках у него, укутанная, точно ребёнок, лежала старуха. Ведьма поднималась следом.

— Это и есть Первый? — спросил горбун, глядя на мальчишку, задержавшегося у самой вершины. Опираясь на все четыре конечности, тот прижимался к земле, скаля крупные белые зубы. Крыса, чувствуя страх хозяина, бегала по его спине, пронзительно пища. — Хорош, ничего не скажешь, хорош. — Он засмеялся мелко, содрогаясь в конвульсиях.

— Не слишком ли весел сегодня? — ощерилась ведьма.

— Вы опоздали немного, увидели бы самое забавное, — парировал горбун.

— Хватит! — крикнула девочка. — Хватит, — повторила, запрокинув голову. Пряча катящиеся безостановочно слёзы.

— Все в сборе? Где юродивый? — Марк наконец-то устроил старуху. Та ворочала слепой головой. Кот топтался по груди, урча, выгибая спину. Когти цепляли одеяло, приподнимая.

— Здесь, — он карабкался вверх, помогая себе руками, — здесь, Марк. — Направился прямо в центр круга. Проходя мимо, плюнул горбуну под ноги. — Предатель! Марк, — схватил за руку, — нам нужно поговорить, Марк, с глазу на глаз, немедленно.

— Что? — тот стряхнул ладонь. Закатил глаза устало. — Что ещё?

— Тварь. Та тварь, что нанесла удар по кругу… — Ведьма сделала шаг вперёд, боясь упустить хоть слово, — я знаю, кто она, где она. Я знаю, что она замышляет. Я знаю, что происходит во дворце, воин. Твой город, твой город в опасности!

— Нет ничего важнее круга, — ответил Марк, оглядываясь на старуху. — После. Всё после. Мы должны спешить. Пока старуха в сознании. Стань на место.

— Марк! — Он снова попытался схватить за руку.

— Стань. На место, — повторил воин раздельно.

Они смотрели друг на друга ещё минуту. Пока воин вдруг не отвёл взгляд, увидев что-то за спиной юродивого.

— Бегом! — закричал он. — Бего-о-ом! — Развернув, он толкнул его назад.

Туда, где огромный огненный шар, затмевающий светом Луну, прошивал стремительно темнеющее небо. Туда, где дрожали, отражаясь в воде, бесчисленные огни кораблей, сгрудившихся у входа в гавань.

Часть III. Ключ

Глава 21

Звёзды тихо мерцали на небосклоне, кровавая дорожка бежала по водной глади прямиком к поднимающейся в зенит луне.

— Я сделала всё, как ты велел. — Аврора села рядом, свесив босые ноги с обрыва. От неё пахло хвоей и древесной смолой. Подол её платья был полон раскрывшихся кедровых шишек. Она встряхнула его раз, другой, посыпались семена. Раздался сухой шелест чешуек. — На. — Ладонь была полна оперённых ядрышек. Лёгкий ветерок подхватил одно. Кружась вокруг своей оси, оно полетело вниз, в море. Проследив его полёт, Топь взяла горсточку. — Ты уйдёшь? — Аврора задумчиво смотрела на волны, не спешила грызть мелкие орешки.

— Да, — ответила Топь, ощущая странную пустоту под сердцем. Хрустнула скорлупа. Маленькое ядрышко было необычайно вкусно.

Аврора тихо качнула головой.

— Кони, запасы на несколько дней пути в перемётных сумах… У южных ворот в заброшенных мыловарнях… всё, как ты велел. Я… провожу тебя?

Топь не успела ответить. Бесшумно — обмотанные тканью вёсла погружались в воду без единого всплеска, гребцы знали своё дело. Незаметно — чёрные паруса были убраны, ни один огонёк не трепетал на борту, и даже кормовой фонарь был погашен. Судно скользило мимо, вдоль береговой линии, словно призрак. И лишь когда нос, украшенный конской головой, заслонил собой сверкающую лунную дорожку, красноватые отблески чётко очертили силуэт медленно движущегося корабля.

Десять барок. Восемь вельботов. И шесть галер.

Сворой шакалов, следующих за прайдом, — вокруг и рядом шли ладьи поменьше.

— Ага, всё-таки подкупили хейдов и ирров, — сказала Топь поднимаясь.

— Никогда бы не поверил, если бы не увидел своими глазами, — прошептал в ответ Сет.

— Не так уж горды северные князьки, как о них рассказывают. Небось чёрные обещали отдать им их земли у крайних пределов.

Когда последний корабль обогнул скалы, Топь развернулась, побежала короткой тропинкой выше — туда, откуда виден был весь залив. Аврора спешно ссыпала на траву кедровые шишки, стояла, глядя снизу вверх. Усиливающийся ветер трепал рваное платье. В последний раз поглядев на неё, Топь махнула рукой — «уходи!» — и развернулась, окидывая взором гавань. Челюсти кольцом смыкались вокруг залива. Смыкались не до конца, почти что — двумя сточенными клыками, низенькими башенками, меж которыми натягивали обычно цепь, закрывающую вход в гавань. Вереница кораблей медленно, осторожно шла вдоль берега, огибая поросший щетиной коралловых рифов «подбородок». Густой лес, шумящий ветвями внизу, прямо под обрывом, пока скрывал приближающиеся суда от постороннего взора. Но ближе к Клыкам шла расчищенная просека, и никто не мог бы подкрасться к городу незамеченным — если, конечно, караулы на башнях бодрствуют.

Они не спали. Топь специально потянулась, чтобы лишний раз проверить это. В первую ночь празднеств ждали сигнала из города, по которому подняли бы цепи. Механизмы обеих башен работали как часы, балки были проверены, а шестерни — очищены от ржи и обильно смазаны маслом.

Лунная дорожка, пробегая точно меж Клыков, упиралась в стены города. Пара военных судов стояла, тихо покачиваясь, в доке, горела иллюминацией набережная, музыка вырывалась из распахнутых дверей распивочных и неслась далеко над водой. Дворец восточной своей частью выходил прямо в море. Немногочисленные бойницы светились ровным жёлтым светом, а караул неспешно патрулировал стены. Чёрные тени скользили над парапетом — то окончательно растворялись во тьме, то выныривали, выхваченные огнём факелов. В первый день празднеств дворец был ещё тих и спокоен, копя силы для главных торжеств.

Топь раскинула руки — казалось, так легче охватить весь город. Закрыла глаза.

— Вперёд, дети мои, — прошептал человек, замерший неподвижно на вершине скалы, и безумная улыбка тронула его губы.

Трое скорым шагом спешили по улице. Та была пуста, и даже фонари, которые последние дни жгли, не жалея ни свечей, ни масла, и которые хотя и тускло, но освещали ночные улицы, торчали сейчас тёмными куцыми саженцами у каждой десятой двери. Хозяева, покинувшие свои дома до самого утра, не оставили зажжённых ламп в окнах, как это велось издревле, и улица была темнее обычного.

Но слабый красный свет полной луны, медленно следующей сквозь тучи к зениту, обострял ночное зрение, размытые тени становились чётче, обретали размер и форму. Спешившие оглядывались беспокойно — казалось, будто кто-то преследует их, мелькая прямо за спиной. И когда вышли навстречу так же трое — из ножен, зашипев по-змеиному, показались клинки. Чуть-чуть — обещанием, полунамёком — обнажились зачернённые сажей лезвия.

Те, что вышли навстречу, не дрогнули, не сбавили шагу — наоборот, чуть присев вдруг, ринулся вперёд один. Короткий и толстый обрубок в его руках — округлый и напоминающий тем колбасу — раскрылся, прямо в глаза выпуская столб мельчайшей древесной пыли и песка.

Закричав, упал один из спешивших, двое других — пятились назад, слепо глядя под ноги. На мостовую их повалили удары тяжёлых дубинок. Ещё пара ударов по голове, и все трое затихли окончательно.

— Чёрные, — сказал тот, что первым поразил свою жертву. Вынырнули шарившие под плащом руки, красновато блеснул в ладони сорванный с груди серебряный крест.

— Неплохое начало, приятель. — Говорящий не отвлекался, шаря по складкам одежды. Звякнули монеты в кошеле, к ним отправилась срезанная с пояса бляха.

— Чувствую себя наёмным дружинником, — ответил третий, стягивая с трупа сапоги. Сам он был бос. — Ну и мастак врать этот божевольный! Все мозги задурил. А как можно было бы поразвлечься с богатенькими барышнями.

— Обобрав сперва дома их папашек! Идём? — Первый затягивал хитрый узел, который мгновенно развязывался от одного резкого движения. Набитая песком и древесной трухой, колбаска стала значительно короче, но её хватило бы ещё на пару заходов.

— Откуда они взялись? — оглянулся тот, что всё ещё обувался. — Сколько бы чёрных ни таилось в городе, боюсь, их может не хватить на нас всех.

— Не бойся, — наконец окончил собирать добычу второй, — уж нам-то точно хватит. Я знаю, белгрское посольство там, выше по улице. Большой дом, наверняка полный серебра и золота. — Он сладко прищурился.

— А я слыхал, будто белгрские монахи презирают роскошь и живут в нищете… — Третий, наконец, обулся, сапоги свободно болтались даже на обмотанной тряпьём ступне. Он оглянулся, ища хоть пучок соломы, но мостовая богатых кварталов была чисто выметена.

— Ну, так пойдём поскорей и проверим, — первый пробежал мимо, хохотнул на бегу, — уж обувку по ноге ты себе там точно найдёшь!

Дом, спрятанный в саду за высокой витой решёткою чугунных ворот, был тёмен, будто хозяева его тоже ушли на празднества, погасив все лампы. И лишь иногда тонкой полоской угадывался свет за плотно задёрнутыми шторами.

Младший капрал королевских гвардейцев ещё раз оглянулся через плечо — в ожидании приказа на него смотрело десять пар глаз. Тяжело вздохнув, он решился-таки, кивнул отрывисто.

Два арбалетчика скоро пересекли улицу, взлетели на ограду и скрылись в ветвях широко раскинувшихся акаций. Минуты тянулись в томительном безмолвии, и когда закричал вдруг кто-то выше по улице, младший капрал вздрогнул.

Крик не повторился. Ни тени не мелькнуло в окнах. Деревья лениво шевелили листвой, с тихими шелестом сбрасывали белый снег отцветших соцветий.

Время тянулось как кисель. Мучительно свело живот и засосало под ложечкой.

Тенью скользнул обратно арбалетчик. Каблуки мягко стукнули по мостовой.

— Сад пуст. Собаки заперты. Кажется, они собираются уходить. Алан был прав — боевой отряд монахов. Страт и старший клирик. Это только те, кого удалось увидеть во внутреннем дворе и на конюшнях. А сколько ещё осталось в доме? Их там больше… много больше, чем следовало бы. Боюсь… сами мы не справимся.

Младший капрал тихонько выругался.

— Мы не можем вот так всё бросить! — зашептал он. — Уходить? Ты сказал, они собираются уходить? Куда? Зачем? Зачем их столько здесь? Мы — гвардейцы!

«А они — белгрские монахи», — мелькнуло в глазах арбалетчика, но он промолчал, кивнул неохотно. Спросил, бегло оглянувшись на дом:

— Какой план?

Капрал не успел ответить.

Сперва приглушённо, едва различимо, а потом всё громче и громче застучало по мостовой, и из-за поворота показались трое бегущих. Последний отставал — сапоги на его ногах болтались и скорее мешали. Остановившись у ворот, двое дожидались третьего.

Один, упёршись руками в колени, всё не мог отдышаться.

— Стар я уже стал… бегать… по улицам…

— А ты как хотел? Волка ноги кормят. — Второй приплясывал от нетерпения. Оглядывался на дом. — Темно там что-то.

— Нам же лучше. Войдём и выйдем, чего уж проще?

— Ой ли… — с сомнением протянул тот.

Третий подбегал, пытаясь на ходу плотнее натянуть сползающий сапог.

— Другой! Другой хватай! А то оба сейчас растеряешь! — крикнули вдруг ему из-за спины, и он упал, споткнувшись, покатился через голову. Толпа оборванцев, вышедшая из переулка, грянула хохотом.

— А чтоб вас! — Сапоги один за другим отправились в полёт через всю улицу. — Чего припёрлись? — Босой, он не спешил подниматься.

— Того же, что и вы. Громить белгрских ищеек, — ответил, подбоченившись, их предводитель.

Младший капрал и арбалетчик, внимательно следившие из подворотни, переглянулись.

— Кхм… Почтеннейшие!

Марк, судя по всему, просто забыл про неё. И неудивительно — дел у него было невпроворот.

Сперва с утра до позднего вечера кабинет его не покидал дворцовый лекарь, а мальчишки-подмастерья в длиннополых робах с широченными рукавами все бегали за чем-то в город и на кухни. Рокти покрутилась было в замковых коридорах, но снующие туда-сюда ученики лекаря скоро начали глядеть на неё косо, и ей пришлось ретироваться.

Вернувшись к конюхам, она села у окна и тупо смотрела на суету у главных ворот. Празднества начались хлопотно. Там все толпились, сменяя друг друга, какие-то люди. Одни уходили, их место занимали следующие, но все они хотели одного — видеть короля, поговорить с ним, пожаловаться на свою судьбу или даже просто прикоснуться. Многие верили ещё в силу исцеления, дарованную монархам.

Гвардейцы охотно разговаривали с просителями — специальное окошко оставалось постоянно открытым, — но за порог не пускали никого. Когда то один, то другой ученик лекаря бегом, смешно, по-женски поддерживая полы своего платья, и совсем не по-женски сверкая пятками, пересекал двор, чтобы выйти в город, то наружу сперва выходили гвардейцы с алебардами, расчищая мальчишке проход. Обратно же его запускали, отпихивая древками всех желающих просочиться следом.

Рокти скоро устала наблюдать за воротами. Бессонно проведённая ночь дала о себе знать — она сперва опёрлась на локоть. Локоть начал съезжать по столу — едва-едва, чуть заметно, и скоро она лежала, дыша глубоко и ровно.

Дед Гнат, следивший за ней всё это время, покачал головой, отложил в сторону башмак, который взялся было починять.

— Эх, молодёжь, молодёжь, — ворчал он, укрывая её плечи жёстким, собачьей шерсти, одеялом, — ночь не спите, носитесь, чёрт его знает где. Пацана мне взбаламутила, всё до утра тебя искал, иде ты есть, да куда делась. Виноватым, слышь, себя посчитал за то, что в ктране усомнился. Прощения просить удумал. А что ктрана найти неможно, пока сам он того не захочет, не смекнул, башка реповая. Ты вот спишь тут. — Кряхтя, он уселся обратно, зажал башмак меж коленей, набрал полный рот гвоздей, и речь его стала почти неразборчива, — а он на работе, небось спит, негодник.

Поднялся деревянный молоточек… И тихо-тихо опустился. Дед посидел ещё чуть, хмуро глядя из-под насупленных бровей, а затем, побросав инструмент в деревянный ящик, вышел со всем своим добром на улицу — сидеть на ступеньках невысокой лесенки.

В комнатушке стало так тихо, что показалась из норы мышь. Дёрнув носом, поведя круглыми розовыми ушками, сделала шаг, два на середину комнаты и, уже не боясь ничего, побежала по полкам, сундукам да корзинкам искать себе пропитания.

За окошком вечерело, потянуло прохладой, вернулся с улицы дед Гнат, но лишь когда загремел посудой, собирая ужин, примчавшийся из кухни поварёнок, Рокти проснулась.

Проснулась внезапно, вскочила — одеяло упало с плеч на пол. Затуманенный взгляд охватил всю комнатушку и вернулся к окну — на небосклоне сияли первые звёздочки.

— Проклятье! — Прыжком выскочив за дверь, она не слышала уже, как звал её обратно и грозился сам съесть её пайку дед Гнат.

Ей не пришлось бежать до самых покоев главнокомандующего. Она застыла как вкопанная посреди коридора, когда наткнулась на его след. Его и ведьмы. Наина была в порядке — на минуту Рокти испытала облегчение. Но потом развернулась и помчалась дальше.

Они взяли экипаж. Покидая дворец, Марк забрал с собою Рато и того, за кем весь день ходили лекари. Всё, что она могла уловить, запах старости. Запах, который невозможно перепутать ни с чем. Возницей был сам Марк. Рокти и на минуту не задержалась, чтоб увидеть, где переступали копытами кони, где стоял Марк, помогая ведьме забраться в карету, где он сделал два шага, чтобы после самому влезть на козлы. Она помчалась дальше, по следам колёс, полагаясь уже только на зрение, и скоро выбежала к южным воротам. Ими пользовались не часто, много реже, чем другими тремя, поскольку ворота вели прямо на пустоши, к череде холмов за рекой.

Там, однако, стоял непременный караул.

— Откройте! — скомандовала она, срывая, разворачивая заправленную за обшлаг охотничьей курточки грамоту. — Вот, это подпись главнокомандующего и его печать, — она сунула грамотку под нос одному, затем другому, — мне надо к нему, надо догнать его!

Двое у ворот переглянулись неуверенно. Наконец один ответил:

— Прошу меня простить… но все ворота заперты. И будут заперты до самого рассвета. — А затем веки его дрогнули, расширились зрачки, а запах, крепкий мужской дух, чуть, едва уловимо изменился. — Прямым распоряжением главнокомандующего.

— Ты лжёшь! — отшатнулась Рокти, — Ты лжёшь! — она успела сделать ещё шаг назад, прежде чем гвардеец поймал её за руку.

— Сюда, — второй открыл уже дверцу узкой и тесной караулки.

— Прости, — здоровый бугай, он вовсе не замечал её отчаянных попыток вырваться на свободу, — посиди тут до утра. Последнее, что нам нужно, так это паника во дворце.

Взвизгнув, она попыталась укусить его.

— Сука! — вскрикнул он, но, вместо того чтобы отдёрнуть ладонь, двинул изо всех сил в зубы.

На пол караулки Рокти упала, отплёвываясь своей и чужой кровью.

Вадимир выловил меня в коридоре.

Я предпочёл бы, чтоб он нашёл меня там, где мне и положено было быть, — в казармах, но задержался невольно. Рядовой, которого я не знал, но который, очевидно, знал меня, вынырнул навстречу, заглянул в одну из заброшенных классных комнат и захлопнул дверь.

— Марк взял экипаж и выехал из дворца. — Было темно, хоть глаз коли. Я не видел, с кем говорю, но зато очень хорошо слышал. Он бежал бегом, запыхался и был взволнован. Более чем взволнован. — Я не мог остановить его, не мог ничего придумать, а теперь он в городе.

Солдат схватил меня за предплечье.

— Успокойся, — Я попытался убрать руку, когда почувствовал, что ладонь его залита кровью, — ты ранен?

— Пустяки, оцарапался, — отмахнулся он. Я угадал это по движению воздуха. — Что делать? Может, надо выслать отряд?

— И открыть ворота? — я покачал головой. Потом сообразил, что собеседник не видит меня. — Нет. Ни в коем случае.

— Это главнокомандующий! — Парень отшатнулся. — Это Марк!

— Да! — рявкнул я в ответ, делая шаг навстречу. — Да, это Марк! — Схватив за плечо, я встряхнул. — Уж наверное, он сможет сам о себе позаботиться. — В последнем я, впрочем, был не совсем уверен. — А его первая задача — безопасность короля. Пойди к Алану, он скажет тебе то же самое. — В этом-то я был уверен стопроцентно.

— Хорошо. Хорошо. — Судя по интонациям, солдат смутился, но не был ещё окончательно убеждён.

— У нас уже есть отряд в городе, — сказал я. — Можно ли как-то связаться с ними? Чтобы они нашли и защищали Марка?

— Да! Нет… Не знаю. — Я по крайней мере озадачил его, и это было уже неплохо. — Связаться? Как?.. Сигналы! Световые сигналы! — Он рванулся к двери, распахнул её. Ударил по глазам, заставив зажмуриться, свет факелов. — Тучи над городом, мы воспользуемся морской грамотой и передадим послание! — Последнее он крикнул уже через плечо.

— Замечательно, — сказал я, выходя в коридор и смаргивая набегающие слёзы, — все проблемы решены, все заняты делом, — и, развернувшись, налетел прямо на Вадимира.

— Что ты здесь делаешь? — Он схватил за предплечье. Я поморщился, двинул плечом, стряхивая руку.

— Иду спать, а что?

Наверное, я что-то сделал неправильно. Вадимир отступил вдруг, посмотрев на меня внимательно, как-то по-новому.

— Спать будешь потом, — наконец продолжил он. — Потом у тебя будет куча времени, чтобы выспаться. А сейчас идём. — Он развернулся, зашагал прочь по коридору. Я поплёлся за ним. — Марк почуял что-то. Все ворота заперты. Его прямым распоряжением. Король под усиленной охраной. Жаль, — он мельком оглянулся через плечо, — что в наших рядах завелась крыса. Я думал, дружинники войдут во дворец и мы обойдёмся малой кровью. А теперь, — он толкнул очередную дверь, — а теперь малой кровью не получится. Надеюсь, хоть цепи у входа в гавань поднимут и нам не придётся годами выковыривать дворянчиков из их поместий.

Это была оружейная. Калкулюс бродил вдоль стоек, пробуя ногтем лезвия клинков.

— Ты нашёл его? Хорошо.

Я обрадовался, увидев гнома. И всё равно чувствовал себя всё более и более неуютно.

— Всё должно быть сделано быстро и тихо. — Вадимир плотно закрыл за собой дверь, привалился, скрестив руки на груди. — Иначе гвардейцы убьют нас прежде, чем мы успеем хоть что-то сделать. И тогда, — он сокрушённо покачал головой, — тогда в стране воцарится хаос.

— Об этом можно не беспокоиться. Изот позаботился о том, чтоб из его покоев никогда не доносилось и звука… Значит, ты решился всё-таки? — Гном вынул из стойки топор. Прикрыв глаза, провёл ладонью по топорищу. Будто сметал пыль.

— Я слишком далеко зашёл.

— А его с собой зачем тащишь? — Он указал на меня обухом, отправил топор обратно в ложе и встал, по обыкновению широко расставив ноги, упёршись кулаками в бока, вздёрнув бороду. Он до умопомрачения напомнил вдруг Рола. Я встряхнул головой.

— Он должен быть сопричастен, — Вадимир усмехнулся криво. — Это ведь тоже своего рода… кровная связь.

Они поглядели друг на друга, и гном усмехнулся в ответ.

— Что вы задумали? — спросил я как мог более спокойно.

— Калкулюс проведёт нас к королю. Кстати, где он сейчас?

— В покоях Изота, пьют, как всегда, — ответил гном и вскинул очередной клинок, скользнул взглядом вдоль режущей кромки, вздохнул — отвратительная ковка.

— Замечательно. Одним махом мы убиваем двух зайцев, — Вадимир засмеялся, но его смех вышел несколько нервным. — Так вот, Калкулюс проведёт нас к королю. Я убью Изота, а ты Ллерия.

— Нет, — я произнёс это, как мог, твёрдо. — Я. Не стану. Никого. Убивать.

Смазанное пятно — это всё, что я успел увидеть, прежде чем врезаться спиною в стену. Вадимир припечатал меня кулаком, словно молотом. Из меня просто вышибло дух, а в глазах поплыли чёрные пятна. Я ударился затылком, тут же побежала, щекоча шею, смешиваясь с холодным потом, горячая кровь.

— Станешь. — Он глядел глаза в глаза. Я чувствовал его кислое дыхание, а ещё клинок. Его клинок резал мне горло. Сглотнув, я получил глубокую царапину под подбородком и замер, не шевелясь.

Минуту. Это длилось не меньше минуты, пока гном не сказал:

— Отпусти его. — Калкулюс сидел, примостившись на краешке стойки. Улыбался. Болтал ногами, как ребёнок. — Он хороший мальчик и сделает всё, как надо.

— Хороший мальчик? — Вадимир отправил клинок в ножны, а я сполз по стенке. — Я теперь глаз не спущу с этого хорошего мальчика. Идём! — Схватив за ворот, он поднял меня на ноги. — И не вздумай дурить.

Мы шли долго. Достаточно, чтоб я успел немного оправиться, но недостаточно, чтобы отойти от шока. Не в силах мыслить внятно, я ощущал нарастающий ужас. Ужас перспективы убить совершенно незнакомого мне человека. Которого я не видел даже, но место которого мне уже было обещано.

Кажется, зубы у меня начали стучать. Во всяком случае, Вадимир оглянулся через плечо, усмехнулся. Я сцепил челюсти — до хруста, до судороги.

Калкулюс шёл чуть позади. Я оглянулся к нему, ища поддержки. Не рискуя сказать что-нибудь, шевельнул бровями.

Улыбнувшись, он подмигнул мне.

Зубы мои принялись выплясывать чечётку с новой силой, и я уже не пытался контролировать себя.

— Здесь? — Вадимир остановился перед одной из дверей и, получив подтверждающий кивок Калкулюса, вынул связку ключей, нашёл нужный.

Щёлкнул замок, и Вадимир втащил меня в тёмную комнату. Красный свет красной луны лился из окон на чёрный мраморный пол. В центре стоял шахматный столик — полем была сама столешница — и пара полукресел для игроков. Калкулюс прошёл дальше, раздался второй щелчок, и по проёму, более тёмному, чем тьма вокруг, я угадал коридор.

Вадимир снова толкнул меня вперёд. Он уже не позволял мне оставаться сзади. Вынул факел из паза в стене, опустил. Гном так чиркнул ногтем о камень, что вылетела искра. Занялась пламенем пропитанная смолою пакля.

— Вперёд! — Вадимир ткнул меня в спину. — И достань меч. Надеюсь, Алан обучил тебя хоть чему-нибудь? Не знаю, на что способен наш король… Будем надеяться, ты лучший мечник, чем он.

Двигаясь, словно во сне, я обнажил клинок. Мне уже чудились кровавые отблески на лезвии. Я поспешил отвести взгляд.

Механизм второй двери работал гораздо медленнее, чем первой. Возможно, потому, что одна была — просто ложной панелью, а вторая — составляла часть самой стены.

Король и его советник успели встать, пока каменная кладка плавно уходила в сторону. А я — рассмотреть их.

Изот был порядком пьян. Вращал шало глазами и встряхивал головой, будто силился прогнать наваждение.

Ллерий — он выглядел старше меня, значительно старше, хотя разница в возрасте была не так уж и велика. Возможно, его старили бледная кожа, водянистые глаза и обширные залысины, грозящие полной потерей волос в самом ближайшем времени.

Он был так же высок, как и я. Но едва ли его можно было назвать стройным. Он сутулился. Под камзолом уже явственно обозначилось пивное брюшко. Он, однако, был более трезв, чем Изот. Я губкой впитывал все детали, не представляя себе, как это — я буду его убивать?

— Что происходит? — Когда он сказал это, я уже видел только его лицо и ничего кроме.

Вадимир снова толкнул меня в спину, заставляя сделать шаг в комнату.

— Ваше величество, — я произнёс это так, будто бы сам был пьян, — ваше величество… — В голове что-то щёлкнуло, и я отключился окончательно, удивлённо слушал, как продолжаю говорить всё уверенней и уверенней, громко и с нажимом, — все дворцовые ворота заперты. Генералиссимус отправился в город. Готовится нападение на столицу! Вероломные отряды белгрских монахов поодиночке просочились в черту городских стен! Мы пришли, чтобы позаботиться о вашей безопасности!

— Ты что несёшь? — Кажется, Вадимир рявкнул это одновременно с Ллерием. Я видел только стремительно трезвеющий взгляд короля.

— Вот! — С трудом оторвавшись от этих бледно-голубых глаз, я ткнул пальцем в окно.

Там, пересекая тёмное небо с первыми звёздами на нём, медленно падал на город, всё увеличиваясь и увеличиваясь в размерах, огненный шар.

— Дьявол! — Вадимир кинулся к окну, ударом руки выбил и стекло, и раму. Осколки зазвенели куда-то вниз, а рама повисла, болтаясь на одной петле. Послышались крики. Распахнулась дверь, и комната наполнилась гвардейцами. Впереди стоял Алан.

— Нападение на столицу!

Я закрыл глаза, не представляя, кого мне благодарить, и благодарить ли за то, что моя ложь оказалась правдой.

Глава 22

Их выворачивало наизнанку. Всех троих. Им казалось, они умирают, не в силах обрести свою суть.

— Вперёд, дети мои, — сказала Топь, простирая руки над городом, и жители услышали её призыв. «Пора!» — толкнуло каждого в грудь, и туго скрученная пружина распрямилась, приводя в движение весь механизм.

Дозорные на Клыках, ещё не видя кораблей приближающейся армады, ещё не получив вестей из замка, тоже почуяли — «пора!». Медленно, натужно, с трудом поднимались тяжёлые цепи — как раз вовремя, чтобы перебить киль первого вражеского судна, не просто остановить его, но пустить ко дну со всею командой, превратив в очередное препятствие на пути в город.

«Пора!» — подняла головы чернь, и первые камни полетели в окна покинутых хозяевами домов.

«Пора!» — десятник вольнонаёмной дружины оглянулся на свой отряд и, оставив его ждать в тени домов, вышел к дворцовым воротам, стукнул рукоятью меча.

«Пора!» — вздрогнул весь город до последнего обывателя.

Младенец, оставленный без присмотра, вдруг перестал кричать. Всхлипнул и затих, чмокая губами, прислушиваясь к ночной тишине. Ни одна собака не брехала в округе.

Оглушающий скрежет цепи о днище корабля не заставил себя долго ждать.

Медленно, но неуклонно поднимающаяся, она подцепила его, приподняла чуть — мгновение он балансировал подобно канатоходцу, пока не опрокинулся, соскальзывая назад, переламываясь надвое. Раздался треск рвущейся обшивки, понёсся низко над водой, к городу, заставив приумолкнуть музыку в разливочных на берегу. В распахнутые двери по одному, по двое выходили люди, и скоро пристань была полна.

Ломаясь как хворост, трещали вёсла. Корабли, пробивая борта, налетали на огромные цепи, и те неохотно выгибались, натягиваясь. Дозорные на Клыках смотрели, не веря — ни собственным глазам, ни собственной удаче.

Первый крик в толпе — несвязный крик ополоумевшего от ужаса человека — совпал с появлением огромного огненного шара. Он поднялся медленно над водой и понёсся, роняя ошмётки огня, к пристаням.

Палубная обслуга поторопилась, не рассчитала, ошиблась где-то, но огненный шар, выпущенный с одной из тяжёлых, а потому приотставших барок, канул в воду у самого берега, чуть-чуть не долетев даже до причалов. Взметнулся столб брызг, расплылся огненным пятном и медленно, повинуясь прибою, начал наползать на берег. Языки пламени снизу лизали дощатые настилы пирсов.

Народ с воплями кинулся врассыпную. Бежали не разбирая дороги, сшибая друг друга и падая сами, не понимая, что уж следующий удар попадёт точно в цель — поразит город, самую его сердцевину.

Топь хохотала, глядя с вершины скалы на столицу — видя её всю, до последнего жителя. Толпы на площадях, ещё минуту назад занятые пивом, мясом и потешными представлениями, качнулись в сторону доков. А в море, мечась по палубам уцелевших судов, белгрские монахи силились ещё сделать что-то, не понимая — битва проиграна, даже не начавшись. Бронислава приподнялась на скамье, впившись в борт вельбота — усиливающийся с каждой минутой ветер хлопал подолом платья, вымпелами развевались длинные рукава. За её спиной во весь рост стоял её сын — бледный, как полотно, смотрел, как ломаются ногти на руках матери.

— Принц, принц, — теребил страт, оглядываясь на сточенные клыки, где далионские солдаты бегали уже, заряжая аркбаллисты, — надо уводить корабли, принц! Мы не прорвём цепи! Отдайте приказ! Надо уводить корабли!

Огненное ядро, выпущенное со второй барки, прошив небо, легло, наконец, где-то среди улиц Мадры. Как солома полыхнули кварталы, разом поднявшееся пламя осветило ночь. Редкие крики, словно умноженные эхом, заметались от стены к стене узких улиц.

«Чёрный! — кричала Топь. — Чёрный! Чёрный!! Чёрный!!!» И, повинуясь её указаниям, толпа преследовала переодетых монахов, будто знала каждого из них в лицо. Хватали за одежду, опрокидывали наземь и били, не жалея кулаков.

Крысеныш боялся. Его била крупная дрожь, да так, что судороги пробегали по телу. Крыса нырнула за пазуху и не показывалась больше. Но, ощерившись, Рато всё же шёл к Марку.

— Сюда, не бойся, — звал Марк, — ничего страшного с тобой не случится. Ну же!

Ещё один огненный шар, описав плавную дугу, канул в переплетения городских улиц.

— Проклятье! — выругался Марк, и Рато отпрянул на шаг, глядя настороженно. — Нет! Нет! Это не тебе! Иди! Иди сюда! — Марк с трудом заставил себя отвести взгляд. Тучи над городом окрасились отражёнными всполохами. Горели кварталы ремесленников. — Ну же! Иди!

Но ещё не меньше минуты прошло до тех пор, пока Рато не занял своё место. Сжался в комок, затравленно глядя по углам шестилучевой звезды. Марк отступил тихонько. На шаг, два, боясь, что вот сейчас неуправляемый мальчишка сорвётся с места. Тот сидел — дрожа, пригнувшись к самой земле, почти распластавшись, но сидел.

Став в центр, на самую вершину плешивого холма, воин раскинул руки, взывая. Нехотя поднялись из травы светлячки — тусклые, почти бесцветные в красном свете луны. Волк, лежавший у ног девочки, встал. Вздыбилась шерсть, задрожала верхняя губа, он запрокинул морду, и утробное рычание перешло в вой. Воин смотрел на него, чувствуя, как — воплощение сути — сам становится ею. Плащ за спиной раскрылся куполом, затрепетал подобно стягу, захлопал на ураганном ветру. Ему пришлось сделать шаг вперёд, чтоб не упасть. Он выхватил, воткнул в землю перед собой двуручный меч. Тяжелее стала кольчуга, кожаные перчатки со стальными наручами обернулись железными. Две пластины легли на плечи. Одна — смятая мечом наёмников Симона де Монфора. Шлем с мелкозернистой кольчужной сеткой закрыл голову. Таким он прошёл весь путь сюда — от Ла-Манша, через Монсегюр, в мир, который они назвали Новый Эрин. Воин — такова была его суть. Пространство вокруг бесновалось, ибо свою суть обретал теперь Первый.

Топь покачнулась. Мир вокруг расплывался, теряя очертания. На глаза навернулись слёзы, она смахнула их, согнулась, ощущая внезапные спазмы, — тело будто рвало на части. Боль поднялась из глубин, толкнула под грудину раз, другой, накатила рвотным позывом, и Сет закашлялся, сплёвывая желчью.

Колени дрожали, подгибаясь предательски.

— Что за дьявольщина? — прохрипел Сет, упав, наконец, наземь. Пальцы скользнули по острым камням, ища опоры. Он рассёк ладонь.

— Круг! Это круг вбирает нас в себя! Я… не думала… что это… будет так! — закричала Топь, преодолевая волнами накатывающую боль. — Это не должно быть так!

Рато кричал. На одной ноте — пронзительно, не переставая. Крыса металась под рубахой, кусая его. Воин видел стремительно мелькающее тельце. Чёрная голова высовывалась из-за ворота рубахи. Острые зубы кусали грудь, плечи. Царапали когти. Она пряталась обратно. Тонкие кровавые ручейки бежали по телу.

— Это не должно быть так, — прошептал Марк.

Тринадцать замерли в замешательстве. Взгляд каждого был прикован к Крысенышу, каждый понимал — что-то стряслось, и никто не смел стронуться с места, боясь нарушить годами утверждённый ритуал. И только волк рычал, не переставая. А старуха приподняла вдруг голову, силясь сказать что-то. Дрожащая рука указывала то на Крысеныша, то на Сирроу. Девочка опустилась на колени, обняв голову волка. Марк посмотрел на него пристально. Волк? — брат, оборотень. Не человек. Но и не зверь. Девочка тоже не была человеком. Их воплощение, обретение девочкой своей сути — когда она была Первой, а он не Тринадцатым, а всего лишь Третьим — едва ли было столь же мучительно, но Сирроу тоже испытывал тогда боль. Сирроу до сих пор испытывал боль, которая заставляла его рычать и выть, рваться из круга и, скуля, прижиматься к ногам Эдели.

Взгляд вернулся к Рато. Тот всё кричал — тело извивалось, то скручиваясь пружиной, то выгибаясь лозой. Пена выступила на губах мальчишки, глаза закатились, дрожали веки. Воин отвёл взгляд, понимая, что не может уже ни прекратить это, ни обернуть это вспять.

— Они убьют его, — шептала Топь. — Они его убивают.

— А-а-а-а! — Ладонь непроизвольно сжалась, Сет ударил кулаком по камням. И ещё. И ещё раз. Разбивая в кровь, в кашу, до кости. Бил до тех пор, пока не отступила та, большая боль, под натиском этой, малой. Он попробовал встать на негнущихся ногах. Кровавая пелена поплыла перед глазами, он оскользнулся, едва не упав окончательно. Снова стал на одно колено, собираясь с силами.

Кто-то подхватил его под локоть, потянул за руку вверх. Повернув голову, они встретились взглядом с Авророй. Она отшатнулась невольно, но уже в следующий миг перехватила покрепче, закричала, перекрывая свист бушующего ветра:

— Вставай! Я держу!

Они кивнули и медленно поднялись.

— Что мне делать? — спросил Сет.

— Идём! Идём скорей отсюда! — кричала Аврора.

Они посмотрели на неё и качнули головой.

— Я говорю сам с собой!

Она кивнула, глядя огромными от ужаса глазами. Сделала шаг ближе и поднырнула под руку, позволив опереться о себя.

«Есть только один способ», — отвечала Топь, пока их общее тело стояло, пошатываясь, наблюдало, как белгрские суда избавляются от сломанных вёсел, как спешно собирают моряков с утонувших галер, как продолжает размеренный и бесполезный обстрел города флотилия из шести барок. Ладьи северных князьков исчезли, не оставив и следа своего присутствия.

— Шакалы, — прошептали искусанные в кровь губы.

«Есть только один путь. Мы должны стать единым целым».

«Как это будет?» — Сет, наконец, нашёл способ справиться с болью. Следовать ей. Раскачиваться, словно на волнах, от пика к пику, от гребня к гребню. Словно боль была морем. Тёплым, горячим, обжигающим.

«Не знаю, — ответила Топь. — Я держу мальчишку… Мы вдвоём держим его».

«Что будет, если мы отпустим?»

«Не знаю. Может быть, он обретёт свою суть. А может, умрёт… Мы… изменили его».

Сет прикрыл глаза. Справиться с этой болью было не так-то просто.

«Мне страшно».

«Мне тоже».

Они помедлили ещё миг, пытаясь запомнить, кем они были, и боясь потерять это знание.

Рато замер.

Затих так внезапно, что воин решил — всё, конец. Конец мальчишке. Конец всему. Но над обмякшим тельцем, поглощая его, скрывая медленно с глаз, разливалось марево.

— Святой Отче, справедливый Бог Добра, Ты, Который никогда не ошибается, не лжёт, и не сомневается, и не боится смерти в мире бога чужого, слава Тебе! — выдохнул Марк слова, которые не повторял уже восемьсот лет.

Он стоял, вглядываясь, спеша различить суть мальчишки.

Девочка в короткой тунике. Ведьма, прекрасная, как никогда. Юродивый, неизменно остающийся собой. Старуха, придавленная собственной немощью, обессиленно откинувшаяся на расстеленном одеяле.

Силуэт горбуна клубился мраком. Но всё же оставался человеческим силуэтом. И ворон скакал по его горбу.

Рато полностью скрылся в расплывшемся мареве, и даже мечущейся крысы больше не было видно. Воин вглядывался, ожидая увидеть лик ребёнка… или зверя, но видел лишь размытый туман, размеренно колышущийся туман безо всяких очертаний. А потом светляки тихо опустились в траву.

— Что это было? — спросил горбун, запахивая плащ. Плечи его невольно поёжились. Он первый стронулся со своего места, спеша, впрочем, подальше отойти от распластанного на земле ребёнка.

— Не знаю, — Марк кинулся скорее к Рато. Приподнял его, перевернул на спину. Ладонь скользнула под рубаху, и крыса впилась зубами в пальцы. — Не знаю, — повторил он, поморщившись.

Сердце билось. Едва-едва, но билось. Малыш застонал, открыл глаза. Серо-голубой взгляд. Его глаза поменяли цвет, из синих став серо-голубыми.

— Всё хорошо, — прошептал Марк, гладя ребёнка по голове и понимая, всё очень и очень плохо, гадая, кого же он принял в круг только что?

— Да, — медленно кивнул Рато.

Когда Сет вдруг упал на неё, Аврора закричала.

Под тяжестью безвольного тела вывернуло из суставов руки.

— Сет! — кричала она, — Се-е-ет!

Он закручивался вокруг неё, увлекая вниз и вбок, — прямиком в пропасть. В шаге от края она застонала натужно и опрокинула его назад, на себя, не пытаясь удержать больше.

Он упал, придавив. Она лежала не в силах пошевелиться, сквозь зубы цедила воздух, который выбило почти из лёгких при ударе о землю. Камень оцарапал щёку, и царапина жгла. Жгли свезённые локти, а спина горела.

Наконец она чуть столкнула его, переместив с груди на живот. Села, убрала с его лица рассыпавшиеся волосы. Длинные, светлые, как белое золото, — они так нравились ей. Принялась гладить высокий лоб, впалые щёки, тонкие губы. Нос горбинкой, казалось, заострился ещё больше — стал совсем похож на клюв хищной птицы.

— Всё хорошо, — шептала она, — всё хорошо.

— Да, — ответил Сет, открывая глаза. Серо-голубые глаза в мелкой сетке лопнувших сосудов.

Пьяный тряс решётку ограды.

По крайней мере, так это выглядело со стороны. Младший капрал королевской гвардии оглянулся, в последний раз проверяя своих людей. Людей у него теперь было много. Его собственные солдаты уже давно вошли в дом — их целью были клирик и страт.

— Отпирай! Отпира-а-ай! — вполне правдоподобно орал малый у ворот. Порывался лезть наверх, но оскальзывался, падая почти на мостовую.

— Пшёл вон! — крикнул появившийся в дверном проёме чёрный.

— Ну открой, ну я прошу тя. — Оборванец окончательно сполз по прутьям вниз и икал теперь, упёршись в них лбом. — Ой! Зараза… — Он икнул так сильно, что голова его проскользнула меж прутьев, застряв там. — Пусти! Пу-у-усти! — орал он, встав на карачки и пятясь назад.

Монах скрылся, а через минуту вышли двое. Приблизились, воротя носы от тяжкого перегарного духа.

— Ну, давай уже, — начал один, проталкивая голову меж прутьев.

— А-а-а! — закричал пьяный. — Больно! Пусти! Убивают, суки! Белгрские монахи убивают честного горожанина-а-а!

— Погоди, дай я ему голову подержу, — сказал тот, что до сих пор безучастно стоял рядом.

Монах перестал толкать. Второй отпер ворота и принялся тихо открывать створу. Пьяный резво попятился назад, причитая «ай-ай-ай!».

— Давай! — монах вышел за калитку, и вдвоём они принялись пропихивать голову сквозь прутья.

— А-а-а-а-а-а! — заорал пьяный с новой силой.

— Что у вас там? — снова закричали от парадного входа.

— Вот, — ответил первый, разводя руками.

— Вы с ума сошли? Прирежьте его! Сейчас сюда полгорода сбежится, так он орёт, — говоривший шагнул в дверь.

— Нет! Нет, добрый господин! Не надо! Вытащите меня! Вытащите меня, пожалуйста, добрые господа. Я не буду кричать. — Стоя на коленях, с головой, застрявшей меж прутьями решётки, он хватал за руки присевшего перед ним чёрного.

Человек в дверях заколебался. А потом повернулся, сделав знак кому-то внутри, и пошёл к воротам. Ещё двое вышли за ним.

Младший капрал королевской гвардии улыбнулся, обернулся к своре оборванцев, притаившихся за его спиной, и показал им большой палец.

— Давай сюда. — Они стали по обе стороны от ворот. — Крикнешь, пеняй на себя….Ну!

— Уши, уши, уши, уши, — запричитал пьяный совсем тихонечко, и уже в следующий момент голова его оказалась на свободе.

— Гаспадин хароший! — зарыдал он дурным голосом, и руки поднялись, вцепившись в рясу. — Гаспадин хароший! — приподнимаясь с колен, он вытер нос о рукав, руки скользнули ещё выше.

— Ну-ну! Вали отсюда! — монах уворачивался от пьяных поцелуев.

— Ну гаспадин хароший! — крикнул оборванец в последний раз и, выпрямившись вдруг, чуть сдвинул назад, а потом резко дёрнул на себя впившиеся в ворот монашеского одеяния руки.

Жёсткая ткань ударила по шее не хуже дубины. Застонав, человек повалился под ноги. Второй удар — коленом в голову, и оборванец перескочил через раскинувшееся на мостовой тело, блеснул в руках нож. Монахи распались полукольцом, прижимая к решётке, — от дома бежала уже подмога — безоружные, опасались ножа, но и не отступали. Кто-то вынул из-под рясы верёвку, натянул перед собой, явно собираясь использовать как оружие в предстоящей драке.

Младший капрал чуть кивнул и, не оглядываясь, пересёк улицу.

В последний момент крикнул предупреждающе один из тех, что бежали по дорожке к воротам, но мнимый пьянчужка прыгнул вперёд, размахивая ножом, отвлекая внимание, и толпа оборванцев бесшумно накрыла, подмяла под себя и прошла дальше, оставив на брусчатке бездыханные тела.

Чёрные замерли. Отбежав назад, сомкнулись спина к спине, обнажили клинки — по два каждый. Рассыпался по лужайке сброд. Показались прятавшиеся до поры серпы, кистени, кастеты. Свистела раскручиваемая кем-то праща. В чьих-то руках поблёскивало битое стекло.

— Тревога! — крикнул один из чёрных, и, будто крик послужил им сигналом, нищеброды ринулись в атаку.

Младший капрал не успел пустить в ход свой короткий гвардейский меч. Молниеносная схватка закончилась полным поражением монахов. Нищеброды любили и умели драться, и капрал понял вдруг, что не хотел бы встретиться с ними на улицах — его никто никогда не учил защищаться от подлых атак, идущих вразрез со всеми правилами рукопашного боя.

Закончив своё дело, толпа ринулась в дом, где уже тоже слышались звуки борьбы.

— Полюбуйтесь, капитан! — Чумазая девчонка сидела верхом на чёрном. Придавив коленом меж лопаток, наступив на ладонь и раздирая пальцами щёку. Монах лежал, не дёргаясь, дышал со свистом, глядя люто-бешеным взглядом. — Он вам нужен? — Она улыбалась, демонстрируя идеально белые зубы и щербину на месте выбитого клыка. «Хорошенькая», — отметил про себя капрал, и невольная судорога прошла по его плечам. Он понял, что боится этой девчонки, которая назвала его капитаном, явно рассчитывая понравиться.

— Э-э-э, да, — ответил он и присел, когда позади зазвенели стёкла. Уже бездыханное тело мешком упало в траву лужайки. Ещё один чёрный. — Погоди, сейчас мы его свяжем. — Он опустился на колени, надеясь, что она не заметила его испуг. Она заметила. Глаза сверкали озорно, по-бесовски.

Руки, потянувшиеся было к монаху, замерли, когда капрал увидел вдруг, как идёт в зенит, навстречу полной красной луне, останавливается на мгновение в высшей своей точке и, перевалив её, падает на город огромный огненный шар.

— Проклятие! — прошептал он и вздрогнул, когда горячая кровь брызнула ему на руки.

— Простите. Случайно вышло, — ответила девчонка, вытирая нож о сутану. — Мы найдём вам ещё одного такого же, капитан.

Он тихо кивнул, глядя на бездыханное тело. Пульсируя, из перерезанного горла толчками шла кровь.

— Кто ты? — прошептал Марк.

— Я — мы, — ответил Крысеныш. — Я! Мы! — повторил он и захохотал, откинувшись, забившись на руках воина. Смех нарастал, пока не перешёл в всхлипывание, на глазах выступили слёзы, покатились, прочертив две дорожки на грязных щеках. — Я! Мы! — говорил он Марку, хватаясь за ворот, заглядывая в глаза, и тот читал в них страх и радость.

— Да у него истерика! — воскликнула ведьма. Бросилась, упала на колени рядом. Вынула спрятанный в рукаве платок, промокнула глаза мальчишки, сняла пену с губ.

— Тише, тише, — шептал Марк, пытаясь осознать, что произошло с мальчиком, нащупать, казалось, такой близкий ответ. Озарение бродило где-то рядом, обещая скорую разгадку.

Старуха подняла руку, махнула слабо. Девочка, всё это время сидевшая в обнимку с волком, кинулась к ней, взяла осторожно за руку, приподняла голову. Старуха хотела что-то сказать. Эдель склонилась, ловя её слова.

— Он такой же, как ты, — прошептала та еле слышно. — Больше, чем просто человек и зверь, — откинулась обессиленно.

Оглянувшись на Сирроу, девочка медленно кивнула.

— Я? Мы?! — Горбун сделал ещё шаг назад, глядя брезгливо. — Что это значит? Не думаю, что так он почувствовал себя частью круга. А? Марк? Кто он такой? Какова его суть? Что скажешь, Марк? Ты замок в цепи, ты должен знать. Всё. Обо всех.

— Я не знаю, — прошептал Марк.

— Марк? — Юродивый сделал шаг навстречу.

— Я не знаю! — крикнул воин, оборачиваясь к нему.

— Я думаю, об этом ты знать должен, — прищурившись, юродивый указывал куда-то вверх, на небо.

На низких, нависших прямо над городом облаках плясали белые лучи света. Мигали, вырываясь из дворцовых башен, складываясь в сложные узоры, чертя послание, видное на многие и многие лиги вокруг.

Никаких команд не понадобилось, чтобы остановить бегущий по улицам отряд. Толпа, которая, кажется, ещё более увеличилась в размерах, замерла, как один человек, уставившись на небо.

— Прокля-я-ятье! — протянул младший капрал, глядя, как чертит на чёрных тучах своё послание гелиограф.

— Что за чёрт? — Это спросила давешняя девчонка. Она прицепилась к нему, как репей, и неотступно шла следом.

Ропот прошёл по рядам смятенных людей, впервые видевших что-то подобное.

— Не бойтесь! — Капрал сделал два шага вперёд, запрыгнул на крыльцо ближайшего дома, чтобы увидеть всех. Хвост колонны терялся где-то в хитросплетениях петляющих улочек. Он сглотнул, только сейчас сообразив, кого и сколько ведёт за собой по улицам. — Не бойтесь! Это послание из дворца! Белгрские корабли не смогли войти в гавань!

Взметнулись в приветствии сотни рук, а от криков «ура» заложило уши.

— Челюсти сомкнулись! — продолжал он, когда толпа немного поутихла. — Клыки перекусили добычу!

Вторая волна криков была сильнее первой. Стиснутая в узком проёме, покатилась далеко вперёд. Туда, где показалась другая толпа, не меньше этой. Капрал сглотнул ещё раз.

— Мы должны найти и уничтожить чёрных в городе. Возможно, сушей, под видом посольства, идут другие их отряды. Не допустим врага в столицу!

Он не успел закончить. Толпа сорвалась с места, понеслась мимо, слившись в один сплошной поток.

— Хорошо сказал, капитан. Как по писаному. — Она сидела тут же, у ноги, скалясь щербато. Его гвардейцы, с трудом преодолевая напор толпы, шли уже к нему, толкая перед собой клирика и страта.

— Найди мне людей, десяток-другой. Самых лучших. — Он посмотрел на юг, где за богатыми кварталами раскинулись пустоши. — У нас другое, особое задание.

Глава 23

Они глядели на меня. Все.

Вернее, все трое — Вадимир, король и Алан, — и взгляды их, прикованные ко мне, погрузили комнату в стазис. Стояли, сгрудившись в дверях, гвардейцы. Изот прекратил шало вращать глазами — вперился удивлённо в окно, на снова тёмное ночное небо. Калкулюс привалился к стене, скрестив на груди руки. Казалось, гном сливается с каменной кладкой, растворяясь в ней. Я сморгнул — и не увидел его. Он исчез, так никем и не замеченный.

Я невольно попятился.

— А! — воскликнул Изот, переключив всеобщее внимание на себя.

Второе огненное ядро медленно заползало в зенит. Я поспешил сделать ещё и ещё шаг назад. Пока не наткнулся на стену. Захотелось слиться с ней так же, как это сделал гном.

Королевский секретарь и поверенный вышел наконец-то из пьяного ступора. Увы, когда он обернулся, его взгляд также впился в меня. Глаза мутно-зелёного цвета смотрели пристально. Ни капли хмеля не осталось в них. Мне не понравился этот взгляд.

— Где Марк? — Это были первые его слова. Но обращался он не ко мне. Бросил через плечо, скривив рот, чуть склонив голову, сгрудившимся у дверей гвардейцам.

Алан не ответил. Смотрел мне прямо в глаза вопрошающе, явно обещая очень скорый и весьма содержательный диалог. Изот ждал, изогнув бровь. Пауза несколько затянулась. Я не выдержал его взгляда.

— В городе. Замковые ворота заперты до утра приказом генералиссимуса. Сам он отражает атаку на столицу и наводит порядок на улицах.

— Да? — Изот улыбнулся. — И как же? Какими силами?

Кажется, этот вопрос занимал не только личного секретаря его величества. Ллерий обошёл кресло, за которым собирался спрятаться. Гвардейцы у дверей заглядывали мне в рот. Они верили мне. Все, кроме разве что Алана.

«Раз уж врать, то напропалую», — решился я.

— Силами отрядов вольнонаёмных дружинников.

Вадимир поперхнулся. Алан нахмурился. Я не дал ему перебить себя. Я посмотрел королю прямо в глаза.

— Всё это время на границе вольнонаёмные дружинники следили за белгрскими отрядами. Только благодаря этому удалось предотвратить сегодняшнее нападение на столицу.

Король задумчиво кивнул. Изот крутанулся на каблуках. Охватил взглядом всю комнату. Гвардейцы. Они смотрели на меня с благоговением. Взгляд Алана метался от Вадимира ко мне. Я просто видел, как крутятся колёсики в его мозгу, скрипят натужно шестерёнки в попытках решить, что именно из всего сказанного мной — правда.

Комната вновь озарилась вдруг светом более ярким, чем рассеянный свет закрытой тучами красной луны. Второй огненный шар лёг точно в паутину улиц. Стемнело на миг, погрузив комнату в сумрак, а затем — полыхнуло. Целым кварталом.

— Дружинники! — По коридору громыхал амуницией бегущий солдат. — Дружинники! — Наконец он показался в дверях, и гвардейцы расступились от входа.

Я в ужасе закрыл глаза. Моя бредовая легенда висела на волоске. Когда десятники подвели свои отряды к замку? Что решили они, увидев, как обстреливают столицу?

— У северных ворот замка! Требуют… — солдат глотнул, не в силах восстановить дыхание. Моё сердце пропустило такт, — …требуют распоряжений из дворца. Распоряжений по обороне города.

Я тихонечко выдохнул.

— Ваше величество, — Вадимир шагнул вперёд, смиренно склонив голову. Но я видел, как сцеплены челюсти и ходят желваки под скулами. — Разрешите идти?

Король повёл рукой, и Вадимир спешно покинул комнату, бросив на меня косой взгляд. «Ничего, — подумал я, — ты же мне потом ещё и благодарен будешь». Гвардейцы потянулись за ним по одному, и только Алан задерживался. Захотелось тоже исчезнуть куда-нибудь. Я двинулся к двери.

— Постой, — Изот и Ллерий сказали это одновременно.

Алан прищёлкнул каблуками, кивнул коротко и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Я вынужден был так же развернуться и щёлкнуть каблуками.

Ллерий посмотрел на своего секретаря, сделал приглашающий жест. Изот поднял ладони, отказываясь.

— Я подумал, вы захотите задать несколько вопросов этому солдату, ваше величество. — Он сел, потянулся к кубку на столе. Поднёс к губам и поморщился. Поставил обратно. Набрал полную горсть винограда. Принялся срывать по ягодке.

— Невероятная проницательность, — пробормотал Ллерий, опускаясь в кресло. — Почему дружинники требуют распоряжений, если Марк вышел в город командовать ими? — Взгромоздив локоть на стол, он принялся щёлкать крышкой серебряного кувшина.

— Не могу знать! — ответил я, выгнув грудь колесом и вздёрнув подбородок так, чтобы королю не было видно моих глаз.

— Вольно. — Крышка стукнула чуточку громче, и он скрестил руки на груди, откинулся, всё так же внимательно рассматривая меня. — Кто ты такой?

— Рядовой Сокол! Принят в ряды доблестной Далионской армии согласно приказу вашего вели-че-ства! — гаркнул я что было сил, ещё пуще выгибая грудь. И прищёлкнул каблуками.

— Приказу? — Он подался вперёд. — Какому ещё приказу? Я не подписывал ещё никаких распоряжений по армии. — И тут он вспомнил. Замер, откинувшись в креслах, и пальцы вцепились в подлокотники, побелев. Я тупо глядел поверх голов, в стену перед собой.

— А это что ещё такое?! — Изот привстал, опершись о ручки кресел. Упала на пол виноградная кисть.

На тучах, низко нависших над городом, плясали световые сигналы.

— Это морская грамота, — ответил Ллерий медленно.

— Да? — удивлённо обернулся Изот. — И что там говорится?

— Откуда мне знать? — солгал король.

С минуту они глядели друг на друга так, как никогда не глядят король и его советник. Затем Изот склонил голову.

— Конечно же, ваше величество.

— Можешь идти, — отпустил меня Ллерий.

Я с радостью воспользовался разрешением, поскольку уже давно чувствовал себя совершенно лишним. Лишним во всём этом мире.

Ей повезло. Караульный разбил губы в кровь, она прикусила язык, но зубы остались целы. Один узкий топчан, застеленный тонким одеялом прямо поверх жиденького матраса, не позволил бы даже прикорнуть — так, присесть на краешек. Рокти целую вечность просидела на нём, глядя на бледную узенькую полоску света, пробивающуюся в щель меж дверью и косяком. Больше в караулке не было ничего. Ни хлебной крошки на одеяле, ни мышиной норы в стене. Сперва она пыталась говорить с караульными, однако те упорно молчали, вовсе не реагируя на её слова. Такая дисциплина в рядах гвардии внушала уважение. Но никак не могла помочь выбраться.

Она трогала языком распухшие губы, слышала солоноватый вкус крови и пыталась сосредоточиться, найти выход. Время утекало сквозь пальцы. Она до сих пор не смогла ничего узнать — ни где Никита, ни зачем нанимала её ведьма, ни что творится во дворце. Глупая, никому не нужная девчонка, о которой легче всего забыть, которая не умеет ничего сделать сама. Обида жгла, и всё же она сдерживала слёзы. Разреветься значило окончательно признать своё поражение.

А потом она почуяла что-то. Это новое, ни разу не изведанное ощущение пришло исподволь, вкрадчиво и незаметно, пока не заявило вдруг о себе дыбом поднявшимися на руках волосками и странным жжением в затылке.

Поднявшись с топчана, Рокти замерла посреди караулки, оглядываясь. Сделала шаг и прислонилась к двери, потому что ощущение это шло откуда угодно, но только не снаружи.

Она заслонила собой тоненький и блеклый лучик света, и если до этого она могла ещё хоть что-то рассмотреть, то теперь тьма сгустилась окончательно. Так что даже её великолепное ночное зрение не могло ничем помочь.

Она закрыла глаза, и ощущение усилилось. Казалось, оно приближается. Она следила за ним до тех пор, пока не поняла — всё, здесь.

— Кто здесь? — воскликнула Рокти, сжав кулаки, согнув ногу в колене, готовая колотить в ряд морёных досок за спиной, пока не придёт хоть кто-нибудь и не выпустит её отсюда.

— Не бойся, — ответили ей.

Ответивший стоял напротив, был не выше неё ростом, пожалуй, даже чуть ниже и говорил приятным мужским голосом. Она чуть сдвинулась, пуская в комнату тонкий лучик света, пытаясь рассмотреть, кто появился вдруг в караулке.

Маленький плотный коротышка с окладистой бородой стоял, уперев руки в бока, и рассматривал её так, будто замечательно видел даже в самой полной темноте.

— Меня зовут Калкулюс, — сказал он. — Я комендант замка.

— Домовой? — спросила Рокти, сообразив, что вышел он прямо из стены.

Тот не ответил. Просто стоял и смотрел. Рокти почувствовала себя неуютно. Но молчала, опасаясь выдать своё беспокойство. Опустила ногу, разжала кулаки.

— Идём со мной, — сказал он наконец.

— Куда? — спросила она, обрадованная и удивлённая. Обрадованная тем, что сможет выбраться из-под стражи, удивлённая тем, что вдруг кому-то понадобилась.

— А ты хочешь остаться здесь? — Он усмехнулся и протянул ладонь.

Она несмело коснулась кончиков пальцев и испугалась окончательно.

Она ощущала его. Но не могла видеть. Видеть так, как умеют только ктраны. Она впервые в жизни не знала, можно ли доверять незнакомцу. Любое живое существо должно было бы ответить ей, но она как будто трогала камень.

Это было странно. Но, пожалуй, не страшно. Они притёрлись друг к другу. Они с самого начала были похожи, а теперь стали единым целым. Древним и мудрым, юным и диким. Одиноким. И жаждущим жить.

— Всё хорошо, — дробилось в ушах эхом.

— Да, — ответил он, открывая глаза. И временно потерял ориентацию. Два тела воспринимались теперь как одно. Он зажмурился, испугавшись. Попробовал пошевелиться и понял, что у него теперь четыре руки, четыре ноги и две головы на, казалось бы, одном теле. Теле, которое было изранено сплошь. Теле, которое крутило от боли, страха и голода.

— Я! Мы! — закричал он и забился в истерике. — Я! Мы! Я! Мы!

Невероятным усилием воли ему удалось подавить приступ. Он хватал воздух ртом, чувствуя странную смесь — йодистый свежий бриз и полынный сухой ветер. Всё это заняло некоторое время.

— Ну, вставай, я держу тебя. — Аврора поднимала его, придерживая за локоть. Тянула вверх за шиворот.

— Идём. — Ведьма, подхватив под мышки, поставила его на ноги.

Он едва не упал. Инстинктивно впился в них руками. Всеми четырьмя руками. Схватил Аврору за плечи. Обхватил ведьму за колени. Воин шёл к лежащей на земле старухе, а корабли у входа в гавань обстреливали город. Полыхающий город двоился в глазах. Он видел его с Юга и Востока одновременно.

— Я держу, держу, — сказала Аврора.

— Ну, тише, тише. Всё закончилось, всё хорошо. — Ведьма гладила его по голове.

Он попробовал пошевелить пальцем одной, другой, третьей руки. Это удалось ему. Он попробовал выполнить два одинаковых действия и справился. Он попробовал скрестить пальцы на одной руке, сжать в кулак на другой и встряхнуть ладонью третьей. Это было много сложнее. Но у него всё-таки получилось. Он попробовал разжать впившиеся в плечи Авроры пальцы, стать на ноги самостоятельно — хотя бы одной своею частью.

— Сажай его в карету. — Воин стоял, возвышаясь на недосягаемую высоту, старуха казалась совсем маленькой в его руках. Рядом, подпрыгивая, тёрся о сапоги Марка огромный чёрный кот. — Отвезёшь их к себе. Будешь смотреть за старухой. Сделай для неё всё, что можно, Наина. Она должна… должна жить до тех пор, пока не закончится Путь.

— А ты? А все остальные?

— Это мой город, и я не допущу бесчинства на улицах. Остальные идут со мной. Чем скорее мы управимся со всем этим, тем скорее покинем столицу. Путь должен быть завершён. — Воин шагнул мимо, начал спускаться с холма.

Он кинулся за ним. Это заставило его покачнуться и вновь вцепиться в Аврору.

— Марк! — крикнул он тонким мальчишеским голосом.

— Марк! — раздалось хрипло. Это тоже был его голос, голос того, кто когда-то, невероятно давно, был Сетом.

Аврора заглядывала в глаза искательно. Она хотела помочь. На ресницах дрожали слёзы. Он улыбнулся и погладил её по растрепавшимся волосам.

— Марк! — закричал Рато, кинувшись за ним. Воин обернулся.

Мальчишка будто бы разучился ходить. Совсем. Ноги заплелись одна за другую, он покатился кубарем. Крыса в панике брызнула вон из-под рубашки. Воин стоял, медленно съезжая по скользкому, гладкому склону холма вниз и глядел, как Крысеныш поднимает голову. Странная улыбка коснулась губ мальчика и, протянув руку, он провёл ладонью по воздуху.

Марк тряхнул головой.

Развернувшись, быстро сбежал по склону холма. Карета стояла распахнутая — он осторожно уложил старуху на подушки и поспешил назад.

Когда воин скрылся за гребнем холма, Крысеныш не смог сдержать досады. Слёзы брызнули из глаз.

— Сет! — воскликнула Аврора, и две дрожавшие слезинки сорвались с ресниц.

Он рыдал и ничего не мог с собой поделать. Ребёнок в нём заходился плачем, не в силах сдерживать эмоций.

— Ну! — подошедший Марк поднял голову за подбородок, посмотрел в глаза. — Хочешь помогать мне, Первый?

Он закивал мелко. Всхлипнул и успокоился.

— Ты играешь с огнём, воин. — Горбун стоял поодаль, смотрел брезгливо. — Пусть ведьма забирает его и приглядывает за обоими.

Они все собрались вокруг. Эдель вынула длинный, светящийся голубым, стержень из кармана охотничьей курточки, протянула его ведьме.

— На, держи, это поможет старухе.

— Что это? — Ведьма приняла фиал, спрятала в рукав.

— Вода из источника. Того самого.

Ведьма кивнула.

— Он очень силён, — сказал Марк, хватая его под мышку. Земля вдруг понеслась стремительно вниз. У Первого закружилась голова. Он двигался и стоял на месте одновременно. Пальцы впились в плечи Авроры так, что она застонала, сцепив зубы. — Круг делает его ещё сильнее. А я не могу, не имею права отказываться от такой мощи.

— Я довезу их до дому, а потом присоединюсь к вам. — Юродивый пробежал мимо, вниз.

— Хорошо, — ответил Марк и обернулся к замершему на вершине холма горбуну. — Я, впрочем, не настаиваю на твоём присутствии. Лучший друг висельника будет держать связь. Я не хотел бы, — он перехватил его, отчего земля качнулась вновь, — чтобы кто-то из вас просто сгинул на улицах.

— Да-а-а, — протянул горбун, внимательно глядя ему в глаза, — вояка из меня никакой.

Повернув кружащуюся голову, Первый дёрнул Марка за рукав, сказал:

— Пусти. Я сам.

— Как много слов. Целое предложение! Ты быстро учишься, малыш, — сказал Марк с насмешкой.

Мир перевернулся акробатическим кульбитом, и он стал на ноги, чтобы снова упасть. Марк не помогал ему больше. Отступил на шаг, скрестив на груди руки, глядя с любопытством. Он узнал это любопытство во взгляде. Когда-то он сам смотрел на всех так. Злость захлестнула волной, Первый вспыхнул. Минута ушла на то, чтобы сконцентрироваться. Потом он разжал пальцы, впившиеся в плечи присевшей от боли Авроры, и сделал шаг назад, одновременно поднимаясь на ноги и делая шаг вперёд.

— Замечательно! — сказал Марк и развернулся, пошёл распрягать пару лошадей из каретной упряжки.

В коридоре меня терпеливо ждал Алан.

Я не удивился. Но всё же ощутил минутную досаду, желчным комком подкатившую к горлу.

— Не здесь. — Я не дал ему сказать и слова, подхватил под локоть и потащил прочь от покоев.

Утроенный караул даже не шелохнулся, смотрел вслед так спокойно, будто я, вчерашний разбойник, действительно имел право так обращаться с дворянином. Теперь, наверное, имел. Ведь это именно я предупредил всех о нападении на столицу. Мой нервный смешок вывел Алана из ступора. Он остановился, сбрасывая мою руку.

— Откуда ты узнал?! — Он сказал это громким шёпотом.

Я оглянулся по сторонам.

— Не шуми так, и пойдём всё-таки отсюда. Мне не нравится, как он на меня смотрит. Ещё опомнится да пошлёт стражу следом.

— Кто? Изот? — Он послушно шагнул дальше и стал говорить тише.

— Нет… Король.

Алан вскинулся удивлённо, замер на полушаге.

— Идём, идём! — Я потянул его за рукав. — Он ещё преподнесёт вам массу сюрпризов, этот ваш монарх, помяни моё слово. Сейчас советника на место поставит, и начнёт. — Я шёл, толкая по пути двери всех неохраняемых комнат. К сожалению, все они были заперты. — Проклятие! Придётся разговаривать здесь. Я могу как-то выйти из замка?

— Нет. — Алан был растерян. — Ты выгородил его.

— Кого? — Я оглядывался. Волной захлёстывало нарастающее ощущение опасности. Я вдруг впервые почувствовал себя загнанным в ловушку.

— Вадимира! Ты выгородил его! Предателя! — Он толкнул меня в грудь.

Я вмазал ему, прежде чем сообразил, на кого поднимаю руку. Как ни странно, удар пришёлся точно в цель. Взмахнув руками, Алан упал на пол. А я сбил себе костяшки пальцев.

— Ты! — Он зарычал, я увидел, что зубы его окрасились красным, порывался вскочить, дёргал меч из ножен, но, к моему счастью, запутался в перевязи.

— Остынь! — заорал я на него. Костяшки нестерпимо саднило. Я сунул кулак под мышку. — Немедленно прекрати истерику! Детский сад, честное слово. — Он таращился на меня во все глаза. Будто я вдруг сбросил шкуру и обернулся змеем. — Разве это вам всем нужно? Смута, разбирательства, разброд и шатание в рядах, когда враг у вас под дверью? Дорогой мой, — я присел, глядя ему прямо в глаза, — да ты спасибо мне скажешь после. Это ваш шанс. Белгрские монахи — это последний ваш шанс задушить распри в зародыше… Ну и помяни моё слово, — я встал, — этот ваш король ещё всем покажет, где раки зимуют. Кажется, сегодняшние события вывели его из благодушного состояния. А теперь быстро скажи мне, как незаметно покинуть замок.

— Никак.

Я обернулся так резко, что чуть не упал. Это был Рол.

— Ты не представляешь, как я рад тебя видеть! — Выпалив это, я понял, что говорю чистую правду. Всё это время я действительно, в глубине души, беспокоился о нём.

Кажется, он почувствовал это. Подошёл, пожал руку.

— Я тоже, Никита. Признаться, я боялся, как бы с тобой что-нибудь не случилось. Идём, — он обернулся к ближайшей к двери и потянул ручку. Щёлкнул замок, и дверь открылась. — Нам нужно решить, что делать дальше. И как можно скорей. — Мы прошли в комнату. Все трое. — В город сейчас лучше не соваться. Мне едва удалось добраться сюда. — Когда Рол закрыл дверь, замок снова щёлкнул.

Дело пошло на лад.

Он нёсся верхом, воин крепко держал его, обхватив за талию. Рядом скакала девочка, а ниже не отставал волк. Стелился длинными точными прыжками, едва не попадая под копыта коней. Ворон то спускался, планируя, то принимался бить крыльями, поднимаясь выше.

Он стоял на обрыве, обхватив Аврору за плечи, — она всё плакала и никак не могла остановиться, он чуть касался губами её волос, исподлобья глядя вперёд, на гавань. Суда уходили. Барки ещё вели обстрел, а вельботы и уцелевшая пара галер развернули паруса и, подхваченные свежим ветром, стремительно скользили к горизонту.

— Попутного ветра, — прошептал он, чуть улыбнувшись, а затем поднял голову.

Молния ослепила на миг. Спичкою полыхнула мачта. Оглушительно грянул гром, и небо, наконец-то, разверзлось ливнем. Море встало на дыбы. Он увидел, как замерли арбалетчики на Клыках. Как обслуга аркбаллисты перестала крутить ворот, натягивая тетиву, когда поднялись, побежали навстречу друг другу и схлестнулись, разбивая суда в щепы, две гигантские волны. Море успокоилось так же внезапно, как и разбушевалось. По поверхности воды плавали лишь обломки вёсел, куски обшивки и бочонки с адской огненной смесью. Дождь, ушатом опрокинувшийся над всем городом, барабанил, гася волны. Гавань разглаживалась, покрываясь, словно гусиной кожей, пупырышками дождевых капель.

Едва лошади пронеслись сквозь пустые трущобы, едва копыта зазвенели по брусчатке, разразилась гроза, и воин натянул поводья. Девочка последовала его примеру. Кони гарцевали на месте, пританцовывая. В конце узкой улицы какие-то люди тянули куда-то гружённые хламом телеги.

Марк тронул коня шагом. Девочка отстала. Волк потерялся в лабиринте домов.

— Я генералиссимус Марк, — сказал он, подъезжая ближе.

Его знали в лицо. Он рассчитывал быть узнанным, но рёв приветствий ошеломил его.

— Марк! — кричал то один, то другой, пока не понеслось дружное «Марк! Марк! Марк!». Из домов, подворотен и переулков выходили навстречу новые и новые люди.

— Гляди, гляди-ка, Крысеныш! — На мальчишку показывали пальцем. Базарного воришку тоже знали в лицо.

Марк поднял руку, и толпа стихла. Вперёд, стягивая шапку, вышел ремесленник. Кажется, сапожник — воин с трудом различил цвет почти сорванных, заляпанных кровью нарукавных лент.

— Мой генерал! — Он обращался так, как должны были обращаться к Марку солдаты. — Мы все знаем. Про обстрел с моря, — он махнул рукой назад, где полыхали, не затухая и под дождём, городские кварталы, — про чёрных в городе. Ваши гвардейцы прочитали для нас послание, которое передали из замка по облакам. Мы выловили много белгрских ищеек, — ладонь нырнула за пазуху, и закачались серебряные кресты на цепочках, — а ваши люди поймали для вас клирика и страта. Мы отведём вас.

— Хорошо, — кивнул Марк и, привстав на стременах, крикнул: — Спасибо вам, люди Далиона!

Ответный рёв заложил уши. Толпа снова принялась выкрикивать его имя. Марк склонился в седле, поманил сапожника пальцем.

— А теперь ещё раз. Где мои гвардейцы, где дружинники и как дела во дворце?

— Не извольте беспокоиться, — ответил сапожник, берясь за стремя, — ваши люди всего в паре кварталов отсюда. Целая шайка чёрных ряс пытается отбить клирика и страта, а то бы вы встретились с ними прямо здесь. Дружинники наводят порядок на улицах. Чтоб никто не грабил честных горожан и их дома. А дворец стоит целёхонек. Чего ему сделается?

— Спасибо, — поблагодарил Марк. Оглядел толпу и вновь вскинул раскрытую ладонь. — Жители города! Возвращайтесь в свои дома! Помогайте тушить пожары! И будьте начеку! Нас ждёт ещё белгрское посольство, — последнее он пробормотал едва слышно.

Сапожник прочёл по губам, тронул за ногу:

— Что? Не всё ещё кончилось?

— Увидим, — ответил Марк.

Глава 24

Дождь лил сплошным потоком. Не унимаясь, бушевали пожары. Языки пламени лизали мокрое дерево, и пар вился над досками.

— Надо уходить отсюда, капитан. — Щербатая девчонка смотрела, как огонь стелется прямо над головами и огненные капли срываются на пол. Кухня на первом этаже дома была уже пуста. Они использовали всю соль и уксус. Им больше нечем было тушить адскую смесь. — Второй этаж прогорает, скоро рухнет.

— Мы уже пробовали, и чем это кончилось? — Младший капрал зубами затягивал повязку. Арбалетный болт прошил плечо насквозь, едва не задев лёгкое. — Без помощи нам не выбраться.

— Как скажете, капитан. — Встав на колени, она помогла затянуть узел. Крепко, но не передавливая рану.

— Спасибо, и прекрати называть меня капитаном, — сказал он.

— Может, отвлечь их как-то? — Она протянула руки к трепещущим язычкам пламени, будто греясь. Улыбка блуждала на её губах. А потом, вздохнув тяжело, опрокинула на огонь стоявший рядом мешок. Белая пыль поднялась столбом. Комната медленно наполнялась запахом, похожим на запах жареных орешков — запахом жжёной муки.

«Странная», — подумал младший капрал, даже не пытаясь вообразить, что за мысли могут занимать нищебродку.

— Капрал! — Пригибаясь невольно от огня, гудящего над головой, солдат выбежал из кладовой. Там должен был быть спуск в подвал. — Ливневые стоки слишком узки и заполнены водой. — Он присел рядом, натянул ворот рубахи повыше, опасаясь капающей с потолка горючей смеси. — Мы захлебнёмся раньше, чем спустимся в канализацию.

Капрал кивнул. Посмотрел задумчиво на связанных монахов.

— И всё-таки я попробовал бы. Хотя не представляю, как нам управиться с ними. — Страт лежал спокойно, глядел в глаза, слушал внимательно. Будто рот его не был заткнут кляпом, а локти не скручивал, выворачивая руки из суставов, обрывок верёвки. Клирик весь взмок. То ли от страха, то ли от жара полыхающего совсем рядом огня.

— Прирезать одного, — оживилась девчонка и, вытянув ногу, стукнула клирика пяткой в бок, — этого. Этот вроде не такой важный.

Страт и бровью не повёл. Зато клирик забился в конвульсиях, замычал, пытаясь сказать что-то. Младший капрал кивнул разрешающе в ответ на вопрошающий взгляд нищебродки.

— Ну? — Она стянула повязку на подбородок и вынула кляп.

— Я! — просипел он. — Я главный! — И замолчал, сглатывая. Сухой язык облизывал сухие, запёкшиеся кровью губы.

Набрав ковш воды из стоявшего рядом бочонка, она плеснула ему в лицо, и тот закашлялся, захлебнувшись. Она ждала терпеливо, сидя рядом на корточках, поигрывая коротким кривым ножом.

— Он оступился, — продолжил клирик, отдышавшись. — Допустил ошибку. Ему не доверяют больше. Я послан, чтобы следить.

— План нападения на столицу, — бросил капрал, кивнув удовлетворённо.

Взгляд клирика метнулся к страту.

— Можешь считать, что он уже мёртв, — улыбнулась девица, розовый язычок лизнул кончик кинжала.

— Медленное передвижение посольства сушей отвлекло бы внимание от моря. Корабли должны были беспрепятственно войти в гавань, северные князья захватить Клыки, а боевые отряды высадиться в порту, начав атаку города от доков, одновременно постаравшись захватить замок или хотя бы удержать ворота открытыми. Барки вели бы обстрел города с моря. Когда достаточное число ваших войск сконцентрировалось бы в районе порта, другие отряды, собранные в столице загодя, соединились бы и нанесли удар с тыла. Захватив столицу, мы захватили бы всю страну.

Клирик на одном выдохе выложил всё. Капрал задумчиво качнул головой. Девчонка перестала скалить зубы. Сидела рядом на корточках, щурясь и трогая лезвием кинжала ноготь.

— Кто-то предал вас, — сказал, наконец, капрал, глядя в глаза страту, — подумать только! Предатели в рядах ордена. — Страт дёрнулся. Впервые за всё время потерял выдержку и самообладание. Капрал ухмыльнулся. — Мы были готовы. Мы подняли цепи… Так, говоришь, посольство обманка? — Он вновь обернулся к клирику.

— Не совсем, — ответил тот, ещё косясь на страта. — Князь… Князь Николай возглавляет его. Он должен был бы войти в захваченный город.

— И стать наместником? — капрал прищурился.

— Нет, наместником стал бы Ярослав.

— Всё святое семейство в сборе. — Девица плюнула длинно и метко, точно в трепетавший язычок пламени. — Небось, и Бронислава тут?

— Да, — монах кивнул.

— Ну, хорошо, — капрал поскрёб подбородок. Голова запекалась в шлеме, как картофелина. Нестерпимо зудело под короткой щетиной, пот начал заливать глаза. — А вы тут с какого бока припёка? — Чуть повернул меч, чтобы в отполированном зеркально клинке увидеть улицу и арбалетчиков, держащих дом под прицелом. — Поди, все чёрные в городе собрались выручать вас вместо того, чтоб идти на помощь к своим, в доки?

Взгляд клирика метнулся к страту и замер, прикованный.

— Я не могу, — прошептал он, — не могу, не могу, не могу…

Она ударила его наотмашь, тыльной стороной ладони. Голова дёрнулась безвольно. Его глаза были пусты. Зрачки сузились, стали не больше булавочной головки.

— Пиши пропало, — сказала девица, когда слюна из безвольно распяленного рта потекла на подбородок. — Прирезать?

— Нет, — протянул капрал нехотя. — Нам всё равно придётся выбираться как-то иначе. Слишком опасно через стоки.

— Жаль, — лезвие мелькнуло, спрятавшись. Она принялась набирать полные руки битого стекла, осколков простреленных арбалетными болтами окон.

Капрал поманил пальцем солдата, обнял за плечи, когда тот склонился вперёд.

— Значит, сделаем так, слушай…

Он не успел закончить. Прогорев, рухнула, перегородив кухню, балка. Взметнулся столб искр, полыхнуло, загудев, пламя. Вместе с дождевой водой полилась на пол горючая смесь, а на улице раздались крики.

Солдат подхватил под мышки, потянул страта к выходу в соседнюю комнату. Девица, вздохнув с сожалением, сграбастала за шкирку клирика. От чёрного хода бежали, пригибаясь, боясь опалить волосы, ещё два нищеброда.

Капрал ещё раз поднял меч и не увидел арбалетчиков на крыльце дома через улицу. Кивнув удовлетворённо, он поспешил прочь из кухни.

— Что там? — спросил он у девчонки, выглядывавшей уже в окно.

— Думаю, самое время нам прорываться. Шалый привёл-таки подмогу. Кто-то крепко вмазал чёрным с тыла.

Когда белые стены замка окрасились розовым светом восходящего утра, воин присел наконец. Ноги не держали. Он спешился сразу же, как только стало ясно — монахи осадили его гвардейцев в маленьком домике в черте цеховых кварталов, и надо драться. Эта затянувшаяся на несколько часов стычка была самой первой и самой тяжёлой. Никем не управляемая волна атакующих была полностью уничтожена, опрокинута и сметена. Разъярённые горожане рвались в бой — стоило труда сдержать их, и ещё большего — организовать. Девочка взяла под начало отряд, а волк беспрепятственно проходил по занятой врагом улице — смотрел в глаза арбалетчикам и вываливал язык, словно смеясь. Те провожали его настороженными взглядами, но ни один палец не нажал на пусковой механизм.

Он запомнил эту схватку. Только её. Остальное слилось в длинную смазанную череду событий и лиц. Он скоро перестал удивляться тому, как быстро находились телеги, годные перегородить улицу, замедлив отступление врага. Как падали с крыш невесть откуда взявшиеся брёвна, как катились по мостовой, подминая под себя чёрных, огромные дубовые бочки. Но люди, новые и новые люди, готовые идти в бой — он не ждал этого от города, в котором прожил не одну сотню лет. И потому, когда он опустился на холодный мокрый камень, оглядывая разгромленную улицу в мутной пелене мелко моросящего дождя, да группу людей, должно быть жителей этого квартала, поднимающих опрокинутую на бок телегу, он почувствовал удовлетворение.

— Мой генерал, — младший капрал через силу отдал честь. Снял шлем, вытер лицо мокрой перчаткой, размазав пятна сажи на щеках и подбородке. Поодаль, спрятавшись от дождя на узкой ленте сухой земли под козырьком крыши, сидела, опершись о стену дома и устало прикрыв глаза, маленькая оборванка, такая же чумазая, как и капрал.

— Клирик и страт, — упредил его Марк, — я помню.

— Не только. — Кажется, ноги не держали уже и его. Марк похлопал по ступеням рядом, приглашая присаживаться. — Благодарю, — тот рухнул, громыхнув амуницией. — Там какие-то люди, говорят, поймали князя Николая.

— Кого?! — Это вывело Марка из дрёмы, в которую он начал было проваливаться. Разом прояснился взгляд.

— Князя Николая, — повторил капрал, щурясь болезненно на серые предрассветные сумерки. Глаза его были воспалены, разъедены дымом.

— Где? — Марк встал. Поднимаясь, чуть нажал на плечо капрала, приказывая «сиди».

— Там, — тот слабо махнул вдоль по улице и откинулся, облокотившись о ступени. Подставил лицо мелко моросящему дождю.

Он скоро прошёл мимо пустых домов, миновал почерневшие, наконец-то затушенные остовы и увидел таверну. Хозяин, который с утра ещё открывал двери, надеясь на добрую дневную выручку, ходил с перебинтованной головой, трогал опалённую с одного края стену и щёлкал языком, наверняка прикидывая, в какую сумму обойдётся ему починка.

Воин взбежал на крыльцо, переступил порог, пригнувшись, — первая зала была полна народу. Женщина-костоправ лечила какого-то оборванца, лежащего на столе. Щуплый молодой парень морщился, закусив зубами ворот рубахи, но терпел, пока она вправляла ему сломанную кость ноги. Дочь костоправа ходила меж столов, разнося горячую похлёбку. Марк быстро прошёл во вторую трапезную, где собрались шестеро оставшихся в живых гвардейцев, где сидела у камина, вычёсывая насквозь промокшего волка, Эдель, а Рато спал, свернувшись калачиком на лавке. Всю ночь он, Первый, да ворон разносили распоряжения Марка во все концы города. Воин, проходя мимо, чуть коснулся головы Рато. Тот уловил прикосновение, вздрогнул конвульсивно всем телом, но не проснулся.

— Вот, — поднялся навстречу один из гвардейцев и отворил двери кухни.

Там среди корзин, на куче белых от мучной пыли мешков, сидел князь Николай.

Воин замер, разглядывая принца. Двоюродные братья, они с Ллерием были похожи, как близнецы. Только Николай был на добрый десяток лет старше. Да, может быть, немного холенее. Их королю явно не хватало лоска. Да такой же вызывающе гордой осанки, странной для безвольного, боязливого принца.

— Ваше высочество, — произнёс воин, жестом приглашая в залу, — я главнокомандующий далионской армии, Марк.

— Тот самый Марк, — протянул Николай, щурясь на яркий свет и прикрывая глаза ладонью. Он поднялся, сделал шаг вперёд и громко заявил: — Я предаю себя в руки правосудия и брата моего, короля Ллерия.

— Талдычит это без конца. — Гвардеец пожал плечами в ответ на удивлённый взгляд Марка. — Те двое, что поймали его, вон в первом зале дожидаются, говорят, будто он сам выскочил на них. Требовал вести его в замок. Лошадь загнал. Хорошая, чистокровная кобыла издохла. Я сам видел.

— П-п-поступок моего отца вероломен! — Князь сделал ещё шаг вперёд. Вынул из рукава, принялся скручивать узлами батистовый платок. Точно так, как это делал Ллерий, нервничая. — Я… Я готов за него ответить.

Воин закрыл глаза и с чувством, вкладывая всю усталость и злость, накопленную за многие и многие дни, выругался.

Дверь в его дом была распахнута настежь. Окна первого этажа выбиты, а в одном прочно застрял, уцепившись за раму, сундук.

— Ту-у-упицы, — скрежетал зубами горбун, силясь втянуть его обратно. — Там же книги!

Когда сундук грохнулся на пол и перевернулся, клацнув огромным навесным замком, горбун бросился в башню. Тайная дверка, спрятанная прямо над изголовьем его тяжёлой, вырезанной из цельного куска дерева, двуспальной кровати, оставалась запертой. Он отпер её, еле-еле вскарабкался в узкий и низкий ход и пополз, спеша к главному своему сокровищу.

Башня была полна камней.

Одни, запылённые так, что нельзя было различить даже их цвета под серой густой бахромой, ровными рядами стояли на полках. Это были просто камни. Он возился когда-то с ними, сортируя бережно, занося в картотеку. Пока не понял, что это были всего лишь драгоценные камни.

Горсточка, жалкая горсточка цветных осколков всегда хранилась на столе — рядом с книгами, свитками, ретортами. И лишь один — глаз ворона, крупный кусок чёрного хрусталя — покоился в специальной подставке. Горбун помедлил минуту, но всё-таки снял его с треножника, спрятал в чёрный бархатный мешочек. У него не было времени даже поинтересоваться, где сейчас Марк.

Он принялся собирать цветную россыпь самоцветов, держа каждый двумя пальцами, оглаживая нежно, помещая в отдельное гнездо в специальной шкатулке, называя по имени.

— Откуда у тебя столько?

Он вздрогнул, услышав это. Едва не уронил камень, присел, сжав его в кулаке.

Юродивый поднимался с колен. Тайный ход был чересчур узок для него. Он снял со стен всю паутину, пробираясь в башню.

— А… Ты, — горбун разжал ладонь так, будто боялся, что мог раздавить камешек. — Что ж ты не повёз ведьму к дому? Оставил её одну возиться со старухою.

— Я предупреждал, что буду следить за тобой. — Юродивый всё оглядывался. Протянул руку, сняв камень с полки. Стёр большим пальцем пыль. — Ты хоть бы промыл их. Или продал кому. Или отдал бы так. — В его руках засверкал, наконец, чисто алым светом крупный, с голубиное яйцо, рубин великолепной огранки.

— Прости. Недосуг. Хочешь, бери.

— На что мне? — Юродивый положил камень обратно. — От людей прятать?

Он подошёл ближе, стал за спиной, совсем рядом, любопытствуя. Горбун пошевелил кривыми плечами. Горб его, казалось, вырос, а грудь прогнулась сильнее — он навис над шкатулкой, закрывая её.

— Это? — спросил юродивый, протягивая руку, — это давал тебе Мастер? — повёл ладонью над камнями, чуть-чуть прикрыв глаза. Но не коснулся. Отступил на шаг.

Горбун медленно выдохнул. Опустились вздёрнутые плечи. Он положил в гнездо последний камешек и захлопнул крышку.

— Это моё, — сказал он, поглаживая полированное дерево шкатулки. Расправил отрез синего бархата, заворачивая. — Я сам! Слышишь? Сам заработал их. — Сунул шкатулку в мешок. — И заметь! Я никогда не путал дела Синдиката с интересами круга. — Обернулся, глядя прямо в глаза загораживавшему путь юродивому. — Ты напрасно следишь за мной.

— Ну-ну, — ответил тот, отступая.

Горбун толкнул мешок в лаз, кряхтя опустился на колени — пол тайной комнаты был выше, нежели пол спальни, — пополз, толкая мешок впереди себя. Быстро миновал короткий тоннельчик, и, когда собирался уже вытолкнуть мешок наружу, тот скользнул вдруг из-под ладони, убегая дальше. Два раза стукнули по полу каблуки.

От неожиданности горбун треснулся головой о низкий свод лаза. Искры посыпались из глаз. Не видя перед собой ничего, он спешил скорее выбраться, увидеть того, кто украл его камни. Посмотреть в глаза перед тем, как убить.

Он так спешил, что вывалился на кровать, перекувыркнувшись через голову. Прямо над ним раскинулся на угловых столбах тяжёлый, красного бархата балдахин, а рядом стоял, глядя в лицо с любопытством, тот, кого горбун никак не ожидал увидеть в своём доме.

— Ты! — он попытался схватить мешок, который теперь держал в руках Сет.

— Ага, значит, ты знаешь меня, — Сет отступил ещё на шаг, спрятав мешок за спину. Зато оборванка, каких горбун видел нынче много на улицах, шагнула навстречу и качнула нацеленным в его грудь самострелом.

— Я встану? — спросил горбун.

— Вставай, — ответил Сет, — и ты тоже давай, выбирайся сюда, божевольный. Дурную службу ты сослужил мне, юродивый. Даже не знаю, что с тобой и делать.

Горбун скатился с кровати, а юродивый выскользнул ногами вперёд, замер на минуту, сидя на корточках, глядя в глаза Сету, а потом спрыгнул по другую сторону.

— Я говорил тебе, убей его? А ты меня не послушал. — Лохмотья упали с его головы, пока он лазал по тоннелю. Сет поглядел в лицо пристально, усмехнулся. Юродивый тряхнул тугими каштановыми кудрями. Сет развернулся и в пару шагов подошёл к низкому подоконнику, сел. Снаружи шёл, монотонно барабаня по стёклам, нескончаемый дождь.

— Ты не Мастер, — сказал Сет, вздохнув. Руки распускали тесёмки мешка, и горбун невольно качнулся вперёд.

— Куда?! — Девица сделала ещё шаг навстречу. Самострел метался меж горбуном и юродивым. — Назад. Стань, где стоял!

Юродивый склонил голову, глядя на неё с любопытством. За пазухой, будто сердце, затрепыхалось, забилось, и он вынул птичку. Принялся гладить рыжевато-бурые пёрышки, а крохотный клювик пощипывал его пальцы.

— Жаль, я думал, ты Мастер. — Сет вынул свёрток, встряхнул. Мягкая материя неслышно упала на пол. Он легко открыл шкатулку. — А не знаешь, зачем Мастер послал мне кольцо?

— Нет, — солгал горбун, прикрывая глаза.

— Врёшь, — ответил Сет, поворачивая деревянный ящичек, любуясь, как играют на свету крохотные цветные камешки. — Что это? — спросил он.

Горбун молчал. Пальцы юродивого, гладившие чёрный клювик, бурые крылышки, замерли. Сет повёл ладонью, бросил косой взгляд и всё-таки поддел ногтем. Вынул один.

Камень — осколок аквамарина — лежал на раскрытой ладони. Судорога прошла по плечам Сета. Девица, внимательно наблюдавшая за ним, дёрнулась, сделала шаг, будто готова была броситься в любой момент на помощь. Он покачал головой тихонько, сказал, кладя камешек обратно:

— Ты очень дурной человек, горбун. Если бы я оставался ещё человеком, я сказал бы, что ты много-много хуже меня.

Юродивый медленно выдохнул.

— Ты всё-таки убила его?

— Нет, — Сет захлопнул шкатулку, поставил рядом на подоконник, сунул руку в мешок и вынул второй, поменьше, с Глазом Ворона. — Мы все умерли. Это вороний глаз? — спросил он, заглянув в горловину. — А что будет, если я его разобью? — Горбун снова дёрнулся, но остался стоять на месте, помня о взведённом самостреле. Сет улыбнулся. — Решено! Так и сделаем.

Он продел руку в тонкую шёлковую петлю, затянув тем самым горло мешка. Сунул шкатулку во второй, набросил через плечо лямку. Спросил, глядя на Горбуна:

— Ну, куда ты так спешно собирался? Может, мне тоже туда надо? — Маленький мешочек с вороньим глазом раскачивался всё сильней и сильней, пока не совершил полный оборот. Горбун неотрывно следил его полёт, а тот ускорялся и свистел уже, будто камень, привязанный на верёвочку озорным мальчишкой. И точно так же невозможно было угадать, что удумает пострел в следующую минуту. — Ну?

— Я спешил к Мастеру, — ответил горбун и наконец оторвал взгляд от стремительно вращающегося шара, — прошу, — слова давались ему с трудом, — умоляю, не надо!

Сет дёрнул на себя вытянутую руку и ловко поймал дёрнувшийся вслед за ней мешочек.

— Не буду, — пообещал он, — не буду, если отведёшь меня к Мастеру.

Уже второй час Ссаром сидел, откинувшись в креслах, с рукою, прижатой к сердцу. Удар следовал за ударом. Сперва оборвалась связь, которую адепты денно и нощно поддерживали с кораблями армады. Трое, все трое из тех посвящённых ордена, что отправились в путь вместе с Брониславой, были мертвы. Это могло означать только одно — высадка не имела успеха. Он боялся даже думать об участи, постигшей его внука.

Потом пришли было обнадёживающие вести из посольства — город полыхал. Это вселяло надежды, кораблям удалось начать обстрел. Но одновременно — и опасения — Николай был слишком далеко от городских стен, а отряды, отправившиеся с ним, слишком малочисленны, чтобы защитить князя от гнева местных жителей. Оставалось уповать на выучку боевых монахов. Да надеяться на беспечность крестьян, забывших за долгие годы безбедной жизни, как держать в руках оружие.

Он ещё надеялся. Но вещее отцовское сердце мучилось дурными предчувствиями. Трепыхалось, сжимаясь мучительно. Замирало, и тогда боль пронизывала, как игла. Он отослал всех, выставил вон членов Синода, с которыми провёл несколько бессонных дней и ночей. Они ушли безропотно, покорно, но наверняка ждали под дверью. А он медлил, не зная, что предпринять. Не способный шевельнуть и пальцем, не то что думать внятно.

Ветер задувал в распахнутое окно. С каждым днём становилось всё теплей, но ночи ещё были прохладны. Он ощутил холодную испарину да ещё солёный привкус на губах. Провёл рукой по щеке — из глаз его катились тихие, горькие слёзы. Он заставил себя медленно выпрямиться, сесть ровно, сложить руки на подлокотниках кресла, поднять склонённую на грудь голову.

Когда дверь распахнулась, только взгляд выдавал тот безотчётный ужас, что охватил короля и первосвященника. Никто, никогда не врывался к нему без стука. Члены Синода стояли там, за спиной послушника, служившего гонцом между ним и адептами ордена, глядя внимательно, жадно. Но не решались войти. Не помня себя, он махнул слабо рукой, приказывая мальчику закрыть за собой дверь.

Адепты ордена. Они всегда использовали детей для передачи своих посланий. Ребёнку неведом страх. Ребёнок скажет всё. Перед лицом короля или самого бога. И мальчишка не боялся. Но смотрел с тою же мукою.

— Князь Николай самовольно покинул посольство и верхом отбыл в Мадру. Задержать его не удалось.

Треснул поддерживавший его стержень. Надломившись, опрокинулось в креслах тело, он упал почти на ковёр, но был пойман подростком. Тот плакал, положив его голову к себе на колени, гладя безотчётно по длинным седым волосам.

— Князь очень добрый, хороший человек, никто не тронет его, — повторял мальчик, убеждая скорее себя, чем старика у своих ног.

— Помоги мне подняться, — прохрипел Ссаром.

Мальчишка кивнул, подхватил под локоть, дал ладонь, чтоб опереться. Ссаром почувствовал, какие горячие у него ладони и как обескровлен он сам.

— Зови, — кивнул он на дверь, когда снова сел в креслах, развернув плечи, стараясь держать голову столь же высоко. — Зови, зови, — повторил он чуть раздражённо, когда мальчишка помедлил в ответ на его приказ.

Его сердце билось, наконец, глубоко и ровно, словно механическое. Не живое.

— Я, Ссаром Четвёртый, король и первосвященник, — он слышал свой голос будто издалека, — повелеваю. Начать немедленное продвижение войск через границу, в северные пределы Далиона. В течение ближайших двух дней захватить города по рекам Рьянка, Владычица. Перекрыть движение по тракту. Полностью уничтожать войска и местных жителей. Насколько это возможно, не допускать распространения вестей о начале войны.

— Ктраны, — страт качнулся вперёд, но замер, остановленный взглядом короля. — Ктраны… — повторил он, не решаясь продолжить.

— У вас было достаточно времени, чтобы научиться убивать их, — отрезал Ссаром. — А теперь… все вон.

Они не ждали ничего подобного. Слишком привыкли к покою. Долгие годы он, человек, едва избежавший смерти от рук собственной сестры, был тих, покладист и вкрадчив, чтобы избежать смерти от рук священного Синода и конгрегации по делам веры. Сейчас он был слишком стар и слишком одинок, чтобы бояться кого бы то ни было.

Мальчик, что стоял всё это время рядом, бросил вопрошающий взгляд, и старик чуть качнул головой, запрещая. Подросток вышел последним, аккуратно прикрыв за собой дверь. И Ссаром остался совсем один.

Глава 25

Домовой был взвинчен. Взведён, как пружина. Бродил по комнате, не останавливаясь и на минуту, находя себе новые и новые дела. Задёрнул шторы, в полной темноте скоро простучал каблуками сапог мимо, принялся зажигать свечи в канделябрах. Я оглянулся — комната была полна зачехлённой мебели. Стол в центре, зеркала, а может, картины на стенах, стулья с высокими спинками, полукресла. Всё стояло так, будто мебель собирались выносить, но оставили в самый последний момент. Алан отошёл в сторонку, привалился к стене, его ладонь опустилась на рукоять меча. Я подумал, что, пожалуй, не удастся ошеломить его во второй раз. Он смотрел настороженно, ждал чего угодно. Я отбросил мысли о нём.

— Город. Что там творится, Рол?

— О! — Он засмеялся мелко, нервно. — Всё, что душе угодно. Нищие, калеки, подмастерья, ремесленники, — он выпутался из лямок мешка, моего мешка, с которым я прошёл всю Топь, — кто-то всколыхнул этот город. Растревожил. Разворошил, как муравейник. Они все, Никита, — вынул короткий свёрток, в котором я угадал его меч, и памятный тубус с картами, — все как с цепи сорвались. Боюсь, если горожане начнут резать друг друга, то уже не остановятся.

— У них будет кого резать этой ночью, — сказал я, дурея от собственной проницательности, позволившей избежать большой беды.

Рол замер над развёрнутым пергаментом, поглядел вопрощающе.

— Белгрские корабли напали на столицу, идёт обстрел города с моря, — ответил за меня Алан.

Рол зацокал языком, закачал сокрушённо головой:

— Ай-яй-яй! Это плохо, это очень плохо! — Склонился, водя по пергаменту коротким толстым пальцем. — Ты понимаешь, чем это грозит тебе?

— Чем? — Я моментально взмок, рубаха прилипла меж лопаток, холодя, усиливая и без того нарастающее ощущение опасности.

— Тем! Как ты пойдёшь на север? К границам? Это война, Никита, — он перевернул карту, принялся изучать другой её конец, — это война.

Я молчал, не зная, что сказать. Вспомнил о забрезжившей было надежде.

— Ведьма! Рол, а как же ведьма?!

— Забудь, — осадил он меня. Поднял голову, поглядел задумчиво, — прости, я проворонил. Кто-то обложил тебя в таверне. Выследил как-то. Прознал, кто ты есть. Старуха и её дочь, они исчезли. А с ними и твой приятель архивариус.

— Нинель? Анатоль?! — Домовому не стоило говорить мне всего этого. Вот теперь я почувствовал себя действительно дурно. Опёрся о стол. Стулья и кресла были сдвинуты в угол, я не мог присесть, как бы мне того ни хотелось. Те, кого я считал друзьями, предавали меня один за другим.

— Девушка. Только девушка. Мальчишка, кажется, ни в чём не замешан. Хотя я не стал бы гадать сейчас о его судьбе. Я был в доме ведьмы, — Рол снова склонился над картами, — он пуст. И я не смог разузнать, что там случилось.

— Знаю, — ответил я, борясь с тошнотой. Я всем телом ощущал, как захлопывается ловушка. — Ведьма заперта в покоях Изота. Так мне сказал Калкулюс.

Боковым зрением я уловил движение.

— Кто такой Калкулюс? — спросил Алан.

— И, кстати, где он? — оживился Рол. — Было бы славно, если б он вывел нас из замка где-нибудь у южных пустырей. Должны же быть тайные ходы в этом дворце?

— Комендант замка, — ответил я. — Он… — взгляд мой метался между Ролом и Аланом, — он обещал помочь мне, но…

— Ну? — торопил домовой в нетерпении.

— Я не хочу иметь с ним ни-че-го общего, — в горле пересохло от воспоминаний о том коротком тайном ходе к покоям короля. — Они с Вадимиром… пытались заставить меня убить Ллерия.

— Какой. Ещё. Комендант замка?! — рявкнул Алан.

— Гном, — сказал я, поворачиваясь к нему.

С минуту он глядел, не понимая. Потом усмехнулся недоверчиво.

— Ты совсем спятил? У замка есть только один комендант, он же казначей его величества, господин Всеволод. А гномов нет. — Последнее он произнёс убеждённым тоном человека, точно знающего, что солнце встаёт на востоке, садится на западе, а гномов нет.

— Давайте не будем о гномах! — Я поднял руки, чувствуя, что ещё чуть-чуть и действительно сойду с ума. — Рол, разве ты не можешь сказать, есть ли в этом чёртовом замке потайные ходы и как их можно найти? Ты же домовой?

— Э-э-э… Нет. Не могу.

— Почему?

— Потому что Всеволод — хозяин этого дома. А я — всего лишь гость, Никита.

Меня хватило только на то, чтоб застонать.

— Не переживай. Ведь когда-нибудь замковые ворота всё же откроют, и мы выйдем беспрепятственно к югу. Думаю, тебе всё-таки придётся пройти весь Путь до конца. Судя по тому, что мне удалось почерпнуть из Хроник, странники основали свой город там, где сокрыт замок от всех дверей. — Рол постучал ногтем по карте, где-то в самом нижнем её углу. — Нам всего-то надо пройти старым трактом на юг, вплоть до пустошей, пересечь их, а затем свернуть с караванной тропы и, минуя племена кочевников и морок, выйти к Слёзному озеру. Всего-то навсего.

Я вытаращился на Рола.

— Прости. Мне показалось, или ты только что предложил мне пересечь ещё половину этого треклятого мира, который мне уже осточертел?!

Я не хотел кричать на Рола. Я действительно не хотел кричать на него.

Рол свернул карту. Сунул её в тубус. Протянул мне.

— Да. Впрочем, ты можешь сделать это один.

Впору было упасть на колени и просить прощения у друга, у единственного друга, который у меня ещё оставался, и надеяться, что он простит. Я не успел. Алан, подошедший неслышно сзади, обхватил рукою за плечи и приставил нож к горлу.

— Так ты Клю-у-уч, — протянул он.

Я не рискнул ответить, слишком свеж был порез, оставленный мечом Вадимира. Взгляд Рола метнулся к свёртку на столе.

— Даже не думай, — предупредил его Алан.

Капли дождя барабанили по капюшону плаща, по дну вельбота, по воде за его бортами. Эта барабанная дробь сводила с ума, мешала сосредоточиться. Мачта была сломана. Вёсел едва хватало на половину гребцов. Корабль чудом остался цел. Их маленький быстроходный шлюп с черепашьей скоростью тащился к берегу. Без паруса и достаточного числа вёсел они не могли даже думать о том, чтобы выйти в море. Ночь простёрлась над миром, тучи, клубившиеся неспокойно все эти дни, замерли недвижно, закрыв собою луну. Человек на корме держал фонарь, подвешенный на сломанном весле, освещал путь в полной, почти непроглядной темноте. Но на юго-западе алым рассветным заревом полыхали пожары.

Они шли медленно, одуряюще медленно и долго, боясь многочисленных рифов у берега. Ярослав уже давно не пытался заговорить с ней. Он не успел отдать приказ об отступлении. Не посмел без её на то позволения. А она не смогла. Стояла, заворожённая стенами белокаменной Мадры. Место, где она родилась и росла. Её вечное проклятие. Она хотела бы стереть его с лица земли. И не могла.

Они выжили потому лишь, что их вельбот шёл последним. Схлестнувшиеся волны подняли китобойное судно как какую-нибудь утлую рыбацкую лодчонку и отнесли прочь от берега. С запрокинутого почти вертикально шлюпа падали и исчезали в морской пучине не успевшие ухватиться за скамьи, гребцы. Она растеряла почти всю свою свиту. Она сама осталась цела потому лишь, что пальцы её намертво впились в борт. Она до сих пор сжимала их.

Когда о днище заскрёб, наконец, песок, матросы выпрыгнули, подтянули шлюп к берегу. Опуская головы, переговариваясь тихонько, делая вид, будто не замечают её вовсе, они вынимали туго скатанный парус.

— Мама. — Когда мать и сын остались совсем одни, он тронул её за плечо.

Далеко, за чертой пляжа, было видно, как матросы натягивают меж сосновых стволов треугольный парус, сооружая навес, как рубят мокрый лапник, выстилают им землю и накрывают вторым парусом, поменьше. Они спешили, оглядываясь беспокойно на алые отсветы в облаках. Дождь унимался. Утро обещало быть туманным. Это давало им шанс успеть срубить мачту и вёсла и уйти никем не замеченными. Она отвела взгляд, посмотрев сыну прямо в глаза.

Он отшатнулся.

Она заставила себя улыбнуться. А потом подняла руку — погладить его по голове.

Её муж, человек, которого она любила когда-то, входил во дворец. Не победителем. Побеждённым. Впереди, заслоняя обзор, маячила широченная спина. Идущий был на голову выше Николая. Говорил не оборачиваясь, через плечо:

— Вам принесут чистую сухую одежду. Горячую воду. Еды. Думаю, вы вполне успеете прийти в себя, пока я буду говорить с королём. А после он наверняка захочет видеть вас, ваше высочество.

— К-к-конечно. — Он заикался.

Он всегда заикался, когда ему было страшно. И только она одна знала, чего он боялся больше всего на свете — показаться смешным и жалким. Недостойным своего отца. Она хохотала до упаду, когда он признался ей, что лишь это не позволяет ему принять сан, наследовать трон.

После он уже никогда не был так же откровенен с ней, как раньше.

— Сойдём на берег, мама. — Она вздрогнула. Сын нежно, но настойчиво разжимал её пальцы, впившиеся в борт шлюпа. Она посмотрела так, будто впервые видела свою руку. Ногти были сломаны, из-под них сочилась кровь. Ей с трудом удалось разогнуть окаменевшие фаланги. Щёлкнули суставы. — Пойдём, — кажется, это успокоило его немного, — пойдём, тебе надо поесть. — Он говорил с ней как с тяжело больным ребёнком. Неестественно весело, оживлённо.

Она кивнула. Поняла, что всё тело свело. Нервное напряжение скрутило до судорог, до невозможности пошевелиться.

— Помоги мне, — прошептала она сквозь стиснутые зубы, и он с готовностью прыгнул за борт, подхватил её на руки и понёс под навес. Она почувствовала вдруг, что промокла насквозь и замёрзла так, что начало ломить кости. Кости немолодой уже женщины. А её сын, юный и сильный, согревал её жаром своего тела. Длинные мокрые волосы падали на глаза, и он встряхивал головой, отбрасывая их. Шёл, глядя вперёд. Она склонилась к его груди, спрашивая себя, когда же успел так вырасти и повзрослеть её маленький мальчик.

Король оглядывал свою столицу с одной из башен замка.

Он не видел ровно ничего. Над затянутыми белёсым туманом улицами вился чёрный дым. Всё тонуло в этом мареве, и только холмы с южной стороны города были освещены поднимающимся, но ещё скрытым за лесом солнцем. День обещал быть ясным. Облака без остатка растворялись в небесной синеве.

— Ну где же, наконец, Марк? — Ллерий отвернулся от парапета в раздражении. Принялся хлопать перчатками о ладонь. Сегодня он сменил платок, который, нервничая, скручивал обычно узлами, на перчатки, чтоб хлестать ими, выражая своё недовольство. А ещё снял туфли и надел армейские сапоги. И сразу же приказал найти церемониальный меч, поскольку меч его отца сгинул вместе со своим владельцем где-то в западных пределах. Королева-мать приказала выковать другой клинок для исполнения веками освящённых ритуалов вассальных клятв и обетов, но, сверх меры украшенный драгоценностями, тот вышел аляповат. Ллерий помнил смутно, что любил играть с ним в детстве, но не был уверен, годен ли он в игрушки тридцатипятилетнему мужчине. Приказ выковать новое, настоящее, боевое оружие также был уже отдан. Он хотел точную копию отцовского клинка. Ведь Августу принадлежал меч самого Орланда.

— Таков уж наш генералиссимус, — как всегда развёл руками Изот. Впрочем, сказано это было без прежней небрежительной уверенности. Он заискивал, глядел побитой собакой.

Ллерий смерил его уничижающим взглядом, но промолчал. Изот поспешно склонил голову, покосившись на тройной караул гвардейцев, сопровождавших и охранявших короля.

— Я думаю, начнётся война, — сказал Ллерий, расхаживая по кругу, вдоль парапета, посматривая вниз в нетерпении. Туман не спешил рассеяться, чтобы явить королевскому взору столицу. — Мне кажется, нам следует арестовать посольство, а после отправить отдельных его членов обратно с требованиями сатисфакций и денежных компенсаций за причинённый ущерб. В качестве сатисфакции можно было бы потребовать… можно бы было потребовать… Изот, что у нас есть на севере?

— Две цитадели у самой границы, ваше величество, — Изот ждал этого вопроса, обрадовался ему, — мы могли бы держать там свои гарнизоны, а не полагаться только на ктранов в охране границ.

— Именно, — Ллерий кивнул благосклонно. Заложив руки за спину, встал, глядя на запад.

Тёмная стена деревьев на юго-западных холмах окрасилась ярко-зелёным, когда на востоке показался над морем золотой окоём и первые лучи заиграли в небесно-голубой воде, ослепляя. Король сощурился, улыбаясь.

— Ну, где же Марк? — протянул он, похлопывая перчатками по бедру.

— Здесь, ваше величество! — Главнокомандующий показался в провале винтовой лестницы.

— Ну, наконец-то, мой генерал! — Ллерий стремительно крутанулся на каблуках. Махнул рукой, прогоняя стражу.

Марк помедлил секунду, прежде чем преклонить колени. Но король обращался к нему так, как обязаны были обращаться простые солдаты.

— Так точно, ваше величество. — Опускаясь на одно колено, он снял шлем и склонил голову. — Верный слуга ваш.

Ллерий не смог сдержать улыбки.

— Ну, встаньте же, встаньте, генералиссимус, — он шагнул к нему, отечески опустил руки на плечи. — Вы герой сегодня, вы смогли отстоять город!

Марк поднялся, кивнул коротко.

— Я бы желал побеседовать с вами. — Король глянул мимо. — Один на один.

Изот, пытавшийся слиться с простирающимся вокруг пейзажем, дёрнулся. Медленно поднял плечи. Марк позволил себе кривую ухмылку и в ответ получил полный злобы взгляд. Личный секретарь его величества, его собутыльник, поверенный, вчерашний друг уныло побрёл вниз по ступеням.

— Я ждал вас не для того, чтобы хвалить, главнокомандующий.

Марк не узнал этого голоса. Вскинул глаза, чтоб убедиться, да — это говорит ему его король. Тонкие губы Ллерия сжались, стали почти неразличимы на нездорово-бледном лице. Марк подумал вдруг, что Ллерий и его двоюродный брат Николай — два совершенно разных человека.

— Что за дела увели вас из замка нынче ночью?

Воин пристально посмотрел в глаза королю и ничего не смог разглядеть в них.

— Я оставил дворцовые стены, чтобы решить некоторые свои личные дела в южных пределах города.

Ллерий вздохнул, и его расправленные плечи поникли. Он не привык держать спину прямо. Проговорил, потирая лоб, присаживаясь на деревянную скамью, кольцом огибавшую парапет:

— Благодарю вас, Марк. Благодарю за то, что не стали врать мне. К сожалению, я не уверен, что могу казнить вас, не потеряв всю свою армию. А значит, я должен заручиться вашей поддержкой. — Он откинулся, скрестив на груди руки, смотрел с прищуром, лёгкий ветерок приподнимал редкие длинные волосы. — Скажите, вы знаете, что меня хотели убить нынче ночью?

Марк отшатнулся, не веря.

— А, вы побледнели. Значит, не знаете. Хорошо. — Он заложил ногу за ногу. Отвернулся, глядя в сторону. Солнце поднималось всё выше, и туман потихоньку рассеивался. — Капитан гвардейцев. Вчерашний капитан королевской дружины. И рядовой. Вчерашний грабитель. Я, знаете, не поверил своим глазам, когда увидел, кто распределил их в штат дворцовой охраны.

— Этого не может быть, — прошептал Марк, — этого просто не может быть.

— Знаете, я тоже так думал, когда этот малый вышел вдруг из потайного хода в стене с обнажённым клинком в руках… — Его плечи дёрнулись конвульсивно. — Поэтому прямо здесь и сейчас дайте мне клятву верности. Я не хочу ждать церемонии присяги. Потом я с лёгкой душой повторю всё на публике. — Ллерий посмотрел ему прямо в глаза.

Воин медленно вынул меч.

Он мучительно размышлял те несколько секунд, что клинок выползал из ножен. Видел, как дёрнулся кадык Ллерия, когда тот услышал это по-змеиному тихое, холодное шипение высвобождаемой стали. А потом снова преклонил колени, протягивая рукоять своему королю.

Ллерий встал. Взял короткий гвардейский клинок и коснулся им плеча воина.

— Клянёшься ли ты служить мне верой и правдою до самой своей смерти или до тех пор, пока я, своею смертью или словом не освобожу тебя? — тихо спросил король.

— Клянусь, — так же тихо ответил воин.

— Хорошо. — Он отдал меч поднявшемуся с колен Марку. — А теперь я хочу, чтобы капитан королевских гвардейцев Вадимир был казнён на моих глазах, чтобы все отряды вольнонаёмных дружинников, бывшие сегодня в столице, были немедленно отправлены на защиту северных пределов, а после — высланы служить в отдельные части на всех наших границах. Всем им, до последнего рядового, запрещено отныне служить и даже появляться в столице. А ещё я хочу видеть рядового Сокола.

— Слушаюсь, ваше величество. — Воин помедлил, прежде чем произнести следующие слова. Сглотнул. — Князь Николай, ваше величество…

Ллерий вскинул испуганный взгляд.

— Сегодня перед рассветом князь Николай вышел к нашим войскам и предал себя в руки правосудия и ваши руки, ваше величество, как ответчик за вероломное нападение на столицу, совершённое его отцом.

Она быстро шла коридорами дворца, опасаясь, впрочем, сорваться на бег. Волк трусил неспешно рядом. Он мог бы в мгновение ока обежать все покои, залы и службы от кухонь до конюшен, но был вынужден сопровождать её. Так приказал Марк. Но сама она нигде не могла найти Никиту и готова была уже нарушить распоряжение воина.

Никиты не было в казармах, и его узкая койка, застеленная тоненьким солдатским одеялом, стояла убранная. Никто не спал на ней по меньшей мере сутки. Пусто было в трапезных — он не появлялся там ещё дольше. Плац хранил самые свежие его следы, но те были стоптаны, заглушены уже сотней ног. И даже десятники не могли ничего толком сказать ей. Воин сам отдал распоряжение освободить Никиту от несения караула, назначить к нему солдата, который обучал бы его ратному делу. Марк хотел подготовить Хранителя к переходу через пустоши. А она, глядя, как путь ведёт своего избранника, была убеждена уже, что Хранителю Ключа нечего бояться в этом мире.

И тем не менее она не могла его найти.

Волк почуял её беспокойство. Большая пепельно-серая голова нырнула под руку. Эдель кончиками пальцев провела меж ушами.

— Сирроу, я не могу! Мы побывали везде, на плацу, в казармах, его просто нет. Куда он мог деться?

Солдаты, конечно же, знали что-то. Огонёк, совершенно особый огонёк загорался в их глазах, когда она говорила «Никита по прозвищу Сокол». Они знали что-то о нём, какую-то тайну, и ни за что не выдали бы её чужим. По крайней мере, в казармах к нему относились хорошо. Она удивилась, почувствовав теплоту, признательность, уважение, которые испытывали эти люди при упоминании его имени. Что он мог сделать здесь за какую-то пару дней? Что совершить? Самый обычный, не самый храбрый, и вовсе ничем не выдающийся человек? Да к тому же схваченный недавно как грабитель с большой дороги?

Девочка видела ясно: Круг больше не контролирует ситуацию. Хранитель Ключа идёт своим путём, и все его поступки, все принятые решения становятся верной дорогой. Она не сомневалась уже — он прибудет на место вне зависимости от того, станет ли Круг и дальше оказывать ему поддержку. Но и сидеть сложа руки она не могла.

— Сирроу, — Эдель опустилась на колени, обняла голову волка. — Сирроу, — шептала она, гладя его по спине, — найди его, найди Никиту, а потом приведи меня к нему.

Волк тронул колено огромной, тяжёлой лапой. Затем отстранился. Жёлтые глаза отливали янтарём. Он заскулил тихонько.

— Не бойся, — она взяла его за уши, упёрлась лбом в покатый лоб. — Это путь. И если ты Избранный, на пути с тобой не может случиться ничего дурного.

Она говорила, веря себе. Потому что дети всегда верят в добро и счастливый конец любой, даже самой страшной сказки. И не верят в смерть. Ни в собственную смерть, ни в смерть своих близких. Она шептала и возвращалась к своей сути, от которой за долгие годы успела уйти так далеко, что почти уже забыла, кто она есть на самом деле. Если бы кто-то вдруг вышел навстречу, он увидел бы огромного волка, покорно опустившего голову перед маленькой напуганной девчонкой.

Наконец он чуть повернул голову, ткнулся носом в её руки, потом посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом жёлтых спокойных глаз и слизнул солёные капли с её щеки. После чего развернулся и, в три длинных прыжка миновав коридор, скрылся за его плавным изгибом.

Она утёрла глаза рукавом тёмно-зелёной охотничьей курточки, шмыгнула носом и побежала в обратном направлении — лёгкой трусцой, скорее собираясь с мыслями, нежели действительно спеша. Взгляд скользил по сторонам, ни на чём не задерживаясь, но и не упуская ничего.

«Кто ещё, кроме Сирроу? — думала она. — И почему он? Не человек. Не зверь. Брат. Лесной брат». Она вышла в открытую галерею между двумя длинными зданиями, сбавила шаг, чтобы никто не видел её бегущей. Солнце вставало, а часовые дежурили на стенах. Эта ночь и так была не слишком спокойна. «Рокти. Охотница, девушка-ктран» — несомненно, Рокти тоже избранница Пути.

«Что говорил горбун о депеше с Эдгаровой топи? Чернокнижник, какой-то головорез, которого Одноглазый решил сбыть с рук, и… домовой! Да, домовой! — Картинка начала прорисовываться, обретать смысл. — Брат. Ктран. Домовой. Кто ещё может быть? Кто ещё должен решать судьбу этого мира? Конечно же, человек. — Она нырнула под своды новой части дворца, снова перешла на бег. — Может быть, Вадимир? Тот капитан с тракта?» Она пожалела вдруг, что решилась дать Хранителю волю самому идти своим Путём и совсем-совсем не следила за ним. Ей просто необходимо было знать, кого встретил он на своём пути, кто ещё мог бы быть избранным?

Она чуть подпрыгнула на бегу. Ноги несли её быстрей и быстрей. Теперь она действительно спешила — к Марку.

Глава 26

Дождь кончился. Они шли пешком вдоль затянутой туманом улицы, придерживаясь нескончаемой стены домов, потому что уже за пару-тройку шагов всё вокруг приобретало неясные очертания, а за десяток — не было видно ни зги. Девица чуть отстала. Самострел глядел горбуну прямо в спину, точно меж искривлённых лопаток. Он шёл, хромая. Ему не хватало его посоха, и он поглядывал временами на тот, что держал в руках Сет.

Сет тоже шёл, прихрамывая, на каждом шаге наваливаясь на посох всем своим весом. Он выглядел много, много хуже, чем тогда, на троне столицы нищебродов. Он будто сгорал изнутри, мумифицировался заживо — суставы длинных тонких пальцев выпукло округлились, стали похожими на шарниры. Юродивый шагал где-то рядом, то выныривая вдруг из тумана, то растворяясь в нём. Они шли пешком, потому что в конюшне не осталось ни одной лошади, и даже экипаж, такой удобный, богато украшенный резьбой и шёлком, пропал бесследно.

— Мастер живёт в замке? — спросил Сет, когда они ушли достаточно далеко от дома, чтобы понять, куда лежит их путь.

Горбун хотел промолчать, но самострел подтолкнул его в спину, и он протянул неохотно:

— Нет, никто не знает, кто такой Мастер. Забыл? Можешь спросить у своей подружки, — он кивнул через плечо, — видел ли кто-нибудь Мастера в Урчащих кишках?

— Но Мастер есть, — ответила девица убеждённо, — пусть даже его никто и не видел. Он всегда говорит нам, что делать. Передаёт послания. Указывает, кого поддержать здесь, наверху в городе, а кого неплохо было бы пустить ко дну. Мы всегда знали, на чьих складах в порту можно поживиться. Он помогает нам, когда зимы слишком длинны и голодны. Иногда он приказывает убивать.

— Да, — кивнул горбун, — именно так. Он всегда передаёт свои приказы через третьи руки…

Юродивый подошёл ближе, прислушиваясь. Туман глушил, искажал звуки.

— …Мне в том числе. Я веду вас во дворец к тому, кого считаю его правой рукой, казначею его величества господину Всеволоду.

— Домовой?

— Да.

— Всеволод стар. Очень стар. Я бы сказал, — Сет хмыкнул, — достаточно стар, чтобы быть основателем Синдиката. Почему ты уверен, что он не Мастер?

— Просто потому, что он не всегда был его правой рукой. Мастер никого не держит подле себя долго. Я надеялся быть следующим. — Ещё несколько шагов они прошли молча. Туман был полон звуков, странных на улицах города так рано утром. Кто-то где-то кричал. Долго, с надрывом, на одной ноте. Невозможно было понять, приближаются они к источнику звука или уходят от него. Иногда, отражаясь от стен, откуда-то сбоку врывался и катился дальше жуткий, царапающий ухо, скрежет. — На что тебе Мастер?

— Хочу узнать, на что ему я? Когда я был ещё человеком, я думал убить его и наследовать его империю. А потом он прислал мне своё кольцо.

— Я! — Горбун замер посреди улицы, и самострел снова ткнулся ему в спину. — Я послал тебе это проклятое кольцо!

— Зачем? — вмешался юродивый. Стоял рядом, вглядываясь в лицо в попытках понять. — Ты защищал его перед толпой, оставил жить, когда я просил тебя убить его, отдал ему кольцо Мастера, чтобы он мог уже без помех командовать чернью… Зачем? Разве этого ждёт от тебя Круг?

— Мне плевать, чего Круг ждёт от меня! — крикнул горбун, испытывая наслаждение от того, что может наконец-то сказать это. — Круг делает меня сильнее. Это всё. Марк предложил мне выгодную сделку, вся мощь Круга в обмен на долгое ожидание того, что может никогда и не произойти. Естественно, я принял её. Принял до тех пор, пока меня устраивают условия.

Махнув рукой, он медленно побрёл дальше. Юродивый сжал губы.

— Что ж… Ты не открыл мне глаз, но я рад был услышать это из твоих уст.

Сет, замерший было на месте, шагнул вслед за горбуном, догнал и развернул к себе.

— Ты? Ты послал мне кольцо? Зачем?

Горбун помедлил с ответом, наслаждаясь замешательством во взгляде.

— Мастер отдал мне кольцо, — наконец начал он, — чтобы ничто не мешало мне в поисках Ключа, чтобы в любой момент я мог воспользоваться всеми людьми и силами Синдиката. — Он перевёл взгляд за плечо Сета, где стоял, всё так же внимательно слушая, юродивый. Самострел в руках Авроры был твёрдо нацелен горбуну прямо в грудь. Её ничто не интересовало, кроме смертельно опасного жала арбалетного болта. Горбун отбросил мысли о бегстве. Хромой, он не убежит далеко. — Но как я мог отдать ему Ключ? — Юродивый хмыкнул недоверчиво, сложил руки на груди. — Да, я не могу отдать ему Ключ, — повторил горбун специально для юродивого и вновь обернулся к Сету. — И тогда я решил отдать ему тебя, друг мой. Самозванца, назвавшего себя Мастером. Это не понравилось бы ему. Это бы сильно ему не понравилось.

— Я никогда не называл себя Мастером, — сказал Сет.

— Это было умно, — ответил горбун, оборачиваясь, чтобы идти дальше, — но совсем, совсем не важно. Так ты ещё хочешь видеть Мастера?

Сет не успел ответить. Юродивый, сделав шаг, ткнул его спрятанным в рукаве ножом под лопатку, в самое сердце. Когда девушка закричала, арбалетный болт покинул ложе. Горбун ждал этого. Упал, едва услышал влажный, хлёсткий звук пускового механизма. Падая, он видел, как согнулся, сделал два неверных шага Сет. Заводным ключом дорогой механической игрушки торчал в его спине нож. А юродивый нырнул вдруг неестественно, будто споткнувшись, и на губах его выступила, запузырилась кровавая пена. Арбалетный болт прошил его насквозь. Отбросив оружие, девушка бежала к опрокидывающемуся на мостовую Сету, а юродивый, зажимая ладонями рану, кричал:

— Убей его! Убей его сейчас же!

Горбун ничего не слышал. Его взгляд был прикован к мешку, который Сет нёс, накрутив на руку шёлковый шнурок. Он зажмурился, ожидая услышать звон, когда Глаз Ворона разобьётся о мостовую.

Она успела подхватить падающее тело. Застонав, потянула за плечо на себя и, перевернув, посадила. Он безвольно опрокидывался на спину, она держала его, хватая за мокрую, выскальзывающую из пальцев одежду. Мешок с кристаллом мягко опустился в уличную грязь. Наконец она опёрла его о свои колени, боясь потревожить торчащий из спины нож.

Горбун, став на четвереньки, ещё секунду смотрел, как она убирает с его лица длинные мокрые пряди светлых волос, шепчет его имя, а он стонет в ответ мучительно.

— Убей! — кричал юродивый, стоя на коленях, зажимая ладонью хлещущую из раны кровь, другой утирая окровавленные губы. — Убей его, иначе он исцелится!

Горбун, как был на четвереньках, не вставая, пополз к мешку. Руки схватились за стянутую бечевой горловину. Он зашарил внутри. Лямка, наброшенная на плечо Сета, не давала вынуть шкатулку. Он схватил, принялся дёргать. Девица оттолкнула его, и он упал на спину с высвобожденным мешком в руках.

Ладони взмокли. Сет умирал. Только нож в спине не давал ему отойти в мир иной немедленно. Горбун понятия не имел, каким образом можно было бы исцелиться от таких ран, но всё равно действовал быстро. Юродивый следил за ним неотрывно, торопил взглядом: «Скорей! Скорей! Скорей!»

Шкатулка открылась от одного прикосновения. Он приподнял и отодвинул назад верхнюю складную панель, заполненную драгоценными и полудрагоценными камнями. Ниже располагалась вторая, такая же. Он вынул и её. Поставил осторожно на первую. На дне шкатулки, в своих бархатных ложах сверкали кристально-прозрачными гранями хрустальные осколки. Проведя над ними ладонью, он выбрал один, крупный. Обернулся к Сету.

Тот глядел на него, холодно усмехаясь. Пот прошиб горбуна от этой усмешки.

— Чего же ты медлишь?! — крикнул юродивый.

Горбун раскрыл ладонь, протянул вперёд хрустальную каплю, зашептал слова заклятия. Сет отвёл взгляд.

— Я вернусь, — сказал он, вытирая слезинку со щеки рыдающей девчонки, а потом завёл руку за спину, выдернул торчавший под лопаткою нож.

Горбун упал вперёд, крича последнее слово, ловя последний выдох умирающего.

— Ты опоздал, — сказал юродивый, глядя на девственно чистый осколок в его руке.

— Я успел, — ответил горбун, не веря собственным глазам. — Я успел! — закричал он, бросаясь к девчонке, отталкивая её от бездыханного тела. Камень с ладони упал в лужу. Он обхватил пальцами холодеющий лоб, замер, прислушиваясь. Оборванка, плача, колотила его по спине. Он не обращал внимания на удары маленьких кулачков. — Он пуст, — сказал, наконец, горбун, садясь в грязь. — Он пуст.

Белёсый туман клубился ещё над мостовой, над бездыханным телом, но где-то над городом всходило уже солнце, разгоняя густой молочный кисель. В промозглой сырости чудилось обещание тёплого солнечного дня. Горбун остановил рассеянный взгляд на искорке, полупогашенной мутной водой лужи, сверкающей с её дна. Наклонился и поднял камень, пытаясь разглядеть хоть пятнышко, спрятавшееся в его глубине, хотя бы намёк на цвет. Камень оставался девственно, кристально прозрачен.

— Что значит пуст? — спросил юродивый.

— Пуст, это значит, что у него нет души.

— Как такое может быть?

— Я не знаю. — Он действительно выглядел потерянным. Смотрел, как девица снова подтянула умершего к себе на колени, шептала ему что-то, склоняясь к лицу. — Но если он умер, а я, Ловец душ, не смог заключить его в камень, значит, у него попросту нет души.

— Даже деревья имеют душу, — отрезал юродивый, тяжело поднимаясь на ноги. Колени подгибались, он всё никак не мог встать. — Если ты действительно успел, но не смог ничего уловить, значит, он ушёл как-то иначе. Или нашёл себе иное вместилище.

— Иное? — Горбун поднял удивлённый взгляд. Девушка тоже вскинула голову.

— Я! Мы! — сказал юродивый, встав наконец. Его шатало, как под порывами ветра. — Он ведь обещал тебе вернуться? — Он обернулся к девушке.

— Да, — ответила та. Слёзы градом катились по её лицу. — Да!

— Радуйся. — Юродивый пристально смотрел в её глаза, силясь понять, что случилось между ними двумя после того, как он покинул тронную залу, что связало их так, — радуйся, эта тварь поклялась себе жить вечно и, кажется, нашла-таки способ.

Он заковылял мимо, дальше, всё ускоряя и ускоряя шаг.

— Куда ты? — крикнул горбун ему вслед.

— Предупредить Марка, что за тварь принял он в Круг в ночь полнолуния.

Эдель вихрем неслась по коридорам замка, всё быстрей и быстрей, не обращая уже никакого внимания на редкую стражу. Потому что два лестничных пролёта и десяток плавных, скруглённых изгибов назад почуяла неладное. Вид гвардейцев у высокой двустворчатой двери подтвердил её худшие опасения. Они выглядели напуганными.

И когда она распахнула дверь в кабинет Марка, от крика заложило уши.

Она замерла на миг, ошарашенная, но, скоро опомнившись, переступила порог, захлопнула створки, оставив за ними двух не по уставу пялившихся внутрь гвардейцев.

Забившись в угол, Рато кричал и продолжал, продолжал пятиться, словно пытался пройти сквозь стену. Он кричал так, как не кричал даже на вершине холма в момент инициации Круга. Монахи, лежавшие тут же, прямо на полу, пятились от него в другую сторону. Помогали себе скрученными за спиной руками.

— Что? Что вы сделали с ним? — Она заткнула пальцами уши, так невыносимо пронзителен был этот крик.

Страт, не прекращая пятиться, покачал головой отрицательно. Клирик закатывал глаза будто припадочный. Она поняла, что обращалась к людям, чей рот заткнут кляпом. Развернулась и бросилась к мальчишке.

Крик перешёл в визг, когда она поймала его в кольцо рук. Он изворачивался, кусая и царапая её, а она сжимала его всё сильнее и сильнее, терпя боль от укусов, ловя мелькающие руки, обхватывая ноги ногами, пока тот наконец не успокоился. Он лежал безвольно в её руках, маленький дикий мальчишка, положив бритую голову ей на плечо, руки висели плетьми. Она осторожно поднялась, чувствуя боль от укусов на плечах и ударов на лодыжках, подхватила его, отнесла на тахту.

Он вновь закричал, когда она положила его на спину. Вскочил, заламывая руки назад, царапая, раздирая рубашку под лопаткой.

— Вытащи! Вытащи! Вытащи! Нож!

Надеясь привести в чувство, она ударила его раскрытой ладонью. Он не заплакал, как можно бы было ожидать от маленького ребёнка. Он поймал её руку и, глядя в глаза новым своим, голубым и холодным, как осеннее небо, взглядом, прошипел сквозь зубы:

— Не смей!

— Прекрати истерику. — Её взгляд был так же ясен и твёрд.

Они замерли на минуту, играя в гляделки. Пока он, наконец, не выпустил её руку, обессиленно упав назад. Застонал, коснувшись спиной постели, приподнялся на локтях, и Эдель увидела блестящие на ресницах слёзы. Но он не кричал больше. Она встала и тихо отошла. Он полулежал, шумно цедя воздух сквозь зубы.

Дверь распахнулась. Королевский лекарь стоял на пороге, и склянки в его руках звенели, ударяясь друг о друга.

— О! Ох… Он угомонился.

— Да, — ответила она. — Закройте дверь. — И кивнула на пялящихся внутрь гвардейцев.

Он бросился исполнять приказание, но остановился, не зная, куда девать свои фиалы. Гвардеец сам потянулся, захлопнул створку.

— Благодарю, — промямлил лекарь.

— Что здесь стряслось? — спросила она. Попятилась, не спуская глаз с мальчишки. Села в кресло.

— Я, я занимался пленным, — лекарь махнул широченным рукавом в сторону клирика, — мне почти удалось привести его в чувство… когда мальчик закричал вдруг, скатился с постели, пополз прочь… — Лекарь пожал плечами. — Я не мог даже подступиться к нему. Его крыса прокусила мне руку! — Он ткнул обвиняюще окровавленной кистью.

— Крыса, — сказала девочка. Обвела взглядом комнату, опустилась на колени. Испуганный зверь притаился под кроватью. Побежал, шурша рассыпанными листами пергамента, прочь, нырнул в раструб старого, запылённого армейского сапога. — Крыса здесь, — Эдель вздохнула с облегчением. Что бы ни случилось, зверь не покинет своего хозяина, пока тот не потеряет свою суть. А значит, Круг был ещё цел.

Дверь снова распахнулась, хлопнув о стену. Они с лекарем вздрогнули одновременно. Воин вошёл, глядя настороженно.

— Что здесь произошло? — спросил он.

Девочка не успела ответить. Коротко звякнув, склянки высыпались на мягкое сиденье полукресла, лекарь держался за сердце.

— Я… Я… Я лекарь его королевского величества! — взвизгнул он. — Я не лечу больных старух, белгрских монахов и истеричных детей!

Он прошёл мимо воина и демонстративно хлопнул дверью.

— Не богадельня, — покачал головой Марк. — Так что же тут стряслось?

— Спроси у него, — она кивнула на Рато. — Закатил истерику помощней, чем на холме. Кричал так, будто его режут.

Рассеянный взгляд мальчишки сосредоточился. Он ещё подтянулся на кровати вверх и сел. Руки осторожно нырнули под рубаху, щупая спину. Воин глядел на него с минуту. Потом тряхнул головой, прогоняя прочь все лишние мысли.

— Он нужен мне, — сказал Марк, — я понятия не имею, кто он такой. Но он нам нужен.

Подошёл к упавшим в кресла склянкам. Взял одну, другую. На них не было никаких ярлычков, и воин скоро оставил их. Шагнул к страту, присел, глядя в глаза. Стянул повязку на шею, вынул кляп.

— Прости, мы, кажется, не сможем ничем помочь твоему клирику. — Страт даже не шелохнулся. — Но, кажется, он говорил, будто послан следить за тобою, — продолжил Марк, — говорил, будто ты оступился… — Марк ждал, но страт не шевельнулся. Марк поднялся. Сделал пару шагов по комнате, замер, глядя в окно. — Клемент?

Монах дёрнулся, услышав своё имя.

— Скажи мне одно, Клемент. — Воин обернулся к нему. — Что ты сделал со своим послушником? С мальчиком, который присматривал за птицами?

— Я поступил с ним так, как и должно поступать с предателями, — ответил страт, чеканя каждое слово, — я перерезал ему горло.

Марк кивнул. Жидкий полусвет занимающегося утра лился из окна, освещая воина со спины. Девочка не смогла увидеть, как изменилось его лицо и изменилось ли оно вообще. Когда Марк продолжил, его голос был так же ровен, как и всегда.

— Тебя отведут к королю. Там будет князь Николай, — страт дёрнулся ещё раз, и Марк шагнул вперёд, присел, улыбаясь, — да. Так вот, я советую тебе… по-дружески советую… ничего не таить, честно отвечать на все-все вопросы, кроме, пожалуй, одного. Не говори никому, что ты искал в Далионе… Идём! — Марк встал, сделав знак девочке. — У нас серьёзные неприятности. Ллерий требует Никиту к себе. Если ты найдёшь его, Эдель, — он присел перед ней, положив руки на плечи, — не говори мне.

— Почему? — она отшатнулась.

— Ллерий вынудил меня принести ему клятву вассальной верности.

Воин поднялся. Шагнув к двери, взялся за ручку.

— Погоди! — Страт стоял на коленях, с руками, скрученными за спиной. — Я знаю, кто ты, недобитый враг. Я знаю, как долго ты шёл к этому. Умоляю, отступись. Ты откроешь двери к собственной гибели. Ты откроешь двери к гибели всего этого мира!

— Да? — Марк упёрся кулаками в бока. Наступал, каждым шагом впечатывая слова в пол. — Это вы чума и проклятье этого мира. Сотни лет! Сотни лет мы бежали от вас сквозь всю Европу, Дуврский пролив, Британию, Ирландию сюда, в Новый Эрин. Гномы построили для нас переходы. Пути для тех, кто хотел свободной жизни и свободной веры. Они заперли все замки, оставив вас по ту сторону упиваться собственной праведностью и благочестием. Они вручили Ключ судьбе, чтобы в старом мире снова и снова рождались Хранители, способные отпирать двери и вести сюда тех, кому свобода была дороже даже жизни. А вы нашли его. Прошли сюда за нами. Просочились, как зараза в хорошей воде. Орланд сумел опрокинуть вас, отбросить в скудные северные пределы, но не уничтожить полностью. И вы сотни лет искали и находили Ключ… чтобы снова и снова убивать его. — Последнее он, опустившись на одно колено, бросил прямо в лицо связанному монаху.

— Смысл? — Клемент говорил скоро, будто боялся быть прерванным. — Ты не хуже меня знаешь, со смертью Хранителя Ключ возвращается в старый мир, чтобы новый Хранитель носил его в себе. Так сделали гномы. Зачем нам убивать Хранителей? Чтобы снова и снова начинать непомерный труд? Искать потерянный Ключ среди тысяч и тысяч обитателей старого мира? Нам не всегда удавалось его найти, ты знаешь это. Наши методы не универсальны. Именно поэтому мы всегда хотели его извлечь!

— Чтобы владеть им уже безраздельно?

— Да! Но не так, как ты думаешь!

— Как? — Воин раскинул руки. — Ради всех ваших святых! Как?

— Сотни лет назад там, в старом мире, человек по имени Роджер Бэкон писал, сидя в темнице, — Клемент полуприкрыл глаза, зашептал как молитву: — «Можно построить приспособления для плавания без гребцов, так чтобы самые большие корабли, морские и речные приводились в движение силой одного человека, двигаясь при этом с большей скоростью, чем если бы они были полны гребцов. Точно так же можно сделать повозки без всякой запряжки, могущие катиться с невообразимой быстротой; летательные машины, сидя в которых, человек может приводить в движение крылья, ударяющие по воздуху, подобно птичьим; аппараты, чтобы безопасно ходить по дну моря и рек… Прозрачные тела могут быть так отделаны, что отдалённые тела покажутся близкими и наоборот. На невероятном расстоянии можно будет читать малейшие буквы и различать мельчайшие вещи, рассматривать звёзды, где пожелаем… приблизить к Земле Луну и Солнце… Можно так оформить прозрачные тела, что, наоборот, большое покажется малым, высокое — низким, скрытое станет видимым…» — Он замолчал, выдохшись. Открыл глаза. Воин не сводил с него взгляда. — Этот святой человек знал секрет пороха и унёс его с собой в могилу. Но всего через полсотни лет нашёлся злодей, достойный того, чтобы зарядить им ружьё и выстрелить в башню. Старый мир идёт верным путём к собственной гибели. Ключ навсегда должен остаться здесь, чтобы никто больше не мог пройти оттуда сюда.

— Ты просто глупец, если веришь в это, — выдохнул воин. — А ваши адепты давно уже продали душу дьяволу. Псы господни, вы шли за нами сюда, преследуя за колдовство и ересь. И когда не смогли победить в честном бою, на поле битвы, сами взяли в руки магию. То оружие, за которое проклинали когда-то. Или ты забыл, кого жгли вы на кострах инквизиции и кто пришёл у вас к власти теперь? То же будет и с технологией. Как далеко вы продвинулись уже в этом направлении?

Марк усмехнулся, когда прочёл сомнение в глазах страта.

— Алан! — Я не спал сутки. А может, и двое. Голова клонилась на руки. Но я продолжал этот длящийся уже полночи диалог. Я даже добился некоторых результатов. Алан отпустил меня, убрав нож от горла. Теперь он взял в заложники Рола. — Объясни мне ещё раз. Про Ключ.

— Не заговаривай мне зубы. — Он глядел в окно, где занимался неверный рассвет. — Я бы на твоём месте не стал рисковать жизнью друга. А я убью его, если ты не угомонишься.

— Я не угомонюсь, Алан, — сказал я устало. — А ты не убьёшь его, потому что я тогда за себя не отвечаю. А ты не можешь убить меня, спасибо тебе за это, потому что Ключ вернётся в старый мир и всё начнётся сначала. Монахи Белгра смогут снова его найти. Так?

— Так, — ответил он нехотя.

— Замечательно! Это я, наконец-то, понял.

— Туго же до тебя доходит, — он хмыкнул насмешливо.

— Что с меня взять? Я, можно сказать, варвар.

— Не зли меня. — Нож в его руке чуть дёрнулся, оставив свежий порез на шее Рола.

— А ты не зли меня! — вскинулся я. — Ещё раз так сделаешь, я тебя голыми руками… ну, не убью, наверное, но попытаюсь. — Он молча отвёл нож чуть в сторону. — Вот так-то лучше. — Рол полночи простоял на ногах. В его глазах читалась лишь бесконечная усталость. — Поехали дальше… — Мысли разбегались, как тараканы.

— Ключ вернётся в старый мир, и белгрские адепты снова найдут его, — любезно подсказал Рол.

— О! Да! Точно! — Я выпрямился, повёл затёкшими плечами. Шею ломило. Алан едва не свернул её мне. — Так вот, отпустить меня, чтобы я прошёл этот богом проклятый Путь, ты тоже не хочешь, потому что тогда откроется замок между мирами и кто угодно сможет шастать туда-сюда совершенно свободно и бесконтрольно?

— Не кто угодно, а тот, кто знает построенные гномами переходы. Наши люди боятся их лабиринтов, а белгрские монахи охотно воспользуются.

— Гномами? Построенные гномами переходы? — Я посмотрел на Рола. — Подумать только, этот человек каких-то несколько часов назад заявил мне, что гномов нет…

— Не зли его! — Рол рявкнул это раньше, чем Алан успел раскрыть рот. Возможно, это спасло его от очередного пореза на шее.

Я поднял руки, защищаясь. А потом посмотрел на свои ладони и отвесил себе оплеуху. Ещё и ещё раз, окончательно приходя в себя.

— Так, — сказал я, поднимаясь, — если ты, приятель, отведёшь меня сейчас к своему королю, я предложу вам всем одну очень выгодную сделку.

— Какую ещё сделку? — Он глядел на меня с таким выражением, будто боялся, что я исхитрюсь как-то и отниму у него Рола. Его ладонь так сжала плечо домового, что тот невольно поморщился. Что ж, подозрения не были безосновательны.

— Если ты отпустишь моего друга, я клянусь тебе, даю своё самое честное слово, ты ведь дворянин? Ты ведь веришь в честное слово? Так вот, я клянусь тебе, что останусь здесь и буду служить вашему королю, отпирать для него какие угодно двери… хоть до конца моих дней… Или пока мы не разрешим эту ситуацию как-то иначе.

— Ты лжёшь, — сказал Алан жалобно, — ты опять лжёшь. — Но в глазах его я прочёл согласие, потому что сам он не был в состоянии придумать хоть какой-нибудь выход из этой патовой ситуации.

Глава 27

Ему быстро удалось найти пустой дом. Хозяева бежали, очевидно, напуганные мародёрами. Горбун скоро миновал разорённые комнаты первого этажа — большую гостиную и маленькую кухню, — поднялся выше, в спальни. Хозяева сдавали жильё. Две большие спальни были перегорожены мебелью и тоненькими досочками на узенькие комнатушки, места в которых хватало лишь для кровати.

Горбун полез ещё выше, справедливо полагая, что в таком доме и чердак будет обитаем. Он не ошибся. Крохотная комнатка под крышей могла принадлежать лишь студиозусам или школярам. Тесня постеленные прямо на пол матрасы, стояли рядом две конторки с подпиленными ножками. Писать на них можно было, сидя прямо на полу. Это было достаточно удобно для него.

Горбун уселся, кряхтя, на матрас. Сдвинул трухлявые конторки, отслужившие, верно, уже свой век в городской библиотеке, вместе так, чтоб между ними остался малый зазор, и вынул из мешка, водрузил в получившуюся подставку Вороний Глаз.

Камень. Чёрный осколок горного хрусталя. Первая его удача. Единственная на многие и многие годы. Он — совсем ещё мальчишка тогда — трудился переписчиком в королевских архивах. И прослужил бы так всю свою жизнь, может быть, даже став бы со временем архивариусом, но не умея сделать себе дальнейшей карьеры без денег и связей, если бы не пропадал в хранилищах денно и нощно, ища других способов заполучить власть помимо смазливого лица да богатого папеньки.

Однажды он снял с полки очередной фолиант. И уже через год упорного труда над пожелтевшими страницами он притащил в одну из башен пойманного в университетском саду ворона и украденный в музее кусок хрусталя.

Глупец! Он использовал его весь, целиком, не понимая, как повезло ему, и что второй такой осколок он будет искать не один десяток лет и продаст, в конце концов, за него свою душу.

Он убил ворона. Задушил, с содроганием и потаённым возбуждением ощущая, как бьётся в руках тело. Губы шептали слова заклинаний, а прозрачный горный хрусталь наливался, клубился аспидно-чёрною тьмою. Он любил свою птицу. Он никого не любил, кроме неё. Скопив денег, он заказал Лучшему другу висельника стальные когти и клюв. А потом едва не сошёл с ума, осознав, что не всякий камень годится стать ловушкой.

Воспоминания причиняли боль.

Он встряхнул пальцами рук, сбрасывая напряжение, отгоняя суету. Соединение требовало сосредоточенности. Он закрыл глаза, откинул голову, выдохнул медленно.

Когда он, открыв глаза, посмотрел в чёрный вороний зрачок, то увидел кабинет Марка, и крик, дикий крик ударил по его ушам, заставив отшатнуться.

Он упал на спину, пытаясь отдышаться, собраться с мыслями. Что-то творилось во дворце. Что-то, к чему никто из них не был готов. Горбун помедлил, прежде чем попробовать во второй раз.

Рато бесновался так, как не бесновался даже на вершине холма этой ночью. Девочка пыталась скрутить его. Горбун глядел, не веря своим глазам. Но когда мальчишка завопил, коснувшись спиной постели, когда прозвучало слово «нож»… Он снова отшатнулся от камня. Тронул лоб, покрытый мелкими бисеринками пота. Ему нужно было время, чтобы осмыслить увиденное. Его захлёстывали эмоции. Чувства и мысли, которые пугали его самого. Он боялся эту тварь. И хотел её в свою коллекцию. Хотел, как ни одно живое существо до сих пор. Это чувство едва могло сравниться даже с желанием обладать женщиной.

Он лежал, пялясь незряче в щелястую крышу, сквозь которую в иные дождливые ночи вода капала прямо на головы спящих, превращая отдых в изощрённую пытку, и представлял себе, как он заполучит его. Аккуратно задушит мальчишку, постаравшись в целости сохранить его тело. Юное, здоровое, сильное — это было много лучше, чем эта жуткая развалина Сет, больше похожая на мертвеца, чем все мертвецы, что у него до сих пор были. Мальчик прослужит ему долго. Очень долго. Может быть, так же долго, как ворон. Он будет беречь его. Первого. Самого сильного в Круге. Такую мощь. Скрытые, невообразимые способности.

Он улыбался, поглаживая спрятанный в кармане плаща осколок. «Ты улизнул от меня раз. Второго шанса не представится». Наконец он поднялся, с трудом вынырнув из водоворота грёз. Нужно было заниматься делом. Никто не преподнесёт ему Рато, если он сам не пойдёт и не возьмёт себе его душу.

Воин и девочка шли к тронной зале. Лучший друг висельника, покачиваясь, сидел на плече воина. Горбун узнал этот путь, сам не раз ходил по нему ещё на приёмы к королеве-матери. Одна из самых древних зал замка, тронная зала была мрачна, как чёрный камень её пола и стен. Иссиня-чёрный с редкой искрой внутри. Говорят, он играл на свету дивными красками. Но стрельчатые проёмы высоко наверху, через которые должен бы был падать вниз свет, были давно заколочены досками и забраны драпировками. Факелы в стенах давали лишь кровавые отсветы где-то в самой глубине чёрного камня тронной залы.

— Когда вы с Сирроу найдёте его, уходите из города на Юг. По старому тракту и дальше. Ты знаешь Путь.

— А как же ты? — Она была ребёнком. Она была совершеннейшим ребёнком. Но только рядом с Марком или волком. И только один из них любил её по-настоящему. Вот и сейчас дрожала губа, а в глазах стояли слёзы. Так мило.

— Я дал Ллерию клятву. Как ты думаешь, король отпустит меня?

Она поникла. Тихо качнула головой.

— Эдель, — он опустился перед ней на колени, взял за плечи, приподнял подбородок. — Ну, девочка моя, детка. Ну, послушай. Ты и Рато, вы вдвоём самые сильные в Круге. Вы справитесь, доведёте его, защитите. Юродивый поможет вам. Сирроу никогда не бросит тебя. Ну? — Она запрокинула голову, силясь остановить бегущие слёзы. Кивнула, соглашаясь. — Умница.

Он поднялся, скользнув пальцами по её щеке. Развернувшись, пошёл дальше. Ворон повернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как она закусила губы.

— Ллерий жаждет крови. Его пытались убить нынче ночью, и, кажется, наш Хранитель этому помешал. Я с лёгкой душой отдам ему Вадимира. Он действительно мутил народ в казармах. Единственное, чего я боюсь, — Марк сбавил шаг, дождался, пока Эдель нагонит его, сказал уже тише, — как бы Ллерий не удумал казнить заодно и своего брата. Я участвовал во многих войнах. Я участвовал во всех войнах этого мира. Это дурная забава, поверь мне на слово. И пока ещё можно обернуть всё вспять. Поэтому Вадимира я отдам ему позже. Пусть сперва переговорит с братом… Ну, вот мы и пришли. — Он снова опустился на одно колено. Погладил её по ярко-рыжим волосам. — Ступай, узнай, как там Рато. Как только Сирроу найдёт Никиту, уходите, не дожидаясь меня. Юродивый найдёт вас сам.

— Он всегда сам находит тех, кто ему нужен, — ответила девочка заученной фразой и улыбнулась вымученно. Он подмигнул ей.

— Мы с ведьмой будем вас часто вспоминать.

Кивнув, она припустила прочь по коридору, а он зашёл за угол, где стоял, охраняя сдавшегося в плен князя, тройной караул гвардейцев. Каблуки щёлкнули одновременно. Гвардейцы вытянулись на своём посту, а один вынул ключ, отпер замок.

Марк прошёл мимо и прикрыл за собой дверь.

Носовой платок в руках князя Николая был скручен, как пеньковая верёвка на шее повешенного, и так же взмылен. В остальном князь выглядел отдохнувшим, успокоившимся и, наконец-то, чистым. Действительно похожим на принца.

— Итак, — воин привалился к двери, скрестив руки на груди, — чего вы хотели бы от короля, ваше высочество? Помимо ответа за поступки вашего отца. Если мне будет позволено… я советовал бы вам не слишком настаивать на суде или иных каких формальностях. Все вздохнут свободней, когда дело уладится полюбовно. Сотни лет у нас не было открытых стычек, и сам я желал бы продолжить эту традицию.

— Вы смеете советовать мне? — Он усмехнулся, но выглядел бледно. — Хотя… Вы же Марк. Тот самый Марк, что, говорят, участвовал ещё в битве при Эдгаровой топи, командуя левым флангом войск короля Орланда. Хотя вас тогда, кажется, звали ещё по-другому… Как же? Может быть… Экар?

— Благодарю вас, — воин склонил голову. — Признаться, я давно не слышал этого имени.

— Полагаю, очень давно?

— Весьма.

Они помолчали с минуту. Пальцы Николая, на которые он накручивал платок, сперва покраснели, а после стали белыми.

— Если обмен любезностями завершён, — Николай встал. Его носовой платок остался лежать на подлокотнике кресла, — я желал бы быть препровождённым пред очи брата моего, короля.

— Прошу, — воин распахнул дверь.

— Это ваша птица? — спросил Николай, проходя мимо. — Очень красивая.

— Благодарю.

— Хотя я никогда не стал бы носить на плече дохлую падаль.

Горбун отшатнулся. В третий раз. А Лучший друг висельника сорвался с плеча Марка, хлопнул крыльями и через минуту первым влетел в тронную залу. Сел высоко под потолком. Там, где прямо над центром идеального круга висела огромная, в сотни свечей чугунная люстра.

Эдель знала, что комната пуста, ещё до того, как войти внутрь. Но она распахнула дверь, чтоб убедиться. Рато исчез. Бросилась под кровать, вытащила, перевернула запылённый сапог. Из голенища выпало старое мышиное гнездо. Крысу Крысеныш забрал с собою.

Она выругалась. Перевела взгляд на аккуратно прикрытое окно. Книги и карты были сняты с подоконника и сложены стопкой рядом.

— Будь ты проклят, зверёныш! — выругалась она, стягивая маленькие охотничьи сапожки. — Ну, погоди. Доберусь я до тебя.

Став в проёме окна, она глянула вниз. Кабинет Марка располагался на третьем этаже. Достаточно высоко от земли, чтобы свернуть себе шею. Но ещё два этажа отделяли её от крыши, по гребню которой маленьким четырехруким зверьком из Накана скользила чёрная тень Крысеныша. Она отследила её далеко внизу — на сбитом сотней армейских сапог песке плаца.

— Проклятая мартышка, — пыхтела она, пальцами рук и ног ища опоры в каменной кладке, — только попадись мне, уж я тебя взгрею, век будешь помнить…

Он двигался по гребню крыши, наслаждаясь солнцем, разливающимся по его коже, болью в натруженных подушечках пальцев, урчанием в пустом желудке. Он жил. И не верил уже, что совсем ещё недавно снова побывал мёртвым. Воспоминание стиралось как ночной кошмар, вытеснялось невольно гибким детским сознанием, и требовалось усилие, чтоб сохранить его, хорошенько запомнить.

Он снова был юн. И какая-то часть его знала теперь — это не продлится вечно. Жизнь, которая была для него когда-то длинна, скучна и предсказуема, стала вдруг мимолётна, но ярка, как… как море во всём его буйстве. Он хотел бы, как и раньше, жить вечно. Но при этом вечно помнить о смерти. Потому что лишь смерть придавала смысл каждодневному течению жизни. Он понял это нынче как никогда чётко и упивался своей маленькой мудростью. Он разгадал великий секрет бытия, над которым тщетно бился тысячелетия.

Прямо под ним, на три этажа ниже воин сопровождал князя Николая в тронную залу, а где-то позади — ниже уже всего на этаж — по стене замка за ним карабкалась Эдель. Он встревожился не на шутку. Не хватало ещё, чтобы девчонка сорвалась, размозжив голову о камни. Коснулся её нежно-нежно, бережно-бережно, на уровне рефлексов подсказывая, как надо двигаться, куда поставить ногу. Они нужны были ему. Они все нужны были ему, ибо теперь он чувствовал себя как никогда сильным. А ещё — ловким! И умным! И смелым! Он захохотал, скаля крупные белые зубы, щуря серо-голубые глаза. Хотелось перекувыркнуться через голову. Голову, которая не болела теперь, даже если он дёргал за ниточки весь город. Ему было хорошо. И он щедро вернул жителям толику той беспечной радости, которую отняла у них поставленная Тринадцатью защита.

Каждый на улицах вздрогнул. Оторвался на секунду от дел и поднял голову, улыбаясь поднимающемуся над крышами солнцу. Отразившись и умножившись в тысячах сердец, радость теплом разлилась по его груди. Он замер, вслушиваясь в это новое для себя ощущение разделённой с кем-то радости. Никто из них, прежних, никогда не чувствовал ничего подобного. Хотя… может быть, Топь.

— Аврора, — сказал он вслух и побежал скорее дальше, сосредоточенный. Нужно было поскорей завершить все дела, чтобы вернуться к ней, как он и обещал. Она скорбела о нём по пути к гроту. Их гроту, в котором они купались вдвоём. Её плечи пригибало к земле тело Сета. Она хотела похоронить его там, на вершине скалы. Он поёжился. Это ощущение — мёртвого, холодного, одеревеневшего себя — было неприятно. Но это тоже было воспоминание о смерти. И он бережно запомнил его. Отложил отдельно, чтобы вернуться потом.

Узкие стрельчатые проёмы в смыкавшемся над тронной залой куполе были когда-то застеклены, но после — заколочены досками. К его счастью, дерево сгнило, превратившись в труху, и легко ломалось под пальцами. Крыса вынырнула из-за пазухи и помогала ему зубами и маленькими ловкими лапками.

Сосны покачивались, поскрипывая тихонько. Высокие, стройные. Пушистые лапы дурманили голову густым хвойным духом. Длинные иголки покалывали кожу даже сквозь плотную ткань паруса. Она нарочно надавливала ладонью и чувствовала, как упруго они гнутся и распрямляются под пальцами. Долгие годы она помнила это ощущение. Сосны на севере были низкорослы и слабы. Их иглы легко ломались от легчайших прикосновений. В Белгре им пришлось бы долго искать подходящие деревья, здесь новенькие вёсла, сработанные наспех, но прямые, длинные и крепкие лежали уже готовые рядом. Оставалось срубить только мачту.

Поев, Ярослав заснул у неё на коленях. Она гладила его по голове. Потом вынула гребень и принялась расчёсывать его длинные, уже подсыхающие волосы.

Её муж стоял посреди тёмной залы. Она не сразу узнала это место. Раньше сверху падали многочисленные лучи света, и в такой ясный день зала была бы ярко освещена, а иссиня-чёрный камень переливался бы перламутром, подобный чёрному жемчугу. Сейчас жёлтый огонь факелов вызывал из его глубин лишь редкие кровавые искры. Её плечи конвульсивно дёрнулись, а гребень запутался в волосах сына. Она осторожно вынула его. Принялась пальцами разбирать маленький колтун.

Николай стоял, сцепив руки за спиной. Говорил тихо, спокойно, будто во время шахматной партии с одним из своих чудаковатых друзей.

— Нет. Я ничего не знал и не догадывался о намерениях своего отца. Мы не останавливались в городах по пути в Мадру, и я думал, это продиктовано желанием избежать лишних волнений. Когда же меньше чем за день пути я увидел зарево над столицей… Я, не раздумывая, бросился в седло и к утру был уже здесь.

— Хорошо ли обращались с вами, брат мой?

Его двоюродный брат. Её родной. Они были похожи, как близнецы. Только её муж был старше на добрый десяток лет. Она смотрела, силясь разглядеть в Ллерии того маленького мальчика, которого помнила смутно. Ничего не осталось. Ни ясного, светлого взгляда, ни мягких льняных волос, ни маленьких тонких ручек, которые он, бывало, протягивал к ней. Она не знала его.

— Да, благодарю.

Они замолчали, и молчание вышло неловко. Ллерий смотрел так же внимательно, изучающе, с явным удивлением вглядываясь в собственные черты. В его руках Бронислава увидела вдруг платок. Тот накручивал его на пальцы так, что они краснели сперва, а потом становились белыми. Холодок прошёл у неё меж лопаток.

— Всё это чушь! — сказал Ллерий, поднявшись вдруг. Сбежал по ступеням трона, нетерпеливыми движениями руки сгоняя с низенькой скамеечки у подножия какого-то человека, выглядящего недостаточно хорошо, чтобы сидеть в ногах короля, но, очевидно, имеющего на это право. — Прошу, Изот, уступи место принцу. Присаживайтесь, князь. И вы, и я… Мы оба прекрасно знаем, кто виноват в событиях сегодняшней ночи. Я ценю ваше благородство, я просто восхищён… Но это всё пустое, и вовсе не вас желал бы я видеть здесь и сейчас. Не вас, а свою сестрицу. Прошу меня покорнейше простить.

Её муж повёл ладонью, отметая все извинения, и она почувствовала, как захлёстывает, горячей волной поднимаясь от сердца, ярость. Опустив взгляд, она увидела, что маленький узелок в волосах сына давно уже распутан, и она пальцами перебирает шёлковые пряди. Она снова взялась за гребень.

Николай подошёл к скамеечке, но не спешил сесть, поскольку Ллерий принялся нервно вышагивать, то поднимаясь по ступеням к трону, то спускаясь вниз.

— Сегодня утром в личной беседе Марк, главнокомандующий моей армии, сказал, что мир с этого дня изменится и уже ничто не сможет вернуть его в прежнее русло. — Высокий воин в форме простого гвардейца, выглядящий точно так, как и тридцать с лишним лет назад, щёлкнув каблуками, склонил голову. Она смотрела на него, не веря. Какую-то долю секунды. Потому что Николай тут же отвёл взгляд. — Увы, я вынужден с ним согласиться. Но! — Подняв палец, Ллерий подошёл так близко, она глядела ему прямо в глаза. — За одним только «но»… Кто будет стоять во главе этих изменений? Сможет управлять ими? Неужели вы не чувствуете в себе достаточно сил? Подумайте, что можем мы, объединившись. Два смелых, благородных человека?

Она захохотала. Моряк, ловивший у берега рыбу, поднял голову.

— Два смелых, благородных человека? — кричала она, захлёбываясь от смеха. — Трусы! Оба трусы! Благородные трусы!

Гребень в её руках мелькал всё быстрей. Она смеялась, глядя, как покачнулся вдруг Николай. Как потянулись к виску пальцы. Он застонал, и в её ушах стон прозвучал музыкой. Ллерий подскочил к нему — слишком расторопный, слишком предупредительный для короля. Похожий в этом на своего дядю — Ссарома Четвёртого, — вечно оглядывающегося, не заденет ли он кого своими решениями? Слабы, слабы и ни на что не годны люди, выросшие в постоянном страхе за свою жизнь. Орланд не боялся. И умер не дрогнув. Она сама, сама держала его за руку по пути на эшафот, на его ступенях и там, у плахи, под топором палача, пока ладонь не дёрнулась, сжавшись, сотрясаемая последними конвульсиями обезглавленного тела. Потом палач долго разжимал его успевшие закоченеть пальцы, а она сидела на мокрой от крови соломе, силясь унять дрожь, не сорваться, заревев в голос. Она сберегла честь брата. Все эти годы она берегла его честь. И если когда-то её колотило — то только от ярости. От ярости, сдерживать которую с каждым годом становилось всё трудней и трудней. Вот и сейчас её била крупная дрожь, зубы стучали. Взгляд Николая туманился, она убивала его своим гневом. Хлопая по щекам, склонился над ним Изот. Ллерий стоял, заглядывая испуганно через плечо, а Марк положил ему на лоб свою ладонь. Точно так же, как сделал это несколько лет назад, в ночь после казни, когда она металась на постели, не в силах уснуть.

— Опомнись, Бронислава, — услышала она его голос, который не доносился извне, а звучал буквально у неё в голове. — Ты убиваешь собственного сына. Разве ты хочешь стать похожей на свою мать?

Она отшатнулась в ужасе. Открыла глаза.

Матрос тряс её за плечи так, что зубы стучали друг о дружку. Кричал, чуть не плача:

— Что вы делаете?! Моя госпожа! Что вы делаете?!

Когда взгляд её опустился к коленям, она увидела, что волосы на голове её сына стали дыбом, наэлектризовавшись, а из носа его сплошным потоком хлещет кровь.

Закричав, она отбросила гребень, припала губами ко лбу своего мальчика.

Николай кашлял, захлёбываясь, никак не удавалось остановить хлещущую носом кровь, но ему уже стало лучше.

— Лежите, лежите, — приговаривал примчавшийся на зов королевский лекарь и, взявшись двумя пальцами за кисть, считал удары пульса.

Впрочем, князь Николай и не пытался встать. Лежал, запрокинув голову, повторяя, как в бреду: «Мой сын! Мой сын!»

— Это ужасно, ужасно… — Ллерий смотрел на залитую кровью манишку принца, и судорога пробегала по его плечам. Ллерий и Николай. Они были очень похожи внешне, и воин гадал, что именно представляет себе король, глядя на истекающего кровью брата.

«Вадимир обречён», — понял Марк. Кивнул стоявшим поодаль гвардейцам, приказывая привести страта.

Подмастерья королевского лекаря тем временем раскладывали мягкие носилки. «Должно быть, у него кружится голова», — думал Марк, глядя, как стонет князь Николай. Наконец его понесли прочь из тронной залы. Изот суетился рядом — князю стало легче после того, как личный секретарь его величества отхлестал того по щекам. Это же внушало теперь Изоту смутные опасения. Он никогда ещё не поднимал руки на членов королевской семьи и не на шутку испугался, что своим поступком создаст себе теперь дурную репутацию в высшем обществе. Его и так не слишком жаловали за низкое происхождение, а теперь и подавно станут называть мужланом и деревенщиной, не знающим деликатного обхождения.

— У Изота есть связи в священном Синоде. — По лицу короля воин понял, что Ллерий думает о том же самом. Его советник был уже недостаточно хорош для него. Хотя и полезен. — Я велю ему связаться с Белгром. Думаю, монахи будут сговорчивы. Его сын… Ярослав. Интересно, каков он?

«Так же слаб и разбит сейчас, как и его отец», — подумал Марк, но не сказал этого вслух.

— Ваше величество, вы хотели видеть того страта, что мы схватили нынче ночью…

— И капитана Вадимира, рядового Сокола, — завершил за него король. — Да. Давайте продолжим, — оглянулся на кровавое пятно, которое затирали уже ученики лекаря, — покончим с этим скорее.

— Ваше величество!

— Да, — Ллерий замер на полпути к трону. Обернулся, вопросительно вскинув бровь.

— Рядовой Никита Сокол не найден ещё, — сказал Марк, радуясь тихо, что говорит чистую правду, — мои люди ищут его.

Ллерий скорчил недовольную гримасу. «Никому ничего нельзя поручить», — прочёл воин в его глазах.

— Но вы хотя бы отдали распоряжение о казни? — спросил он вместо этого.

— Разумеется, — ответил Марк, до последнего надеявшийся, что казни всё же не будет. Он обернулся и кивнул гвардейцам.

Через несколько минут Ллерий сидел на своём троне. Пальцы его перетягивал туго насквозь мокрый носовой платок, глаза неотрывно следили, как шагает точно в центр залы, под огромную чугунную люстру, горящую сотней свечей, разжалованный, лишённый оружия, чести и звания капитан. Церемониальные алебарды чуть подталкивали его в спину. Как, спотыкаясь на затёкших ногах, растирая запястья, плетётся следом белгрский монах, конвоируемый ещё парой гвардейцев. И как помощники палача тянут в центр залы тяжёлую дубовую плаху, а тот на ходу снимает чехол с топора, обнажая остро заточенное лезвие.

«Рубить голову простолюдину», — думает Ллерий, глядя брезгливо на грязные спутанные волосы капитана, на его разбитую скулу и рассечённую бровь, на повязку, перетягивающую его грудь. Тот дрался нынче ночью на улицах. «Как было бы славно вздёрнуть предателя». — Мысли бегут своим чередом, но он знает наверняка, что не сможет спать спокойно, пока жив этот человек с опустошённым взглядом тёмно-карих глаз.

Глава 28

Ллерий и этот белгрский князь, Николай, были похожи, как близнецы-братья. Одно лицо, которое я, увидев однажды, запомнил на всю свою жизнь. К сожалению, мы стояли слишком далеко, чтобы что-то можно было расслышать.

Моё предложение сперва поразило Алана до потери речи. И даже когда мне с огромным трудом удалось уговорить его, он продолжал возмущённо фыркать. Вот и сейчас — стоял у высоких двустворчатых дверей в тронную залу, недовольно бурча проклятия.

Но ведь последний солдат замка знал, что Марк действительно собирался представить меня королю, и именно Алан натаскивал меня на плацу драться, ну или хотя бы двигаться так, чтобы не опозориться пред королевскими очами. Нам ничего не стоило попасть в караул. А я благодаря своему везению, интуиции и невероятному стечению обстоятельств вообще пользовался у капралов особым расположением как человек, предупредивший всех об атаке на столицу. Похоже, меня и вправду считали теперь кем-то вроде тайного агента, приграничного шпиона, удачно прикинувшегося грабителем.

На первый взгляд беседа высокородных особ проходила вполне себе мирно. Круглая тронная зала, просторная и устремлённая на много этажей вверх, смыкалась над головой куполом. Ниже ярко, сотней свеч, горела большая чёрная люстра. Множество светильников — больше, чем я видел до сих пор во всех замковых коридорах, — лепилось по стенам. И всё-таки это было весьма мрачное место. Иссиня-чёрный камень, казалось, поглощал свет, и лишь ярко-красные искорки посверкивали из самой его глубины. Мне все не давали покоя этот пол и стены… Я уже видел подобное. И не раз. Я жалел, что не могу снять перчатки и коснуться стены пальцем. Тогда я смог бы сказать точно, была ли Цитадель построена из того же материала.

Ллерий нервничал, как и всегда. Ёрзал на троне. Я сообразил уже, что это было его естественное состояние. Когда он вскочил вдруг, я ничуть не удивился. Трудно набраться королевских манер, если ближайший твой друг и советчик — простолюдин, да к тому же ещё и пьяница. Мне стало любопытно, как именно проводил Ллерий долгие годы своего изгнания. Чудились отчего-то увеселительные заведения сомнительного толка, хотя глухая провинция наверняка не знала ничего подобного. Скорее это были унылые ненастные вечера, полные дешёвого вина и заунывной болтовни некрасивых, но богатых девиц из приличных семей. Неудивительно, что король к своим тридцати с лишним годам не только не женился, но даже не обзавёлся подружкой.

Я так задумался, что упустил тот момент, когда князь Николай упал.

Алан распахнул вдруг дверь, крича: «Лекаря! Лекаря!» — а вся тронная зала замерла, изумлённо глядя, как упавший князь захлёбывается хлещущей из носа кровью. Кашляет, сотрясаясь всем телом.

Надо отдать ему должное, Изот первым бросился к принцу. Приподнял его за плечи, заглядывая в глаза, а потом почему-то — вместо того чтобы запрокинуть голову и тем остановить кровь — принялся бить по щекам. Как ни странно, это помогло. Марк шагнул вперёд, склонился, касаясь пальцами лба принца, тронул Изота за плечо, глазами указывая на подбегающего уже лекаря. Изот бережно опустил князя на пол. Стянул собственный камзол, подложил тому под голову. Я усмехнулся. Король сбил спесь со своего поверенного. И помрачнел, вспомнив, что скоро сам предстану пред его светлые водянистые очи.

Когда Николая понесли мимо, я усомнился в том, что причиной припадка стали слабые сосуды, как решил было поначалу. Николай был бледен и закатывал глаза. Шептал что-то вроде «мой сын, мой сын». Его всего трясло. Я искренне понадеялся, что местные болезни не слишком заразны, а мой иммунитет — достаточно крепок.

Что дела мои плохи, я понял, когда мимо прошёл вдруг Вадимир — без камзола, в одной рубахе, с повязкой, охватывающей грудь, — а за ним проковылял измученный белгрский монах. А когда в залу на полусогнутых — так тяжела была вырезанная, должно быть, из целого ствола векового дуба колода — вошли два крепких мускулистых парня в ничуть не изменившихся за сотни лет костюмах палачей… А следом явился громила с тяжеленным топором, зачехлённым чёрною материей…

Алан вперился в меня так, что я почувствовал его взгляд. Он торжествовал, наконец. Торжествовала сама справедливость. Моя робкая надежда на то, что Вадимир отличился в бою, а плаха предназначалась монаху, погасла, не успев разгореться. Хотелось бы верить, что я действительно нужен королю. Иначе меня ждала незавидная участь.

Водрузив колоду ровно посреди зала, пыточных дел мастера принялись раскладывать прочие свои инструменты. Опускались на колени, раскрывая принесённые с собой сундучки. Выдвигая вложенные отделения. Палач расчехлил секиру и, походя, с одного замаха, вогнал её в плаху.

Та не успела ещё рассохнуться. Ллерий слыхал, будто матушка охотно казнила дворян, предпочитая держать знать в узде, и ещё охотнее — приближала к себе таких вот, как этот стоящий перед ним капитан. Его главнокомандующий Марк сам, своим указом назначил крестьянского сына в дворцовую охрану, нарушив тем самым негласную традицию, по которой гвардейцем — элитой Далионской армии — мог стать лишь человек благородного происхождения. Капитан стоял настолько прямо, насколько ему позволяли скрученные за спиной руки. Смотрел без вызова. Просто устало. Безразлично. Но Ллерий хорошо помнил радость в его взгляде. Тогда, ночью, в личных покоях Изота. Радость и предвкушение. Его секретарь и поверенный уже развернул своих ищеек, направив их по новому следу — расследовать заговор, готовившийся в столице. Изот, который долгие годы обеспечивал его личную безопасность, давал такие разумные, ценные советы, помогал избегать политических дрязг, проворонил ни много ни мало — переворот. Ллерий был зол на него за это.

Следовало бы допросить сперва страта, но припадок Николая, пришедшийся так некстати, нарушил монаршие планы. Ллерий почувствовал вдруг, что рад этому. Монах подождёт.

Всю свою сознательную жизнь он прожил в страхе. Воспоминания о казни Орланда, на которой он — тогда ещё малолетний ребёнок — не присутствовал сам, но о которой слышал столько, что вымысел казался страшнее реальности… эти воспоминания преследовали его. Ночными кошмарами. Потными ладонями редких придворных, проезжавших всегда скорее мимо его поместья, боявшихся лишний раз увидеть опального принца, перемолвиться с ним лишним словцом. Замиранием сердца при виде гвардейских мундиров на улицах маленького провинциального городка, где он гостил часто. Он устал жить в этом страхе. И стал слишком беспечен, когда забыл, наконец, о нём.

Он смотрел в спокойные карие глаза, глядящие без насмешки, без торжества, но и без унижения побеждённого перед победителем, и понимал: он не хочет знать, что двигало этим человеком, что заставило его желать смерти своему королю. Ллерий просто хотел его убить. Увидеть, как опустится карающая секира палача, как голова покатится прочь от тела, как то останется стоять на коленях, пока кровь не перестанет фонтанировать из перерубленных артерий и подмастерья не оттащат его прочь.

Это было всё, чего он хотел. И он хотел всего этого как можно скорее.

— Капитан Вадимир, — начал Ллерий, спеша предупредить Марка, который схватил уже за плечо, потащил к трону страта. — Вы знаете, в чём вас обвиняют?

Грустная улыбка тронула губы капитана.

— Да, ваше величество. Я…

Ллерий повёл рукой, обрывая дальнейшие объяснения Вадимира, и тот замолчал послушно. Склонил голову. Марк, Изот и он сам — больше никто из присутствовавших здесь не знал о заговоре. Может, и к лучшему потерял сознание князь Николай…

— Вы признаёте себя виновным в преступлении против короля и короны?

— Да, — ответил капитан глухо.

— Это всё, что я хотел знать, — сказал Ллерий, посмотрев на Марка. — Казнить.

Главнокомандующий помедлил секунду, но обернулся к караулу, кивнул коротко.

Заломив связанные за спиной руки вверх, заставив тем самым согнуться, низко опустив голову, они потащили капитана к колоде, установленной в центре залы, прямо под ярко горящей люстрой. Ллерий мог различить потёки на округлых деревянных боках. Когда Вадимира тащили мимо, страт отшатнулся удивлённо. Взгляд его заметался между королём, капитаном и Марком. А потом в глубине его родилось понимание.

«Ничего, — подумал Ллерий. — Ты тоже умрёшь сегодня. Не так быстро, но так же верно». Он не хотел, чтобы хоть кто-нибудь в Белгре знал, какое невероятное совпадение событий, каждое из которых вело к концу королевства и его собственной кончине, спасло Далион этой ночью.

Ворон сидел так тихо, что его можно было бы принять за украшение на этой огромной чёрной люстре. Когда птица посмотрела на него, Рато подмигнул ей. И ворон отпрыгнул назад по широкому ободу, усеянному гнёздами для свечей. «Не опали крылья, Лучший друг висельника», — подумал Рато, направляя посыл ворону, зная, что и Горбун услышит его. Птица отпрянула ещё.

Сверху на них глядела Эдель. Молча, но многообещающе. Он спустился ещё на одно кольцо многоярусной люстры, надеясь сманить её вниз. Она замерла, стиснув от ярости впившиеся в балки пальцы, а потом осторожно взялась за одну из цепей, поддерживавших тяжёлую конструкцию. Тихонько посмеиваясь, он вновь переключил своё внимание на то, что творилось прямо под ним. Отсюда, сверху хорошо был виден круг, прорисованный резцом каменщика прямо в полу. Его внешний окоём задевал краем ступени, ведущие к королевскому трону. По ободу его тянулась надпись на древнем наречии, а в центре должен был быть вырезан герб Далиона — Единорог и Грифон держат щит, на котором сгорает в ярком пламени Феникс. Сила. Чистота. Вечность. Сейчас его закрывала огромная тёмная колода, покрытая многочисленными чёрными потёками. Застарелыми, въевшимися в самую плоть дерева.

Капитан Вадимир — главный зачинщик переворота — готовился к встрече со смертью. Рато не стал, любопытствуя, лезть в его мысли, как это делала некогда Топь. Он понимал теперь то, чего Топь не смогла бы понять и за миллион лет.

Подмастерья палача окружили капитана. Один намотал на кулак, срезал его длинные волосы. Второй, подпоров, дёрнул, оторвал по шву ворот косоворотки. Когда пыточных дел мастер вынул из колоды орудие своего ремесла, гвардейцы бросили Вадимира на колени. Рато обвёл взглядом тронную залу.

Круг научил его ещё кое-чему. Каждый обладает сутью — тем, что составляет основу его существа, что помогает ему противостоять враждебному миру. И вовсе не обязательно брать в спутники зверя, чтобы его природным чутьём проверять свою целостность, верность себе. Достаточно просто найти её раз и поступать дальше так, как велит тебе твоё «я».

— Ну же, давай, — прошептал Рато, глядя на двух гвардейцев, замерших у входа.

События развивались стремительно. Я мучительно пытался придумать что-нибудь и не мог. Время замедлилось, мысли тянулись, как резиновые. Вадимира подвели к королю. Тот спросил что-то. Капитан ответил. И его подхватили, заломив руки, потащив почти что к колоде. Вот так просто и быстро. Один, намотав на кулак, обрезал его волосы, второй выдрал воротник косоворотки.

Обхватив пальцами обух, качнул слегка и вынул топор из колоды палач. Капитана бросили на колени.

А потом я услышал звук упавшей алебарды.

— Постойте, — сказал я негромко, на негнущихся ногах двигаясь к центру залы, не веря, что делаю это во второй раз, не представляя, что сможет спасти меня теперь.

Король поднялся на троне, а Марк, обнажив клинок, сделал шаг навстречу. Изот попятился прочь — без камзола, в одной рубашке, залитой кровью принца, он тоже походил на жертву палача. Я снял шлем, уронив его прямо на пол, — тот покатился, громыхая, прочь. А страт отшатнулся, увидев моё лицо. Я кивнул ему, как старому знакомому. Мы действительно были знакомы очень, невероятно давно. Может быть, тысячу лет назад встретились впервые на тракте… Перевёл взгляд. Марк смотрел, качая головой отрицательно. Запрещая мне… что? Я не знал, ни кто он такой, ни чего он от меня хочет.

Вадимир глядел, лёжа щекой на колоде. Неровно обрезанные волосы падали ему на глаза, но я бы и через стену почуял его взгляд.

А потом я посмотрел на короля.

Мы смотрели друг на друга до тех пор, пока я не подошёл к трону.

— Действительно ли ты брат мне? — спросил он так тихо, что я скорее прочёл по губам, нежели услышал.

— Нет, — ответил я честно.

— Почему ты не убил меня?

— По той же причине, по которой не могу позволить вам убить капитана Вадимира.

— Позволить мне? — Он дёрнул уголком рта.

— Я Хранитель Ключа, — сказал я, надеясь, что слова эти имеют для короля хоть какой-нибудь смысл.

Они имели. Минутное замешательство в его глазах сменилось пониманием. Взгляд метнулся куда-то мне за спину. Я готов был биться об заклад — король посмотрел на страта.

— Чего ты хочешь? — король наконец задал вопрос, которого я уже боялся не услышать.

Я прикрыл глаза, собираясь с мыслями, надеясь не упустить ничего.

— Жизнь… и свободу, — начал я медленно, — всем участникам заговора, включая Вадимира, в обмен на моё обещание честно служить вам до самой моей смерти.

— А иначе? — Недобрая усмешка тронула губы короля.

Ладони взмокли. Я ждал этого вопроса, хотя его надеялся не услышать.

— Иначе я найду способ убить себя, и тогда всё начнётся сначала.

Я не успел узнать, что ответит король. Я опрокинулся на пол, когда страт подскочил вдруг сзади и изо всех сил ударил ногой под колено. Зала перекувыркнулась, встав вертикально. Над головой, чуть сбоку, я увидел вдруг Крысеныша, вцепившегося всеми четырьмя конечностями в отчего-то раскачивающуюся люстру. Его глаза из синих стали серо-голубыми. Взгляд скользнул дальше. Девочка стояла выше, держась одной рукой за цепь, второю вынимая из пояса метательные ножи. А потом что-то тёмное стремительно понеслось к моей голове.

Я откатился вовремя. Острое стальное шило, будто забытое в сапоге сапожником, едва не выколов мне глаз, царапнуло по щеке, пропоров кожу. Я не стал ждать, когда Клемент ударит во второй раз. Я покатился дальше, замечая, как прячется за спинку трона король, как Марк перепрыгивает через меня навстречу страту, как кидается на них, сцепившихся вместе, огромная серая тень, и они падают. Все — на меня.

Я завертелся веретеном, не видя уже ничего.

А потом я и сам упал.

В воду.

И заорал от неожиданности.

Нырнул с головой, захлебнувшись. И без того тяжеленные армейские сапоги резко потянули вниз. Я брыкнул ногами и вынырнул на поверхность. Мне понадобилась ещё минута, чтобы, откашлявшись, увидеть, что творится вокруг.

Марк сидел верхом на Клементе, придавливая того коленом. Тот вцепился зубами в ладонь Марка, но главнокомандующий, казалось, не чувствовал боли. Он изумлённо оглядывался вокруг. Волк, тот самый волк, что встретился мне ночью у ручья — я был готов поклясться в этом, — наблюдая наше побоище, глухо, угрожающе рычал.

Я снова начал тонуть и потому в два гребка подплыл к берегу, опёрся о край, увидев под ладонями знакомую надпись. Чуть согнул руки для толчка, а потом подпрыгнул и сел.

Это было подземное озеро. То самое или другое, похожее на него, как две капли воды. Своды пещеры, уходящие куда-то умопомрачительно вверх, синяя до свечения вода, четыре моста, взбегающие к постаменту в центре.

На его ступенях стоял на коленях капитан Вадимир и глядел удивлённо туда, где на базальтовом треножнике, в огромной каменной чаше… покоилось огромное хрустальное яйцо. Я вздохнул. Вспыхнувшая было надежда немедленно развернуться и пойти в лабиринты, искать дорогу домой, погасла. Это всё-таки была другая пещера.

Чуть справа Крысеныш карабкался из воды на один из мостов, а девочка — гребла к берегу.

— Долго же пришлось вас ждать. — Я вскочил как ужаленный, услышав этот голос.

Из дальнего конца залы к нам шёл Калкулюс. Впереди он толкал Рокти. Подталкивал в спину арбалетом.

— Никита! — воскликнула она обрадованно.

У меня отлегло от сердца. Я всё-таки беспокоился за неё всё это время. А потом я увидел, что губы её разбиты — запеклись кровью и припухли. Кулаки мои невольно сжались. Я качнулся вперёд. Медленно двинулся вдоль по берегу озера — в обход. У меня не было оружия — гвардейцу в почётном карауле положена была одна алебарда, которую я бросил у дверей в тронную залу. А если бы и было, я так и не научился пользоваться им.

— Я вижу, она дорога тебе? — усмехнулся гном, начав движение в противоположную сторону.

— Я обещал её брату позаботиться о ней, — сказал я, остановившись. Рокти вспыхнула, закусила губу, и поджившая кожица лопнула. Алой капелькой выступила кровь.

— С ней ничего не случится, если ты пойдёшь немедленно к яйцу и коснёшься его ладонью. — Он качнул арбалетом, указывая. — Поторопись, я и так слишком долго ждал. Остальные остаются на месте. Я проткну первого, кто хотя бы шевельнётся. А ты, — он обращался к поднявшемуся на ноги Вадимиру, — отойди-ка на берег.

Вадимир послушно попятился. Мокрый Крысеныш, нахохлившись, уже сидел на одном из четырёх мостов. Глядел на всё происходящее со странно знакомым любопытством во взгляде. Девочка сделала ещё пару гребков и тоже навалилась животом на край, закинула ногу и тяжело перекатилась на спину. Сев, принялась убирать с лица мокрые пряди ярко-красных волос.

— Нет! — Марк и Клемент. Они оба закричали это, в один голос, едва я сделал ещё шаг.

Поглядели друг на друга удивлённо. Марк поднялся, выпустив страта, и тот выдохнул наконец свободно. Завозился, пытаясь встать на колени. Марк поднял его, как котёнка, за шкирку, и поставил на ноги.

— Ты не сможешь вернуться домой после этого, — сказал Марк, зажимая ладонью прокушенную кисть другой руки, — я ведь верно всё понимаю, гном? Ты хочешь уйти, забрав Ключ вместе с замком? Уйти туда же, куда ушли все твои сородичи?

— Всегда был сообразителен, — сказал мне Калкулюс, будто жаловался на Марка. — Именно из-за него я застрял тут на столько. Из-за него и из-за этих вот, — он кивнул на страта. — Трижды! Трижды начинался Путь, но они находили… находили и убивали Хранителя. Проклятые фанатики.

— Без Ключа никто не выйдет отсюда в любом случае, — сказал Клемент, тяжело дыша. Кажется, каждый вздох причинял ему боль. На губах выступала кровавая пена. Я подумал, что Марк, должно быть, сломал ему пару рёбер. — Если это лабиринт у города странников, то он завален. Наглухо. Мы не смогли пробраться внутрь, как ни пытались.

— Жаль, я не знал, — бросил Марк зло. — Как же вы собирали караваны в Накан?

— Точно так же, как собрали войска в твоём городе, — парировал страт, — городе, который ты обещался охранять. Небось, тоже не знал, что ты поклялся Орланду защищать ценой собственной жизни? Что именно?

Марк тихо покачал головой.

— Умный был. И осторожный. Не доверял никому. Мы так и не смогли убить его, — он усмехнулся, — до самой его смерти.

Марк вскинул удивлённый взгляд. Клемент смеялся тихонько, морщась от боли. Слёзы выступили на его глазах.

— Конечно же, он был Хранителем! Недаром век его правления стал золотым для этого мира… Нового Эрина, как назвали его вы.

Марк дёрнулся, как от пощёчины.

— Хватит, — оборвал их Калкулюс, — потом будете предаваться воспоминаниям. У вас будет уйма времени, чтобы наговориться. Действуй, — сказал он мне, и арбалет снова ткнулся Рокти между лопаток.

Я медленно двинулся дальше, пытаясь вспомнить, как именно я совершал переход. Я совершал его дважды. И если этот их древний король мог управлять своими способностями, значит, должен научиться и я.

За многие и многие лиги к северу, за городом странников, за мороком, наведённым над пустыней, за длинною лентою тракта, освещённый узкими, косо падающими сквозь нелатаную крышу лучами восходящего солнца, упал на бурый, в грязных потёках матрас горбун. Сердце билось у него где-то в глотке, грозя выскочить наружу. Он закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями.

Камень Алатырь. Прозрачный, как горный хрусталь. Сверкающий, как бриллиант. Источающий свой, внутренний свет. Он лежал там, в чаше. Такой огромный. Неохватный… Всего один.

Стон вырвался сквозь сцепленные до скрипа зубы. Горбун ударил кулаками в пол. Ещё и ещё. Услышал, как сыплется вниз, на второй этаж, древесная труха да забившийся меж досок мелкий мусор… Это помогло ему отвлечься, взять себя в руки. И принять решение.

Я бы обязательно научился отпирать эти чёртовы двери между мирами, переносить всех туда, сюда и обратно… если бы мне дали немного времени для тренировок.

Я шёл по узенькому мосту, понимая, что все мои попытки сдвинуть что-нибудь в окружающей реальности тщетны, когда, хлопнув вдруг крыльями, на яйцо приземлился ворон. «Кар-р-р-р!» — заорал он на меня, а потом вдруг затараторил скороговоркой непонятное, но жуткое настолько, что волосы встали дыбом. Клюв его, обитый сталью, был закрыт, отчего слова непонятного языка становились лишь жутче.

— Стреляй! — закричал Марк, сорвавшись с места, на ходу вынимая из ножен короткий гвардейский клинок. — Стреляй! — Он, кажется, кричал это Калкулюсу, предлагая стрелять… в ворона?

Метательный нож с едва слышным чавкающим звуком вошёл в тело птицы. Один. И ещё один. А она всё сидела верхом на яйце, впившись в него стальными когтями и не думая замолкать.

Странное чувство накатило вдруг. Будто меня пытались выпить через соломинку. Пошатнувшись, я отступил на шаг, согнулся в три погибели, опёрся ладонью о мост. Меня выворачивало наизнанку. Красные круги поплыли перед глазами. Казалось, я умру сейчас.

Горбун кричал, пытаясь вынуть душу из живого ещё тела. Пот градом катился со лба, его трясло. Ему казалось, что он умирает. Но у него был камень. Огромный, идеально огранённый камень. Камень Алатырь.

Глава 29

«Я обещал её брату позаботиться о ней» — вот и всё, что он сказал, увидев её. Ту, которая прошла за ним до самой столицы, терпела нужду и унижения, опустилась до того, что стала телохранителем. И здесь — под жалом арбалетного болта — она очутилась тоже благодаря ему. Она закусила губу, так велика была обида. Хотя с чего бы ей было обижаться на него? Чужака, пришедшего с той стороны, ни минуты не желавшего быть ей мужем? «Домой! Домой!» — только на это его и хватало, только этого он и хотел, едва очутившись здесь. Он и сейчас хотел этого, хотел исчезнуть, переместиться куда-нибудь подальше, а лучше всего — обратно, за грань, разделяющую их миры.

Она сморгнула набегающие слёзы. Оглянулась украдкой.

Рыжая девчонка тоже была здесь. Рокти вглядывалась до рези в глазах. Так, как умеет видеть только её народ. Эта девчонка тоже была ктраном. Почти взрослым ктраном. Ктраном-подростком. Рокти видела это совершенно ясно. Хотя бы ещё и потому, что здесь был её лесной брат. Волк лёг, рыча, прижав уши к голове. Он не знал, как очутился здесь. Ей стало жаль его. Но лишь на какое-то мгновение. Он тоже был предателем. Ренегатом, покинувшим свой клан.

Рокти понимала теперь, как мог ошибиться Никита, принимая эту рыжую за ребёнка. Она действительно была им. Где-то глубоко в душе оставалась маленькой девочкой — и это тоже было заметно. Ещё как заметно. Рокти казалось, что у неё двоится в глазах. Она будто видела их обеих — почти взрослую женщину и ребёнка — одновременно. Но затем, приглядевшись, поняла — нет. Всё-таки нет, не одновременно. Суть этого ктрана менялась в зависимости от того, к кому обращался её взгляд. Она была женщиной для Марка. Ребёнком — для своего волка. Вернее, хотела бы быть — Рокти оставалось только гадать, как каждый из них относится к ней на самом деле, — но не могла сделать окончательный выбор.

Рокти содрогнулась, увидев всё это. Непрерывное внутреннее метание, балансирование на грани было похоже на непрекращающуюся пытку. Рокти поспешила отвести глаза.

Белгрскому монаху давно уже было всё равно. Он умер однажды, сам не заметив того. Продолжал делать что-то, повинуясь сложной системе понятий о дурном и хорошем, достойном и предосудительном, заложенной в него с малолетства, выработанной годами и отточенной до совершенства. В нём не осталось ничего своего. Кроме, пожалуй, смутного, слабо осознанного желания отомстить. Отомстить Марку. За чью-то смерть. Как ни вглядывалась, она не могла разглядеть ничего, кроме рук, залитых кровью. Этот человек так долго видел их перед своими глазами, рассматривал внутренним взором… кажется, это были собственные его руки.

Она переключилась на мальчишку.

Крысеныш был странен. Он больше не был тем, кого она держала за руку, пытаясь нащупать ответ на вопрос Марка «кто этот малыш, и не выдаёт ли он себя за другого». Каким-то непостижимым образом он изменился, оставшись человеком всего лишь на треть. А ещё у него поменялся цвет глаз, став из тёмно-синего светло-голубым. Он подмигнул ей, оскалившись. Его переполняла радость.

Это напугало её больше, чем всё, что она успела увидеть до сих пор.

Дальше, медленно пятился прочь от хрустального яйца человек, в котором солдата можно было бы угадать лишь по армейским сапогам. Грудь его перетягивала повязка, наложенная умело и ловко. А стоячий ворот косоворотки был оборван, бахромою щекотали шею лопнувшие нитки. Кто-то одним движением лезвия отсёк по косой его некогда длинные светлые волосы, оставив пару прядей у висков и полностью открыв затылок и шею. Руки его были скручены за спиной. Он выглядел как приговорённый к казни через отсечение головы. Что же должен был сделать этот потерянный, опустошённый человек, чтобы заслужить благородную плаху вместо положенной ему по чину и званию виселицы?

Она оглянулась украдкой, потому что чувствовала рядом кого-то ещё.

Ворон рухнул вниз камнем, заставив пригнуться. Заорал, расправляя аршинные крылья. Стальные когти впились в хрустально-прозрачный камень. Он глядел прямо в лицо приближающемуся Никите и кричал ему что-то на непонятном наречии. «Стреляй!» — Марк бежал, на ходу вынимая меч. «Стреляй!» — казалось, воин смотрит прямо на неё. Когда она сообразила, наконец, кому адресованы эти слова, то почувствовала возможность спасения. А потом Никита медленно опустился на колени. Арбалетный болт просвистел мимо, оглушив. Она не успела заметить, как он сорвал птицу с камня. Видела лишь смазанное чёрное пятно, шмякнувшее о стену далеко впереди. Арбалетный болт выбил искру и упал, деревянно стукнув.

В воздухе над яйцом кружились маленькие чёрные пёрышки.

А потом она забыла всякие мысли о бегстве, потому что комок изломанных перьев, там, у дальней стены, вдруг зашевелился и пополз, скребя по полу стальными когтями, волоча за собой короткую чёрную деревяшку.

Второй выстрел если и не прикончил тварь, то заставил её затихнуть. Марк стоял, тяжело дыша, готовый ринуться к птице, если та пошевелится ещё раз. Рыжая девчонка ктран чуть присела, в каждой руке раскрыв веер метательных ножей. Монах отошёл назад и в сторону, уходя из поля зрения гнома, увеличивая расстояние между возможными целями его арбалета. Крысеныш скользнул по мосту ближе к берегу, ближе к гному. А волк исчез. Будто бы его и не было вовсе. Соотношение сил чуть, едва заметно изменилось.

— В моём арбалете ещё восемь болтов, — сказал гном из-за её спины. — И я убью всякого, кто попытается помешать мне ещё раз.

Медленно кивнув, Марк убрал меч в ножны. Девчонка раздувала ноздри, недобро щуря глаза. Рокти услышала лёгкий, едва различимый щелчок позади и чуть качнула головой, а потом глазами показала на то место, где ещё минуту назад лежал волк. Рыжая заметила её знак. Нарочито медленно, не спеша, спрятала стальные осколки обратно в пояс.

— Поднимайся, — велел гном сжавшемуся на мосту Никите. Тот не шелохнулся в ответ. Лишь застонал. — Вставай! — закричал гном.

— Из него живьём пытались вынуть душу! — Марк шагнул навстречу, попутно заслонив собою рыжую. — Дай ему прийти в себя.

Секунды тянулись в молчании. Потом гном прикрикнул:

— Помоги ему, Вадимир!

Человек с обрезанными волосами вскинул голову. Поглядел долгим, пристальным взглядом. И не стронулся с места.

— Проклятие! — гном ткнул её в спину. — Иди ты!

Она пошла, не оглядываясь.

Это закончилось так же внезапно, как и началось. Стих шум в ушах, сердце, молотом бухавшее о рёбра, застучало ровнее, грудь всё ещё сдавливало, но я больше не чувствовал себя запаянным тюбиком зубной пасты, из которого тщетно пытаются выжать хоть что-то. И хотя я не рискнул бы ещё подняться на ноги, зрение и слух начали возвращаться ко мне постепенно.

— Поднимайся! Вставай! — кричал гном.

— Из него живьём пытались вынуть душу, — услышал я голос Марка, и снова накатила дурнота. Я задышал глубже, пытаясь справиться с паникой.

— Помоги ему, Вадимир!

Я чуть не рассмеялся. Стало легче. Капитан только в самом крайнем случае стал бы помогать мне.

— Проклятие! Иди ты!

Я улыбнулся, торжествуя. У меня в рукаве оставался один козырный туз. И я надеялся разыграть его верно.

Медленно преодолевая головокружение, я лежал на мосту, ожидая, когда же она подойдёт ко мне. Её шаги были почти не слышны. Она опустилась передо мной на колени, помедлила секунду, а потом я почувствовал, как её руки приподнимают мою голову.

Встретившись с ней взглядом, я улыбнулся и сбросил её в воду.

Яйцо в чаше было прекрасно. Прозрачное, как горный хрусталь, оно сверкало, испуская мягкие лучи. Те обволакивали его дымкой. А ещё казалось, будто камень источает тепло. Жар становился тем сильнее, чем ближе она подходила к нему.

Чаша, вырезанная грубо, покоилась на тонко сработанном базальтовом треножнике. Её поддерживали единорог, грифон и феникс. Она задержалась невольно, разглядывая их. Вспомнила сказки, какие рассказывали в Далионе о чудесных покровителях Нового Эрина, хранителях Грааля. Те были прекрасны, справедливы и добры.

Она прошла, наконец, мимо. Никита стоял на коленях, опустив голову на руки. Он зарос с тех пор, как она последний раз видела его в таверне. Оказалось, его тёмные волосы чуть вились. Она присела осторожно — на узком мосту — приподняла его голову.

Его взгляд был ясен и твёрд. Улыбнувшись, он сбросил её в воду.

Волк лежал тихо, недвижно. Прижимал уши к голове и утробно рычал, чуть вздёргивая верхнюю губу. Волк видел его. Смотрел прямо в глаза ярко-янтарным взглядом. Шерсть дыбилась на загривке. Судороги пробегали по телу, но он лежал недвижно.

Едва представилась такая возможность, домовой скрыл его. Отвёл взгляд всем, не разбираясь, кто свой, кто чужой. Волк почуял это. Губа его перестала дрожать, обнажая зубы, а взгляд из янтарного стал тепло-жёлтым. Он успокоился. И принялся выжидать.

Маленькими шажочками, перетекая с места на место, словно ртуть, Рол двинулся к гному. Он видел его так же ясно, как и любого другого в пещере… Он не мог его ощущать. Ему казалось, будто за спиною Рокти стоит, угрожая ей арбалетом, бездушная каменная глыба.

Когда Рокти указала ей глазами на то место, где лежал только что, скаля зубы и дрожа всем телом, Сирроу, Эдель поняла, что домовой тоже здесь. Он не мог не быть здесь, потому что все они — домовой, ктран, брат, человек, Рато, природу которого теперь трудно было определить, и даже гном, последний оставшийся в этом мире гном, — все они составляли подобие магического круга. А Никита замыкал их, связывая в одну неразрывную цепочку. Она не ошиблась. Это был Путь, и завершался он здесь.

Она нарочито медленно прятала метательные ножи в пояс. Когда гном, потеряв терпение, отвернулся, она спрятала пару последних в кулаках, прижав стальные лезвия к внутренней стороне запястий.

Если бы я не был намного выше и сильнее её, она не дала бы мне столкнуть себя в воду. Вцепившись в рукав, она едва не стянула меня вниз. Я накренился, чуть не упав. Что наверняка спасло мне жизнь. Арбалетный болт пробил плечо насквозь. Меня вдруг дёрнуло с чудовищной силой, развернув назад. Я балансировал мгновенье в опасном равновесии, а потом пальцы Рокти разжались, и она окунулась с головой. У меня не было ни секунды лишнего времени, но я всё же помедлил, опасаясь второго выстрела.

Арбалетный болт ушёл куда-то вертикально, в потолок, да так там и остался. Рол боролся с гномом, вырывая оружие у того из рук. Мне хватило времени и злости, чтобы помянуть худым словом Алана, отнявшего у Рола его меч. А потом я ринулся к камню, вспоминая на бегу всё, что успел узнать о нём, пытаясь решить, что же мне делать.

Когда Хранитель опрокинул охотницу в воду, Клемент пожалел, что отошёл на шаг назад. Ему надо было успеть к яйцу раньше Хранителя, но тот уже поднимался на мосту, делая первый шаг вперёд. Поэтому Клемент разбежался и прыгнул, как можно дальше, надеясь быстрее взобраться на возвышение по уходящим под воду ступеням.

Тяжёлая волчья туша прервала его прыжок, обрушив в озеро где-то посередине. Он камнем пошёл ко дну, чувствуя над собою мокрую шерсть, кожей ощущая клацание челюстей. Он в последний момент успел отдёрнуть руку, уходя от острых клыков волка, благодаря бога за то, что вода гасила движения, замедляя их скорость.

Что-то упало сзади, плеснув оглушительно, подняв фонтан брызг. Я невольно втянул голову в плечи, но не оглянулся. Рол всё ещё боролся с Калкулюсом, не в силах одолеть. Девочка стояла, не решаясь метать ножи в дерущихся, а Марк бежал по краю озера, спеша прийти на помощь Ролу.

Крысеныш сидел на мосту по правую руку, глядя на меня с любопытством. По левую — Вадимир смотрел на происходящее так, будто всё это его не касалось. А прямо передо мной в грубой каменной чаше лежало огромное хрустальное яйцо. От него, казалось, исходил жар. Забыв о раненом плече, я схватил чашу обеими руками и поднял.

— Всем стоять! Разобью к чёртовой матери! — заорал я, чувствуя, что действительно разобью его сейчас. Чаша была невероятно тяжела.

— Всем стоять! Разобью к чёртовой матери! — услышал Клемент, загребая в сторону от пытающегося зубами достать его волка, и действительно увидел, как Хранитель снял с треножника, поднял чашу, поворачиваясь к дерущимся.

Сердце пропустило такт. А потом забилось радостно. Глупец не знал, что делает. Камень Алатырь невозможно было удержать в руках.

Волчья лапа ударила по спине, а зубы щёлкнули у самого уха. Клемент набрал полную грудь воздуха и нырнул, устремившись туда, где, по его предположениям, Хранитель должен был бы упасть в воду.

Разбить замок… Чтобы всё кончилось.

Я падал вперёд, увлекаемый непомерным весом чаши. Она вылетала у меня из рук, и яйцо перекатывалось через её край. Я ничего не мог сделать, чтобы остановить это.

Чаша летела туда, где барахтался в озере, пытаясь уйти от волчьих зубов, прыгнувший за мной монах.

Гном замер. Ужас в его глазах испугал меня самого. Я понял, что не знаю, что случится, если разбить камень. Бросив попытки удержать чашу, я нырнул.

Она стояла, раскрыв веер метательных ножей, и не могла улучить подходящий момент. Домовой, вырывавший у гнома арбалет, закрывал того своим телом. Они были почти одинаковы. Практически одного роста. Только гном был чуть поплотней.

«Говорят, у троллей каменная шкура», — подумала она отстранённо, понимая, что у неё есть всего один шанс, чтобы выяснить, насколько толстокожими рождаются гномы.

Когда Никита поднял чашу, грозясь разбить яйцо, воин, бежавший к домовому на выручку, замер, закрыв глаза. Этого не должно было произойти, и, не в силах помешать, он упал на колени, моля Бога, чтобы этого не случилось.

Я нырнул вперёд и вбок, чтобы не получить по голове той самой чашей, которую держал только что. Сгруппировался, сжался пружиной, готовый устремиться туда, где покажется упавшее в воду яйцо.

Чаша ушла на дно камнем. А потом и без того светящуюся изнутри воду наполнил свет ещё более яркий. Яйцо опускалось плавно, как пёрышко. Я оттолкнулся ногами от воды, спеша коснуться его ладонями. В последнюю секунду, вспомнив картинки в лабиринте, я закрыл глаза.

Когда пальцы мои тронули его поверхность, я обжёгся. Вспыхнувший свет был так ярок, что и сквозь сомкнутые веки я увидел чётким негативом следы собственных ладоней на его округлых боках. Меня схватили за ногу и потащили прочь, на поверхность, а яйцо, словно огромная морская жемчужина, мягко опустилось на дно.

— Кончено, — сказала девочка, глядя на мёртвое тело у ног домового.

Тот стоял, держа арбалет, явно не зная, что делать с ним дальше. Из шеи гнома торчал метательный нож. Упавший на колени Марк медленно открывал глаза, а Крысеныш помогал Рокти выбраться из воды.

— Дурной помощник из тебя, Первый, — сказала Эдель устало и шагнула к озеру, чтобы помочь Сирроу.

Запирающий все двери замок лежал на дне подземного озера в центре построенного гномами лабиринта. Он был отперт, и не было больше в этом мире мастера, который смог бы изготовить другой ключ, чтобы снова запереть его.

Рато хохотал, скаля крупные белые зубы. Его переполняла радость. Он указывал на что-то за её спиной.

Когда Клемент вытянул меня на поверхность, я даже не оттолкнул его. Просто нырнул снова, огибая его, и поплыл к берегу. То, что я увидел, поразило меня до потери речи. Коснувшись ладонями стенки, я впился пальцами в край, вынырнул, подтягиваясь на руках, и опёрся коленом. Волк, стоявший уже рядом, встряхнулся, обдав меня каскадом брызг. Я зажмурился. А когда открыл глаза, они никуда не делись.

Единорог. Грифон. И Феникс.

Они шли ко мне.

И, поднявшись на ноги, я пошёл к ним навстречу.

«Всё закончилось так, как должно было быть, у сказок счастливый конец», — думал Рато подсмотренными у Никиты мыслями. Именно эта фраза крутилась и крутилась у Никиты в голове, пока он шёл к ним — к тем, кого вызвал, дотронувшись до краеугольного камня, прикоснувшись к грани у основания всех возможных миров.

Рато перевёл взгляд на Рокти. Та стояла рядом, глядя, как человек, ставший случайно её мужем, поднимает руку, запуская пальцы в гриву единорога, потом касается алых перьев, а огромная кошачья голова ласково трётся о его ноги и хлопают, разворачиваясь, чёрные кожистые крылья.

— Прости его, — сказал Рато, дёрнув её за рукав охотничьей курточки.

Она вздрогнула, отступив на шаг, и он, оскалившись, прыгнул — с моста прямо на берег.

Девочка сидела, обхватив руками голову волка. Тоже смотрела заворожённо. Крысеныш развернулся и пробежал на четвереньках мимо. Туда, где чёрною кляксой расплылся по камню ворон. Он поднял его, не способного умереть во второй раз, выдернул арбалетный болт, от чего судорога прошла по всему телу птицы.

«Я верну тебе Лучшего друга висельника, — подумал Рато. — За это ты оставишь своё ремесло». Он не стал дожидаться ответа. Поскакал к озеру так, как это было ему удобно. Держа птицу в одной руке, помогая себе другою. Страт сидел на берегу, свесив ноги вниз. Глядел на покоящееся на самом дне яйцо и рассеянно ощупывал себя, ища повреждения.

— Смотри! — сказал Рато, опуская птицу в воду. Та трепыхнулась в его руках, щёлкнула клювом, забила крыльями и, когда он выпустил её, взлетела, заложив вираж по пещере. Приземлилась на треножник в центре. Сверкая чёрною, живою бусиной глаза, обхватила стальными когтями круглую грифонью голову. Заорала «Ка-а-ар-р-р!» и исчезла. Рато захохотал.

— Так кто же ты такой? — спросил Марк, отправляя меч в ножны.

— Я Первый! — ответил Рато, всё ещё смеясь.

— Круга больше нет, — сказал Марк, вздохнув. — Старуха умерла.

— Я Первый! — повторил Рато, щурясь. Он ведь действительно был Первым.

Грива струилась, как жидкое серебро. Стекала по атласной шее на спину. Единорог ударял копытом камень, фыркал тепло и мягко в ладонь, щекоча губами. Я гладил лошадиную морду, трогал перламутровый рог. Пальцы другой руки зарывались в перья, тонули в них. От птицы, сидевшей на гибкой кошачьей спине, меж двух чёрных кожистых крыльев, исходил жар. Крылатый лев тёрся головой о мои ноги, утробно урча.

— Рокти! — обернулся я. — Иди сюда!

Она вздрогнула, когда я позвал её, но Грифон поднял голову, поглядел на неё, и она пошла. Приблизилась, боясь показать страх. Протянула руку. Он ткнулся в ладонь, словно кот, требующий ласки. Она отпрянула и засмеялась тихонько. Я стоял, глядя на неё, думая, что постоянно помнил о ней, но не знал, как ей это сказать.

— Я возвращаюсь, — Марк подошёл, смотрел, щурясь, заткнув пальцы за ремни перевязей. Я кивнул. — Дело сделано. Все переходы открыты. Это… — он усмехнулся, оглянувшись на страта, — это даже как-то некстати. Боюсь, монахи воспользуются цитаделями для переброски войск. А значит, я должен поскорее вернуться обратно.

— Марк.

Он посмотрел на меня.

— Ты защитил то, что обещал. Срок твоей службы кончился. Помни об этом.

— Но я принёс клятву верности новому королю, — он усмехнулся.

— Об этом тоже не забывай. — Я вернул ему усмешку, и он стал серьёзен. Кивнул, соглашаясь.

— Я понял тебя, Никита. Спасибо.

Я пожал плечами.

— А ты? — спросил Марк. — Вернёшься домой? Ты можешь теперь. Прямо отсюда.

Я окинул взглядом пещеру. Встретился глазами с Рокти. Она присела, обхватив голову льва, а тот перевернулся на спину, позволяя чесать себе пузо. В её глазах мне почудилась тень страха. Я пожал плечами.

— Надо подумать.

Марк проследил мой взгляд. Кивнул. Протянул ладонь, и я пожал её. Он пошёл прочь, к страту.

— Надо подумать? — спросила Рокти.

— Зачем спрашиваешь? Ты ведь всегда знаешь, вру я или нет.

— Не врёшь, — подтвердила она, и у меня отлегло от сердца, потому что сам я не был уверен. — Только немного лукавишь. — Улыбка тронула её губы, и я узнал лесную охотницу, которую встретил однажды у тракта. Я засмеялся, обхватил ладонью лошадиную морду, тыкающуюся мне в плечо. — Пойдём, я познакомлю тебя с Ролом. — Я кивнул на домового. Тот стоял на коленях перед телом Калкулюса. Она встала. — Знаешь, — вспомнил я, — тогда на тропе странник сказал мне, что здесь у меня один друг… — я тронул колечко на цепочке под рубахой, — и одна судьба. С другом он угадал… Жаль, нельзя выбраться наверх и посмотреть на город странников.

— Можно, — ответил Рол, поднимая голову, вставая с колен, — вон он выход. — Он кивнул в тоннель, из которого вышли грифон, единорог и феникс. — Ведёт на поверхность. Я бы тоже не отказался побывать там. — Рол посмотрел на Марка, беседующего о чём-то со стратом. — Не думаю, что дома сейчас… слишком спокойно.

Я вздрогнул, когда Рокти вдруг схватила меня за локоть. Обернулся к ней.

— Мой дом, — прошептала она. — Лист…

— Хочешь, вернёмся туда прямо сейчас? — спросил я.

— Да, — закивала она мелко.

— Я тоже хочу вернуться. — Девочка и волк подошли, стали рядом. Пепельно-серая морда склонилась, обнюхивая труп гнома. Волк чихнул, и от тела поднялось вдруг облачко пыли.

— Обернулся в камень, — сказал Рол, — и рассыпается, крошится на глазах. Неудивительно, что от гномов не осталось ни следа, ни памяти. Интересно, куда они ушли.

— Кто знает, — пожал плечами я, не сомневаясь, домовой выяснит это со временем. — Меня просили передать, — я обернулся к волку, — твои братья помнят и ждут тебя в твоём логове.

Он распахнул пасть и вывалил язык, словно смеясь. А потом тихонько сжал зубами кисть девочки.

— У нас есть своё логово. Одно на двоих. В Мадре. Но сейчас я хочу вернуться в Октранский лес. Там был мой дом когда-то. Сегодня я должна быть там.

— Я так и не знаю, как тебя зовут, — сказал я.

— Закат, — ответила Рокти, — её зовут Закат.

— Я не думала, что кто-то помнит ещё моё имя.

— Сложно забыть величайший позор в истории кланов. Тебе не стоит возвращаться. Совет осудит тебя. Осудит вас обоих, — она кивнула на волка.

— Давно умерли те, кто имел право вершить суд надо мной. Судить же брата могут лишь его братья. — Закат провела пальцами меж ушей волка. — А их приговор ты слышала. Я такая же, как и ты, — она усмехнулась, кивнув на меня, — нарушившая древние традиции. Прошу тебя, — девочка протянула раскрытую ладонь, — не будем ссориться, сестра.

Помедлив, Рокти пожала ей руку.

Я отошёл, оставив их вместе. У меня оставалось ещё одно незавершённое дело.

Вадимир стоял, глядя на сияющую со дна озера жемчужину. Я вынул засапожный нож и, подойдя сзади, разрезал верёвки, скручивавшие его руки.

Он размял кисти. Потом тронул рукой неровно обрезанные волосы. Заправил за уши две длинные пряди спереди и ощупал оголённый затылок сзади. Чётко была видна тонкая граница загара на шее.

— Я был бы плохим королём, — сказал я, становясь рядом.

Он посмотрел искоса. Покачал головой. Вновь уставился в светящуюся изнутри воду.

— Прости меня за предательство, — слова давались с трудом.

— Я думал, ты слаб, — сказал Вадимир, наконец, — думал, что могу тебя использовать… Я ошибся. Тебе не за что извиняться.

Я вздохнул, не чувствуя ни радости, ни удовлетворения.

— Там война теперь, а ты даже не можешь вернуться, — сказал я.

— Нет, — он покачал головой, — я устал от мелких приграничных стычек. Уж как-нибудь без меня. — От сердца отлегло. — Там, наверху город странников? — Я кивнул. — Пойду к ним. Может, мне дадут на воспитание какого-нибудь мальчишку…

Опустившись на колени, он зачерпнул руками воды из озера, умылся. А потом лёг на живот и принялся пить.

Я тихо отошёл в сторону.

— Идём? — тронул за плечо Рокти.

Они стояли все вместе, беседуя тихо о чём-то. Феникс кружил под сводами пещеры, бросая алые отсветы на подсвеченные голубой водою стены. Единорог подошёл к Марку, заглядывая тому через плечо, и главнокомандующий Далионской армией всё отводил в сторону его морду, мешавшую ему говорить со стратом. Я оглянулся и не увидел мальчишки Крысеныша.

Рокти взглянула на девочку и, получив утвердительный кивок, обернулась.

— Да, идём.

Волк встал, встряхнувшись. Поднялся гладивший грифона Рол.

— Новыми чудесами будут знамениты великие пустоши меж Далионом и Наканом, — сказал он, улыбаясь.

— Мы вернёмся, чтобы увидеть их все, — ответил я. И, опустившись на одно колено, крепко обнял домового.

Мы, четверо — два ктрана, брат и я — прошли по четырём мостам к возвышению в центре, на котором стоял треножник, изображавший грифона, единорога и феникса.

На треножнике покоилась чаша, грубо вырезанная из цельного куска камня.

Я обернулся и понял: круг замкнут. Пещера, просторным куполом смыкающаяся над подземным озером, была пуста. Я вернулся в то место, откуда начал когда-то путь. Девочка подбежала к чаше и, смеясь, окунула лицо в воду, а потом запрокинула голову, и капли сверкнули бриллиантовыми брызгами. Волк в один прыжок очутился рядом. Положил лапы на край возвышения, заглядывая ей в лицо.

— Ты знаешь выход из лабиринта? — спросила Рокти.

— Да, — ответил я твёрдо. — Идём. Нам надо спешить.

Домовой и капитан. Они последними ушли из подземелья. Рол ехал, взгромоздившись на спину грифона, свесив короткие ножки меж сложенными крыльями. Вадимир шёл рядом. Копыта единорога цокали где-то впереди, а феникс кружил, освещая путь.

— Я поклялся себе жить вечно, — сказал Рато, глядя в неиссякаемое озеро живой воды. — Я освобождаю себя от этой клятвы.

Крыса высунула из-за пазухи чёрный любопытный нос.

— Мы остаёмся верны себе, — подмигнул ей мальчишка. — Но это не должно мешать нам взрослеть и учиться. — Он встал во весь свой небольшой рост, выпрямился и нетвёрдой с непривычки походкой заковылял по мосту к центру озера, чтобы исчезнуть там без следа.

Content

Наталья Болдырева
Ключ

Часть I. Хранитель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть II. Избранные

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть III. Ключ

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29