Стенькин Василий Степанович

Под чужим небом

Василий Стенькин

Под чужим небом

Повесть

I

В Верхнеудинск Таров приехал накануне бурятского праздника белого медведя. По-бурятски — сагалган, с него по принятому в странах Востока календарю начинается счет году. В тот же день постучал в дом на Мокрослободской улице, недалеко от реки, где жил его дядя со стороны матери Илларион Карпович Бурдуков. Бурдуков принял родича с радостью и недоумением.

— Но, тала[1], отвечай, как на духу — каким ветром занесло к нам? — спрашивал Бурдуков, разливая по рюмкам водку.

Ермак Дионисович сразу приметил форменный мундир с погонами подъесаула на спинке стула и, оставляя вопрос без ответа, спросил:

— Служишь все?

— Время нынче такое: нельзя не служить. Хоть хрен и горький, а есть приходится...

— По нашивкам вроде интендант?

— Не забыл, выходит, казачьи различия? Молодец! Куда же мне, колченогому?

— Постарел, дядюшка, постарел. Только усы еще пышнее стали, — польстил Таров.

— Как не постареть, на шестой десяток давно перевалило... А усам что — у них служба нетрудная... Бери вон рыжики соленые... А ты как?

— Удастся — переживу смуту, не удастся — попрошусь на службу к Григорию Михайловичу Семенову. Когда-то он шибко приглашал меня, — сказал Ермак Дионисович, подлаживаясь под местный говор.

— Молодой, здоровый. Как не служить! Хочешь, замолвлю словечко?

— Замолви, если не трудно. Да, а где же тетя Пана, Дуня?

— В баню пошли да запропастились, леший бы их побрал... Придут, куда им деваться. Пей, закусывай... Гляжу на тебя — ладным парнем стал. Вот мать-то порадовалась бы! Сколько тебе?

— Двадцать четыре.

— Самый первостатейный возраст. Не оженился еще?

— Вроде бы нет, — схитрил Таров.

— Но и ладно. Время сейчас неподходящее для семейных утех...

Со двора послышался скрип снега и радостный визг собаки. Вошли жена и дочь Бурдукова, укутанные шалями — одни глаза светятся. Началось женское дознание, дотошное и любопытное.

— Как жил-то: работал али чо? — спрашивала тетка, опорожняя третий стакан чаю с молоком.

— Учился, когда подрабатывал.

— Ехал-то долго?

— Недели две.

— Хорошо хоть пропустили. Власти-то на всем пути, однако, разные?

— Пробирался: где мольбою, где ужом, где обманом...

— Гляжу на тебя — ну, чисто бурят стал. Видно, ихняя кровь сильней нашей.

— А там меня за японца принимали, — сказал Ермак, рассмеявшись. — Писатель Куприн сочинил повесть: японец живет в Петрограде и выдает себя за русского офицера. Вот и начитались.

— Ой, как интересно! — воскликнула Дуня, первый раз осмелившись взглянуть на своего двоюродного брата.

В конце недели около полудня Илларион Карпович подъехал к своему дому на извозчике.

— Но, тала, оболокайся скорее, сам атаман прикочевал и тебя призывает.

— Ты, что ли, доложил ему обо мне? — спросил Таров. В душе он радовался: не сам напросился на встречу, больше доверия будет.

— Нет. Я рассказал своему начальнику, есаулу Черняеву, а он доложил атаману.

Семенов встретил Ермака Дионисовича любезно, но той простоты, что была в «Метрополе», не чувствовалось. Таров внутренне подтянулся, приготовился к самым неожиданным и каверзным вопросам.

— Садитесь, — пригласил атаман глухим голосом. Ермак Дионисович понял: Семенов устал...

— Спасибо, ваше превосходительство, — поблагодарил Таров, опускаясь в мягкое кожаное кресло. Семенов усмехнулся уголками губ.

— Значит, все-таки приехал? — спросил он.

— Как видите.

— С какими намерениями?

— Да вот, хочу спокойно пожить в родных краях...

— Спокойно пожить? Разве человек может думать о тихой жизни, когда земля горит! Сопки горят! Право на спокойную жизнь надо завоевать... Ты что же, хочешь на чужой шее в рай въехать? — спросил Семенов.

— Я человек не военный, штатский, — уклонился Таров. Он ждал, когда атаман сам обратится к нему с предложением.

— Всех нас матери рожают штатскими, а жизнь все переворачивает. Я тоже мечтал когда-то спокойно жить в своей Дурулгуевской станице, землю пахать да баб щупать, а жизнь распорядилась по-своему: забросила на вершину вулкана. Так-то вот, Ермак... простите, отчество запамятовал.

— Дионисович.

— Так-то вот, Ермак Дионисович, — повторил он. — Жизнь безжалостна, она с нашими желаниями не считается... И правильно делает, что не считается: люди слабы и безвольны... Их надо под зад коленом подталкивать...

Семенов подробно расспросил Тарова о столичных новостях, настроениях населения и дорожных приключениях. Ермак Дионисович отвечал не спеша, обдуманно, стараясь произвести наиболее выгодное впечатление на атамана.

— Ну что, убедил я тебя? Пойдешь ко мне на службу? — спросил Семенов в конце беседы.

— А если не соглашусь, что сделаете со мной?

— Наперед не могу сказать. Понадобишься — насильно мобилизую.

— Тогда я — лучше добровольно. Только мне что-нибудь по канцелярской части бы...

— Не возражаю. Мне как раз нужен толковый референт и переводчик. Ты японский знаешь? — спросил Семенов, обращаясь на «ты», видимо, уже как к своему подчиненному.

— Не хуже русского.

— Вот и отлично. Для начала я присвою тебе чин сотника. Не обидишься?

— Никак нет, ваше превосходительство, — отчеканил Таров. Он вспомнил о беседе в чека с Ксенофонтовым. Они тогда ломали голову над тем, как войти в волчью стаю Семенова... Атаман, конечно, не был простаком. Он, должно быть, принял во внимание все обстоятельства. Во-первых, в петроградском ресторане «Метрополь» Семенов сделал приглашение Тарову. Во-вторых, была крайняя нужда в переводчике: почти ежедневно приходится встречаться с японскими офицерами, их толмачи плохо владеют русским языком. В-третьих, генерал знал как верного офицера дядю Тарова, подъесаула Бурдукова.

— Стало быть, договоримся так, — сказал Семенов. Он вышел из-за стола и, одергивая шитой золотой канителью мундир, остановился возле Тарова. — Я дам распоряжение, чтобы тебя обмундировали, как положено. На следующей неделе выйдешь на службу. А пока получи в канцелярии пропуск.

Прошло недели две. Пора было связаться с Вагжановым. Ермак Дионисович отправился пешком в Березовку. Этот небольшой гарнизонный поселок находится километрах в шести-семи от города. Предварительно он осторожно выяснил, что Петрович работает сторожем магазина в Березовке. Февральская метель колола лицо, встречный ветер мешал идти. Отыскать Петровича удалось легко: в поселке был один магазин потребительского общества «Экономия» Наскоро познакомились, договорились о следующей встрече.

...В назначенный день и час Ермак Дионисович пришел на Сенную улицу и отыскал нужный дом. Это была конспиративная квартира подпольного комитета. Его встретила высокая женщина со светлыми волнистыми волосами, лет сорока. Она была предупреждена о приходе Тарова.

— Раздевайтесь, пожалуйста, — пригласила женщина и, видя смущение молодого человека, добавила: — Меня все называют тетей Варей, зовите и вы так.

Раскрылась голубая двустворчатая дверь. На пороге показался худощавый мужчина с опушенными седеющими усами и удивительно добрым лицом. На нем была вельветовая толстовка и белая рубашка без галстука. Ермак Дионисович не сразу признал в нем неуклюжего в собачьей дохе сторожа магазина.

Прошли в комнату, хорошо обставленную. Петрович отодвинул венские стулья от стола, застланного ковровой скатертью, пригласил сесть.

— Познакомимся ближе? — сказал Петрович, изучающе всматриваясь в собеседника. Тетя Варя, не прощаясь, ушла, закрыв наружную дверь на большой висячий замок. — С кого начнем?

— С гостя, наверное. — Ермак Дионисович засунул руку в карман и машинально коснулся спичечной коробки.

Петрович заметил это движение:

— Курите, не стесняйтесь... В молодости я тоже курил, чахотка отучила. — Он почти беззвучно кашлянул.

— Собственно, жизнь-то моя только начинается, и биография коротка, — начал Таров, закуривая. — Родился в девяносто четвертом году в Иркутской губернии. Отец мой бурят, числился казаком, работал в Инородческой управе. В начале войны его мобилизовали в армию, погиб в зимнюю кампанию шестнадцатого года на персидском фронте; мать русская, из мещан, умерла прошлой осенью от паралича. Я окончил восточный факультет университета, вступил в партию, служил в Петроградской чека и вот направлен сюда...

— Коллеги, выходит?

— Вот как?

— Да, я был председателем Чрезвычайной следственной комиссии в Чите. Недолго правда: белогвардейцы заняли город, пришлось уехать во Владивосток. Потом я перебрался в Бийск, оттуда — в Верхнеудинск. По паспорту я Марихин Александр Петрович, по родителю — Вагжанов. Подпольная партийная кличка — Петрович. Тут меня кооптировали в состав подпольного комитета и выбрали председателем...

Ермак Дионисович слушал и все больше проникался доверием к Петровичу.

— А родом вы откуда?

— Из Твери. Старше вас лет на двадцать. Мальчишкой пошел на ткацкую фабрику Берга. Потом военная служба, подпольная работа. В девятьсот четвертом году царская охранка внедрила агента в наш большевистский кружок. Мы разоблачили его и ликвидировали. Попал в Акатуйскую каторжную тюрьму. Каторжная тюрьма — мерзкая дыра, скажу вам. Заболел чахоткой. Приехала жена с ребенком, тоже заболели Дочка скончалась...

После февральской революции товарищи вызвали меня в Тверь. Стал во главе Совета. Но открылась старая болезнь, и врачи порекомендовали вернуться в Забайкалье. И верно: горное солнце и ядреные сибирские морозы исцелили... Старость, что ли, наступает: разговорился — остановиться не могу, — пошутил Вагжанов, покашливая в сторону. — Ну что же, Ермак Дионисович, устраивайтесь, вживайтесь, соблюдайте осторожность. Противник опытный и хитрый. Первое время будут проверять и следить, поэтому встречи придется отложить... Пока в принципе, какая помощь нам понадобится? Сведения о передвижении карателей, настроениях солдат: всегда нужны бланки документов — пропусков, удостоверений — желательно с подлинными подписями и печатями; выявлять провокаторов, засылаемых в наши ряды. В общем, приглядывайтесь пока, вживайтесь.

Вагжанов повторил этот наказ, провожая Тарова через потайную дверь в сарай. Там отодвигалась доска и открывался лаз в соседний двор, можно было незаметно прошмыгнуть на Троицкую улицу.

Подъесаул Бурдуков, увидев племянника в форме, при погонах сотника, пришел в восторг.

— Но, тала, далеко пойдешь. Мне в твои лета доверяли только навоз из-под коней удалять. А ты, гляди-ко, какой бравый офицер1

В гостеприимной семье дяди Тарову жилось вольготно: всегда был сыт, ухожен и обласкан. Но он понимал, что мелочная опека дядюшки, неукротимое любопытство тетушки и болтливость Дуни затруднят ему работу. Ермак Дионисович снял комнату у одинокой старухи.

На службе он освоился быстро: анализировал поступающую в штаб второго района — так при семеновском режиме называлась Верхнеудинская зона — оперативную документацию: донесения, информационные сообщения, доклады с мест, составлял обзорные справки для начальства о положении на фронтах, настроении населения и солдат, о ходе реквизиции продуктов питания, снабжении боеприпасами.

Первым интересным шагом была служебная поездка в Читу. Таров прибыл туда поздно вечером. В штабе сообщили, что место для него заказано в гостинице «Селект».

Утром его принял Семенов. Атаман объяснил: открывается конференция, будет решаться вопрос о создании панмонгольского государства. В два часа пополудни в большом зале здания штаба собрались малочисленные делегации, по три-четыре человека, от Внешней и Внутренней Монголии, Барги, Забайкалья. Таров был единственным переводчиком, владевшим языками почти всех участников конференции.

Конференция открылась молитвой. Затем короткую вступительную речь сказал хутухта — богдо-гэгэн[2] Внутренней Монголии Нэйсэ. Его называли хубилганом-перерожденцем, говорили, в этом ожиревшем, сонливом человечке будто бы воплотилась душа Будды, он достиг совершенства в вере и милосердии, происходит из рода Чингисхана. Выходило, что именно он должен был главенствовать в делах религиозных и мирских.

В состав «Великой Монголии» должны были войти на правах федерации все территории, представленные на конференции. Этим путем японцы стремились закрепить экономическое и политическое господство «страны восходящего солнца» в Центральной Азии. Конференция избрала «временное правительство» во главе с ламой Нэйсэ. Но известно: марионетки и предатели живут недолго и своей смертью не умирают. Так было и с Нэйсэ-гэгэном. Он пробыл на этом посту чуть больше года. Семенов направил его на Версальскую конференцию, но японцы задержали делегацию во Владивостоке, Нэйеэ-гэгэн был арестован и казнен. В деле создания «Великой Монголии» первую скрипку стала играть Япония. Семенов горячо поддерживал идею образования «Великой Монголии», посулил ей даже шестимиллионный заем. Атаману в торжественной обстановке пожаловали звания советника первого класса и высший княжеский титул «цин-вана».

Майор Судзуки от имени императора и его правительства обещал обеспечить армию нового государства оружием и построить солдатские казармы. Тут же, между прочим, выдвинул условие: Япония должна получить бессрочное право на добычу полезных ископаемых и постройку железных дорог. Конечно, всю эту комедию можно было бы не принимать во внимание. Однако после конференции Семенов приступил к формированию монголо-бурятской дивизии, организовал в Даурии школу прапорщиков. В нее принимались выходцы из знатных родов... Обо всем этом Таров сообщил Александру Петровичу при очередной встрече. Вагжанов очень заинтересовался. Беседа затянулась заполночь. Петрович рассказал о тяжелом положении на фронтах, о большой работе прибайкальских коммунистов по организации партизанского движения; подчеркнул важность той работы, которую выполнял Таров, и повторил задание. Вагжанов собирался в Омск, на вторую Всесибирскую конференцию подпольных организаций РКП (б)...

Следующим событием, которое отметил Таров, было прибытие американских войск — батальона 27 пехотного полка под командованием полковника Морроу. Об этом Ермак Дионисович узнал из разговора Семенова с японским генералом Огатой.

Встреча Семенова и Огаты состоялась в Верхнеудинске. Таров был за переводчика.

— Кто их звал сюда, этих американцев? — возмущался Огата. — Не успели появиться, повели антияпонскую агитацию. Их президент Монро сто лет тому назад говорил: Америка для американцев. Теперь мы скажем им: Азия для азиатов. И пусть убираются ко всем чертям! Мы смотрим на Маньчжурию, Монголию, Сибирь и Дальний Восток, как на святое место наших предков. Да, здесь будут жить и процветать наши потомки, — твердо, с вызывающей решительностью заявил генерал. — Мы создадим на этих территориях независимое государство. Вас, атаман, мы назначим первым генералом-губернатором.

Атаман снова уехал в Читу. За старшего во втором районе оставался полковник Зубковский — садист и пьяница. Он совершенно не терпел бумаг. Подписывать документы — самая тягостная обязанность для него.

Таров знал эту черту в характере полковника и решил использовать ее в своих целях. Несколько дней ждал подходящего случая.

Однажды Зубковский явился на службу хмурым после очередной попойки. Полное, круглое лицо полковника было свекольно-красным, руки дрожали.

Ермак Дионисович с утра зашел к нему с документами. Зубковский молча подписал их.

— Легко тебе живется, сотник, — сказал он с вымученной улыбкой. Эти слова насторожили Тарова. Он не раз слышал от офицеров упреки, дескать, ловко устроился при штабе.

— В каком смысле легко, господин полковник?

— Похмельных мучений не знаешь. Ты совсем не пьешь что ли?

— При случае не отказываюсь... Разрешите идти?

Потом Таров еще несколько раз заходил к Зубковскому, тот сопел и подписывал документы.

Когда Ермак Дионисович вошел в третий раз, полковник тяжело вздохнул и проговорил недовольно:

— Ох, эти бумажки! Век бы их не было. Понимаешь, сотник, мне приятнее человека расстрелять, чем подписывать твои проклятые бумажки.

Под конец рабочего дня терпение Зубковского лопнуло.

— Сотник Таров, ты надоел мне! — вспылил он. — Неужели не можешь в один заход заготовить на неделю этих чертовых бумаг?

— Так точно, могу! — отчеканил Таров. И тут же подсунул стопку чистых бланков. Зубковский, не задумываясь, стал выводить на них замысловатую подпись.

— Сколько же их у тебя? — спросил полковник. Он остановился и сурово взглянул на Тарова. «Однако многовато бланков, не догадался бы», — мелькнула мысль у Ермака Дионисовича.

— На неделю же, ваше благородие.

Зубковский подписал не меньше десятка чистых бланков. Ермак Дионисович зашел в канцелярию и попросил у вахмистра Нетесова печать. Тот оставался за начальника канцелярии. Таров и раньше брал печать, с Нетесовым у них с самого начала знакомства установились приятельские отношения. Вообще вахмистр отличался мягким характером, не проявлял большого усердия к службе.

Ермак Дионисович объяснил, что печать необходима для того, чтобы заверить несколько документов, подписанных полковником Зубковским. Довод был слабоватым: Таров мог зайти с документами и поставить печать в присутствии вахмистра. Нетесов хитренько улыбнулся и протянул печать. Иногда у Тарова появлялась мысль: уж не догадывается ли Нетесов о его намерениях. Печать он, конечно, немедленно возвратил как только заверил бланки.

Вечером Таров встретился с Вагжановым. Петрович обрадовался, увидев бланки с затейливой подписью полковника Зубковского и подлинной печатью.

— Сотни верных людей укроем от семеновских ищеек, — говорил он, положив на бланки широкую ладонь, словно боялся, что они разлетятся. — От смерти спасем... Так пойдет дело, мы и соседей сумеем снабдить документами.

Во время встреч Вагжанова и Тарова тетя Варя по обыкновению уходила из дому, навешивая на дверь амбарный замок. В тот день она не ушла; слышно было, как ходила и шуршала газетой на кухне.

Александр Петрович приоткрыл дверь и попросил чаю. Минут через двадцать тетя Варя внесла начищенный до блеска самовар. Вагжанов завернул ковровую скатерть до половины стола, и тетя Варя поставила самовар на цветастый поднос. Подала хлеб, соленый омуль, галеты, кусковой сахар.

— А теперь, Ермак Дионисович, я должен сообщить тебе не очень приятную весть: настало время проститься нам с тобой, — сказал Петрович, помешивая чай ложечкой. Таров слушал с недоумением. — По заданию партии я еду во Владивосток, дня на два остановлюсь в Чите...

— Как в Чите? Там же логово белогвардейцев, там вас знают, как председателя ЧК!

— Ничего, не впервой... Ты должен продолжать свою работу. Если возникнут срочные вопросы, заходи к тете Варе, она сведет тебя с кем-нибудь из членов подпольного комитета. Не будет неотложных дел, жди: с тобою свяжутся.

— Вид ваш, Александр Петрович, что-то не очень нравится мне.

— Страшно устал — чур, это по секрету, между нами: не терплю плакс и нытиков... Две ночи не спал. Наши доверенные распространили в казармах полторы тысячи листовок. В них рассказывается правда о положении на фронтах, классовом характере белых армий, причинах интервенции, разъясняется политика советской власти и вот, сто двадцать солдат дезертировали с оружием...

— Значит, не зря, не впустую старался сторож Марихин в гарнизонном поселке? — заметил Таров в шутку.

— Выходит, не впустую, — согласился Вагжанов. — И ты молодец, Ермак, верный путь выбрал. Я так считаю: лучше погибнуть, чем плестись по жизни черепашьим шагом. Одержим победу над контрой и интервентами — встретимся, а победа не за горами! Семью-то имеешь? — неожиданно спросил Вагжанов.

— Женат, — сказал Ермак Дионисович, полагая, что этим вопрос будет исчерпан.

— Где жена-то?

— В Петрограде. Зарегистрировались тайком. Уехал тайно, то есть в неизвестном направлении, на неопределенный срок.

Таров вздохнул, припоминая последнюю встречу с Ангелиной.

Это были и встреча, и расставание. Перед отъездом в Верхнеудинск он получил в чека недельный отпуск. На привокзальной площади нанял извозчика и поехал к Ангелине. Она с матерью жила на Мойке, недалеко от Невского проспекта. На звонок долго никто не отвечал: через дверь доносились звуки пианино, и Ермак продолжал настойчиво названивать. Музыка оборвалась, застучали каблуки по коридору.

— Милый, я так соскучилась, — проговорила Ангелина прерывистым голосом. Они обнялись. — Мама уехала в Ораниенбаум погостить у старой приятельницы. Целых три дня мы будем вдвоем с тобою...

О многом они успели переговорить за эти дни, но не было сказано главное: об его отъезде. В конце-концов он все же решился:

— Слушай, Лина, я должен сказать тебе очень важное, — он замолчал, подбирая слова.

— Говори, Ермак. Я ничего не боюсь, кроме нашей разлуки.

— Именно о разлуке я и хочу сообщить.

— Как? — испуганно спросила Ангелина. Ее глаза потемнели, загорелись тревожным блеском.

— Меня посылают на Восточный фронт.

— Тебя? На фронт? Господи! Жить без тебя, одними твоими письмами.

— Наверное, и писем не смогу писать.

— Кто может запретить? Разве так бывает?

— К сожалению, бывает.

— И когда ты вернешься?

— Не знаю. Может быть, через год, если ничего не случится.

Сообщение Тарова ошеломило Ангелину и словно бы сломило какую-то пружину в ее душе. Она тихо плакала, отказалась регистрировать брак.

— Я не хочу связывать тебя. Вернешься — тогда...

— Нет, Лина, я должен всегда сознавать, что меня ждет законная жена. В этом будет смысл моей жизни...

Назавтра они тайком от матери зарегистрировались. Свадьбу скромно отметили в ресторане, в узком кругу друзей.

Вагжанов достал из бумажника фотокарточку и протянул Тарову. На карточке были сняты женщина с прямым пробором гладко зачесанных волос и две девочки с кудряшками и бантиками.

— Дочери. Валюша и Таня, — пояснил Александр Петрович.

II

Весь день дул порывистый ветер. Желто-серые облака пыли и песка кружились над безлюдными городскими улицами. К вечеру ветер утих, и город начал оживать. С колоколен собора, Спасской и Троицкой церквей плыл тягучий звон, сзывая к вечерне.

Перед тем, как пойти на встречу, Таров обычно прогуливался по тихим улочкам, чтобы собраться с мыслями. Кончается третий месяц, как уехал Вагжанов, а с ним никто не связывается... Настроение было подавленное. Ежедневно читал рапорты и донесения семеновских офицеров о зверствах и злодеяниях, но не мог их предотвратить. Сознание бессилия взвинчивало нервы, ему казалось, что на гласной чекистской работе он стал бы решительно сражаться с врагами революции, а здесь разве его роль достойна настоящего бойца?.. Побродив по городу часа два, Таров завернул на свою улицу и тут неожиданно встретился с тетей Варей.

— Здравствуйте, была у вас, узнала что скоро вернетесь. Решила погулять возле вашего дома, — сказала тихой скороговоркой тетя Варя. — Заходите завтра. Вас будет ждать Сергей Юльевич Широких-Полянский.

— Каков он из себя: молодой или пожилой? — спросил Таров нетерпеливо. Перед глазами вдруг возникло улыбающееся лицо Петровича с седыми рыжеватыми усами, и ему захотелось узнать, кто заменит Вагжанова.

— Из молодых да ранний, — сказала тетя Варя, улыбнувшись, и свернула в темный переулок.

Привычные, стершиеся слова... Но, встретившись с Широких-Полянским, он понял, что тетя Варя была права.

Перед ним стоял высокий, стройный юноша — может быть, года на три-четыре моложе Тарова, со светлыми вьющимися волосами и едва пробивающимися усами. На нем была кремовая сатиновая косоворотка, подпоясанная широким ремнем. Поражали его глаза: грустно-задумчивые, внимательные и зоркие.

— Что ж, будем знакомы, Ермак Таров, — сказал Сергей Юльевич молодым баском. — Александр Петрович влюблен в вас...

— Вы виделись с ним? — спросил Таров, продолжая изучающе рассматривать собеседника.

— Виделись... Вообще-то мы с ним давние знакомые: вместе работали в Читинском совете рабочих депутатов. Он был председателем ЧК, а я заведовал организационно-агитационным отделом исполкома. После белогвардейского переворота наши пути разошлись... Садитесь, пожалуйста. О нем вы, наверное, все знаете?

— Да, многое он рассказывал о себе...

— Ну вот. А я тогда по решению партийной организации ушел в Витимскую тайгу. Полгода скрывался в охотничьих заимках. В феврале вышел из леса. Опять арестовали. Тут уж мне был бы конец, если бы не случайность. Генерал Бакшеев написал на моем деле резолюцию: «Подлежит уничтожению». Дело уничтожили, а меня освободили... Видите, иногда и тупоумие бывает полезным! Приехал я в Читу, там и встретился с Петровичем. Он поручил выехать в Верхнеудинск... Александр Петрович высоко ценил ваши услуги...

— Вы меня обижаете, Сергей Юльевич. Какие же услуги? Это наше общее дело...

— Тоже верно. Не обижайтесь: суть не в словах.

— Петрович не собирался возвращаться сюда?

— Пока нет. Сибирский областной комитет РКП (б) командировал его на Дальний Восток... Будем работать с вами. Не возражаете?..

В последних числах июня Тарова вызвал Зубковский. Ермак Дионисович, зная солдафонскую натуру полковника, представился ему по полной форме. Зубковский поднял тяжелые веки и угрюмо посмотрел на Тарова.

— Звонили из Читы, — сообщил он, — тебя атаман требует. Чего это ты так приглянулся его превосходительству?

Ермак Дионисович предпочел отмолчаться.

— Попутно, — продолжал Зубковский, — отвезешь пакет. Туда идет бронепоезд «Мститель», тебя захватит. Я договорился.

— Слушаюсь, господин полковник!

...Тарову уже не раз приходилось встречаться с атаманом, довольно часто навещавшим беспокойный «второй район». Чем ближе узнавал Ермак Дионисович своего покровителя, тем больше убеждался в том, что за маской любезности и развязности, которую Семенов напяливал на себя в Петрограде, скрывается злобной и мстительный человек.

Через Тарова проходили многие приказы и распоряжения Семенова. В них предписывалось «стирать с лица земли» целые села, «уничтожать поголовно» сотни крестьян только за то, что они как-то выразили сочувствие рабоче-крестьянской власти или накормили своего земляка-красного партизана.

Ермака Дионисовича настораживал и приводил в замешательство насмешливый взгляд Семенова. Казалось, атаман знает, кто такой Таров, и только до поры до времени терпит его. Иногда думалось: может быть, сам он не умеет скрыть своей жгучей ненависти к Семенову, и тот догадывается о его подлинных чувствах.

На этот раз Семенов был в добром расположении. Он принял Тарова попросту, пригласил сесть в кожаное кресло.

— Но, студент, однако, придется тебе переезжать в Читу. Ты надобишься мне.

— Всегда готов, ваше превосходительство.

— Одобряю твою готовность, — сказал Семенов и посмотрел на Тарова насмешливым взглядом. Ермак Дионисович спокойно выдержал взгляд атамана. — В одиннадцать часов состоятся переговоры с японцами, прибудет командующий японскими войсками в Сибири генерал Оой. Ты будешь за переводчика...

— Благодарю за доверие, ваше превосходительство.

В секретных переговорах участвовали Семенов, его ближайший помощник Башкеев, Маримото Оой и генерал-майор Огата — командир отряда японских войск в Забайкалье.

Речь шла о создании правительства Российской восточной окраины. Семенов добивался создания военной диктатуры. Разумеется, диктатором он рассчитывал стать сам. Японские политики в то время вели двойную игру: с одной стороны они всячески поощряли властолюбивые устремления атамана; с другой — принимали все меры к тому, чтобы не допустить образование какой бы то ни было твердой власти на Дальнем Востоке. Они полагали, что такая власть сплотила бы силы русской буржуазии и подорвала господство Японии. Они заигрывали и с Семеновым, и с Колчаком, тайно натравливая их друг на друга.

Переговоры закончились поздней ночью. Они привели к выяснению позиций сторон, как было записано в протоколе, и только Семенов был не очень огорчен неуспехом переговоров. Он тогда еще считал свое положение прочным и надеялся, что японцы рано или поздно примут его предложение.

— Никуда не денутся, согласятся: мы хозяева на своей земле! — самоуверенно заявил он, едва захлопнулась дверь за японцами.

Поутру Семенов с группой офицеров собрался ехать на станцию Андриановка. Через адъютанта он передал Тарову, чтобы тот следовал вместе с ними.

Экипаж бронепоезда встретил атамана и его свиту с должным почтением. В офицерском салоне приготовили стол. Семенов изрядно выпил и разговорился.

— Я приказал устроить большевикам баню в Андриановке. Не одно поколение будет помнить меня!

— А много там красных, ваше превосходительство? — спросил капитан Корецкий, служивший офицером особых поручений.

— Много. Полковник Степанов сосчитает. Боюсь вот, опоздали; главного представления уже не увидим. Я обещал приехать еще вчера, да неотложные дела задержали.

На станции Семенов потребовал верховых лошадей. Вскоре атаман и офицеры скакали к Тарской пади, где совершилась страшная трагедия...

В начале июля на станцию Андриановка был доставлен эшелон, состоящий из пятидесяти трех вагонов. В них находилось более полутора тысяч пленных красногвардейцев, партизан, крестьян и женщин с детьми, захваченных карательными экспедициями.

Жители пристанционного поселка слышали вопли и стоны людей, которых не переставали истязать даже перед смертью.

В полдень бородатые казаки выгнали группу пленных из первого вагона, связали попарно проволокой и погнали в сторону пади. Там обреченных на смерть людей заставили копать братскую могилу. Затем поставили на край ямы и скосили из пулеметов. Потом привели новую группу... Так в течение дня были расстреляны все. Страшно подумать, сколько безвинных людей было в тех пятидесяти трех вагонах. Ни плач детей, ни проклятия матерей не могли остановить руку убийц.

К приезду Семенова расправа была завершена. Но жуткие следы ее виднелись повсюду.

Атамана встретил полковник Степанов, долговязый верзила с длинной лошадиной головой.

— Докладываю, ваше превосходительство, согласно вашему приказ у красные бандиты и изменники ликвидированы!

— Благодарю за верную службу!

— Рад стараться, ваше превосходительство!

Вечером в зале ожидания станции были накрыты столы в честь атамана. Полковник Степанов, не омыв от крови руки, приветствовал высокого гостя верноподданической речью.

— На меня можете положиться, ваше превосходительство, — сказал он в заключение. — Злоба к большевикам не иссякнет во мне вовеки. Я не постыжусь признаться: ночь не сплю, коли за минувший день не прикончу хоть одного красного...

Семенов туг же снял с себя и повесил на шею полковника свою именную шашку.

— Вот, господа офицеры, достойный пример верности и доблести, коему вы обязаны подражать сами и воспитывать в таком духе своих подчиненных, — сказал атаман, отвечая на приветствие Степанова. — К нашему великому огорчению, у нас есть случаи, — продолжал Семенов, — когда казаки, срам сказать, попадают под влияние преступной агитации... Всех, кто перешел на сторону красных, я объявляю предателями, изменниками родному казачеству. Объявите мой приказ по казачьему войску и всему населению! Вместо бежавших будут призваны отцы и братья изменников, могущие носить оружие. Из семей возьмем заложников. В случае бегства к красным, будет расстрелян старший член семьи. Все бежавшие будут лишены земельных наделов, вычеркнуты из списков войска и при поимке расстреляны без суда. Мы должны быть беспощадными, господа офицеры! В рядах казачьего войска нет места жалости, гнилой и вонючей сентиментальности!

Эта короткая речь как бы наизнанку вывернула перед Таровым атамана, показала его истинное нутро. В салоне бронепоезда он вспомнил бахвальство Семенова и подумал: «Действительно, поколения людей будут проклинать Семенова за его гнусные злодеяния».

Таров вернулся в Верхнеудинск с тяжелым настроением. Ему стала еще более ненавистной и постылой служба в белогвардейском штабе.

В воскресный день Таров вышел на Большую улицу, поднялся по ней до царских ворот. Была в те времена такая массивная белоснежная арка, увенчанная позолоченным двуглавым орлом — символом могущества российской империи. Она издевательски возвышалась над скособоченными приземистыми домишками, давила все вокруг грубым показным величием. Потолкавшись среди праздно шатающейся публики, повернул назад. Возле здания общественного собрания встретил Таракановского. Поручик был изрядно выпивши и шумно приветствовал Тарова. И тут у Ермака Дионисовича неожиданно возникла мысль: извлечь пользу из доброго расположения Таракановского. Он обнял поручика и наговорил ему кучу любезностей.

В гостиных рядах они завернули в небольшой ресторан, из которого доносилась бурная музыка.

Таракановский обратился к Тарову по имени и потребовал, чтобы тот тоже называл его Семеном.

— Не терплю холодную официальность. Я, Ермак, человек простой, привык... Чего будем заказывать, — спросил он, оборвав фразу.

— Графинчик пшеничной, — сказал Таров, — и соответственно закуску.

Пока официант исполнял заказ, Таров и Таракановский с ироническими улыбками наблюдали за танцующими парами и вяло переговаривались.

— Не жалеешь, что приехал в родные края? — спросил поручик после второй рюмки.

— Нет, не жалею. В Петрограде и Москве нагляделся на большевистские порядки. Сыт ими вот так, — Таров провел ладонью по горлу.

— Просись на живое дело, — посоветовал Таракановский. — Чего в бумагах-то...

Еще выпили. Поручик хмелел все больше, им овладевала страсть бахвальства.

— Недавно я был в Троицкосавске, — рассказывал он. — Мы там ликвидировали большую группу красных... Я одним выстрелом прошивал по пять человек. Скулой неделю не мог шевельнуть: набил винтовочным прикладом. Вот это дело!

— Неужели, пять человек — одним выстрелом?

— Ты что, Ермак, не веришь? Я не трепач. Обо мне не такое еще услышишь. Я люблю, чтобы обо мне говорили. Я хочу сверкать, — пьяно хвастался поручик, — а не тлеть, как сырая головешка.

— Ты, что, вступил в члены «Пушечного клуба», готовишься лететь на луну? — насмешливо спросил Таров, пытаясь замечанием задеть самолюбие поручика и вызвать на большую откровенность. Но Таракановский, видимо, не читал Жюля Верна и не понял юмора.

— Никакого пушечного клуба я не знаю, — пробурчал он сердито. — Есть один планчик. Понимаешь? Партизанским вожакам — чик! — Таракановский сделал жест, означающий снять голову. — Ясно? Ты еще услышишь о поручике Таракановском. Все, больше слова не скажу. Точка!

Поручик сильно ударил кулаком по столу. Рюмка подскочила на столе и со звоном разбилась. Ермак Дионисович понял: ничего больше он уже не добьется от вдребезги пьяного Таракановского и потребовал счет. Когда расплатились, Таров вывел поручика из ресторана.

— Наши дороги расходятся. Мне — туда, к зазнобушке, — пробормотал Таракановский, махнув рукою в ночную темень.

Разговор с поручиком Таракановский насторожил Тарова. «Вон чем хочет прославиться поручик! Убийцы... Тут, однако, не только пьяная болтовня».

В конце недели из Читы приехал Семенов. Таров в присутствии Зубковского доложил атаману обобщенные материалы о положении дел. Главный штаб находился в Чите, но Семенов часто приезжал в Верхнеудинск: здесь были американские и японские войска; здесь, как он чувствовал, назревали события, угрожавшие его власти.

Справка о действиях партизан и все более активном участии в них русских крестьян и бурятской бедноты взбесила Семенова.

— Я этой красной гидре скоро отрублю башку, — процедил он сквозь зубы.

Таров подумал: «Не на этом ли деле собирается прославиться Таракановский?»

Через несколько дней распространился слух: дезертировал штабной взвод солдат во главе с поручиком Таракановским. Случаи дезертирства из белого войска отмечались часто, нередко и офицеры переходили на сторону партизан. И все же дезертирство взвода под командованием Таракановского было происшествием особого рода: в нем был замешан офицер контрразведки.

Таров еле дождался вечера. Долго петлял по городским улицам и, убедившись, что слежки нет, дворами пробрался в знакомый дом. Его встретила тетя Варя. Она сообщила, что Широких-Полянский вчера вернулся из Бичуры и просила зайти завтра.

Сергей Юльевич встретил, как всегда, очень тепло. Таров заметил в голубых глазах веселые и радостные искорки.

— Отличные дела, Ермак Дионисович! Такую силушку народную подняли — никто не устоит: ни атаман, ни япошки... Да, можете поздравить — на съезде меня избрали председателем Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией.

— Поздравляю от души. Везет мне на чекистов, — сказал он, имея в виду, что Вагжанов тоже был председателем ЧК.

— А может, не только в везении дело? — улыбнулся Широких-Полянский. — Может, эта цепочка от товарища Ксенофонтова тянется? А теперь докладывайте, что у вас, — попросил Сергей Юльевич.

— Есть весьма срочное и важное сообщение. — Таров рассказал о подозрительном дезертирстве штабного взвода. Сергей Юльевич долго молчал, шагал по крашеным половицам, на висках выпукло пульсировали вены.

— Поручик Таракановский... Вы хорошо знаете его? — Широких-Полянский подошел вплотную к Тарову.

— Не очень. Но однажды в ресторане он хвастался тем, что участвовал в расстрелах красных в Троицкосавске. Тогда же он советовал мне проситься на «живое дело».

— Да, такой к партизанам не уйдет. Значит, договоримся так: я наведу справку, где находится взвод. Зайдите завтра — все обсудим и решим...

Когда они встретились на следующий вечер, Сергей Юльевич сказал, что взвод перебежчиков содержится в карантине при партизанской части в деревне Вахмистрово. Все они называют себя рядовыми солдатами, поручика Таракановского среди них нет.

— Там он! — решительно возразил Таров. — Спрятался, подлец! Позвольте мне, Сергей Юльевич, поехать туда.

— Этого я не могу позволить. Вашу судьбу определяю не я, а Центр...

— Согласуйте с Центром. Ведь белые скоро побегут за границу.

— Вот это я обещаю.

В отношении Таракановского договорились так: Таров, переодетый в штатский костюм, и Широких-Полянский ночью пойдут в Вахмистрово и заночуют там. Утром взвод выстроят на поверку, и Таров из укрытия осмотрит солдат.

Поздно вечером они переправились по льду через реку и, обойдя стороной главную улицу Заудинской станицы, по которой беспрерывно сновали верховые казаки, вышли на тракт. Около двух часов ночи добрались до Вахмистрово. Возле деревни их окликнул партизанский патруль. Сергей Юльевич ответил условным паролем. Привели к командиру отряда. Командир хорошо знал Широких-Полянского; не раз встречал в штабе партизанского движения. Сергей Юльевич представил Тарова.

В восемь часов утра взвод перебежчиков построили напротив дома, который занимал командир отряда. Таров, отодвинул краешек ситцевой шторки, скользил взглядом по строю. Одиннадцатым стоял поручик Таракановский. На нем была потрепанная солдатская шинель и беличья шапка. Когда командир и Широких-Полянский проходили вдоль строя, он нервно шевелил пальцами...

Поручика пригласили в штаб. Он назвался Щербининым и предъявил солдатский билет.

Сергей Юльевич и командир отряда больше двух часов допрашивали «Щербинина», но он стоял на своем. Тогда, сдав поручика под охрану партизан, стали допрашивать солдат. Один из них, мальчишка лет семнадцати, сказал правду: они перешли к партизанам по заданию контрразведки. Им поручалось пробраться в деревню Колобки, где размещается главный партизанский штаб, выбрав подходящий момент, уничтожить штаб и возвратиться. Руководство операцией возложено на поручика Таракановского. Солдат назвал своих товарищей, которые могут дать откровенные показания. Поручик Таракановский был арестован и осужден партизанским трибуналом к расстрелу.

На последней встрече в конце февраля Широких-Полянский передал распоряжение Центра: Тарову предлагалось уходить вместе с атаманом Семеновым, обуславливались пароль и способ связи. Было определено задание: изучать процессы, которые будут происходить в эмигрантской среде, и деятельность белогвардейцев за рубежом. Не возникало сомнений, что они станут создавать организации, перебрасывать группы шпионов и террористов, готовиться к войне.

— Будьте осторожны, Ермак Дионисович, — предупреждал Широких-Полянский. — У японцев есть мудрая пословица: осторожность — сестра храбрости... Петрович пренебрег этим и погиб...

— Как погиб? — Слова Сергея Юльевича поразили Тарова.

— Погиб наш дорогой Петрович. По приезде в Читу остановился, говорят, в какой-то захудалой гостинице. На беду случайно повстречался с начальником семеновской полиции Околовичем. Тот опознал Петровича и арестовал. Пытали, издевались... Военно-полевой суд приговорил Вагжанова к расстрелу, приговор исполнен, — тихо проговорил Сергеи Юльевич и отвернулся к окну. — Поэтому еще раз напоминаю вам, товарищ Таров, об осторожности, — сказал он, справившись с волнением.

Положение белых войск с каждым днем становилось все более безнадежным. Повседневно создавались партизанские отряды, полки, армии... Семеновцы, каппелевцы, чешские легионеры, японцы откатывались под напором народной ярости.

Белые оставили Верхнеудинск. С последними войсками Таров добрался до Читы, снял комнатку в небольшом двухэтажном доме на малолюдной Ингодинской улице.

В Чите Таров стал чаще встречаться с атаманом. Семенов относился к нему с доверием и, пожалуй, даже покровительством. Ермак Дионисович участвовал во всех встречах с японцами. Отношения атамана с его высокими шефами складывались в тот период весьма драматично.

В первой половине мая атаман вызвал Тарова. Семенов сидел в кресле, положив руки на огромный стол. Против обыкновения, генеральский костюм был сильно помят.

— Поздравляю, капитан Таров, с присвоением очередного воинского звания, — произнес Семенов и через стол вяло пожал руки.

— Благодарю, ваше превосходительство! Вы очень добры ко мне, — льстиво проговорил Таров.

— Верных людей я не забываю... Я жду командующего японскими войсками генерала Маримото Оой, — сказал атаман, переходя к делу, — будешь за переводчика.

— Спасибо за доверие, ваше превосходительство!

Семенов вроде бы не заметил благодарности Тарова. Очевидно, предстоящая встреча с японским генералом тревожила Семенова: ничего хорошего от этого свидания он не ждал. Уже несколько раз японцы, не ставя его в известность, вступали в переговоры с красными, производили невыгодную для него передислокацию своих войск.

...В кабинет быстро вошел Маримото Оой. Ростом на голову ниже атамана, он был плотным, приземистым. Оой высокопарно поприветствовал Семенова и вдруг, точно дома, бесцеремонно снял форменную фуражку и вытер платком лицо, шею, пригладил ладонью коротко подстриженные седеющие волосы.

Атаман в выжидательной позе неловко застыл посередине кабинета.

Генерал Оой равнодушно спросил Семенова о здоровье и, не дослушав объяснений, начал излагать «новую» политику японского правительства на Дальнем Востоке.

— Императорское японское правительство, учитывая складывающиеся в мире условия, решило пересмотреть свою дальневосточную политику, — заученно проговорил Оой. Он уселся в кожаное кресло и жестом указал Семенову на другое. Императорское японское правительство торжественно заявляет, что Япония не имеет никаких территориальных претензий на Дальнем Востоке и выведет свои войска, как только будет исключена возможность угрозы Корее и Маньчжурии и обеспечена безопасность жизни и имущества японских граждан в этом районе...

Таров добросовестно перевел эту длинную фразу. Семенов промолчал, видимо, хотел до конца выслушать генерала.

— Императорское японское правительство, — продолжал Оой, — согласно начать переговоры с правительством Дальневосточной республики относительно установления нейтральной зоны, разграничивающей сферы действия японской армии и народно-революционной армии ДВР...

— Переговоры с большевиками?! — воскликнул Семенов, выслушав перевод.

— Переговоры с правительством, — холодно и учтиво проговорил Оой. — Не скрою от вас, ваше превосходительство, еще один аспект нашей новой политики... — Генерал сделал глубокий вздох и продолжал: — Императорское японское правительство обязало командование японских войск не оказывать поддержку отдельным русским лицам, совершенно пренебрегающим волею русского народа...

Это сообщение передернуло Семенова. Он приподнялся, на лбу выступили росинки пота. Атаман понял: стрела запущена прежде всего в него.

Через несколько дней на станции Гонгота начались переговоры между делегацией Дальневосточной Республики и японским командованием. Атаман был вынужден сделать свои выводы из предупреждения Оой. Он решил «демократизировать» режим. В спешном порядке в Чите было созвано «краевое народное совещание». На нем Семенов выступил с демагогической речью, называл себя подлинным борцом за «народоправство», объявил это совещание «Краевым народным собранием». Но вся эта комедия была бесполезной, как припарка мертвому: Чита уже была почти в полном окружении — сохранялся лишь узкий коридор для бегства белых на Юг, в Маньчжурию.

Когда японцы начали выводить свои войска из Забайкалья, атаман окончательно пал духом. В первых числах июля он поручил Тарову подготовить телеграмму на имя наследника японского престола с просьбой отсрочить отвод войск.

— Но, студент, давай, покажи на что ты способен, — грустно пошутил атаман. — Меду и сиропу не жалей...

Двое суток просидел Ермак Дионисович над текстом.

— Не выйдет из тебя дипломата, — сказал Семенов, прочитав подготовленную телеграмму. — По сути верно, а по форме — не годится: сухо. Надо такие слова найти, чтобы слезу прошибли...

Еще сутки промучился Таров, потом еще вместе с Семеновым корпели.

Телеграмма была напечатана в газете «Вечер» за 16 июля двадцатого года. В ней говорилось:

«Ваше императорское высочество, Вы всегда были стойким защитником идей человечества, достойнейшим из благородных рыцарей, выразителем чистых идеалов японского народа. В настоящее время прекращается помощь японских войск многострадальной русской армии, борющейся за сохранение Читы, как политического центра Дальвостока, ставящего себе задачей мир и спокойное строительство русской жизни на восточной окраине, мною управляемой, в согласии с благородной соседкой своей — Японией.

С уходом японских войск и неминуемым продвижением большевиков, на Востоке развернется ряд гибельных для нас — русских и для Японии последствий. Непосредственная близость большевиков с Китаем, проникновение их в Корею, организация планомерного влияния большевистской агитации и пропаганды на японский народ при сложившейся международной конъюнктуре, которая с гибелью русской власти в Забайкалье станет грозной для интересов той же Японии.

Ввиду всего сказанного, во имя крови, пролитой в Николаевске, и тех бесчисленных жертв, кои обречены на гибель в связи с уходом японских войск из Забайкалья — обращаюсь к Вашему Императорскому Высочеству с последним зовом постоять Вашим ходатайством перед Вашим державным родителем Его Величеством Императором — на приостановление эвакуации войск из Забайкалья, хотя бы на четыре месяца, дабы я мог развить политический и военный успех настоящего момента и спасти как политическое положение на Дальвостоке, так и жизнь тысяч измученных женщин, детей и больных, нашедших в Забайкалье приют в своем бегстве от тех ужасов господства большевиков в Сибири, которые во сто крат превосходят все, что пережили японские мученики в Николаевске. Как глава правительства, в законных правах укрепленный волею народа, меня избравшего, ответственный перед законами божескими и человеческими за судьбу населения мне доверенного, во имя человеколюбия, движимый чувствами веры и надежды на вашу отзывчивость, в полном согласии и народным краевым собранием, по ходатайству многочисленных депутаций от различных классов населения и народностей, населяющих территорию восточной окраины, с чувством глубочайшего уважения прошу вас настоящую телеграмму повергнуть к стопам Его Величества Вашего державного родителя, Императора Великой Японии».

Ответ был убийственным для атамана. Японцы сообщили, что императорское японское правительство со всех сторон обсуждало желание Семенова. Но положение, которое их жмет со многих сторон — дословно так было написано, — не разрешает исполнить просьбу атамана. Императорское японское правительство не считает его достаточно сильным для того, чтобы осуществить великую цель, которая обеспечит японскому народу великую будущность. «Ваше влияние на русский народ, — говорилось в ответной телеграмме, — с каждым днем слабеет, а ненависть, которая поднимается против Вас в народе, не поддерживает японскую политику. Императорское японское правительство, — указывалось далее, — этот вопрос зондировало в союзных правительствах и всюду встретило отрицательное отношение. Если Вы вашу цель в другом направлении повести захотите, то Япония поддержит с большим удовольствием, но согласно тем принципам, которые Вам уже знакомы...»

— Это конец, японцы отдают меня на съедение большевикам, — сказал Семенов, прочитав ответную телеграмму. Он схватился за голову и тяжело опустился в кресло. Таров вышел из кабинета...

Двадцатого октября в туманное утро атаман Семенов, вместе с Таровым и капитаном Корецким Вадимом Николаевичем, служившим в должности офицера особых поручений, прилетели на аэроплане в Даурию. Станция Даурия была сильно укреплена: отрыты окопы, в несколько рядов натянута колючая проволока, установлено более сорока орудий, до сотни пулеметов. Белые войска тогда имели около тридцати тысяч штыков и сабель. В Даурии семеновские генералы рассчитывали дать решающий бой. Белогвардейские газеты — « Казачье эхо», «Забайкальская новь», « Русская армия» и другие кричали о неприступности Даурии и всячески подбадривали семеновцев. Харбинская газета «Русский голос» писала: белой армии в ожидании падения большевизма необходимо продержаться лишь до весны. Офицеры, обманывая солдат, говорили, что на помощь им идет двенадцать эшелонов японцев, которые покончат с красными партизанами.

А в эти самые дни, как Таров узнал уже позднее из газет, японцы поздравляли правительство Дальневосточной Республики с освобождением Читы. Такая обстановка была в то туманное утро, когда самолет Семенова приземлился в Даурии.

...Осенью двадцатого года среди прочих эмигрантов Таров очутился в Маньчжурии.

III

Первые месяцы пребывания на чужбине были в жизни Тарова самыми горькими. Как неприкаянный, кочевал по Маньчжурии вместе с вышвырнутыми за пределы родины белыми войсками, пока не докатился до Харбина.

Там, как определялось заданием, он и обосновался. В те годы молодой Харбин — ему не исполнилось и четверти века — был небольшим заштатным городом. Волна эмигрантов из России вдруг наполнила его улицы шумом, толчеей, праздно шатающимися толпами. Харбин называли Парижем на востоке. При этом имели в виду, конечно, не архитектурное сходство городов, а скопление русских эмигрантов.

Первое время Ермак Дионисович жил в вагоне, загнанном в станционный тупик: найти квартиру в городе, где скопились тысячи беженцев, было безнадежным делом. Чтобы быстрее ознакомиться с Харбином, Таров сначала проехал его на трамвае из конца в конец. На набережной Сунгари он сел в вагон, который пополз, дребезжа и громыхая. Трамвай пересек Пристань — самую оживленную часть города — и по виадуку перебрался в Новый город. Пролязгал по Вокзальному проспекту, мимо центральной площади, где виднелись золотые маковки деревянного собора, воздвигнутого в стиле русских церквей. Потом проехал Модягоу и повернул в обратный путь. Ермак Дионисович сошел возле универсального магазина «Ковров и К°», долго бродил по городу.

На китайской улице, рассвеченной вечерними огнями, важно фланировали русские княгини, графини и прочие некогда знатные дамы, еще спесивые, всеми способами подчеркивавшие свою былую знатность. По одежде, говору, стати, манере поведения можно было безошибочно определить, кто и откуда они: из Петрограда, Москвы, Нижнего Новгорода, Саратова... Следом за ними степенно вышагивали, звеня шпорами и саблями о булыжные мостовые, их мужья: генералы и полковники с золотыми погонами и аксельбантами. Вторым и третьим эшелоном шли офицеры ниже рангом и видные в прошлом дельцы и интеллигенты в цилиндрах, с массивными тросточками. Из настежь распахнутых окон ресторанов, завешенных тяжелыми шторами, доносились звуки рыдающих блюзов и танго, бешеных полек и фокстротов. У эмигрантов еще водились деньги, фамильные и награбленные ценности, и они неистово кутили, прожигая остатки своего состояния. «К черту мечты! К черту мысли! Однова живем!» — орали офицеры, надрызгавшись водки или ханжи.

В редкие трезвые минуты опять хватались за жаркую свою мечту — возвратиться на родину. Для этой цели сохраняли полки, батальоны и роты. На пристанционных казармах красовались зеркальные вывески: «Казачий полк», «Штаб пехотной дивизии», «Артиллерийский дивизион». За высокими дощатыми заборами проводились поверки, маршировали солдатские колонны, подчиняясь зычным голосам унтер-офицеров.

Газеты, выдавая желаемое за действительное, сообщали о восстаниях в «Совдепии», предсказывали дни неизбежного падения большевистской власти; печатали воспоминания «очевидцев» о немыслимых зверствах комиссаров.

Шли дни, недели, месяцы. Предсказания о гибели большевиков не сбывались, а деньги заметно таяли. Эмигранты начали задумываться, как бы пробуждаться от сна. Жить надо. А на какие шиши? У одних военная профессия стала ненужной, другие вовсе ни на что не способны.

Началось расслоение: одни занялись политикой, другие картежной игрой, кто и сводничеством... Чуть ли не каждый дом, где жили эмигранты, становился притоном: либо политиканов, либо воров, либо распутников... На политическом горизонте, как поганки после дождя, появлялись всякого рода союзы и общества: «Союз освобождения и воссоздания России», «Комитет спасения отечества», «Союз монархистов», «Общество ревнителей памяти Николая второго» и т. п.

Таров жил двойной жизнью: внешней, рассчитанной на окружающих, и внутренней — для себя. Шел так называемый процесс «вживания». Нелегкой была эта жизнь: часто не имел и гроша на кусок хлеба. Но страшнее всего одиночество: рядом не было близкого человека, которому можно довериться.

Он посещал полковые и войсковые собрания, выслушивал нахально-дерзкие и откровенно глупые речи ораторов; сам выступал, когда видел выгоду в этом, спорил... Мысленно же постоянно был на родине, все думал: как там теперь? Невыносимо тяжелыми были воспоминания об Ангелине. Он уехал, не сумев убедительно объяснить причину отъезда, а сказать правду не имел права. «Она, наверное, считает, — думал Таров, — что я трусливо бежал от нее».

Чужбина выворачивала людей наизнанку: махровый каратель прикидывался тихой овечкой, богач объявлял себя нищим или действительно разорялся. Люди с болью ломали самих себя, а это оказалось труднее, чем ломать других...

На паперти собора Таров часто встречал рослого пожилого человека. Он наигрывал какие-то тоскливые мелодии. Они, должно быть, выражали душу музыканта, но не соответствовали настроению толпы. Никто не обращал внимания на скрипача, на донышке его засаленной шляпы валялись жалкие монеты. По слухам, музыкант этот был когда-то первой скрипкой в императорском оркестре. Иногда попадались и такие отшельники, которые хотели отгородиться от мира непроницаемой стеной, не хотели видеть того, что творилось на белом свете. Они пытались уйти от самих себя, с болью вспоминали прошлое, проклинали настоящее и страшились будущего.

Тарову, наконец, посчастливилось: он снял комнату в каменном особняке на углу Конной и Китайской — в то время почти все улицы здесь носили русские названия: Харбин основан русскими, строителями Китайско-Восточной железной дороги.

Преодолев мрачное настроение, Таров решил глубже изучить китайский язык. Выявилось: в университете он освоил устаревший, непонятный народу язык вэньянь, на котором раньше печатались почти все книги и газеты. Прогрессивное «Движение 4 мая» девятнадцатого года вызвало переход всей литературы на язык байхуа, близкий общенародному. Его-то и изучал теперь Ермак Дионисович, отключаясь от всего. И когда в душный летний вечер постучали в дверь, не сразу сообразил, что это — к нему.

С ним связались, как только обусловленным способом он дал знать о себе. На следующий день в узком извилистом проезде, выходящем на набережную Сунгари, Таров отыскал дом с палисадником. Небольшая табличка на двери парадного входа извещала: «Доктор М. И. Казаринов. Венерические болезни».

«Ловко придумано, — отметил про себя Ермак Дионисович. — При подходе можно осматриваться по сторонам — не вызовет подозрений; больной должен быть осторожен. Кому охота, чтобы о худой болезни узнали знакомые?» В небольшой комнате, куда вошел Таров, томились в ожидании три немолодых уже человека в потертых мундирах. Ермак Дионисович присел на край скамейки.

В кабинете его встретил невысокий полный мужчина лет сорока, с внешностью сельского фельдшера, в старомодном сюртуке. Видимо, от волнения он без конца поправлял очки, внимательно щурил близорукие глаза.

— Простите, задержал, — мягко извинился Казаринов. — Мы можем встречаться и разговаривать только в моем кабинете, мы должны быть вне подозрений. Вы согласны со мной?

— Конечно, согласен, Михаил Иванович, — сказал Таров, улыбаясь. Он был рад встрече: этот с виду чудаковатый, медлительный человек сразу пришелся ему по душе. Рядом с ним Таров вдруг почувствовал себя уверенно, в безопасности.

Казаринов расспросил Тарова о жизни, службе, настроении, знакомых среди эмигрантов.

— Тоска заела, — пожаловался Ермак Дионисович. — Каждую ночь родные места снятся.

— К чужбине надо привыкать. Такая, брат, служба у нас.

— Привыкну, куда денешься, — согласился Таров.

— С делом не торопитесь, — тихо продолжал Казаринов, протирая очки, — сохраняйте хладнокровие. Скоро столпотворение кончится и начнется сортировка: зерно в одну сторону, полова — в другую. Держитесь ближе к сильным личностям, они будут делать погоду. Нелегко войти в их среду, еще труднее стать в ней своим человеком. Но в этом — ваша ближайшая задача. Что? Вы не согласны?

— Согласен, доктор. Но как это противно, — сказал Таров, рассматривая седую прядь в смоляных волосах врача.

— Очень хорошо понимаю вас. А ведь надо. Так говаривал Феликс Дзержинский, когда мы с ним сидели в десятом павильоне Варшавской цитадели. Ради любви к народу. Эта любовь была для него песней сердца. Надо, а?

Они сидели на кожаном диване в полуоборот друг к другу. Короткие ноги доктора не доставали до пола.

— С атаманом Семеновым не виделись еще? — спросил он.

— Нет.

— Нужно увидеться. Он — та рука, которая введет вас в высшие круги эмиграции.

— Хорошо, Михаил Иванович. Но здесь ли атаман? Ходят слухи, что он был в Японии, потом вроде бы в Америке?

— Недавно приехал. Вы когда и где расстались с Семеновым?

— В декабре двадцатого года в Хайларе. Я приехал туда со штабом. Атаман тоже был в Хайларе, а потом исчез куда-то.

— Я кое-что знаю о нем, — сказал Казаринов, улыбнувшись. Таров принял эту улыбку за легкий упрек в свой адрес, дескать, вы должны рассказывать мне об этом, а не я вам.

— В декабре японцы уговорили Семенова поехать во Владивосток. Очевидно, рассчитывали пристроить атамана при белогвардейском правительстве братьев Меркуловых. Но черная слава Семенова опередила его. В городе начались манифестации против атамана, и консульский корпус потребовал от японцев отказаться от их затеи... Весной двадцать первого года Семенов был в Порт-Артуре, участвовал в переговорах между Японией, Францией и правительством Меркуловых. Речь шла о переброске врангелевских войск на Дальний Восток для борьбы против Народно-революционной армии ДВР. В мае на борту японского крейсера снова был доставлен во Владивосток. Японцы еще раз попытались ввести его в белогвардейское правительство. И снова потерпели неудачу. После этого Семенов переехал в Японию, будто бы просто захотел пожить там. Но в это трудно поверить: слишком много у него дел и хлопот в Маньчжурии. Однако японский народ не потерпел незваного гостя.

Вскоре имя атамана замелькало в шанхайской печати. Семенова обвиняли в предательстве и жестокости. В конце года он получил визу на въезд в США. Прямо оттуда приехал в Харбин. Сейчас нас очень интересует цель поездки атамана в Соединенные Штаты и чего он там добился. Выяснить это поручается вам...

— Да, трудная задача. Очень трудная, — сказал Таров. — Семенов вряд ли будет откровенничать...

— Попытайтесь найти словоохотливого человека среди его помощников...

В воскресные и праздничные дни к собору, укрытому пышными кронами каштанов, со всех улиц и переулков тянулись через площадь русские люди.

Ермак Дионисович отгладил китель, начистил до блеска пуговицы и вышел на Соборную площадь в надежде встретиться со знакомыми офицерами, а может быть, даже с атаманом. Так часто бывало. Накануне, проходя мимо собора, Таров видел объявление: в воскресенье состоится молебен по случаю войскового праздника. По окончании церковной службы — торжественный обед. Первым попался на глаза полковник Зубковский. Он сам остановил Тарова и стал расспрашивать о жизни. Ни прежней надменности, ни былой строгости: на морковно-красном, припухшем лице блуждало подобие улыбки.

— Пока состою в должности человека без определенных занятий, — отшутился Ермак Дионисович, отвечая на вопрос Зубковского.

— Нужно приспосабливаться к какому-нибудь делу... Собственно, я тоже все нащупываю твердую почву под ногами...

— А где сейчас наш атаман? — перебил Таров.

— Атаман прибыл к своему войску. Обещал сегодня быть на молебне.

Вскоре со стороны площади на аллею церковного сада вышел Семенов в сопровождении генерала Бакшеева и трех офицеров. Таров знал лишь одного из них — Вадима Николаевича Корецкого.

Семенов сильно пожал руку Ермака Дионисовича.

— А я потерял тебя, студент. Думал, ты в Совдепию перемахнул.

— Обижаете, Ваше превосходительство, — проговорил Ермак Дионисович, склонив голову перед генералом.

— Шучу, шучу, капитан. Зайди завтра в войсковое управление. Разговор есть, — добавил он уже серьезным тоном и обратился к Бакшееву, — пойдем, Алексей Проклович, не будем огорчать отца Мефодия опозданием.

С проповедью выступал епископ Мефодий. Его роскошная черная борода четко выделялась на фоне солнечно сверкавшей парчовой ризы. Епископ, уповая на милосердие божье, просил всевышнего сохранить духовную силу и даровать победу русскому воинству, помочь изгнать с многострадальной Руси вероотступников, супостатов-большевиков.

Таров и Корецкий стояли в задних рядах, переговаривались шепотом, крестились. Они давно не встречались.

— Знаешь, иногда бывает так мерзко на душе, чувствую себя собакой, — откровенничал Корецкий. Он встал на колени, потому что все клали земные поклоны, и продолжал, — даже лаять хочется, гав-гав-гав...

Ермак Дионисович готов был расхохотаться, уж больно смешным выглядел капитан, гавкающий на четвереньках.

— Это верно, — поддакнул он. — Все мы тут, как собаки на чужом дворе. Сидим, поджавши хвост.

Вызнав, что на торжественном обеде водки не будет, Корецкий пригласил Тарова в ресторан.

— Выпьем, наговоримся и повеселимся всласть.

Они заняли двухместную кабину в ресторане «Помпей». Корецкий рассказывал о своих мытарствах. Оказалось, что он вместе с атаманом ездил в США. «В совершенстве владеет английским языком, поэтому и взял его атаман с собою», — подумал Таров. Он попытался навести разговор на те вопросы, которые интересовали доктора Казаринова.

— Как съездили?

— Скверно.

— Почему?

— Долго рассказывать. Одним словом, скверно.

— Без пользы, что ли?

— Слушай, капитан, ты в Даурии был в последние дни? — спросил Корецкий, не отвечая на вопрос. Видимо, он не хотел продолжать разговор о поездке в США. «Все еще проверяет, — мелькнула догадка у Тарова. — Профессиональная привычка».

— А как же, Вадим Николаевич, помню. Разве такое забудешь: ухнуло — земля задрожала, и вдруг церковь взвилась огнем.

— Да, это было страшное зрелище. В церковь свезли все боеприпасы, и надо же случиться — прямое попадание снаряда. Злые языки острили — божье наказание. А сколько продовольствия в Даурии осталось!

— Об этом я мельком слышал. Много, да?

— Целые составы: мука, сахар... Вот, наверное, обрадовалась красная голытьба. Хоть раз в жизни нажрались вдоволь на дармовщину.

— А почему не вывезли?

— Черт его знает. То ли пути повредили, то ли паровозов не подали, то ли еще что... На два года всем нам хватило бы тут.

— Кто-то же виноват в этом?

— Теперь не найдешь виноватых. Да и кому нужно... Знаешь, Таров, а ведь я в одно время подозревал тебя, — признался Корецкий. — Честно говорю, проверял. Потом убедился, что ошибаюсь... Если бы ты остался там, и сейчас еще сомневался в тебе. Прости меня...

— Все мы подозревали друг друга: очень уж много сволочей было среди нас, — сказал Таров. Признание Корецкого насторожило его: «Не отсюда ли обидная шутка атамана? Как он сказал? «Я думал, ты в Совдепию перемахнул». Может, Корецкий нажужжал ему? Почему он именно сейчас заговорил об этом? Не был ли неосторожным мой расспрос?»

С нетерпением дождавшись утра, Таров поспешил в войсковое управление. Оно занимало длинный двухэтажный барак из красного кирпича, невдалеке от Бензянского вокзала. Когда-то в этом здании размещалась железнодорожная охрана.

Ермак Дионисович был в полной форме, и часовые беспрепятственно пропустили его. Раньше Таров тоже посещал управление. Тогда там было тихо, как на кладбище, сказывалось отсутствие атамана. На этот раз чувствовалось оживление, подтянутость.

— Но, как поживаешь, капитан? — спросил Семенов, когда Таров после долгого ожидания попал к нему в кабинет. Атаман рассеянно взглянул на него красными от бессонницы глазами.

— Плохо живу, ваше превосходительство: деньги кончились, работы нет.

— Ишь ты! А то и не зашел бы!

— Что вы, ваше превосходительство! Куда же мы без вас?

— Но, вот что. Поработай маленько при войсковом управлении, а там видно будет.

Таров согласился. Ему надо было, как подсказал доктор Казаринов, удержаться возле Семенова.

— Работа тут такая, — пояснил генерал. — Мы решили провести регистрацию всех офицеров. Подготовь извещение за моей подписью, обязывающее господ офицеров в десятидневный срок явиться в войсковое управление для прохождения регистрации. Опубликуем в «Думках казачьих» и других наших газетах. Каждый должен заполнить такую вот анкету, — Семенов протянул отпечатанный на ротаторе бланк. Обычная анкета: фамилия, имя и отчество, год и место рождения, последняя должность в армии и воинское звание, на какие средства сушествует и еще дюжина вопросов.

Семенов снова поднял красные, припухшие веки и взглянул на Тарова.

— Твоя обязанность — проследить, чтобы все офицеры прошли регистрацию, создать и вести картотеку, в которой отмечать передвижение и все прочие изменения.

Так началась новая служба Тарова. Михаил Иванович одобрительно улыбнулся, выслушав его сообщение.

— Это замечательно! Это открывает блестящие возможности! — говорил он, шагая из одного угла комнаты в другой. Теперь мы можем собрать нужные сведения о любом человеке. Это великолепно!

Пришлось вести две картотеки: одну для войскового управления, вторую для доктора. Но что бы ни делал Таров в те дни, он всегда помнил о поручении Казаринова — выяснить цель и результаты поездки Семенова в Соединенные Штаты. Говорить об этом с атаманом он, разумеется, не мог. Оставалась единственная возможность: выведать у Корецкого все, что тот знает о поездке.

Однажды Таров и Корецкий гуляли по набережной Сунгари, вели всегдашний разговор: о положении в России, происшествиях в воинских частях — капитан Корецкий по-прежнему служил в качестве офицера особых поручений.

— А знаете, почему могла созреть революция? — спросил Корецкий и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Потому что царь наш батюшка был слишком либеральным, хотел по примеру своей прапрабабушки прослыть гуманистом, вольтерьянцем, благодетелем... Этим воспользовались большевики. Надо было всех, кто сочувствовал социалистам, отправлять в ссылку, на каторгу, а большевиков — на виселицу. Да, да — на виселицу!

Таров оглядел грузную фигуру капитана, затянутую в залоснившийся френч с большими накладными карманами. Лицо Корецкого с выступившей вперед нижней челюстью было бледным. Успокоившись, капитан неожиданно произнес:

— А иногда я думаю, России нужна была революция. Иначе страна задохнулась бы в деспотизме и разврате. Рассудком понимаю это, а принять не могу: боюсь большевиков и всего нового, что там сотворилось...

Последние слова, возможно, были сказаны с целью прощупывания Тарова.

— С такими настроениями — один шаг до полного признания большевиков, — заметил с иронией Ермак Дионисович.

Из раскрытых настежь окон ресторана, завешенных узорным тюлем, доносилась песня. Красивый голос известного в эмигрантских кругах певца выводил чеканно слова:

Молись, кунак, в стране чужой;

Молись, кунак, за край родной;

Молись за тех, кто сердцу мил,

Чтобы господь их сохранил.

Корецкий по-дружески обнял Тарова за плечи

— Тут водку держат, должно быть, специально для заманивания нашего брата русака. Зайдем?

Таров согласился. Они зашли и заказали водку, закуску.

— Глядите, какая выправка, — бросил Корецкий вслед официанту. — Офицер, должно быть. Тепло устроился, подлец!

— Жить-то надо, — сказал в шутку Ермак Дионисович.

— Надо, только по-человечески, а не по-скотски, — возразил капитан. — Забыли, черт побери, что нас произвела на свет великая нация... Все забывается, — вздохнул Корецкий. — Я иногда пытаюсь вспомнить лица школьных друзей — и не могу: забылись. Лицо матери с большим трудом припоминаю.

— Говорят, в Париже функционирует царский двор, — заметил Таров. — Кто-то из великих князей возглавил. Раздают титулы, награды...

— А что же еще остается делать? — истерично рассмеялся Корецкий. — Все это, Таров, глупость, чепуха. России нужен не царь, а кнут... Знаешь, с проволочной кисточкой, какие ловко делали деревенские пастухи. Чтобы одним ударом десять человек опоясывал, до крови... Знаешь, что бы я сделал, если бы меня назначили министром внутренних дел обновленной России? В каждом городе, в каждом селе — да что там, в каждом доме у меня был бы осведомитель. Человек только о чем-то подумал, а я уже знаю. Всякую революционную ересь уничтожал бы в самом зародыше, под корень...

Между тем певец на бис исполнял песню и заканчивал ее:

Пускай теперь мы лишены

Родной земли, родной страны.

Но все пройдет, наступит час,

И солнца луч блеснет для нас.

— Прекрасная песня и поет хорошо, сукин сын, — сказал капитан, поднимая рюмку.

Таров слушал откровения Корецкого и думал: если бы представился случай, этот стал бы вешать, пытать, убивать. А Корецкий, очевидно, продолжая размышлять вслух, сказал:

— Вся эта наша болтовня — пустое занятие, капитан. Нужны действия, а не слова. Годы не остановишь. Минует десяток лет, и наступит старость. На что мы будем годны? С внучатами нянчиться? Впрочем, и внучат не будет — баб-то здесь нет. А наши генералы рассусоливают о справедливости, о долге. Судьба Николашки ничему их не научила...

— Вадим, как ты оцениваешь положение в США? Можно ждать там революции? — спросил Таров, рассчитывая повернуть беседу на интересующую его тему.

— В Америке люди делом заняты, им не до революции, — сказал капитан и, затолкав в рот кусок отбивной, стал старательно разжевывать.

И опять Таров ничего не добился от Корецкого. Зато недели через две он сам зашел к Ермаку Дионисовичу и без всякого повода начал разговор о поездке в США. Верно говорится: человека не узнаешь, пока с ним не похлебаешь щей из семи печей.

— Хочешь расскажу, как съездили в Америку? — спросил Корецкий, придвигая к столу расшатанный стул. — Это интересно.

— Ну, если интересно... — лениво ответил Таров, отставляя ящик с карточками.

— Не поездка, а приключенческий роман!

То, что услышал Таров, действительно было похоже на плохой детектив.

Сначала все шло нормально, их хорошо принимали. Каша заварилась в Нью-Йорке, куда они приехали шестого апреля двадцать второго года. Вместе с атаманом были его супруга, денщик Прокопий и капитан Корецкий. Едва ступили на перрон Пенсильванского вокзала, к ним подошли полицейские и судебный чиновник. Потребовали документы. Семенов назвался: главнокомандующий всеми вооруженными силами российской восточной окраины, атаман казачьих войск, генерал-лейтенант и прочее. Судейский чиновник показал ордер на арест. Атамана посадили в полицейскую машину и увезли в тюрьму. Корецкий и Прокопий сняли номера в гостинице, оставили мадам и поехали искать хозяина. Нашли. Семенов рассказал, что ему предъявили иск в пятьсот тысяч долларов от Юроветской компании внутренней и внешней торговли. Белые войска в девятнадцатом году разграбили на Дальнем Востоке шерстяные вещи и другое имущество, принадлежащее компании. Атаман договорился, чтобы его выпустили под залог. Нужно было до десяти часов вечера выложить двадцать пять тысяч долларов. Семенов дал адреса, где, по его предположениям, могли дать деньги. Корецкий и жена атамана объехали все адреса, но всюду им отказывали из «патриотических соображений». Семенов был взбешен и предложил в качестве временной гарантии «фамильное» ожерелье жены, состоящее из четырехсот тридцати двух жемчужин. Администрация тюрьмы приняла ожерелье и освободила атамана с условием — внести залог до шестнадцати часов следующего дня. Деньги к сроку не внесли, и Семенова снова отвезли в камеру.

Поднялся невероятный шум. Падкие на сенсацию американские газеты бурно смаковали это скандальное дело. Они писали о зверствах белой армии, не упуская случая подчеркнуть, что белогвардейцы действовали в полном согласии с японцами.

Расследование было поручено сенатской комиссии под председательством сенатора Бара. Свидетелями выступали генерал Грэвс, полковник Морроу и другие офицеры, командовавшие американскими войсками на Дальнем Востоке и в Сибири. Газетный шум был наруку тем кругам, которые осуждали интервенцию. Не известно, чем кончилась бы эта история, если бы не вмешались японские покровители Семенова. Атаман связался с генеральным консулом и сообщил ему суть дела. Японцы боялись, что расследование может разоблачить их зверства на русской земле. Очевидно, американцы тоже опасались за свои неблаговидные действия на Дальнем Востоке и не хотели портить из-за этого дела отношения с японцами.

— Словом, — сказал Корецкий, — Верховный суд постановил: освободить атамана, так как совершенные им преступления не подлежат американской юрисдикции. Семенов действовал за пределами США, говорилось в решении суда, и в качестве представителя фактического правительства.

— А зачем все-таки ездил туда Григорий Михайлович? — спросил Таров, выслушав любопытный рассказ Корецкого.

— Зачем? На это нелегко ответить. В своем первом публичном выступлении атаман говорил, что приехал в США, чтобы организовать поддержку русскими эмигрантами в Америке его усилий по «мирному превращению Сибири в автономное государство». Эмигрантов там было около двух миллионов.

«Настало время для действий, — заявил он. — Необходима лишь небольшая помощь, чтобы Сибирь сбросила большевиков». Дня через три говорил уже другое: путешествие, мол, не носит политического характера, приехал в США, чтобы поправить слабое здоровье жены... Газеты делали всякие выводы. Помню, «Чикаго Ньюс» писала, что Семенов надеялся получить американский заем на финансирование новой «революции» в Сибири. «Нью-Йорк таймс» добавляла: атаман на обратном пути заедет в Париж, где примет участие в подготовке похода на Россию, который возглавит великий князь Николай Николаевич... Ну, что скажешь, Ермак? Правда ведь, забавная история?

— Весьма, — согласился Таров. — Поэтому и зол атаман?

— Будешь зол! Слушай, кончай свою канцелярию — горло пересохнет. — Ермак Дионисович отказался от приглашения: на вечер была назначена встреча с доктором Казариновым.

IV

В просторном кабинете Семенова, обставленном разностильной мебелью, собрались генералы Бакшеев, Власьевский, Зубковский — ему генеральское звание было присвоено недавно — и штабные офицеры. Шторы плотно закрыты: дул жаркий гобийский ветер, и из окон тянуло, как из печи. Генералы и офицеры, одетые по форме, в суконные мундиры и френчи, были мокрыми от пота, словно загнанные лошади.

— Господа! Я пригласил вас для того, чтобы посоветоваться, — сказал Семенов. Он оперся руками о край стола и наклонился вперед. — Я ставлю перед вами только один вопрос: как считаете, что нам делать — смириться с нашим положением и до своего смертного часа томиться на чужбине, или действовать и возвратиться в Россию освободителями милой нашим сердцам отчизны?

Слова атамана пробудили надежды на возвращение в родные края, вызвали радостные улыбки на лицах. Офицеры зашевелились, заскрипели стулья и пружины диванов.

— Господа, наши коллеги в Париже организовали Российский общевоинский союз, сокращенно РОВС, главная задача которого — консолидация военных кадров в зарубежье, подготовка к скорым сражениям. Опыты посылки эмиссаров в Россию показали, что внутри страны сохранились здоровые силы, готовые принять участие в свержении большевистской диктатуры. Но русские патриоты нуждаются в руководстве и помощи...

Закончив двухчасовую речь, Семенов тяжело опустился в кресло, достал из кармана платок, стал вытирать лоб и шею.

— Ваше превосходительство, можем ли рассчитывать на помощь западных друзей? — спросил есаул Косых, отличившийся в боях под Оловянной и Даурией, где он командовал полком. Таров хорошо знал этого преданного атаману туповатого службиста.

— Народ наш говорит: на бога надейся, а сам не плошай, — сказал Семенов, уклоняясь от прямого ответа.

Первым выступил Бакшеев. Он, как всегда, во всем горячо поддержал Семенова и внес предложение создать союз казаков.

— Такой союз сплотит всех казаков, которых судьба безжалостно раскидала по белому свету. Казаки должны помнить великую освободительную миссию, возложенную на них богом и отечеством, не забывать казачьи традиции, дарованные им сословные привилегии и свои воинские обязанности. Без этого мы не сможем построить новую Россию!

Семенов рассеянно слушал выступающих. Он хорошо понимал тревогу есаула и других офицеров, сделал все, чтобы добиться такой помощи, но усилия его оказались напрасными. Но как сказать им, что он делал все, умолял американцев и французов о помощи, стращал большевиками и грозился, что вынужден будет обратиться с просьбой к японцам, унижался. И все — зря... Теперь пришло твердое решение: «Да, надо и в самом деле снова просить японцев. Они не раз обещали помощь». Когда он жил в Нагасаки, его неожиданно вызвали в Токио для переговоров с генеральным прокурором Токийского суда. На вокзале Семенова встретил, мило улыбаясь и кланяясь, генерал Яманеи и сразу же отвез на квартиру к барону Танаке. Несмотря на свои шестьдесят лет, барон держался молодцевато. На его генеральском мундире сверкало множество орденов, медалей и знаков отличия. Семенова Танака принял тепло, с японским гостеприимством. Когда уселись за богато сервированный стол, барон заговорил о деле.

Танака сообщил, что ему, как лидеру партии «Сэйюкай», император намерен поручить формирование правительства. Но оппозиционная партия «Минсейто» обвиняет Танаку в том, что он, будучи военным министром, израсходовал не по назначению двадцать миллионов иен, ассигнованных японским императорским правительством на оказание помощи белой армии. Танака обратился к Семенову с просьбой: на допросе у прокурора подтвердить, что деньги израсходованы на нужды русской армии. Барон заверил: когда он станет премьер-министром, будет активно поддерживать вооруженную борьбу белогвардейцев против Советского Союза. Семенов крепко запомнил слова барона: «Мое правительство не пожалеет сил и средств для того, чтобы отторгнуть от Советской России территорию до Байкала, а если удастся — до Урала. Приморье и Северный Сахалин мы присоединим к Японии, а на остальной части создадим буферное государство. Пост премьера обещаю вам, атаман». Обещание барона полностью отвечало честолюбивым планам Семенова. Он готов был всю Россию отдать чужестранцам, остаться на маленьком клочке земли — лишь бы стать главою хоть крохотного «государства», отомстить большевикам, вышвырнувшим его из родного Забайкалья.

Пройдет двадцать лет, и Семенов признается перед советским судом в том, что он возлагал большие надежды на Танаку. Атаман твердо верил в счастливую звезду барона и вроде бы не обманулся в своих ожиданиях: через пять лет Танака стал премьером японского императорского правительства. За два года пребывания у власти он успел разгромить профсоюзные и политические организации рабочего класса, арестовать многие тысячи инакомыслящих; готовился к осуществлению своих захватнических планов, которые раскрыл перед Семеновым на своей токийской квартире. Скорая смерть сорвала зловещие замыслы барона.

— На западных друзей мы не можем уповать, господин есаул, — все же сказал атаман. Он обратился сперва к есаулу Косых, а затем и ко всем собравшимся. — Я полагаю, нам надо руководствоваться таким принципом: «Жить и умереть вместе с Японией».

Его слова были встречены гулом одобрения.

После недолгого обмена мнениями договорились создать «Союз казаков на Дальнем Востоке». Тут же все участники совещания записались в члены Союза, избрали организационный комитет под председательством генерал-лейтенанта Бакшеева.

Ермак Дионисович Таров тоже стал «участником» белогвардейской организации.

Доктор Казаринов одобрил этот шаг. Таров сообщил Михаилу Ивановичу достоверные сведения — что называется из первых рук — о структуре «Союза казаков», его активных деятелях, готовящихся подрывных акциях.

Союз провел учет казаков, проживающих в Китае, Корее, Японии, и под видом благотворительности развернул среди них «просветительскую» работу, говоря иными словами — идеологическую обработку казаков в антисоветском духе. Одновременно формировались казачьи сотни, батареи и полки. Вскоре стали создаваться шпионские и террористические группы для заброски на советскую землю.

Через год на Китайской улице, возле универсального магазина «Мацуура и К°» Ермак Дионисович случайно повстречал есаула Косых. По красивому, смуглому лицу есаула было видно, что он до предела переполнен переживаниями и ему просто необходимо поделиться с кем-нибудь своими тревогами, разрядиться. Они прошли в соборный сад и уселись под каштаном, украшенным свечками-цветами. Косых всегда относился к Тарову уважительно, называл земляком, не очень подчеркивал свой более высокий воинский чин.

Есаул достал пачку японских сигарет, угостил Ермака Дионисовича и, не торопясь, стал закуривать.

— Вы чем-то обеспокоены, Захар Трофимович? Какой червь гложет вашу душу? — спросил Таров в полушутливом тоне.

— Собрался на родину, земляк, — сказал Косых и глубоко вздохнул.

— На родину? Как?

— Вот в этом «как?» вся незадача. Много лет я носил в себе охоту побывать в родных местах. А когда открылась достижимость, тошно стало... Я мечтал прийти открыто в свою станицу, воином-освободителем, а иду тайно, лазутчиком.

— А что, отказаться нельзя?

— Я человек военный, капитан, привык повиноваться. Слово атамана — для меня закон: он выше сидит, ему виднее... Григорий Михайлович сказал, что моя группа — первая серьезная проба, говорит, верю тебе, есаул, как самому себе, потому и посылаю тебя, а не другого человека... Честно признаться, трушу. В сражениях не боялся, там чувствовал себя, как рыба в воде. А тут надо в ящерку али змею оборачиваться, чтобы проползти незамеченным. Этому меня не учили...

— Не понимаю, что может сделать горстка людей? — сказал Таров. Как он и предполагал, такое замечание подтолкнуло Косых раскрыть состав и назначение группы.

— Конечно, двенадцать человек не ахти какая рать, однако и поручение — по силам: выведать настроение казаков, успели или нет большевики обратить их в свою веру. Пошастаем по станицам и поселкам, посмотрим, как живут казаки, послушаем, чего загадывают, на кого надеются. Подфартит — создадим ядро и покатим его против Советов, как снежный ком с горы.

Вдруг есаул вспомнил о чем-то, заторопился:

— Но, пока, земляк. Разговор этот, понятно, между нами.

— Что вы, Захар Трофимович, разве я не понимаю. До меня, наверное, тоже дойдет очередь.

Косых дружески похлопал Тарова по плечу и пошел вниз по Китайской улице в сторону набережной.

Доктор Казаринов, выслушав сообщение Тарова о предполагаемой переброске группы есаула Косых через границу, долго молчал, видимо, ждал, пока утишится волнение.

— Так-так. Значит, переходят от слов к делу, — проговорил он наконец. — Это новая тактика. Знаете, чем я беспокоен, Ермак Дионисович? Вы, конечно, догадываетесь? Может, не согласны?

Таров не отозвался: он уже усвоил манеру разговора доктора.

— Я обеспокоен тем, — продолжал Михаил Иванович, — что у нас нет системы. Не все же окажутся болтунами, как есаул...

— Он не болтун. Доверяет мне, за друга принимает...

— Хорошо, хорошо, — перебил Казаринов. — Ну, а если бы есаул все-таки не проговорился, могли мы узнать об этом факте? Не могли! Я куда клоню? Изучайте порядок оформления документов, отметки в книгах и картотеке, получения денег, продуктов, экипировки — все, что связано с формированием, подготовкой и переброской групп. Вы меня поняли?

— Да.

— Когда изучим все это, не сомневаюсь, будем заблаговременно узнавать о готовящихся бандах...

Совет Казаринова оказался полезным. Ермак Дионисович обнаружил десятки примет и деталей, по которым безошибочно выявлял шпионские и террористические группы, как только они начинали создаваться. Труднее было определить место выброски. Но и здесь ответ был найден: банды перебрасывались, обычно, в районы, хорошо известные ее участникам.

Позднее Таров даже нашел способ устранения наиболее опасных врагов. При благоприятных случаях он рекомендовал этих лиц Семенову или Бакшееву, как стойких и верных офицеров, способных выполнять ответственные задания на советской территории.

Генерал Бакшеев, непосредственно руководивший работой по созданию групп, как правило, прислушивался к подобным советам.

Заранее предупрежденные пограничники задерживали нарушителей. На этом закончилась карьера многих белогвардейских офицеров. Случалось, что сообщения Тарова опаздывали, и врагам удавалось проникнуть в глубь страны. Так произошло с капитаном Корецким.

Зимою возле ломбарда Чурина Ермак Дионисович повстречал Корецкого.

— Ты слышал историю этого купца? — спросил Корецкий, показав взглядом на вывеску ломбарда.

— Нет. А что, интересная?

— Поучительная. Чурин, по слухам, был простым церковным старостой в Саратове. Где-то хапнул фунтов пять бриллиантов и подался в Харбин. А теперь, гляди, весь город, как иконами, увешан вывесками с его фамилией.

— По-моему, банальная история: ни один делец не начинал карьеру честным путем.

— А, бог с ним! Зайдем куда-нибудь, ветер до костей пробирает.

Они зашли в кафе «Марс» и заказали обед.

— Читал? — спросил Корецкий. Он вытянул из бокового кармана и протянул Тарову журнал и небольшого формата газету. Это были журнал «Нация» и газета «Наш путь»— орган «Российского фашистского союза».

— Нет, не читал, — признался Ермак Дионисович. Ни о фашистском союзе, ни о его изданиях он ничего не знал. Таров взял журнал. На обложке рядом с названием — эмблема: двуглавый орел, держащий в когтях нечто паукообразное. Взгляд Тарова невольно остановился на словах, выделенных жирным шрифтом: «Татаро-монгольское иго сыграло положительную роль в истории России». Корецкий с ухмылкой наблюдал за ним.

— Ну как?

— Ничего не понимаю. — Таров указал на статью.

— И не поймешь, пока не усвоишь идеи союза. Это, знаешь ли, русское, национальное... Хочешь, познакомлю с ребятами из фашистского союза?

— Хочу, — ответил Таров, не задумываясь. Он твердо помнил поручение Казаринова: «Выяснить политическую платформу всех эмигрантских организаций». Договорились встретиться здесь же.

В пятницу вместе с Корецким пришел долговязый худощавый парень со светлыми, растрепанными волосами. Он назвался Константином Родзаевским, ответственным секретарем «Российского фашистского союза».

Ермак Дионисович впервые видел Родзаевского, но был наслышан о нем. Года полтора тому назад он перебежал из Советского Союза, человек весьма экспансивный. В Харбине уже успели сочинить анекдоты об обжорстве Родзаевского. Рассказывали, что он на спор в один присест съел пятнадцать бифштексов и таким образом выиграл пари.

Родзаевский, приблизившись к Тарову, взметнул руку и крикнул:

— Слава России!

Ермак Дионисович даже попятился: так неприятны и резки были жест и возглас.

Весь вечер Родзаевский говорил о большевистских ужасах, потом о Муссолини, которого он обожествлял, о назначении и целях союза. Таров с интересом рассматривал его одежду: черная рубашка с косым воротом, на груди значок — череп и скрещенные кости, широкие неглаженные штаны...

— Ну что, капитан, вступаешь в «Российский фашистский союз»? — спросил Корецкий, заговорщицки подмигнув Родзаевскому.

— Да у меня в «Союзе казаков» дел по горло, — сказал Таров.

— Ерунда! В «Союзе казаков» одни слюнтяи. Настала пора действовать...

В понедельник Ермак Дионисович зашел к Бакшееву с докладом. Генерал подписал документы, но не отпускал Тарова, думал о чем-то.

— Скажи, капитан, у тебя мозоли на заду не завелись от долгого сидения? — спросил Бакшеев. Он вышел из-за стола и, грузно ступая, зашагал по натертому паркету.

— Никак нет, ваше превосходительство, не завелись, — отчеканил Таров, пытаясь обратить в шутку замечание генерала, хотя сразу хорошо понял смысл вопроса.

— Не желаешь ли повидать родные края?

— Боюсь, не по силам мне такая миссия. Есть офицеры более достойные.

— Кого ты имеешь в виду?

— Капитана Корецкого, например. Храбрый, решительный, беспощадный...

— Труса празднуешь, капитан?

— Нет, ваше превосходительство. Как бы вам лучше объяснить, Алексей Проклович, — сказал Таров, переходя на неофициальный тон. — От интеллигентской закваски, что ли, не могу избавиться...

— Но, ладно, иди.

Вскоре Корецкого действительно перебросили в Советский Союз с террористическим заданием. Надо полагать, он раньше намечался на эту роль. И подсказка Тарова, может быть, просто ускорила события.

Таров узнал о переброске Корецкого с опозданием, разработанная им система почему-то не сработала. Правда, много лет спустя, находясь в Москве, Ермак Дионисович узнал от чекистов, что его запоздалое сообщение все же пригодилось. Капитан Корецкий не успел совершить преступления: был арестован и осужден.

V

В конце весны двадцать девятого года в Харбин после долгого отсутствия приехал Семенов. Он постоянно жил в Дайрене, где имел дом и участок земли, пожалованные ему, как говорили дотошные люди, японцами. Всеми делами в Харбине в отсутствии атамана вершил генерал Бакшеев, считавшийся правой рукой Семенова. Таров догадывался: не по своей охоте атаман сменил мягкий приморский климат Дайрена на пыльную духоту и обжигающие гобийские ветры Харбина. К этому времени Ермак Дионисович сумел достаточно развить в себе наблюдательность, способность к логическому анализу, что было необходимо в его нынешней службе. По отдельным деталям он с точностью восстанавливал картины тех или иных событий. А тут началось такое, что никакой премудрости вовсе не требовалось — каждый все видел, все понимал.

Спешно формировались линейные роты, роты сводились в батальоны, а батальоны — в полки. Вскоре началась отправка войск. Таров принял на себя дополнительные обязанности по штабу. Это давало возможность получать достоверную информацию. Удалось выяснить: войска следуют к советской границе по трем маршрутам: на Хайлар, на Благовещенск и вдоль реки Сунгари в сторону Хабаровска.

— Война что ли, Михаил Иванович? — спросил Таров, встретившись с Казариновым

— Похоже, Чжан Цзо-лин затевает что-то. Ну, а как говорят: куда конь с копытом — туда и рак с клешней.

Более определенный ответ на этот вопрос Таров неожиданно получил от самого Семенова. Однажды Ермак Дионисович был в приемной атамана, дверь кабинета была приоткрыта. Сначала слышался неразборчивый бас Бакшеева, а затем резкий, похожий на окрик, голос Семенова:

— Для нас это генеральная репетиция, Алексей Проклович. Она покажет, на что способны мы и как сильна хваленая Красная армия... Разведка боем, выражаясь военным языком...

В июле начались повальные аресты советских граждан, работавших на Китайско-Восточной железной дороге. Около двухсот человек были отправлены в тюрьму, остальные выдворены в Советский Союз или уволены без всяких объяснений. Все советские учреждения были закрыты. Возле двухэтажного особняка патрулировали китайские солдаты с винтовками на изготовку.

В начале августа Тарова вызвал Бакшеев. Генерал вышел ему навстречу, крепко пожал руку и долго разглядывал Тарова, будто впервые видел.

— Я пригласил вас, капитан, — степенно загудел генерал, — вот по какому поводу... Дня через два я выезжаю в сторону станции Маньчжурия. Мне нужен расторопный и смекалистый офицер для связи. Вам представляется возможность проявить воинский талант...

Предложение генерала не было неожиданным. Большинство штабных офицеров уже разъехались по частям. И все же Ермак Дионисович растерялся.

— Но... — начал было Таров. Он хотел сказать, что находится в личном распоряжении атамана. Бакшеев будто прочитал его мысли:

— С Григорием Михайловичем я договорился.

— Слушаюсь, ваше превосходительство! — Таров подтянулся, щелкнул каблуками. Бакшеев собирался инспектировать белогвардейские войска, расположенные на линии Хайлар — Маньчжурия. Таров должен был сопровождать генерала.

Доктор Казаринов неодобрительно отнесся к сообщению Тарова.

— Не хватало, чтобы свои всадили тебе пулю в лоб, — ворчал он. — Что? Не согласен?

— Я не буду подставлять лоб, — пошутил Ермак Дионисович.

— Пуля может и в заду дырку пробуравить. Думаешь, слаще? Ладно, — сказал Казаринов, смирившись. — Полагаю, не долго будешь отсутствовать. Красная армия отобьет охоту у Чжан Цзо-лина и его прихвостней меряться с ней силами...

Решительное наступление частей вновь созданной Особой Дальне-Восточной армии застало Бакшеева и Тарова в районе высоты Тавын-Тологой, где китайские и семеновские подразделения занимали неприступную, как им думалось, оборону. Однако ни удобная местность, ни отчаянное сопротивление не спасли белогвардейцев от разгрома.

Наступление советских войск было неудержимым. Сокрушительный удар у Далайнора и Хайлара вызвал огромные потери у китайцев и семеновцев, панику и разложение. Чжан Цзо-лин запросил срочные переговоры. В декабре в Хабаровске был подписан протокол, по которому на КВЖД восстанавливалось положение, существовавшее до начала конфликта.

Таров возвратился в Харбин. Естественным следствием крушения планов и надежд эмигрантов были растерянность и общее уныние. В высших кругах белой эмиграции с новой силой вспыхнули склоки, раздоры, грызня. Семенов все время отсиживался на своей даче в Дайрене, в Харбине почти не показывался.

Таров стал было подумывать о том, что не пора ли попроситься домой. Правда, даже Казаринову он не открывал своих беспокойных дум.

Но развернулись новые события...

По соседству с Таровым жила семья Батуриных: Мария Васильевна — вдова каппелевского офицера, погибшего под Иркутском, ее восемнадцатилетний сын Ростислав и четырнадцатилетняя дочь Нина. Славку привезли в Харбин, когда ему было лет пять-шесть. Он вырос на глазах Тарова. О родине Славка знал по рассказам матери и других эмигрантов. Рассказы эти были не всегда объективными и не очень честными. Что-то подсказывало мальчику, что верить им нельзя. Он тянулся к Тарову, ожидая услышать от него что-то другое. Но Ермак Дионисович не мог открыть всей правды и все же старался зародить и сохранить у Славки добрые чувства к России.

Однажды Таров, мучаясь бессонницей, вышел на крыльцо и закурил. Был тот предрассветный час, когда ночь не ушла, а утро еще не наступило. На ветвях каштанов лежал иней. По Конной улице, воровски озираясь, бежал Ростислав. Увидев Тарова, он оторопело остановился и поздоровался, еле сдерживая одышку. Вид у него был растерянным и напуганным.

За несколько дней до этого Таров видел Ростислава в форме «Российского фашистского союза» — черной косоворотке, с черепом и скрещенными костями на рукаве. Тогда он огорчился и посчитал себя виноватым в том, что не смог уберечь парня от фашистской заразы. И вот сейчас подумал, не выполнял ли Славка поручения союза. Он присел на перила крыльца и окликнул Ростислава.

— Ты откуда? Такой вид, будто убил кого-то. — Таров знал: если человеку высказать тяжелое обвинение, он обязательно станет оправдываться и раскроет правду. Славка молчал.

— Чего молчишь?

— Боюсь... Тут такое дело, Ермак Дионисович.

— Ты что, перестал доверять мне?

— Ладно, расскажу. — Ростислав по-мальчишески тряхнул рыжими кудрями. — Только дайте слово, что сохраните тайну...

— Разумеется, — сказал Таров и подумал: «Еще совсем мальчишка, все игра для него». Но игра оказалась не такой уж безобидной.

— Сегодня поджигали вагоны на Бензянском вокзале.

— Зачем?

— Не знаю.

— А вчера? — наугад спросил Таров.

— Вчера стреляли холостыми патронами по машинам с японскими флажками.

— Почему по японским? По другим тоже стреляли?

— Нет, только по японским, так приказал Константин Владимирович.

— Родзаевский?

— Он и Лев Павлович...

— Какой Лев Павлович?

— Ну, Охотин, помощник Родзаевского... Некоторые кидали гранаты без взрывателей в дома, где живут японцы, а то просто вели пальбу из винтовок в Фуцзядяне[3]...

— А хорошо платят, что ли?

— Платят? Пустяки. По пять даянов за ночь.

— Да, не густо... Нравится тебе у них?

— Приветствие нравится: «Слава России!» Они не только языки чешут, что-то делают.

Уснуть в ту ночь Тарову не удалось. Едва задремав, как был разбужен лязгом гусениц о булыжную мостовую. Ермак Дионисович сунул ноги в расшлепанные тапочки, подошел к окну, раздвинул ситцевые занавески. По улице с грохотом ползли танки и тупорылые грузовики. В машинах сидели японские солдаты, в руках винтовки с примкнутыми плоскими штыками. Над городом кружились самолеты. За ними опускались тысячи листовок, летели, как бабочки, трепеща крыльями. Воззвания появились на заборах, на стенах домов. В них говорилось, что народ Маньчжурии восстал против самозванного правительства Гоминьдана и пожелал создать свое независимое государство Маньчжоу-Го. Японское императорское правительство, руководствуясь чувством гуманности и глубочайшего уважения к народу, решило оказать ему помощь в достижении благородных стремлений.

«Значит, весь этот спектакль со стрельбой, гранатами, поджогами японцы разыграли сами: им нужен был предлог», — думал Таров, сопоставляя рассказ Ростислава и развернувшиеся события.

Позднее он узнал, что провокационные действия были организованы японцами и в Чанчуне, и в Цицикаре, и в других китайских городах.

Всему миру известен «мукденский инцидент». В одну из сентябрьских ночей японцы разрушили железнодорожное полотно и облыжно обвинили в этом китайцев. Так был создан предлог для ввода войск в Северо-Восточный Китай.

В газетах «Харбинские новости», издававшейся японцами для белогвардейцев, в белогвардейских листах появились портреты последнего отпрыска цинской династии Пу И, который был объявлен верховным правителем Маньчжоу-Го. Японские советники осуществляли фактическое руководство страной, вводили и утверждали оккупационный режим...

В судьбе Тарова произошел крутой поворот.

В середине мая его с утра вызвал атаман. Такое случалось редко. Обычно Семенов появлялся в войсковом управлении поздно. Правда, Таров заметил, что после вторжения японских войск в Маньчжурию хлопот у атамана прибавилось.

Семенов что-то писал, низко склонившись над столом. У него была небольшая близорукость, но очками атаман не пользовался.

— А, студент, садись. Сейчас...

По обращению Ермак Дионисович догадался: предстоит важный разговор. Странно, но в таких случаях Семенов почему-то называл его не по фамилии, не по званию, а этим шутливым прозвищем, оставшимся от их петроградской встречи. Семенов сосредоточенно думал, его густые подвижные брови то взлетали, то сдвигались, и тогда на переносице обозначалась глубокая складка.

— Как поживаешь, студент? — спросил Семенов, отрываясь от бумаг.

— Терпимо, ваше превосходительство!

— Сиди, сиди... Есть разговор. — Он откинулся к спинке стула. — Я, однако, повторю слова, сказанные когда-то в «Метрополе». Мне опять понадобился умный бурят...

Семенов задумался на секунду и, задержав взгляд на лице Тарова, добавил:

— На очень ответственное дело... Только ты можешь, другого человека у меня нет... Хочешь побывать в родных местах?

— Я считал себя полезным здесь, ваше превосходительство, при вас... — Такое предложение со стороны атамана Таров ждал, обсуждал различные варианты с Казариновым. Но Центр считал пока нежелательным возвращение Тарова на родину. Там рассчитывали переключить возможности Тарова на выяснение японских планов: давно уже знали, что Япония рассматривает Маньчжурию, как плацдарм для нападения на Советский Союз.

— Не скрою, капитан, я доволен тобою, и мне жалко расставаться. Но интересы дела превыше всего. Сейчас там ты нужнее. Другого человека у меня нет, — повторил Семенов. — Надо помочь нашим людям на родине, напомнить о нас, подтолкнуть... Потом поговорим подробно...

— Позвольте, ваше превосходительство, подумать день-два. — Таров понял, что отказаться он не сможет. Надо прямо доложить об этом Центру. Ермак Дионисович, наверное, и себе не признался бы в том, что в эти минуты на донышке сердца теплилось радостное чувство. Очень хотелось побывать на родной земле.

— Думать не запрещаю, а отказываться не советую. — Семенов встал, всем видом своим показывая, что считает дело решенным. Таров тоже поднялся.

— Сегодня у нас вторник? — спросил атаман. — Так вот, о своем согласии доложишь в четверг. Тогда поговорим и о цели твоей миссии...

Когда Таров вышел из кабинета, Семенов попытался вернуться к незаконченному документу, но не мог. Шпионская миссия Тарова, должно быть, напомнила атаману о том, как унизительна связь его самого с начальником Дайренской ЯВМ[4] капитаном Такэокой. Генерал-лейтенант русской армии, атаман казачьего забайкальского войска и вдруг... Каждый месяц Такэока вручает ему тысячу иен и всякий раз требует расписку в получении этой ничтожной суммы...

И Семенов с горечью вспомнил выступление перед американским судом генерала Грэвса в апреле двадцать второго года. Грэвс говорил, что по его предположению, Семенов, задерживая поезда на станции Маньчжурия, отобрал у пассажиров ценностей не меньше, чем на четырнадцать миллионов рублей. «Если бы сохранились эти миллионы, — думал атаман, — я не позволил бы Такэоке унижать меня грошовыми подачками. Все ушло на содержание войска».

Эти воспоминания покоробили атамана, он чертыхнулся.

Таров попросил доктора срочно информировать Центр о сложившемся положении. В воскресенье Михаил Иванович сообщил: выезд разрешен.

В назначенный день и час Семенов и Таров пришли в японскую военную миссию. Их принял начальник отдела подполковник Тосихидэ. Прижав ладони к коленям, он отвешивал поклоны гостям и преданно улыбался. Когда были закончены взаимные приветствия, расспросы о жизни и самочувствии, уселись на коврики возле низкого столика. Тосихидэ поблагодарил Семенова за помощь и содействие, которое он оказывает японской военной администрации.

— Наша страна приняла на себя почетную и трудную задачу — искоренение коммунизма на азиатском континенте, — говорил подполковник, — все русские патриоты стремятся помогать великой Японии...

Затем Тосихидэ сообщил, что японская военная миссия имеет сведения: в Сибири, Забайкалье и на Дальнем Востоке назревает взрыв против Советской власти. Крестьяне составляют там не меньше восьмидесяти процентов населения. Они не принимают коллективизацию, не хотят расставаться со своим хозяйством... Очень недовольно советами буддийское духовенство. Главная задача в этих условиях — возглавить стихийные выступления, ввести их в нужное русло, оказать помощь в людях, оружии и боеприпасах.

— По вашему сигналу, капитан, — японец повернулся к Тарову, — все это вы получите. Я правильно сказал, генерал? — Тосихидэ довольно прилично владел русским языком.

— Точно так. Наши подразделения будут наготове, — торопливо закивал Семенов.

— Хорошо. Очень хорошо. Мы будем немножко инструктировать вас, капитан. Можно приступать завтра.

Все поднялись, началось прощание, не менее церемонное, чем приветствие.

VI

Тайный переход государственной границы всегда связан с риском, особенно в ночное время: в темноте могут подстрелить и чужие, и свои. Но когда на вражеской стороне тебе помогает кадровый разведчик, а на своей ждут с нетерпением, тогда, конечно, совсем другое дело...

Ночью в сопровождении офицера японской военной миссии поручика Касуги Тарова доставили в пограничный пункт Хэшаньту. Там они переночевали. Утром Касуга показал Тарову маршрут перехода, а вечером свел с переправщиком. Поручик свободно ориентировался на местности. «Видно, не первый раз тут», — подумал Ермак Дионисович.

В Хэшаньту произошла непредвиденная задержка. По прогнозу ожидалась гроза, но предсказание синоптиков, как нередко бывает, не сбылось. Поручик по опыту знал: пересекать границу в ясную июньскую ночь — значит сознательно идти на провал. По зеркальной глади Аргуни не то что лодка с людьми, чирок-клоктун не сможет переплыть незамеченным.

Но бог все-таки смилостивился, не посрамил синоптиков. На третьи сутки разразилась гроза. Тайга, река, сопки — все закипело, забурлило, загрохотало, задрожало. Поручик Касуга потирал от удовольствия руки и без конца повторял: «Холосо! Эта осень холосо!»

Переправщик, хмурый сухощавый китаец, под проливным дождем встал на колени лицом к востоку, сложил ладони у лба и отвесил три поклона. Поручик Касуга иронически улыбнулся, но тоже помолился. Он сильно пожал руку Тарову и на прощание опять сказал по-русски: «Но, давай! Все холосо».

Ермак Дионисович сидел на корме и любовался тем, как легко и красиво орудовал веслами переправщик. Они бесшумно рассекали густую, похожую на деготь воду, и лодчонка, преодолевая сильное течение, стремительно летела к противоположному берегу.

Причалив к каменным глыбам, переправщик кивком дал команду высаживаться. Едва Таров выпрыгнул из лодки, китаец согнулся крючком, и весла опять замелькали...

Советские пограничники, задержавшие Тарова как нарушителя границы, доставили его на заставу. На другой день с ним встретился представитель Центра — Павел Иванович Асоян.

— Вон ты какой, Ермак Таров! — приговаривал Асоян с еле уловимым акцентом. Он был невысок ростом, заглядывал на Тарова снизу вверх, сутулился, и казался от этого еще меньше.

От его товарищеского обращения на «ты», такого естественного, Ермак Дионисович сразу почувствовал себя с Асояном легко и просто.

Они сели на потертый клеенчатый диван со смятыми пружинами. Тарову хотелось немедленно расспросить Павла Ивановича об Ангелине, о Ксенофонтове, узнать правду о жизни на родине: Асояну не терпелось услышать, какое задание получил Таров, какие акции готовит японская разведка. Но они молча рассматривали друг друга или обменивались малозначащими замечаниями и вопросами.

— Значит, благополучно?

— Как же иначе: оттуда проводили, тут встретили.

— Не голоден?

— Нет. Покормили на дорогу, даже стаканчик сакэ налили... Павел Иванович, извини, пожалуйста, хочу спросить, как там моя жена? Не наводили справку? — не удержался Таров.

— Наводил. Живет на старом месте, сейчас вдвоем с матерью. Вроде бы все нормально.

— Спасибо. А как поживает товарищ Ксенофонтов?

— Ксенофонтов? — переспросил Асоян, и на мускулистое лицо его легла тень. — Ивана Ксенофонтовича нет, скончался...

— Давно?

— Лет уже пять, а то и шесть... Разве доктор Казаринов не говорил тебе об этом?

— Я не считал удобным спрашивать...

— Скончался, — повторил Асоян. — Феликс Эдмундович тоже умер. В один год. Месяца на четыре позже...

— О Дзержинском я слышал, белогвардейские газеты здорово орали.

Тарову отвели койку в небольшой, чистой, должно быть, для приезжего начальства приспособленной комнате. Но он долго не мог уснуть. «Почему Асоян сказал, что сейчас Ангелина живет вдвоем с матерью? Выходит, раньше еще кто-то был с ними. И в голосе Павла Ивановича прозвучала недоброжелательность к ней», — размышлял Ермак Дионисович. Но пережитые волнения и бессонные ночи сделали свое дело: Таров заснул.

Назавтра в половине двенадцатого скрипнула дверь — вошел Асоян. Ермак Дионисович открыл глаза и, увидев веселое лицо Павла Ивановича, улыбнулся.

— Ого! — воскликнул Таров, достав из-под подушки часы.

— Как спалось?

— Как дома.

— Это большое дело — сознание, что ты дома, в безопасности, — понимающе заметил Асоян, — сбрасываешь напряжение, расслабляешься...

После обеда Таров и Асоян уединились в кабинете начальника заставы. Ермак Дионисович доложил о том, что японская разведка поручила ему встретиться с агентами Цэвэном, Размахниным и Мыльниковым, рассказал о ее подрывных планах.

— И Семенов, и подполковник Тосихидэ главную ставку делают на ширетуя дацана Цэвэна... — сказал он и, сообразив, что Павел Иванович может не понять этих нерусских слов, пояснил: — Цэвэн — настоятель известного в этих местах буддийского храма. Я полагаю, из-за него на мне выбор остановился. Нужен был человек, знающий бурятский язык, обычаи и нравы буддийского духовенства...

— Что ж, Ермак Дионисович, встречайся с Мыльниковым, Размахниным, Цэвэном, словом, выполняй поручение. Задача такая — выяснить, что они успели натворить и что намечают делать, вызнать сообщников. Но самое важное — удержать их от активных действий и выступлений. Ссылайся на неподготовленность, несоответствие момента, страшную ответственность — и вообще, на что угодно... Задача ясна?

— Ясна, Павел Иванович.

— Я пока побуду в Чите. Запомни адрес, телефон. Как говорится, добро пожаловать в любое время дня и ночи.

В конце недели, под вечер Таров добрался до поселка, где жил бывший хорунжий казачьего войска Иван Мелентьевич Мыльников. Дорога петляла по склону сопки, и поселок просматривался издалека Короткие ряды домов тянулись по обе стороны степной речушки, цепляясь за нее длинными зелеными полотнищами огородов.

Ермак Дионисович умело открыл ворота поскотины, снова закрыл их на замысловатую задвижку и пошел вдоль первого порядка. На улице никого не было. «Наверно, пора ужина», — подумал Таров. Он хотел было постучать в ближайший дом, но из-за плетня вывернулись два мальчика, лет десяти-двенадцати. Они показали дом Мыльникова. Ярко-красная крыша выделялась в заречном порядке. Таров шел, опасливо косясь на огромных кобелей, валявшихся на мягкой мураве и лениво шатавшихся по поселку. Собак он боялся с детства.

Посередине двора на низком чурбане сидел крупный бородатый мужик и отбивал литовку. Ермак Дионисович вспомнил: атаман называл Мыльникова русским богатырем. «Настоящий богатырь», — отметил про себя Таров.

— Мы и есть Иван Мелентьевич Мыльников, — сказал мужик, отвечая на вопрос. — А вы кто и откуда будете?

— Я с той стороны... Привет вам привез от Григория Михайловича.

— Таких приятелев у меня вроде бы не водилось. — Мыльников выпытывающе смотрел на Тарова, он догадывался, откуда пожаловал нежданный гость, но еще надеялся на счастливую ошибку.

— От его превосходительства атамана Семенова, — тихо проговорил Таров и уже шепотом произнес шпионскую кличку Мыльникова, служившую одновременно и паролем.

— Опоздали маненько, ваше благородие... — Мыльников поднялся. Коса подрагивала в его могучей руке.

— Как это понимать?

— Отпала нужда в атаманском попечении. Жизня-то доброй стороной поворачивается... А за привет благодарим сердечно. Пойдем в избу чаевать.

— Может, сразу в Совет отведешь?

— По-хорошему, надо бы туда. Однако зла ты мне не сделал, да и с гэпэушниками объясняться нет большой охоты...

— Ну что же, и за это спасибо, — искренне сказал Таров.

В просторной избе было все по-крестьянски просто: лавки вдоль стен, большой стол в переднем углу, закопченные иконы, деревянная кровать у входа, русская печь. Стены блестели праздничной желтизной, кое-где висели увядшие березовые ветки. Таров знал: перед троицей избы внутри и снаружи скоблят, протирают речным песком, отмывают с мылом, украшают ветками багульника и березы.

— Сначала, пока продразверстка была, конечно, тяжко мужику приходилось, — рассказывал Мыльников за ужином. — Обидно опять же: работаешь до кровяных мозолей — и все отдай под метелку. Пошто в ту пору атаман не пособлял нам? А? Ленин Владимир Ильич упредил вас — отменил разверстку, налог ввел. Ожил крестьянин... Про себя скажу — хозяйство мое в гору пошло. Мужик я работящий, не пьющий. Летом в земле ковыряюсь, зимой срубы ставлю — отсюда и достаток...

— А колхоза не боишься? — спросил Таров. Ему хотелось выяснить, как тверд отказ Мыльникова.

— Чего же его бояться? Колхоз — не волк. Ежели честно сказать, единоличная жизнь мне больше по душе: репу посадил — твоя, цыпленка вырастил — твой. Всему ты хозяин, сам себе голова. А в колхозе и трудяга и лентяй будут из одной миски хлебать. Правильно я говорю? Но ничего, я думаю, жизнь все поставит на свое место, всему научит... Не пропадем. Говорят: одна головня в печи не горит, а две — и в открытом поле не гаснут... Вот и получается, разбежались наши с вами дорожки в разные стороны. Не обессудьте, ваше благородие: что в голове, то и на языке.

— Гляди сам, Иван Мелентьевич. Неволить не станем. Как велит совесть, так и поступай...

Жена Мыльникова постелила гостю на широкой скамье. Она все делала тихо, передвигалась неслышно: ни словом не обмолвилась с Таровым, ни разу будто и не взглянула на него.

Ермак Дионисович привык спать чутко, настороженно. Ночью он проснулся, должно быть, от скрипа половицы. Открыв глаза, увидел огромную тень человека, надвигающуюся прямо на него. Тень скользнула по его ногам. Таров инстинктивно поджал ноги и напружинился. Он приготовился нанести сильный удар ногами, если увидит недоброе. Ермак Дионисович при любых условиях мог защитить себя. Тень несколько минут стояла, как страшный призрак, а затем отступила и растаяла в темноте.

Таров начал было думать, что тень пригрезилась ему. Однако утром хозяин рассеял его сомнения.

Поднялись они до рассвета, позавтракали. Мыльников пошел проводить Тарова. Шли молча: все переговорили накануне. Когда дорога свернула в лес, и стали прощаться, Мыльников вдруг признался:

— Ночью баба совет давала — пореши, мол, непрошеного гостя. А то, говорит, потонет и тебя утянет за собою...

— Струсил, что ли?

— Нет, рука не поднялась: что-то вроде доброе почуял в тебе, человеческое. Вижу, не варначье...

— Спасибо, Иван Мелентьевич, за добрые слова.

— Тогда и я осмелюсь попросить тебя: в случае чего, мы друг друга не знаем, не встречались. Обещаешь?

— Обещаю.

Они крепко пожали руки и, не оглядываясь, разошлись в противоположные стороны.

С Павлом Ивановичем Асояном Таров встретился в небольшом номере гостиницы «Ингода». Асоян сосредоточенно выслушал его доклад. Отказ Мыльникова расценил с чисто профессиональной точки зрения.

— Это же отлично! Мы можем не трогать Мыльникова и таким образом без дополнительных мер убережем твою честь перед атаманом и его шефами, — говорил Асоян. — С другой стороны, — добавил он, — видно, что казаки поверили Советской власти...

— Казачья беднота всегда поддерживала нас, — сказал Таров и улыбнулся: «Где сейчас Антон? Как сложилась его судьба?»

В темных глазах Асояна мелькнуло недоумение.

— Ты чего улыбаешься?

— Вспомнился давнишний спор с университетским товарищем Ковалевым, — пояснил Ермак Дионисович. — Я из казаков и тогда доказывал, что казаки разные...

— Ах вон в чем дело!

— Антон Ковалев рекомендовал меня в ЧК. Сам он работал помощником у товарища Урицкого. Не приходилось встречаться?

— Ковалев? Антон Михайлович? Как же, знаю. Года три назад мы вместе с ним разрабатывали один важный план. Больше не виделись. Подпись на документах встречал. Там же он, в Ленинграде...

Назавтра Таров отправился к Размахнину. На его группу Семенов возлагал большие надежды. До Петровского завода ехал на поезде. В вагоне было людно и душно. Ермак Дионисович прижался лбом к прохладному оконному стеклу, пытался восстановить в памяти разговор с Асояном. «Мы располагаем сведениями, что вокруг Размахнина группируются самораскулачившиеся казаки и последние заядлые единоличники, — предупредил Асоян. — Разберись, как далеко зашло дело. Люди там неодинаковые, приглядись, кто чего стоит... Не забывай главной задачи — удержать от активных действий».

От Петровского завода до станицы Шарагольской, где жил Афанасий Фирсович Размахнин, Таров добрался на попутных подводах. Станица Шарагольская вольно раскинулась на отлогом берегу Чикоя на узкой полосе степи, защищенной Малханским хребтом от северных ветров.

На скамейке возле дома, срубленного из толстенных бревен, сидел дряхлый дед, как выяснилось, отец Размахнина. Поздоровались.

— Отколь пожаловал? По какому делу? — допрашивал дед, приложив ладонь к уху. — Афоня-то? На покосе, должен приехать...

— Сколько же вам годов, дедушка?

— Не знаю, не знаю, сынок. До сотни считал, бросил... Глухой, слепой, ноги будто деревяшки. Худа старость, а все равно охота дольше пожить...

Размахнин приехал поздно. Распряг лошадь, вошел в дом, перекрестился.

— Гляжу, добрый человек сыскался, за стариком приглядел. Издалека будете? — спросил Размахнин, осматривая гостя колючими глазками.

— Капитан Таров. С поручением от атамана, — отрекомендовался Ермак Дионисович, убедившись, что перед ним тот человек, который ему нужен.

— Нонче атаманы вроде бы не в почете, — проговорил Размахнин, не отводя настороженного взгляда.

Ермак Дионисович назвал пароль для связи. Хозяин засуетился: ополоснул руки, стал собирать на стол.

— Выходит, помнит о нас батюшка-атаман, — сказал Размахнин. — Не откажитесь откушать, ваше благородие. Чем богаты...

— Не бедно по нынешним временам.

— Перебиваемся: где правдой, где кривдой... Оттуда-то давно? — как бы невзначай спросил Размахнин, поглаживая мясистый подбородок, обросший клочьями седеющей щетины.

— С неделю, однако.

— Скоро ли дождемся подмоги от его превосходительства?

— Бьется атаман, как рыба об лед. Время трудное, — уклончиво ответил Таров. — Западные страны начали торговать с Советами, выгоду учуяли...

— А японцы как? Нонче они поближе к нам продвинулись.

— Они-то не отказываются. Японский начальник подполковник Тосихидэ прямо сказал мне: Япония приняла на себя почетную задачу — искоренить коммунизм во всей Азии. Заверил: по первому нашему сигналу помогут людьми, оружием, боеприпасами. Его превосходительство тоже готовит силы на этот случай. Как тут дела?

— По душе признаться, нечем похвастаться. Попервости вроде бы многие соглашались, особенно когда в колхозы насильно тащили да скот на обчий двор сгоняли. А как добровольность ввели, засумлевались...

— Но вы-то что-нибудь делали? Или перепугались насмерть? — Таров догадывался, что Размахнин и его сообщники не сидели сложа руки.

— Делали, как не делали. Когда скотинушку на колхозный двор загоняли, мы повели агитацию за то, чтобы распродать животину. Деньги, мол, не портятся и жрать не просят. Ну, чего еще было? Председателя Совета еще ухайдакали, царство ему небесное...

— Одного убрали — другого назначили. Верно? Могли ухватиться за ниточку, а она привела бы к вам...

— Ничо, не дознались. И милиция приезжала, и гэпэу — пронесло.

— Хорошо, что не дознались. В будущем все же не допускайте этого.

— Да ведь когда вода закипит, ее не удержишь.

— Посудину приоткройте, жар поубавьте.

— Что-то морочно говорите, не шибко понимаю...

— Чего же тут понимать? Надо копить силы для большого удара, а вы жалите, как осы: послюнявил укушенное место — и боль прошла. Афанасий Фирсович, в каких частях вы служили у атамана? — спросил Таров, наполняя рюмки пшеничной водкой.

— Должность у меня была суровая. Даже вам боюсь признаться. — Размахнин выпил, похрустел соленым огурцом и продолжал: — В читинской гостинице «Селект», в подвале, с большевиков допросы снимали. Может, слыхали?

Ермак Дионисович знал, что Семеновым было организовано одиннадцать постоянно действующих застенков: в гостинице «Селект», в доме Бадмаева на Уссурийской улице, в доме Барда по Аргунской, в Нерчинске, Даурии и в селах. В них замучены сотни честных людей.

— Как не слышать? Я же всегда при штабе находился. И о «Селекте» слышал, и о тех, которые были на Уссурийской и Аргунской, тоже слышал...

— До сотника дошел я. Башка у меня не дурная, грамоты вот недоставало. Попервости был в линейных частях, а потом его превосходительство генерал Бакшеев определил меня за старшего в «Селект»... Жив он, нет, Алексей Проклыч-то? Ему, должно, под шестьдесят? Тогда уж немолодым был.

— Живой. В двадцать девятом инспектировал войска вдоль российской границы, меня с собою брал.

— Не приведи господь такой службы, какой моя была. Помню, весною девятнадцатого года начальник полиции Околович изловил большого комиссара. Петровичем называли. Что мы над ним ни вытворяли, ничего не сказал. Фамилии своей не открыл. Его превосходительство Григорий Михайлович несколько разов лично пытали. А они умели это самое... Но тот только стонал, ничего не дознались.

У Тарова сжалось сердце, побелели скулы, пальцы до боли сдавили граненый стакан. Он залпом выпил водку.

Размахнин предложил собраться на лесном кордоне: нужно было время, чтобы оповестить сообщников.

— Место надежное? — спросил Таров.

— Чего там... Лесник — свой человек. Офицер. Предан атаману. Увидишь, какой человек!

Двое суток Ермак Дионисович провел в доме Размахнина.

Лесной кордон находился на южном склоне сопки.

Размахнин и Таров ехали на двуколке с тугими рессорами. Приземистая кобылка резво бежала по накатанному песчаному проселку.

Разговор не клеился: каждый был занят своими мыслями. Таров обдумывал предстоящее выступление. Как представитель зарубежных центров, он обязан был призвать участников сборища к активизации деятельности, а как чекист — удержать от решительных действий. Эти две крайности надо было согласовать между собою так, чтобы слушатели поверили и не уловили нелогичности его позиции. Размахнин, возможно, тоже в уме репетировал свою речь.

В просторном доме лесника собралось двадцать четыре человека.

— Афанасий Фирсович, дозорных выставили? — шепотом спросил Таров.

— А как же.

Они сидели на передней лавке. Над столом слабо светилась лампа-«молния» с приспущенным фитилем. Лица собравшихся плохо различались в полумраке, Ермак Дионисович хотел прибавить свет, но Размахнин удержал его руку. «Странно, чего бояться? Все они знают друг друга, ставни плотные. Может быть, меня остерегаются? — думал Таров, стараясь отыскать взглядом лесника.

— Граждане казаки! — обратился Размахнин к собравшимся. — Мы дожили до радостного часу, дождались желанного гостя. Господин капитан прибыли от его превосходительства атамана Семенова. Послухаем дорогого гостя, поделимся с ними нашими заботами и помышлениями... Просветите нас, господин капитан, какие новости за границей? Скоро ли можно ждать атамана с войском?

Ермак Дионисович поднялся, помолчал. Начал с того, что передал низкий поклон от атамана Семенова, генерала Бакшеева, от офицеров и казаков, томящихся на чужбине; рассказал в общих чертах о работе «Союза казаков», о воинских частях, сохранивших верность атаману, традициям казачества.

— Обстановка сейчас для нас не очень благоприятна, — сказал он в заключение, — западные державы от признания Советов переходят к деловым контактам с ними. На словах эти страны выражают сочувствие нам, а на деле ограничиваются пустыми отговорками. Одна надежда наша — Япония. Она создает большую армию в Маньчжурии. Наступит час, и японская армия двинется против большевиков. В нынешних условиях нужно терпеливо работать, копить силы; выступать рекомендуем только по нашему сигналу, ибо разрозненные действия не принесут успеха. Такая вам установка от атамана Семенова. С ним я беседовал перед самым отъездом сюда.

Таров опустился на скамью и стал всматриваться в затененные лица. Он хотел определить, какое впечатление произвело его выступление, в частности, на лесника Епанчина, о котором Размахнин отзывался с таким подобострастием. Посыпались вопросы. Таров отвечал.

— Спасибо вам, господин капитан, за добрые вести, — сказал Размахнин. Фамилию Тарова он не называл: так они условились. — Просим передать его превосходительству: казаки нашей станицы не желают помирать побитыми и посрамленными. Мы, значит, готовы к бою. А то что получается: жизни нам никакой не стало. Чуть хозяйство поднимется — на тебе твердое задание. Не исполнишь — садись в тюрьму, исполнишь — надевай суму. Совсем замордовал и казачишек. Не потерпим колхозное рабство. Может, чего не так сказал. Давайте, сами выкладывайтесь...

Выкладываться никто не хотел. Мужики нещадно курили, опустив головы.

— Дядя Пантелей, скажи пару слов, как по твоему соображению, — обратился Размахнин к бородатому казаку, мявшему в крупных руках кожаный картуз.

— Чего зря трепать языком, — сказал старик, не переставая мять картуз. — Надоело все. Уж какой бы ни есть конец. Тошно от этой жизни и от брехаловки. Вот все мое соображение.

— Дозвольте мне сказать. — В дальнем углу поднялся безусый мужик, по виду лет сорока пяти, со смуглым скуластым лицом.

— Говори, Харлампий.

— Правильно сказал дядя Пантелей: тошно. Пора кончать. Мы раньше-то лезли в драку, будто караси в вершу, о Советской власти чего знали? А ничего, только с чужих слов. А теперь всю ее своими глазами увидали... Мы, выходит, от прошлой беды еще не очухались, от той крови похмелье не прошло, а вы, гляжу, новую войну завариваете...

— Не новую. Для первой победу желаем, — зло бросил Размахнин.

— И так хуже зверья живем, да еще волчью страсть в себе раздуваем. Понятно? Вот я и соображаю: может, колхозная жизнь заглушит жадность и зависть нашу — людьми станем. Словом, я решаю вступать в колхоз. Вот какой у меня сказ.

— Чего тебе не вступать, ямануху отдать в колхоз не жалко, — опять не удержался Размахнин. — К таким, как ты, голодранцам, колхоз ласковый: накормит досыта...

Замечание Размахнина плеснулось как масло в огонь. Харлампий выждал минуту-другую, пока смолкли казаки, и продолжал:

— Одного не пойму: на кого надеемся? В двадцатом у атамана, говорят, больше тыщи сабель и штыков было, а ведь не удержался...

— Иностранные державы помогут, — холодно заметил Таров, подзадоривая Харлампия.

— Они, господин капитан, и тогда помогали, а проку мало вышло. Вот вы объясняли, что Япония поможет. Что же это япошки-то такими добрыми стали? Я слыхал, они на нашу землю зарятся, мечтают оттяпать до самого Байкала. Японцы научат свободу любить, это уж точно... Меня Советская власть человеком сделала. Ежели бы не она, ты, Афанасий Фирсович, не так бы со мною разговаривал...

— Ты, гляжу, вовсе обольшевичился, — закричал Размахнин. — По-ихнему заталдычил...

— На энтот счет ты мне не указчик. Без тебя начальства — невпроворот. А засим прощевайте...

Харлампий вышел, хлопнув дверью. От сильного удара дверь приоткрылась, но этого никто не заметил.

— Не заложил бы наши души, — сказал дед Пантелей, ни к кому не обращаясь.

— Не должен, — категорически заявил Размахнин.

— На этот счет не страшитесь, казаки, потому как сам в дерьме по уши, — сказал Харлампий, просунув голову в приоткрытую дверь. Вскоре звякнула щеколда калитки.

— Может, убрать? — бросил кто-то. — Неровен час продаст, все пропадем...

— Как вы считаете, Афанасий Фирсович? — спросил Таров. Он хотел, чтобы Размахнин сам отклонил это предложение.

— Не должон: лихо бился с красными, побоится старое ворошить.

Слово попросил Епанчин. Он прошел вперед. Дед Пантелей услужливо отодвинулся, освобождая место возле стола. Таров невольно залюбовался стройной фигурой Епанчина. Даже грубый, измятый костюм не мог скрыть выправку военного человека. Примечательны были также открытые большие глаза и золотистая курчавая борода, красиво обрамлявшая загорелое лицо лесника.

— Слушаю я, казаки, и дивлюсь, — начал Епанчин в манере школьного учителя. — Прошло всего двенадцать лет, а мы начали забывать о казачьем сословии и, кажется, готовы по своей охоте отречься от него. Между тем во все времена казаки были вольными, свободолюбивыми людьми. Они не терпели угнетения и унижения. Достаточно назвать славные имена таких казаков, как Разин, Пугачев, Булавин...

Потом Епанчин зачем-то стал пространно говорить о роли казаков в освоении Сибири и Дальнего Востока. Называл Ермака, Дежнева, Хабарова, Пояркова. Таров слушал с интересом.

Вскоре Ермак Дионисович понял, однако, что Епанчин жонглирует именами и событиями из истории казачества так, как ему выгодно. Он ни словом, например, не обмолвился об участии казаков в революции и в гражданской войне на стороне красных.

— Неужели мы не в состоянии понять: большевики лишили казаков всех привилегий, осквернили храмы. Теперь вон иконы в домах и те стали помехой: детишек на них науськивают. Кое-кого все же привлекает колхозная жизнь. Бывает и так, но не надолго это. Говорят, сколько волка ни корми, он все в лес глядит. Крестьянин без личной собственности не может. Только петух от себя гребет, а у мужика пальцы к себе гнутся. Попомните мои слова: колхозы скоро развалятся и начнется потасовка за каждую животину, которую не успеют сожрать или угробить. Счастье — это как хлеба краюха. На всех его не хватит, растащут те, кто посмекалистей и попроворней. Остальным достанутся объедки да корки.

Тут говорили, дескать, в двадцатом атаман не справился с красными. Кто виноват? Мы сами: разбежались, как тараканы. Верно сказал господин капитан: надо собирать силы, и не только в поселках и станицах, но и в бурятских улусах...

— На бурятов надежа плохая, — сказал дед Пантелей.

— Пошто плохая, — вмешался Размахнин. — Вот их благородие, видать, из инородцев, а служат нашему делу.

— Тоже мне, сравнил оглоблю с коромыслом, — не унимался старик.

— Тише, казаки! Нам бы только начать, а там оно само пойдет от станицы к станице, как пал по тайге...

— Терпение и еще раз терпение. Время пока не приспело, — сказал Таров, не повышая голоса. Это замечание было поддержано одобрительным гулом собравшихся, и Епанчин, махнув рукой, возвратился на свое место.

Таров прожил в станице две недели, встречался и откровенно со многими беседовал, у него сложилось определенное мнение о каждом человеке. Почти все они вовлечены в повстанческую организацию в первые годы Советской власти, многие хотели бы тихо выпутаться из нее. Однако открыто высказать это желание боялись. Враждебно были настроены Епанчин, Размахнин и еще пять-шесть человек. Епанчин относился к Тарову с плохо скрытым недоверием, на его вопросы отговаривался короткими фразами.

— Вы в каких частях служили, Иван Иванович? — спросил Таров.

— В разных.

— А родом откуда?

— Сибиряк.

Все же Ермаку Дионисовичу удалось кое-что установить: Епанчин остался здесь по заданию Семенова. В годы гражданской войны командовал карательным отрядом и загубил сотни безвинных крестьян, уничтожал целые семьи, поселки и деревни.

В памяти Тарова отпечатался приказ, возмутивший его летом девятнадцатого года. «Если среди жителей найдутся люди, которым нужны красные шайки, — издевательски объявлялось в приказе, — пусть такие переходят в лагерь бандитов с большой дороги. Но считаю нужным предупредить, что пощады им не будет. Потомство этих «героев» будет уничтожено, имущество реквизировано, а селения сожжены, дабы не оставалось камня на камне». И вдруг Ермак Дионисович отчетливо вспомнил: под приказом, выделявшимся особой жестокостью среди других не менее бесчеловечных, стояла каллиграфически выведенная подпись командира карательного отряда Епанчина.

Еще издали Ермак Дионисович заметил скопление подвод и людей возле дацана — буддийского монастыря. В детстве он вместе с отцом раза два-три был здесь. Тогда у монастыря чинно восседали ламы и хувараки-послушники в желтых халатах и остроконечных шапках с красными кисточками. Нынче тут творилось что-то непонятное. Таров пробрался к дацану и долго стоял, любуясь золочеными шпилями, узорными воротами и расписным карнизом под изогнутой крышей. Отец рассказывал: сажа, охра, цветные порошки, доставленные из Китая и Тибета, размешивались на мозге ягнят и яичном желтке. От этого краски долгие годы горели лунным светом, точно свежие.

Вокруг дацана гнездились небольшие дома. Ни улиц, ни дворов, ни палисадников, ни крылец — лишь только отполированные до блеска бревна коновязей выстроились перед окнами. Меж домов полыхали костры: варилось мясо, кипятился чай.

Вблизи костров толпились нищие, жадно вдыхали мясной запах, истекали слюной. Молодые хувараки и деревенские парни потешались над ними. Чуть поодаль лежали, положив голову на вытянутые лапы, здоровенные псы. Нищие и собаки терпеливо ждали подачек.

Ермак Дионисович вошел в храм. Верующих было немного, они сидели меж необхватных колонн, молились. Таров тоже сел и стал разглядывать отделку и украшение дацана. Позолоченные боги были строги и высокомерны. Внимание привлекла большая роспись. Он знал, это Сансара. На картине изображена вселенная, какой ее представляют буддисты. Выразительно показаны рай и ад. Молитвенные барабаны, точно тяжелые жернова, медленно вращались, поскрипывали. Откуда-то из глубины доносились приглушенные звуки скорбной музыки.

Убедившись, что ширетуя Цэвэна в дацане нет, Таров вышел. Пожилая женщина, тащившая в храм плачущего мальчика, показала дом, где живет настоятель.

Цэвэн сидел на шелковых тюфяках, перед ним стояло деревянное корытце с кусками вареной баранины. За его спиной склонились два ламы почтенного возраста. Ширетуй кинул сердитый взгляд на Тарова и тут же, должно быть, догадался: перед ним не простой верующий. Цэвэн отослал прислужников.

— Вы, очевидно, по важному делу ко мне? — спросил он, вытирая жирные руки о полу желтого халата. — Иначе не осмелились бы войти в такой час...

— Да, ламбгай[5]. Я приехал издалека, с важным поручением к вам...

По круглому, словно полная луна, лицу ширетуя потекли струйки пота. Он заерзал и, скрестив руки, стал нервно царапать под мышками. Ермак Дионисович назвал пароль и передал Цэвэну личное письмо от атамана Семенова.

Об этой проповеди Таров вспомнил ночью, когда они остались вдвоем, и настоятель раскрыл свои истинные взгляды.

— Большевики осквернили божьи храмы, — зло говорил Цэвэн. — На немерянном пространстве от Байкала до Читы, где живет больше двухсот тысяч верующих, дацанов осталось раз-два — и обчелся. Однако и эти скоро закроют. Неужели мы будем жить, пока нас вышвырнут, как гулгэнов-щенят? Нужно поднять народ на защиту святой веры, надо так всех взбудоражить, чтобы земля горела черным пламенем под ногами у безбожников...

— Позвольте, ламбгай, как же это согласуется с вашей проповедью о непротивлении злу? — спросил Таров, улыбаясь. Он рассчитывал обернуть вопрос в шутку, если ширетуй обидится.

Цэвэн взглянул заплывшими глазами, налил себе полный стакан араки, выпил залпом и с жадностью стал жевать жирную баранину.

Ермак Дионисович наблюдал искоса и думал: «Однако целого барана может сожрать этот толстый, разжиревший человек».

Между тем Цэвэн продолжал жевать баранину и, казалось, не собирался отвечать на его вопрос.

— Никакого разногласия нет, — сказал ширетуй, отбросив обглоданную баранью лопатку. — Когда здесь были японцы, офицер давал мне почитать книжку большого буддийского ученого по имени Сойен Шакю. Он был когда-то главой над восемьюстами дацанами. Хотя Будда и запретил убийство, — писал Шакю, — но он говорил, что не будет спокоен до тех пор, пока все люди не соединятся в бесконечно любящем сердце. А потому, чтобы навести в мире порядок и покой, нужно воевать, убивать отступников... Но, дорогой племянничек, однако пора спать, — сказал Цэвэн, сладко позевывая.

К утру площадь перед дацаном опустела. Лишь около некоторых домов виднелись одинокие повозки — остались родственники некоторых лам и послушников.

Таров и настоятель, позавтракав, ушли в степь. День был теплый, солнечный. Высоко в небе парили коршуны, все было наполнено миром, радостью жизни.

Цэвэн тяжело дышал, часто вытирал лоб и шею платком. Его настроение противоречило окружающему покою.

— Капитан, доложите его превосходительству, дорогому атаману, что настал момент для решительных действий. Время, как прожорливый червь, точит дерево, на котором мы сидим. Верующие все реже заглядывают в храмы, перестали думать о спасении души, не боятся божьего наказания... Пройдет пять-шесть лет, и мы останемся в одиночестве...

— Мне велено удержать вас, ламбгай, от безрассудных действий. Скоро выступят японские войска, тогда и мы ударим изнутри. Одним нам не устоять против Красной Армии...

— Народ поддержит. Один баран, один жеребец могут повести всю отару, весь табун. — Настоятель остановился и стал вытирать пот. — Атаман пишет, на вас возложено руководство...

— Да, ламбгай. Найдутся ли подходящие помощники?

— Найдутся. Среди послушников укрыто десятка полтора тапхаевских[6] офицеров и унтер-офицеров. Маловато, конечно. Однако мал соболь, да стоит дороже самого большого верблюда. Так люди говорят. Подымем триста лам и хувараков...

— Имеете ли связь с соседними дацанами?

— В каждом улусе собаки лают по-разному, — сказал настоятель, уклоняясь от ответа. Немного помолчав, добавил: — Некоторые дрожат, как перепуганные зайцы, некоторые ищут мира с властями.

— Как с оружием, ламбгай?

— Хорошо. Оружия достаточно, упрятано надежно.

— Надо проверить, ржавчина не жрет ли.

— Вроде бы нет.

Ночью Цэвэн тайно провел Тарова в подвалы дацана, где хранилось оружие. По прикидке Ермака Дионисовича, там находилось десятка два пулеметов, около пятисот винтовок и карабинов, пять ящиков с «лимонками», достаточное количество патронов. Оружие было в отличном состоянии: уложено опытными специалистами. «Вот почему так спешит ширетуй. Боится — закроют дацан, обнаружат склад», — думал Таров.

— Кто знает об этом складе? — спросил он, когда закончили осмотр,

— Один я. Знали еще есаул Косых да несколько солдат. Они укочевали в Маньчжурию. Я объявил всем: заходить сюда — большой грех... Ключ у меня.

— Не дознаются?

— У грозовой тучи нет дождя, в голове ламы нет ума, — сказал Цэвэн и захихикал, довольный тем, что так ловко высмеял служителей дацана. Ширетуй, очевидно, любил только себя, а остальных лам считал за дураков.

В течение недели Таров вместе с настоятелем переговорил со всеми офицерами и унтер-офицерами, их оказалось одиннадцать человек. Жизнь на нелегальном положении и в постоянном страхе озлобила людей. Они были готовы на все, лишь бы скорее кончились томящие душу страх и неопределенность.

В обратный путь Таров ехал со стариком, дацанским конюхом Бадмой. Вороной жеребец, на котором обычно выезжал только настоятель, бежал крупной рысью и, задрав красивую голову, призывно ржал.

— Как живете, дедушка? — спросил Ермак Дионисович, когда они отъехали километра три от дацана.

— Всяко разно живу: бывает хорошо, бывает плохо, — отвечал старик.

— Рядом с богом всегда хорошо должны жить, — подзадорил Таров. Ему хотелось узнать, как относится Бадма к ширетую и делам в храме.

— Бог рядом, а правда далеко, — сказал старик, мельком взглянув на Тарова добрыми глазами.

— Как понимать это?

— Старики так говорят: на дне колодца нет воды, в словах ламы нет правды. Не слышал?

— Слышал. Ширетуй-то вроде ничего?

— Пока спит, ничего бывает, — рассмеялся старик. — Слова хорошо говорит, барана хорошо кушает.

— Хорошо?

— Когда был совсем молодым ламой, кушал целого барана.

— Д а ну?

— Сам глядел.

— К людям-то добрый?

— К себе добрый, к молодым бабам добрый.

— Давно он здесь?

— Годов двенадцать, однако, будет. При семеновской власти избрали ширетуем. С белыми шибко дружный был...

— Шибко, говорите?

— Но. Однако среди хувараков и сейчас прячутся семеновские и тапхаевские офицеры. Люди так болтают...

Бадма замолчал и стал пощипывать левой рукой редкую бороденку.

Недалеко от дороги пасся табун. Вороной прибавил ходу и заржал еще громче. От табуна отделился саврасый жеребец и помчался наперерез. Ветер относил назад его золотистую гриву и хвост. Жеребцы сошлись, встали на дыбы. Таров и Бадма выпали из двуколки. Старик не выпускал вожжи. Ермак Дионисович орудовал кнутом. Но жеребцы не чувствовали ударов, они словно замерли.

— Так вот и люди грызутся, а из-за чего, однако, сами толком не знают, — сказал старик, когда жеребцов разняли и поехали дальше.

В Петровском заводе Таров купил билет до Москвы. Он знал: Асояна в Чите уже не было.

VII

Павел Иванович Асоян ждал Тарова: забронировал номер в гостинице, в тот же день представил начальству. Ермак Дионисович пробыл в Москве около месяца — решался вопрос о его дальнейшей работе. Здоровье Тарова нуждалось в капитальном ремонте. Четырнадцать лет, проведенных среди врагов, не прошли бесследно: жил в постоянном напряжении, чужой жизнью, играл трудную роль. В ней не было заранее написанного текста, не было суфлера, малейшая оплошность или обмолвка, неверный шаг могли стоить жизни.

С годами развилась бессонница, возникли раздражительность и головные боли, временами покалывало сердце. Врачи нашли неврастению, запретили нервное напряжение, эмоциональный накал.

Оставался открытым вопрос с Цэвэном, Епанчиным, Размахниным, их единомышленниками. Тарову надо было быть поближе к ним, чтобы знать их намерения, по возможности удержать от активных действий.

Предполагалось прибытие связника из-за кордона.

Договорились, что Ермак Дионисович поедет к жене, поживет у нее, а потом вернется в родные места, найдет работу по душе и будет ждать указаний от Асояна.

В Ленинград Таров приехал около полудня. Моросил мелкий дождь. Казалось, тучи опустились до земли и обволакивают серым туманом дома, улицы, беспокойных горожан. Ермак Дионисович был взволнован до предела. Какой будет встреча с Ангелиной после четырнадцатилетней разлуки? Может быть, она вышла замуж? Дети у нее? Таров готовил себя к самому худшему. Понимал, что в любом случае нельзя винить жену: за все годы она не имела от него никакой весточки и могла думать, что он безвестно погиб на фронте. Чтобы утишить волнение, Ермак Дионисович прошел пешком почти весь Невский; вспоминал места, где приходилось бывать с друзьями в студенческие годы, а потом — с Ангелиной.

Дверь открыла полная женщина с красным отечным лицом. Таров с трудом узнал Елену Брониславовну.

— Вам кого? — спросила теща хриплым голосом. Она была пьяна.

— Я Ермак!

— Ермак? Откуда? С того света, что ли? Мы похоронили тебя. А ты и верно похож на моего зятя Ермака, — сказала Елена Брониславовна. Она, пошатываясь, обошла вокруг Тарова, подозрительно осматривая его.

Квартира состояла из прихожей, служившей одновременно кухней, большой — метров тридцать — столовой и маленькой спальни. Кухонный стол был завален грязной посудой, объедками; на середине стояла большая хрустальная пепельница, до краев наполненная окурками, и пустая четвертинка.

Ермак Дионисович снял плащ и шляпу, повесил на гвоздь, вбитый прямо в стену, и вслед за тещей прошел в столовую. И там не было порядка: обои почернели, местами отклеились, паркет давно не натирался.

— Чего зенки-то вытаращил? — спросила Елена Брониславовна, перехватив изучающий взгляд Тарова. — Не любила я тебя, Ермак, не обессудь. Видно, сердце чувствовало, что ты исковеркаешь жизнь Ангелины.

— Где она?

— Обожди, не перебивай, я хочу все высказать, что наболело, — потребовала теща с пьяным упрямством. — Я глупая баба: как рожена, так и заморожена. Но видела, как терзалась по тебе Ангелина, душа у нее иструхла. Любила она тебя. Любила. Только ведь любовь, как морковь: полежит и повянет... Ты в воду канул, что ли? Ни слуху ни духу... — Елена Брониславовна опустилась на диван, а Ермак сел на стул возле стола, накрытого старой выцветшей клеенкой. — Мы похоронили тебя... Ангелина замуж выходила, за актера. Человек бескачественный и незначительный, грубиян и пьяница. С ним и я пристрастилась. Сначала держалась, зарекалась пить. Зарока моего хватало от воскресения до поднесения. Теперь не могу без водочки. Вот и стала такой. Время красит, а безвременье старит... Ты куришь?

Ермак Дионисович протянул портсигар из орехового дерева. Елена Брониславовна взяла папиросу, старательно разминала ее. Закурив, долго кашляла.

— Ангелина лет пять мучилась с ним, — снова заговорила она, вытерев ладонью слезы, — потом выперла. И правильно, на кой ляд такой муж. Ну, и моя вина есть перед тобою: я все уши ей прожужжала, что ты, дикарь, скрылся от нее в своей Азии. Вот и все, что я хотела сказать тебе. Теперь разбирайтесь сами. Ангелина скоро будет, а я пойду спать...

Елена Брониславовна поднялась с дивана и, охая, ушла в спальню. Таров распахнул окно, закурил. Дождь прекратился, временами сквозь разорванные облака проглядывало солнце. Ермак Дионисович взял плащ на руку и вышел, хотелось пройтись по улицам, развеять до прихода Ангелины тоскливое настроение. В подъезде неожиданно столкнулся с ней. Ангелина вспыхнула, но быстро взяла себя в руки. Поздоровались, как чужие.

— Мама дома? — спросила она, как будто от этого зависела их судьба.

— Легла отдохнуть.

— Замучилась я с ней.

Вошли в квартиру. Ангелина сбросила плащ, наскоро прибрала разбросанные вещи и занялась примусом. Таров украдкой посматривал на нее, отыскивая милые сердцу черты в этой полногрудой женщине с сильными бедрами. Лицо мало изменилось. Только на веках обозначилась прозрачная синева и прожилки, да лучики морщин вокруг глаз и в уголках губ.

Ангелина накрыла стол, пригласила Ермака. Занимаясь домашними делами, она старалась не встречаться с ним взглядом.

— Ну, рассказывай, где пропадал? Почему не писал столько лет? — спросила Ангелина, когда они уселись за стол друг против друга.

— Был я в далеких краях, откуда писать не полагается, — начал Ермак Дионисович. В Москве он советовался с Асояном. Тот сказал, что Таров может открыться перед женою, если верит ей. «Разумеется, о содержании работы говорить нельзя», — предупредил Павел Иванович.

— В лагере что ли?

— За границей, в Маньчжурии.

— Как попал туда?

— Служил в белой армии. Помнишь есаула Семенова, который угощал нас в «Метрополе» в день твоего рождения? Он стал атаманом казачьих войск, вот у него я и служил, с ним за кордон ушел. Сейчас многие возвращаются на родину. Вины за мною нет — и мне разрешили...

— А я-то с ума сходила. Куда только ни писала, отовсюду отвечали: сведений не имеется. В двадцать втором году ездила в Верхнеудинск и там ничего не нашла. У тебя родных не осталось что ли?

— Тетка живет там, по мужу Бурдукова она, братьев и сестер у меня нет, я говорил тебе.

— Как там жил?

— Великий Данте писал так: «И горек чужой хлеб и тяжелы ступени чужого крыльца».

— Чего же ты раньше не возвращался?

— Это не простое дело. Сейчас возвращаются наши люди, работавшие на КВЖД, вот и я за компанию с ними. — С такой легендой Таров вернулся на родину и не хотел искать другого объяснения: он пока не знал, как сложатся отношения с Ангелиной. — Ну а ты как жила?

— Я думаю, мама успела доложить тебе, — не то осуждающе, не то с грустной усмешкой проговорила она. — Жить надо...

Ангелина откровенно рассказала о своей нелегкой жизни, плакала. Откровенность и слезы подкупили Тарова. Ему подумалось, что любовь жива, что ее можно воскресить, влить в нее новые силы. Он остался у жены.

Проходили дни, недели, и Ермак Дионисович все больше убеждался в своей ошибке. Любовь ушла, остались воспоминания о ней, которые он принял за самую любовь, и еще — жалость.

Ни покоя, ни радости в доме жены он не нашел. Деньги — зарплата за несколько лет — были на исходе. Таров стал задумываться о своем месте в жизни. Ангелина и ее мать не раз уже намекали на то, что приютили его и осчастливили. Стали возникать ссоры из-за пустяков.

Однажды Ангелина без причины взорвалась и больно оскорбила Тарова.

— Азиат! Инородец! Ты испортил мне жизнь, сгубил мою молодость. Мечешься где-то. Шпион...

В эти минуты она была удивительно похожа на свою мать. Терпение Тарова кончилось, он плюнул на все и уехал из Ленинграда. Впрочем, не будь приказа Асояна срочно вернуться в Забайкалье, он, вероятно, долго еще не решился бы на этот шаг.

Пока Таров выяснял свои семейные дела, в его родном краю произошли непредвиденные события. Не прислушавшись к предостережениям Ермака Дионисовича, Цэвэн, Епанчин, Размахнин попытались спровоцировать беспорядки. Из безрассудной затеи ничего не вышло: население их не поддержало.

Таров устроился преподавателем. Ангелина не решилась ехать с ним, не было прежней веры в его постоянство, жалко было оставлять родной Ленинград, а может быть, не было уже любви, кто знает... Она лишь изредка навещала его. В минуты душевного расположения просила прощения, говорила, что во гневе становится невменяемой и не отдает отчета своим словам. Ермак Дионисович всякий раз прощал, но прежней близости между ними уже не было. Таров жил в одиночестве, на положении холостяка.

Летом тридцать третьего года на учительском совещании он неожиданно встретился с Гомбо Халзановым, старым знакомым по университету. Халзанов, оказалось, много лет работал на руководящих должностях в Наркомпросе, но потом был исключен из партии за связь с троцкистами. Жаловался, что обвинили его необоснованно. Таров слушал и вспоминал поведение Халзанова накануне революции: Гомбо был тогда большим путаником, метался между троцкистами, эсерами и меньшевиками.

Работал он в педагогическом институте, вел курс старославянского языка и историческую грамматику, жил с пятнадцатилетним сыном Платоном. Жена умерла года два назад.

Таров и Халзанов стали навещать друг друга. Их сближало увлеченность языками и фольклором, одинокая жизнь, университетские воспоминания. Ермак Дионисович быстро привязался к Платону: юноша отличался оригинальностью и смелостью суждений, любовью к книгам, пониманием литературы. Он учился в Московском институте философии, литературы и истории. На летние месяцы приезжал домой. Тогда они с Ермаком Дионисовичем пропадали на озерах: оба были заядлыми охотниками и рыболовами.

В начале тридцать восьмого года Гомбо Халзанова арестовали как участника троцкистской организации. Платона, тогда студента третьего курса, исключили из института. Больше года он жил у Тарова. Ермак Дионисович даже мысли не мог допустить, что когда-нибудь Платон Халзанов сыграет зловещую роль в его жизни...

Шли годы. Вынужденное бездействие все больше тяготило Тарова. Казалось, о нем забыли и Центр, и японцы...

Сообщение Совинформбюро о вероломном нападении фашистов на русскую землю опалило душу Тарова.

Двадцать третьего июня, на второй день войны, он пришел в Управление Наркомата государственной безопасности с заявлением, в котором просил направить его в Маньчжурию с соответствующим заданием в интересах защиты Родины.

Заявление послали в Москву, высказав свои соображения. Центр поддержал просьбу Тарова и предложения руководства Управления. Затем был утвержден план подготовки закордонного мероприятия. Самым важным его разделом являлась легенда. Выдвигалось и обсуждалось два варианта. Первый: после ареста Цэвэна и других агентов Таров будто бы жил на нелегальном положении и, улучив подходящий момент, ушел в Маньчжурию. Второй: якобы был арестован органами НКВД, отбывал наказание в колонии, откуда удалось бежать и перейти государственную границу. Остановились на последнем варианте. В основу легенды положено подлинное событие, которое должно было заставить японцев поверить Тарову.

Летом тридцать восьмого года японская разведка перебросила в Советский Союз агента Ли Хан-фу. Он был задержан при переходе границы. Во время обыска у него обнаружено письмо на имя Тарова от подполковника Тосихидэ. Ли Хан-фу показал, что он шел на связь к Тарову с заданием от Харбинской японской военной миссии.

На допросах у японцев Таров расскажет, что причиной ареста будто бы послужило предательство агента, посланного к нему на связь. Это будет убедительно, японцы знают, что Ли Хан-фу не вернулся.

Этот вариант был предпочтительнее первого еще и потому, что Таров, переброшенный в СССР в тридцать втором году под видом реэмигранта, не мог, конечно, проживать на нелегальном положении

Чтобы ознакомиться с режимом, с условиями содержания заключенных, Таров побывал в исправительно-трудовой колонии.

Наступил день, когда Таров простился со своим городом. До пограничного поселка его сопровождал работник наркомата. Они ехали в купе полупустого вагона, настроение, как всегда при расставании, было грустным.

— Есть у меня, Максим Андреевич, одна сердечная тайна. Хочу открыться перед вами... — Ермак Дионисович помолчал, скручивая цигарку. Он волновался. — Полюбил я здесь молодую женщину. Пожилой человек, скажете, а влюбился... Мне сорок шесть, ей — двадцать восемь. Разница, как видите, немалая.

Недавно мы с Верой — ее Верой зовут — были в одной компании... Я провожал ее. С того вечера потерял покой. В прошлую субботу она заходила ко мне. Я оказал Вере, что меня призывают в армию. И все. Не посмел открыть своих чувств.

Все воскресенье томился: думал, надо было сказать. Ну, и пошел к ней с твердой решимостью объясниться. Дома были мать, брат-студент. Накрыли стол, посидели. Когда настало время, мы вышли: я, Вера и ее брат. Постояли у калитки, я ушел, так ничего и не сказав... Вот ведь как получается: Семенова не убоялся, японцев не убоялся, а тут — на тебе, испугался. Ладно, вернусь оттуда — займусь своими сердечными делами, — грустно пошутил Ермак Дионисович. — Если же не вернусь, позаботьтесь о ней, Максим Андреевич. Очень прошу вас: она самый дорогой человек для меня... Но теперь, однако, обо всем доложил, не утаил ничего...

VIII

На углу Китайской, центральной улицы Харбина, и Набережной Сунгари в трехэтажном кирпичном доме размещалась японская военная миссия. Если бы не высокая стена с колючей проволокой по верху, дом можно было принять за купеческий особняк, каких немало в этой части города.

Харбинская ЯВМ всюду протягивала цепкие щупальцы, плела липкую паутину. Здесь сочинялись задания шпионам, диверсантам и террористам, направлявшимся тайными тропами в соседние государства; здесь получали инструктаж осведомители, выискивавшие антияпонски настроенных людей среди китайцев и русских эмигрантов; отсюда шли провода аппаратуры подслушивания, установленной почти во всех учреждениях, не исключая кабинеты и спальни императора Маньчжоу-Го Пу И; здесь разрабатывались зловещие планы, от которых потом ужаснется человечество.

В здание ЯВМ входили интеллигентного вида японцы в модных костюмах. На самом деле это были генералы, полковники, поручики — кадровые сотрудники разведывательной и контрразведывательной служб. Они бдительно защищали интересы японского императорского правительства, четко, не задумываясь, выполняли приказы военщины.

Здесь в тридцать втором году, перед отправкой на советскую землю Тарова обучали шпионскому ремеслу, сюда доставили через десять лет, в начале сорок второго, как задержанного перебежчика. Ему предстояло, выгодно используя свои связи, доказать, что он вернулся сюда с добрыми намерениями. Пока же Тарова допрашивали с пристрастием, прибегали даже к физическому принуждению: просьбы дать встречу с генералом Семеновым, подполковником Тосихидэ или хотя бы поручиком Касугой, которые знают его, оставались без внимания. Ему даже не сказали, служат ли Тосихидэ и Касуга в ЯВМ.

Следствие по делу Тарова вел поручик Юкава, невысокого роста молодой щеголь. Допросы записывались на магнитофон. Это требовало большой осторожности: малейшую обмолвку, незначительное противоречие в показаниях могли обратить против него.

Тарова содержали в одиночной камере. Узкое окно упиралось в серую облупленную стену. Солнце никогда не заглядывало в камеру. Несмотря на январскую стужу, здесь было душно. Особенно раздражал дурной запах тюрьмы — перемешанные запахи запущенной конюшни и грязного сырого подвала... Раз в сутки заключенных выводили на прогулку, и камеры проветривали. Но вонь эта была неистребима, ею пропитывались одежда, все поры тела. Она висела невидимым облаком в камерах, коридорах, в кабинетах следователей.

Потом Тарова перевели в другую камеру, такую же вонючую, метра четыре в длину, метра два в ширину. Вдоль стены одна за другой — две узкие железные кровати, прикрепленные болтами к цементному полу. Кровати накрыты черными одеялами из колючего сукна... На них спали, сидели, ели. Лежать разрешалось в строго определенные часы: от десяти вечера до шести утра. Днем ложиться запрещалось.

Соседом по камере оказался пожилой человек, худой и сутулый.

Хорошо зная коварные методы работы японской контрразведки,. Таров решил рассказать ему о себе только то, что совпадало бы с показаниями следователю и рисовало его с выгодной стороны.

Когда Тарова ввели в камеру, он предложил старику познакомиться.

— Рыжухин, Всеволод Кондратьевич, — безучастно проговорил старик, вяло ответив на рукопожатие. В течение первого дня Рыжухин в разговор не вступал, протяжно вздыхал, крестился. Лишь изредка слышалось: «Господи!», «Боже мой!» Перед сном и утром старик прилежно молился. Все это получалось у него просто, естественно. Складывалось впечатление, что это старый человек, безжалостно перемолотый жизнью. И все же этот благообразный старик мог быть добросовестным осведомителем.

— Давно? — участливо спросил Таров, подойдя к Рыжухину. Они только что позавтракали. Надзиратель забрал пустые миски от похлебки, ушел, грохнув железной дверью.

— А? Что? Не понял вас. — Рыжухин вздрогнул точно от окрика, предупреждающего об опасности.

— Давно здесь, спрашиваю? — спросил Таров погромче.

— А! Полгода, почитай.

— За что арестовали?

— Чего? Не ведаю. Ночью пришли и забрали.

Рыжухин отвечал хриплым голосом. Таров не улавливал интонации, поэтому не понимал, правду ли говорит старик... Но вот Рыжухин грустно взглянул синими выцветшими глазами, и у Тарова отлегло на душе — столько было грусти и боли в этом взгляде.

— А вы, добрый человек, откуда будете? — заговорил Рыжухин на второй день, когда они вернулись с прогулки.

— С той стороны.

— Неужто из самой России?

— Оттуда.

— Скажите, добрый человек, Москва матушка не пала?

— Нет! Отбросили фашистов от Москвы, далеко отшвырнули! — воскликнул Таров, забывшись и не сумев скрыть радость.

— Слава тебе господи. Стало быть, не покорилась супостату белокаменная?

— К сожалению, — сказал Таров с напускной злостью. Он понял, что проговорился: восторженный отзыв о победах советских войск противоречил той линии, которую он вел, выдавая себя за перебежчика.

— Что-то не могу уразуметь, господин хороший, о чем вы сожалеете? — Глаза Рыжухина потемнели, сделались колючими.

— Сожалею, что большевики побеждают.

— А-а! — протянул старик и умолк.

Тарова вызвали на очередной допрос. Следователь вышел из-за стола и, заглядывая снизу вверх улыбающимися глазками, осведомился о настроении Тарова. Поручик Юкава был в штатском костюме, отчего казался моложе своих лет, ниже ростом.

Вскоре в кабинет следователя вошел подтянутый японец неопределенного возраста, тоже в штатском. Приветствуя вошедшего, Юкава назвал его майором. Майор жестом руки указал Тарову на табуретку и потребовал подробно рассказать о своей жизни в Советском Союзе в течение последних десяти лет. «Должно быть, хотят поймать на противоречиях», — подумал Ермак Дионисович. Но легенду Таров усвоил отлично, уже здесь раз семь-восемь повторил ее, поэтому поймать его на слове было нелегко. И все же он не без волнения приступил к новому рассказу.

— В мае тридцать второго года подполковник Тосихидэ и генерал Семенов предложили мне выполнить некоторые задания на территории СССР, — начал Таров. — Я дал согласие. После разведывательной подготовки под руководством подполковника Тосихидэ и поручика Касуги меня перебросили через государственную границу. В соответствии с заданием я сначала встретился с агентом по фамилии Мыльников...

Таров правдиво рассказал об отказе Мыльникова, о встрече с Размахниным и его единомышленниками, беседах с настоятелем дацана Цэвэном.

— В духе указаний, полученных мною от подполковника Тосихидэ и генерала Семенова, — продолжал Таров, — я предупреждал Размахнина и Цэвэна о недопустимости непродуманных действий. Однако они нарушили нашу установку и стали жертвами собственной...

— Откуда вам известно об этом? — спросил майор. Он нетерпеливо постучал карандашом по столу, останавливая рассказ Тарова.

— После выполнения первой части задания я поехал в Ленинград, где живет моя жена. Там я пробыл несколько месяцев и вернулся в Забайкалье. От местных жителей я узнал об аресте Размахнина, Цэвэна и других наших людей...

— Чем вы можете доказать, что эти люди не были преданы вами?

— Я думаю, что никакие доказательства не нужны, — категорически заявил Таров. — Если бы я их предал, органы НКВД приняли бы превентивные меры, не допустили беспорядков. Между тем в обоих случаях аресты произведены после того, как вспыхнули повстанческие выступления. Об этом сообщалось в газетах.

Майор метнул взгляд в сторону поручика Юкавы. Таров понял, что довод оказался убедительным.

— Хорошо. Но скажите, Таров, почему вы не возвратились в Маньчжоу-Го после провала восстаний?

— Господин майор, руководство повстанцами было лишь частью моего задания. Мое возвращение в Маньчжоу-Го не предполагалось. Я должен был создать резидентуру и в случае войны собирать информацию, необходимую японскому командованию... Подполковник Тосихидэ обещал связаться со мною. И он действительно летом тридцать восьмого года посылал связника, китайца Ли Хан-фу, который задержан при переходе границы. Ли Хан-фу дал показания, и я был арестован...

— Рассказывайте по порядку.

— По возвращении в Забайкалье я удачно легализовался. Этому способствовало то обстоятельство, что в тридцать втором году многие русские возвращались из Маньчжурии на родину. Я выдавал себя за реэмигранта...

— Каким образом?

— Я имел удостоверение от советского учреждения в Маньчжурии. Его вручил мне подполковник Тосихидэ во время нашей последней встречи.

— Подлинное?

— Не знаю, господин майор, я не спрашивал, и Тосихидэ не говорил об этом.

— Продолжайте.

— В течение пяти лет я преподавал русский язык и литературу в педагогическом училище... Это вроде японской учительской семинарии, — пояснил Таров, заметив, что майор не понял его. — Потом осудили на десять лет, и я отбывал наказание в колонии.

Затем по требованию майора Таров подробно рассказал о том, как он перешел границу. Останавливался на мелочах, стараясь убедить допрашивающих в своей откровенности.

— Хорошо, очень хорошо, — проговорил майор почему-то по-русски, хотя допрос велся на японском языке. Майор подошел к Тарову и, улыбаясь, похлопал по плечу.

— Прошу ответить на последний вопрос, — обратился он снова на японском языке. — Скажите, только совершенно честно, вы откровенны, до конца во всем признались?

— Видите ли, господин майор... Один умный японский писатель, которого я всегда читаю с большим интересом, так говорил: «Признаться до конца во всем никто не может».

— Почему?

— Человек не способен до конца понять себя и тем более выразить свою сущность...

Майор поглядел на Тарова прищуренными глазами и, отойдя к столу, сказал:

— Ты, оказывается, неглупый человек, Таров. Ты, оказывается, хитрый человек. Но ты, наверное, самый ловкий враль, Таров...

Поручик Юкава нажал на кнопку звонка, и буквально через минуту появился надзиратель, старший унтер-офицер Кимура. В отличие от других надзирателей Кимура относился к Тарову без официальной строгости, сочувственно. Иногда украдкою угощал сигаретой. Это было непозволительным нарушением инструкции с его стороны.

— Что с вами сегодня, Кимура-сан? — спросил Ермак Дионисович как можно теплее, заметив подавленное состояние унтера-офицера. Они спускались вниз по лестнице. Кимура огляделся и, убедившись, что подслушать их никто не может, ответил с болью в голосе: — Сына убили под Пирл-Харбором. Один он был у меня...

— Война на Тихом океане?

— Да. Наши войска захватили Пирл-Харбор. Идет война с Америкой.

Таров осуждающе покачал головой. Но в душе он был рад такому известию. «Война с США, — подумал он, — отвлечет большие силы Японии, которые она могла бы двинуть против Советского Союза».

Бледный луч солнца, отразившись от сосульки на крыше соседнего дома, попал в тюремное окно. И сразу в камере стало будто светлее.

— Господи! Солнце-то не померкло! — воскликнул Рыжухин. Он подошел к окну. — Гляди, Ермак, солнышко заглянуло к нам.

Таров поднял голову, улыбнулся. В течение двух дней после беседы о разгроме немцев под Москвой Рыжухин уклонялся от разговора, на обращенные к нему вопросы отвечал односложно: да или нет. И вот пустяк — отраженный луч солнца, который мы в обычной нашей жизни не замечаем, проник в душу человека и отогрел ее. В глазах Рыжухина засветилась улыбка.

— Никак не раскушу тебя, Ермак. Русских хулишь и у здешних хозяев вроде бы не в чести, — сказал он примирительно.

— Я люблю русский народ. Вы, Всеволод Кондратьевич, неверно поняли меня тогда.

— Как же можно так: любить и желать поражения?

— Я говорил о большевиках.

— Все одно, Ермак. Все мы прежде всего русские, россияне, а уже потом красные, белые, зеленые и серо-буро-малиновые, черт возьми. Когда захватчики ступили на нашу землю, мы должны позабыть свои цвета и наши распри... О себе скажу. До переворота я был первой скрипкой в оркестре Мариинского театра в Петербурге...

Тарову все время казалось, что он где-то встречался с Рыжухиным. Но когда, при каких обстоятельствах? Теперь Ермак Дионисович вспомнил: это же тот самый музыкант, которого не раз видел на паперти собора.

— По злой воле судьбы я потерял родину, стал нищим, — продолжал Рыжухин и, подтверждая догадку спросил: — Может, слышали мою музыку? Я иногда играл на паперти? А когда немцы напали на Россию, перевернулось мое сердце. Я молился за победу русского воинства... А как же иначе? — Рыжухин отвернулся и смахнул тыльной стороной руки набежавшую слезу.

Признание старика уничтожило последние сомнения Тарова. Он понял: это честный человек.

— Всеволод Кондратьевич, расскажите о своей жизни, — тепло попросил Ермак Дионисович. Рыжухин с тревогой глянул на дверь и все же присел на краешек кровати Тарова, пригладил ладонью седые, растрепавшиеся волосы.

— Пережил я много... Одно скажу: как репей, прицепился к генеральским штанам и занесло меня к чертям на кулички, на чужбину. Поначалу мне представлялось, что Харбин населен сумасшедшими людьми. О чем-то вспоминали, о чем-то спорили, распаляли несбыточные мечты. Потом наступили равнодушие, безучастие, апатия ко всему на свете... Прожил скудные свои запасы, места не сумел найти: всюду опережали молодые, ухватливые... Пошел на паперть.

Однажды Тарова и Рыжухина вывели на прогулку. Площадка, огороженная четырехметровым дощатым забором, походила на большой ящик.

Рыжухин опять заговорил о родине.

— Косточки мои плачут по родной сторонушке.

— Всеволод Кондратьевич, вы-то почему бежали из России? И сейчас играли бы в своем Мариинском театре.

— Чего испугался? Диктатуры испугался. Слово-то какое страшное: дик-та-ту-ра!

Вечером Тарова вызвали на допрос. Поручик Юкава был сух и официален.

— На предыдущем допросе вы показали, что имели задание создать резидентуру. Что вами сделано во исполнение этого задания? Сколько агентов подготовлено вами и кто они? — спросил следователь

— Я подтверждаю свои показания. Подполковник Тосихидэ действительно поручил мне создать резидентуру на случай войны. Я подготовил трех агентов. Во избежание провала от вербовки других лиц воздержался.

— Вы или трус или ловкий враль, как выразился майор Катагири. Назовите ваших «агентов»?

Ермак Дионисович назвал фамилии сослуживцев по белой армии, проживавших в Забайкалье. Таров знал: люди эти смелые, не держат камень за пазухой за прошлое. Если японская разведка направит связника, ему организуют достойную встречу.

Юкава старательно уточнял фамилии и, подозвав Тарова, предложил написать их иероглифами. Ермак Дионисович сделал это. Заметив его взгляд, скользнувший по пластмассовому портсигару, лежавшему на столе, поручик угостил сигаретой и сам закурил.

— Ваше возвращение в Маньчжоу-Го не предполагалось. Так вы показывали, Таров? — спросил Юкава с тонкой усмешкой.

— Совершенно верно.

— Почему же вы, не имея никаких новых указаний на этот счет, вернулись сюда?

Ермак Дионисович давно ждал этот вопрос, ответ на него был определен еще на родине.

— Нелегкий вопрос, господин поручик, — сказал Таров после продолжительной паузы. Он говорил не спеша, всем своим видом показывая, что вопрос действительно трудный и неожиданный для него.

— Я хорошо понимал: после предательства агента Ли Хан-фу и моего ареста подполковник Тосихидэ потеряет меня и, может быть, даже усомнится в моей преданности великой Японии. По этим причинам я не мог ждать связника от военной миссии, должен был сам искать способы связи... Я предполагал, что возможна война между Японией и Советским Союзом. В таком случае я был бы полезен вам. Это и определило мое решение. Другого выхода у меня не было...

— Ну что ж, ваше объяснение выглядит убедительно, — сказал Юкава довольно спокойно, тут же строго добавил: — Но мы располагаем неопровержимыми материалами, которые говорят о том, что вы являетесь советским агентом. Расскажите, когда, кем и при каких обстоятельствах вы завербованы?

— Таких материалов нет, господин поручик, и не может быть, — твердо заявил Таров. Он знал, что это провокационный вопрос. — Советским агентом я никогда не был. Если у вас действительно есть материалы, то это либо фальшивки, либо клеветнические измышления злых людей.

Поручик Юкава подскочил, как ужаленный, и, размахивая руками перед самым лицом Тарова, орал, срываясь на визг. Он кричал, что документы достоверны и что Тарова заставят открыть правду. Ермак Дионисович стоял на своем и просил ознакомить с материалами, чтобы он мог дать необходимые пояснения. Психологическое сражение вокруг главного вопроса следствия между поручиком и Таровым продолжалось несколько дней. Ермак Дионисович победил. Юкава отступился: смягчил тон, переменил направление допроса.

— Скажите, Таров, что вы знаете о вашем сокамернике Рыжухине? — неожиданно спросил Юкава, когда допрос был закончен, и Ермак Дионисович поднялся, ожидая надзирателя.

— Рыжухин? Эмигрант, старый интеллигент, видимо, неплохой музыкант...

— Я спрашиваю не для протокола. Скорее с целью выяснения вашей проницательности, — сказал Юкава доверительно. — Каковы его политические взгляды?

— Затрудняюсь ответить, господин поручик, — сказал Таров, пожимая плечами. — Человек он скрытный, молчаливый.

— Не спрашивал ли вас Рыжухин, например, о положении на советско-германском фронте?

Этот вопрос подтвердил предположение Тарова. Он больше не сомневался: разговор в камере подслушивался. Видимо, для того и посадили его вместе с Рыжухиным, чтобы подслушать разговор и выяснить таким путем их взгляды и настроения.

— Кажется, интересовался. Я сказал, что большевики отбросили немцев от Москвы и высказал сожаление по этому поводу.

— А он?

— Не помню. Во всяком случае, ничего просоветского он не говорил... Все мое существо, господин поручик, сосредоточено на моем собственном деле, поэтому я плохо воспринимаю окружающее.

— Вы не очень откровенны, Таров, — сердито заключил Юкава и вызвал надзирателя.

Было уже за полночь. Ночные допросы сильно изнуряли, выматывал и силы. Возбужденные нервы и голодная боль в желудке отгоняли сон. В тюрьме был установлен такой порядок: ужин, так же как обед и завтрак, приносили и убирали в одно и то же время строго до минуты. Если арестованный был на допросе, он оставался голодным.

Юкава и другие следователи часто допрашивали по ночам. Лишением сна и пищи они рассчитывали сломить волю арестованных.

Рыжухин спал, укрывшись с головой колючим одеялом. Когда заскрежетала железная дверь, он испуганно вскочил.

— Спите, спите, Всеволод Кондратьевич, ничего не случилось.

— Что-то вас нынче долго.

Таров присел на кровати соседа.

— Ничего, выдюжим. В животе вот пусто, сосет.

— Я припрятал хлебца кусочек. Там под подушкой.

— Спасибо.

— Я сейчас у себя на Фонтанке был. Ладно спите, а то скоро подъем. Утром расскажу.

Рыжухин лег и отвернулся к стене. Ермак Дионисович неторопливо съел хлеб. Он долго не мог уснуть, перебирал в памяти все вопросы следователя и свои ответы. «Неопровержимые материалы... Врет, ничего у них нет, — размышлял Таров. — Да и откуда им быть». Наконец он забылся, задремал.

Утром Рыжухина увели, и он не возвратился в камеру. Так и не успел старик рассказать о том, как он побывал на своей Фонтанке. «Живуч человек! Изломали, измочалили, а вот поди же, сохранил русскую душу», — сочувственно думал Ермак Дионисович о своем бывшем сокамернике.

Больше недели Тарова не вызывали на допрос. Многое передумал он за эти дни. Вначале пришла мысль: дело закончено и передано в судебную инстанцию. Значит, осудят к лишению свободы, придется чахнуть в тюрьме без всякой пользы, сорвутся планы.

Таров мучительно искал причину неудачи, невольный просчет и не находил. Одно казалось несомненным: ставка делалась на поддержку Семенова и Тосихидэ, а те не захотели встретиться с ним. А может быть, им не докладывали о нем? И тут мелькнула новая мысль: наверное, проверяют показания. Пока отыщут Семенова и Тосихидэ, пока те выслушают сообщения... Да и помнят ли они о каком-то Тарове? Тосихидэ, конечно, забыл: для него он просто агент, каких прошло, должно быть, не одна сотня. А Семенов не мог забыть — четырнадцать лет служил у него... Но пытаясь представить воображением эти встречи, Таров находил все же более желательной встречу с Тосихидэ. На помощь недоверчивого и мнительного атамана он перестал надеяться. Хотя там, на родине, больше полагался на содействие Семенова.

Время словно остановилось. На улице разгулялась метель, в серой мгле камеры день мало отличался от ночи. Таров определял время по завтракам, обедам и ужинам: семь утра, час дня, семь вечера. Одиночество, неволя, неизвестность... Иногда казалось что сходит с ума. Он с нетерпением ждал вызова к следователю... В те дни, когда дежурил Кимура, можно было переброситься с ним парой пустых фраз. Таров не хотел подводить доброго унтер-офицера. Зная, что камера оборудована аппаратурой подслушивания, он не начинал разговоров, которые могли бы быть истолкованы во вред Кимуре.

Наконец, дверь отворилась в необеденный час. Велели собираться на допрос. Таров вздохнул с облегчением.

Поручик Юкава встретил приветливой улыбкой, предложил сесть и протянул сигарету.

— Какое ваше самочувствие, Таров? — спросил он, пуская вверх, чуть ли не до потолка струйку дыма.

— Самочувствие? — переспросил Таров. Вопрос поручика удивил его необычностью, но он сумел скрыть это. — Мое настроение зависит от вас, Юкава-сан...

— А все-таки?

— Жизнь коротка, господин поручик. Была бы у меня шкатулка бессмертия, какую подарила Отохимэ — дочь морского дракона рыбаку Урасиме, спасшему жизнь черепахе...

— О! Вы знаете японские сказки? И как бы вы распорядились такой шкатулкой?

— Урасима открыл шкатулку и лишился жизни. Я не стал бы открывать ее и жил бы долго-долго.

— Мой отец говорил: важно не сколько лет жить, а как жить.

— Верно. Но ведь обидно тратить жизнь без пользы, когда стремишься к высокой цели...

Зазвенел телефон. Юкава вскочил, одернул китель и суетливо схватил трубку.

— С вами будет беседовать начальник военной миссии генерал Янагита, — сказал поручик, кладя трубку. — Помните, Таров, от этой беседы зависит ваша судьба. Или вы заслужите милость, или как ваш сосед Рыжухин...

Юкава не закончил предложение: посмотрел на часы и стал прибирать бумаги на столе.

Переступив порог генеральского кабинета, Таров опустился на колени и сложил перед собою руки ладонями вниз. Таков японский обычай. Этой позой выражают просьбу и смирение.

Тарову было противно рабское унижение, но он знал, что перед ним хитрый враг, которого надо обмануть; он, Таров, только разыгрывает роль, чтобы усыпить бдительность врага, ему нужно заслужить его доверие.

Генерал был невысокого роста, тучный, с двойным подбородком. Отлично пригнанная и старательно отутюженная блестящая форма не скрывала, а скорее подчеркивала солидный возраст и полноту.

— Подойдите ближе, — попросил Янагита мягким голосом, повертываясь вместе с креслом вполуоборот к вошедшим. Встать он не разрешил, и поэтому Таров передвигался на коленях. Поручик Юкава стоял за его спиной. Как позднее узнал Таров, такой способ представления начальству здесь был обязательным. Не только арестованных, но даже людей, обращавшихся с заявлениями и просьбами, заставляли входить в кабинет генерала на коленях. Разумеется, на японцев это не распространялось.

— Скажите, Таров, вы на следствии показали правду? Все, что тут записано, — генерал положил руку с короткими и толстыми, как сардельки, пальцами на пухлое дело в серой обложке, — истинно?

— Так точно, господин генерал, я показывал истинную правду.

— С какой целью вы прибыли в Маньчжоу-Го?

— Я в течение всей жизни боролся с большевиками. Прибыл сюда, чтобы продолжать эту борьбу.

— Каким способом?

— Я хотел связаться с атаманом Семеновым, которому много лет служил верой и правдой и под его руководством...

— Встаньте! — тихо приказал генерал.

Таров еле поднялся, преодолевая напряжением воли острую боль в коленях и судороги в икрах. Янагита вышел из-за стола.

— Что это у вас колени дрожат? — спросил он, улыбнувшись. — Вы трус?

— Нет, господин генерал, не трус, — сказал Таров и тоже заулыбался. — Должно быть, от непривычки стоять на коленях.

— Какими языками вы владеете?

— Японским, русским, китайским, маньчжурским, монгольским и бурятским. Слабо знаю санскрит. В молодости читал в подлиннике любовную лирику Амару, «Рамаяну» и «70 рассказов попугая».

— Да вы настоящий полиглот! Где же изучили столько языков?

— В Петроградском университете, господин генерал. У меня с юных лет было большое влечение к восточным языкам.

— Вот как!

Янагита тяжело шагал по ковровой дорожке, сцепив за спиною руки указательными пальцами.

— Мы проверили ваши показания и готовы верить вам. Я имею предложение: не согласитесь ли вы, господин Таров, вернуться в Россию с нашим заданием?

— Меня там разыскивают как государственного преступника, бежавшего из колонии. При моей приметной внешности я не смогу долго скрываться.

— Да, пожалуй, вы правы. А к нам на службу пойдете?

Ермак Дионисович был обрадован предложением генерала и впервые услышанным обращением «господин», но радость надо было скрывать.

— Я понимаю, господин генерал, без вашей помощи мы бессильны, но...

— У вас есть возражения? — спросил Янагита.

Его тонкие брови удивленно поползли вверх.

— Нет. Но мне предварительно хотелось бы встретиться с атаманом...

— С генералом Семеновым мы договоримся. Это я вам твердо обещаю.

— Тогда я вверяю вам свою судьбу, ваше превосходительство.

— Но учтите, Таров, — сухо проговорил Янагита, сверкнув золотыми коронками, — если раскроем обман или предательство с вашей стороны, мы будем беспощадны. Ужасы инфэруно — ужасы ада — вам покажутся детской забавой.

— Я сумею доказать мою преданность японскому императору.

Взгляд Янагиты потеплел. Он начал говорить о великой миссии, которую провидение возложило на его страну. Потом он взял со стола газету «Тайо Дайниппон» за 5 января 1942 года — дату Таров хорошо запомнил — и стал читать вслух пространные выдержки из статьи «Императорская сфера Великой Восточной Азии». В эту «сферу», автор включал многие страны и земли: Японию, Маньчжурию, Китай, Советский Дальний Восток, Малайю, Афганистан, Австралию, Новую Зеландию, Филиппины, острова Тихого и Индийского океанов.

— Вам оказана честь и большое доверие, Таров, — сказал генерал в заключение, — не забывайте этого. И еще раз хочу напомнить вам: мы очень хорошо благодарим наших друзей и беспощадно караем врагов и предателей...

Ермак Дионисович поклонился, показывая, что он понял предупреждение генерала Янагиты.

— Кого же мне считать своим благодетелем, вас, господин поручик, или генерала? — Обратился Таров к Юкаве, когда они вернулись в его кабинет.

— Генерала Тосихидэ.

— Тосихидэ?

— Именно его. Ознакомившись с вашим делом, он написал всего два слова: «Так и было». Они-то и решили вашу судьбу.

— Скажите, Юкава-сан, где сейчас служит генерал Тосихидэ?

— В Токио, в ведомстве национальной безопасности.

Они сели, закурили. Поручика точно подменили, он шутил, смеялся, подчеркнуто часто называл Тарова коллегой.

Новое отношение Юкавы к Тарову объяснялось просто. У японцев процветал культ преклонения перед старшими: раз к Тарову хорошо относятся Тосихидэ и Янагита, поручик Юкава не посмел относиться иначе...

— Наверно, очень страшно нелегально переходить границу? — спросил Юкава. — Это не для дела, спрашиваю из простого любопытства, — пояснил он.

— Туда я перешел легко, — сказал Таров, глубоко затягиваясь. — Поручик Касуга все организовал идеально. Ночью пересекли Аргунь, я и не заметил, как очутился на сопредельной территории. Конечно, сильно волновался, пока не удалился на значительное расстояние от границы. Могли задержать, подстрелить. В этом смысле опасность всегда есть. Легализоваться в Советском Союзе мне не стоило большого труда: отличные документы прикрытия, знание языка и условий... Вот обратный путь был тяжелее. Война. Для въезда в приграничную зону ввели пропуска. Потом я же знал: меня наверняка разыскивают. Шел ночами, а днем скрывался у бурят-чабанов, выдавал себя за бродячего ламу. По бурятским улусам немало бродит таких лам-шарлатанов. Когда оказался в Маньчжоу-Го, гора с плеч свалилась. Рассуждал так: если меня задержат, то доставят в Харбин, там на помощь придут Тосихидэ и Семенов... А получилось вон как. Уж во всяком случае я и мысли не допускал, что меня будут допрашивать с таким пристрастием.

— Говорят, во все времена пытка была и остается самым верным средством получения признания. Я разделяю эту точку зрения. Впрочем, я действовал по инструкции. Вы не должны обижаться, коллега.

— Чего уж обижаться, — Таров посмотрел на поручика и продолжал: — В моем деле разобрались. Я рад и признателен вам, Юкава-сан: вы оказались добрым и проницательным человеком. Спасибо от всего сердца...

Открытая лесть достигла цели: поручик Юкава остался доволен.

Тарову отвели комнату в Ямото — служебной гостинице, выдали несколько бумажек по десяти даянов и пропуск в столовую военной миссии. О характере предстоящей работы никакого разговора не вели. Долго Таров находился как бы на домашнем аресте: выходить в город в «арестантской» одежде не мог; ни формы, ни документа, удостоверяющего его службу в ЯВМ, он не имел.

Лишь на исходе третьей недели ему выдали полный комплект обмундирования и унтер-офицерские знаки различия. В последних числах марта Ермак Дионисович вышел в город. Снег уже сошел, тепло, по-весеннему пригревало солнце, огромные кусты акации лениво покачивали набухшими почками. Таров ходил по центральным улицам Харбина, стараясь обнаружить перемены. Приглядывался к русским эмигрантам, которые встречались на улицах, пытался уловить их настроение. На лицах эмигрантов не было прежней спеси и озлобленности, чаще встречались выражения тревоги и озабоченности. Бросались в глаза портреты императора Маньчжоу-Го, молодого китайца с постным, вытянутым лицом. Портреты Пу И были повсюду: в витринах магазинов, в окнах учреждений и трамваев.

На Вокзальном проспекте Ермак Дионисович зашел в книжную лавку и купил номер журнала «Новоселье». Его внимание привлек рассказ Бунина «Три рубля». Таров открыл нужную страницу, начал читать и не мог оторваться до конца. Но не содержание рассказа поразило Тарова, а родной язык, до слез родной русский язык.

Таров стал внимательно рассматривать журнал. Оказалось, что он был издан недавно в Нью-Йорке. А ведь Япония и Америка воюют между собой. Странно...

Чем бы ни занимался Таров, — читал книгу, гулял по городу, встречался со старыми сослуживцами, — ему не давала покоя одна мысль: как преодолеть барьер недоверия и отчуждения, стать своим человеком в ЯВМ? В японских книгах нередко встречалось упоминание о бусидо — моральном кодексе самураев. «А что если знание бусидо, — подумал он, — поможет выработать определенную линию поведения...»

Таров познакомился с заведующим библиотекой военной миссии, молодым круглолицым ефрейтором. Ефрейтор, выслушав просьбу Тарова, пообещал подобрать нужную литературу. И когда на второй день Ермак Дионисович заглянул в библиотеку, ефрейтор выложил перед ним не меньше десятка популярных брошюр, повестей и рассказов.

В книгах подчеркивалось, что истинный самурай, не задумываясь, совершит харакири, когда опозорена его честь. Беспрекословное подчинение старшим по званию и должности объявлялось священным долгом самурая.

Наряду с изучением бусидо, Таров, используя жизненный опыт, разрабатывал свою систему взаимоотношений с новыми шефами. Он перебирал в памяти удачливых сослуживцев по белой армии и отыскивал черты характера, способствовавшие успешному продвижению по службе. С большой пользой для себя вспоминал Таров советы Ивана Ксенофонтовича, своего первого наставника, а также чекистов, готовивших его к закордонной работе: начальника управления, Алексея Поликарповича Новикова, Михаила Ивановича Казаринова, предстоящей встречи с которым он ждал с нетерпением, и других товарищей.

В течение месяца японцы один раз воспользовались услугами Тарова. Как-то в конце рабочего дня в его комнате неожиданно появился Юкава. Ермак Дионисович, увлеченный чтением, не слышал стука в дверь.

— Чем это вы так увлеклись? — спросил Юкава. Он подошел к столу и начал небрежно перекладывать книги. — О, уж не собираетесь ли вступать в клан самураев?

— А что, примут?

— Внешность вроде бы подходящая, — пошутил поручик и стал с нарочитой придирчивостью осматривать Тарова, будто видел его впервые. Он дружелюбно посмеивался. — Я к вам по делу, —вдруг серьезно заговорил Юкава, и улыбка мгновенно исчезла с его скуластого лица. — Привезли русского солдата. Захвачен в пограничном инциденте. Утром будем допрашивать... А вообще с вас полагается, — сказал поручик, меняя выражение лица и направление разговора. —Бутылка сакэ за вами.

— Всегда готов, Юкава-сан. Хотите, сейчас сбегаю?

— Спасибо. — Юкава положил руку на плечо Тарова. — Сегодня не надо: у меня есть работа. Как-нибудь в другой раз. Вы хороший человек, Таров! — Юкава козырнул и вышел.

Мысли Тарова переключились на солдата, и его бросило в жар, на лбу выступила испарина. «Кто он, этот солдат? Как разговаривать с ним? Чем помочь?» Профессиональная настороженность подсказала другие вопросы: «А если это провокация? Как перехитрить?»

Утром в назначенный час Ермак Дионисович вошел в кабинет поручика. Юкава был любезен и излишне суетлив.

Ввели солдата. На нем было новое красноармейское обмундирование: хлопчатобумажная гимнастерка и брюки цвета хаки, ботинки с обмотками. Темные волосы острижены наголо. Он стоял у порога, опустив глаза.

— Ваша фамилия? — строго спросил Юкава, не предлагая сесть солдату. Таров перевел. Солдат молчал.

— Ваша фамилия? — повторил вопрос поручик.

— Я буду отвечать только в присутствии советского представителя, — проговорил солдат глухим простуженным голосом.

— В какой части вы служили?

— Вызовите сотрудника консульства СССР, — упрямо твердил солдат.

На последующие вопросы он вообще не стал отвечать. Юкава написал что-то на листке бумаги и придвинул к Тарову. «Я выйду. Может быть, вам наедине удастся расположить его. Попробуйте», — прочитал Ермак Дионисович. Он незаметно кивнул. Юкава закурил и вышел. Минуту-две помолчали.

— Зря, ты братец, так ведешь себя, — сказал Таров доброжелательным тоном. — Это может плохо кончиться...

Солдат бросил колючий взгляд и еще ниже опустил голову. Ермак Дионисович заинтересовался обмундированием солдата: оно было новым, не обношенным.

— Слушай, солдат, тебя же не заставляют выдавать государственную тайну. Фамилию-то можешь назвать.

— Слетишь со спины лошади — на шее не удержишься. Все начинается с одного слова. Вон вы по разговору, видать, наш, а до чего докатились — самурайскую шкуру на себя напялили.

— Ты где служил-то, в армии или на заставе? — спокойно спросил Таров, будто не заметил злого упрека. Многоречивый ответ и поспешный выпад солдата еще больше насторожили его.

— На заставе.

— А что там случилось? Сюда ты как попал?

— Произошла стычка с самураями, ну, вот...

— Они что ли напали?

— Да нет, наши.

— Зачем же?

— Не знаю. Говорили, так прикрывают переброску агентов, чтобы отвлечь японских пограничников... Что будет со мною?

— Это от тебя зависит. Говори правду. Помни русскую пословицу — вранье не споро — попутает скоро.

— Ладно, сам решу. В советах предателя не нуждаюсь, — сердито проговорил солдат и стал ломать пальцы, щелкая суставами.

«Странная логика! — думал Таров. — Все рассказывает, даже намекнул на возможную выброску агента. А фамилию не называет, требует встречи с работником консульства. Тут что-то неладно. Наверно, подслушивают, меня проверяют. Расчет простой: если я служу русским, то скрою содержание разговора с солдатом...»

Возвратился Юкава. Ермак Дионисович доложил слово в слово о показаниях солдата: он был твердо уверен, что перед ними не красноармеец, а провокатор. Поручик повторил свои вопросы. Солдат по-прежнему стоял на своем — просил вызвать советского представителя. Его увели.

Больше Таров не видел этого человека. Однажды он спросил о нем поручика. Юкава сказал, что солдата отправили в лагерь. Такому объяснению нельзя было поверить: сотрудники ЯВМ не могли отказаться от допросов советского человека, пока не вытянули бы из него все жилы. Тем более они не могли оставить без внимания важное для них сообщение об операции по переброске агента на территорию Маньчжоу-Го.

Вскоре после случая с «солдатом» Тарова привели на рабочее место. Это была большая, чистая, но мрачноватая из-за решеток на окнах комната на первом этаже. Его назначили консультантом по советскому законодательству. Раньше эту должность занимал пожилой японец, в дни какого-то праздника он покончил с собою — страдал хроническим алкоголизмом.

В воскресенье с утра моросил холодный дождь. Таров решил прогуляться по городу, позавтракать где-нибудь. Пошел по Китайской улице. Она была безлюдна.

Ермак Дионисович завернул в кафе, заказал позы[7] и японской рисовой водки. Настроение улучшилось, и на улице вроде бы посветлело.

Дойдя до Конной улицы, Таров остановился возле каменного особняка. Тут он жил десять лет тому назад. Поднялся по чисто выскобленным ступенькам парадного входа и подергал шнурок звонка. Дверь открыла молодая симпатичная женщина в домашнем халате. Придерживая халат на груди, она косо поглядывала на незнакомца.

— Скажите, Батурины живут здесь? — спросил Таров, отвечая на удивленный взгляд женщины.

— А вам кого?

— Марию Васильевну или Ростислава.

— Проходите, пожалуйста.

Женщина отодвинулась, пропуская гостя. Навстречу ему поднялся крепкий мужчина с короткими рыжеватыми усами. В нем Таров с трудом признал прежнего Славку. Рядом стояла девочка трех-четырех лет, дочь.

— А я вас сразу угадал, Ермак Дионисович. Вы почти не изменились.

— В моем возрасте люди мало меняются. Ну, как живете-то?

— Глядите, — Ростислав показал жестом на небогатую обстановку комнаты. — Вот дочке четыре года. А вы откуда, Ермак Дионисович? Какими судьбами?

— Далеко был Слава. Вернулся, служу.

— Где?

— На углу Китайской и Набережной.

— А-а! По какому делу пожаловали? — заискивающе спросил он. Ростислав знал, конечно, что там находится ЯВМ.

— Да не по делу я, Слава. Соскучился, зашел навестить тебя. Нельзя что ли?

— Почему нельзя? Можно. Навестить — это другой табак. Тоня, принимай гостя!

— Сейчас переоденусь, — послышался голос женщины из смежной комнаты.

— А где Мария Васильевна? Нина?

— Мама? Скончалась. Два года уже как. Нина вышла замуж, живет в Шанхае.

— Так, так. Ну, а ты где работаешь?

— Я-то? В союзе, у Родзаевского.

— Значит, союз ваш процветает? Не зря поджигали вагоны на Бензянском вокзале?

— Процветает, Ермак Дионисович, еще как процветает! Могу доложить...

Вошла жена. Теперь на ней было элегантное бордовое платье, волосы прибраны, губы чуточку подкрашены. Она казалась еще моложе и красивее. Танечка бросилась к матери.

— Давайте знакомиться, — сказала женщина, отстраняя дочь и решительно протягивая руку. — Антонина Николаевна... А вас я знаю. Слава часто вспоминал...

Антонина Николаевна собрала на стол, поставила бутылку ханжи. Ермак Дионисович выпил одну рюмку за встречу и больше не стал, сославшись на больной желудок. Ростислав, видимо, любил выпить. Несмотря на предупреждающие взгляды жены, он опрокидывал рюмку за рюмкой, ни чуточки не смущаясь тем, что гость отказался от выпивки. Правда, хмелел он медленно.

— Ты хотел похвастаться делами союза. Слушаю. — Ермак Дионисович придержал руку Ростислава, снова потянувшуюся к бутылке.

— Зачем хвастаться? Как есть доложу... Сколько лет мы не встречались? Десять! Ого, тогда мы только начинали, а теперь наши организации во всех частях света... О Вонсяцком вы что-нибудь слышали?

— Нет, не слышал, — честно признался Таров.

— Не знаете Вонсяцкого!?

— Ну что ты привязался к человеку. Почему все должны знать вашего Вонсяцкого, — вмешалась Антонина Николаевна, — взялся рассказывать — рассказывай... i

— Хорошо, кисынька. Ты у меня умница, ты всегда и во всем права. Вонсяцкий — фюрер «Всероссийской фашистской организации...»

— А кем же Родзаевский теперь?

— Константин Владимирович? Он генеральный секретарь объединенной фашистской организации в Китае, Японии, на Дальнем Востоке, вообще... Мы завязали деловые контакты с нашими единомышленниками в Германии, Италии, во Франции, с «союзом младороссов...» В распоряжении Родзаевского эскадроны, полки... Сам генерал Араки по ручке здоровается с ним. А вы спрашиваете, кто такой Родзаевский!

— Чем же вы теперь занимаетесь? — спросил Таров, пользуясь пьяной словоохотливостью Батурина.

— Мы? Чем занимаемся? Выпускаем газеты, листовки, пропагандируем фашистские идеи, расширяем наши ряды, создаем и обучаем легионы, которые пойдут освобождать Россию... Золото из жидов вытрясаем...

— Это как понимать?

— Так и понимать. Ночью заходим в дом к богатому жиду, увозим его за город и держим до тех пор, пока родственники не доставят выкуп...

— И ничего, сходит вам это?

— Сходит... На хунхузов списываем. Публикуем заметки о хунхузах-грабителях...

Таров с болью в сердце слушал пьяную болтовню Батурина. От прежнего Славки, доверчивого и стеснительного, не осталось ничего. Перед ним сидел фашист, готовый выполнить любой приказ своих хозяев. Если когда-то поджоги и стрельба холостыми патронами были почти игрой для Славки, то теперь поджоги и убийства — профессиональное занятие Батурина. «Что ж, совесть не появляется с возрастом, как борода, — вспомнил он фразу из какой-то японской книги. — Значит, у Славки не было совести. Просто я ошибался в нем», — с горечью признал Таров.

Не в силах дальше выносить бахвальства Батурина, Ермак Дионисович поблагодарил хозяйку за угощение и распрощался.

Дождь усилился. Ни плаща, ни зонта у Тарова не было. Несколько дней тому назад в универсальном магазине Коврова купил костюм из темно-серого трико. Но в те минуты он не думал ни о костюме, ни о холодном потоке, падающем на непокрытую голову — шляпу Ермак Дионисович еще не успел купить. Все его мысли были сосредоточены на Батурине и на том, о чем он рассказывал с таким бесстыдством. «Видно, фашисты развернули активную работу среди русских эмигрантов в Маньчжурии, — думал Таров, — если сумели создать полки и эскадроны...»

Таров аккуратно ходил на службу. Иногда, очень редко, к нему обращались офицеры ЯВМ за справками о структуре правительственных учреждений СССР, об экономических показателях по отраслям народного хозяйства; о взаимоотношениях, правах и обычаях советских людей. Литература, которой были забиты стеллажи, давала ответ почти на все вопросы. Как видно, библиотека собиралась в течение многих лет. Там были сборники, справочники, кодексы, словари, брошюры — то есть книги, содержащие обобщенные сведения о политике и экономике страны, поясняющие советские законы и наиболее значительные явления в жизни советского общества. Нижние полки были начинены подшивками «Ведомостей Верховного Совета СССР».

Ермак Дионисович любил копаться в книгах, и эта сторона службы даже доставляла ему удовольствие, он забывал, что находится на чужбине.

Таров хорошо понимал: отгороженный этими стеллажами от оперативной работы миссии, он вряд ли сумеет достичь поставленной перед ним цели — раскрыть планы подрывной деятельности японской разведки против Советского Союза.

Обдумав создавшуюся ситуацию, Таров решил встретиться и посоветоваться с Михаилом Ивановичем. Тем более, что наступил назначенный инструкцией момент встречи.

Ермак Дионисович часа два петлял по городу и, убедившись, что слежки за ним нет, свернул на многолюдный Большой проспект, где теперь жил доктор. Как-то проходя мимо, Таров увидел знакомую вывеску на русском и китайском языках: «Доктор М. И. Казаринов. Венерические болезни».

Дверь открыл сам Михаил Иванович. Они прошагали по длинной, слабо освещенной веранде — впереди шаркал тапочками без задников низкий и круглый, как шар, доктор, а следом за ним бухал тяжелыми солдатскими ботинками похудевший, казавшийся еще выше ростом Таров — и вошли в приемную. После десятилетней разлуки старые друзья и соратники крепко обнялись и расцеловались.

— Но, выпутался? — спросил Казаринов, не выпуская Тарова из объятий.

— Вроде бы, — сказал Ермак Дионисович, растроганный теплотой встречи.

— Пытали?

— Было маленько. Два раза применяли «чайник». Это такая процедура: кладут на спину и из чайника льют воду в нос. Больно, дыхание захватывает.

— Сволочи!

— Мой следователь, поручик Юкава, сказал, что пытка во все времена была лучшим средством получения признания...

— Это он, должно быть, оправдывался перед тобой и перед своей совестью. Проходи, садись. Впрочем, их генеральный штаб недавно издал документ, который называется «Основное положение о допросе военнопленных». Там прямо записано, что полезно применять пытку. Одним словом, узаконили... А вообще, что он за человек, Юкава?

— Палач и лицемер. Притворяется добропорядочным простаком, а на службе... садист.

Михаил Иванович принес электрический кофейник, сливки, хлеб, холодную говядину, нарезанную тонкими ломтиками, печенье, сахар. Пока хлопотал, накрывая стол, Таров рассматривал доктора, пытаясь найти происшедшие изменения. Волосы побелели, темными остались одни брови. Пополнел, но по-прежнему бодрый и подвижный.

Весь вечер Ермак Дионисович еле успевал отвечать на вопросы Казаринова, ведь Михаил Иванович прожил вдали от родины больше двадцати лет.

Казаринов родился в Варшаве. Еще в студенческие годы вступил в партию, вел партийную работу во многих городах, шесть лет пробыл за решеткой. Осенью двенадцатого года в Варшавской цитадели Казаринов сошелся с Феликсом Эдмундовичем Дзержинским — полгода сидели в одной камере. Они и раньше встречались, но тюрьма сблизила, сделала друзьями. Революция освободила Михаила Ивановича из сибирской ссылки. Работал в ВЧК. Однажды Казаринова пригласил Феликс Эдмундович...

— Вот так в переулке, выходящем на набережную Сунгари, появилась известная тебе вывеска, — сказал Казаринов, заканчивая свой короткий рассказ. — Выиграем войну, вернусь домой. Ведь мне скоро исполнится шестьдесят. Это грустно, друг мой. Что, не согласен?

Казаринов ткнул пальцем в черепаховую оправу очков... — Ничего, говорят — стар козел, да крепки рога. Верно, Ермак Дионисович?

— Точно, Михаил Иванович!

— Я думаю так, — начал Казаринов деловым тоном. — С японцами нам не надо спешить. Присматривайся, изучай, кто чего стоит. Поручик Юкава, конечно, не фигура, а до генерала Янагиты тебе, унтер-офицеру, не дотянуться. Нельзя ли что-нибудь сделать через Семенова?

Таров рассказал о попытке встретиться с атаманом. На прошлой неделе он зашел в Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурии — сокращенно БРЭМ. Эта организация возникла после тридцать второго года; когда Таров уезжал на родину, ее не было. Назначение БРЭМ Ермак Дионисович не знал. Но оно привлекло его внимание и он зашел в Бюро.

Молодая миловидная женщина, которой Таров любезно вручил предусмотрительно купленную плитку шоколада «Миньон», устроила встречу с Бакшеевым. Семидесятилетний генерал в то время возглавлял БРЭМ. Бакшеев сидел за массивным столом из черного дуба с ощеренными мордами драконов по углам. Мундир его был помят и не чищен, плохо выбритые щеки свисали на тугой воротник. Генерал не узнал Тарова.

Ермак Дионисович напомнил, что в сентябре двадцать девятого года он сопровождал генерала, когда тот инспектировал казачьи войска в районе высоты Тавын-Тологой. Бакшеев закивал головой, мол «помню, помню», но Таров совсем не был в этом уверен.

Ермак Дионисович доложил о том, что состоит на службе в японской военной миссии. Бакшеев опять одобрительно закивал.

Выяснив, что Семенов постоянно находится в Дайрене, Ермак Дионисович поблагодарил генерала «за интересные мысли», и откозырнув, покинул кабинет.

— Боюсь, и Семенов не признает меня, — сказал Таров, отпивая из стакана остывший кофе.

— Признает! — твердо заявил Казаринов. — Во-первых, он моложе на целых двадцать лет; во-вторых, ты должен так представиться ему, чтобы он сам потянулся к тебе. Как? Давай думать. Одно ясно: хотя Семенов и японцы объявляют себя друзьями, каждый из них опасается за свой кошелек... Это дружба бандитов. И если атаман увидит, что сможет получать из первых рук данные о планах и намерениях японцев, он уцепится за тебя.

— Пожалуй, так. Ход этот очень важен. Нужно сразу же что-то подбросить ему, незаметно, вроде бы случайно. Иначе второй встречи может не быть...

Трамвай грохотал и лязгал по опустевшим ночным улицам. В одном конце вагона сидели, плотно прижавшись, молодой китаец и девушка, в другом дремал пожилой кондуктор — русский эмигрант, с мясистым сизым носом, в форменной тужурке из грубого сукна. Несмотря на духоту, тужурка была застегнута на все пуговицы. «Какая сила удерживает этого русского человека на чужбине? — спрашивал себя Таров, разглядывая кондуктора. — По виду урядник или полицейский пристав. Такими их рисуют обычно...» Вспомнились слова Рыжухина: «Как репей, прицепился к генеральским штанам, и занесло к чертям на кулички».

Размышляя о судьбе несчастного музыканта, Таров начал сопоставлять то, что услышал о нем от Кимуры и Юкавы. Старший унтер-офицер сказал: Рыжухина отправили туда, откуда не возвращаются; поручик сообщил: старика перевели в лагерь Хогоин. «Что это за лагерь Хогоин, откуда люди не возвращаются?» Ермак Дионисович решил собрать необходимые сведения об этом лагере.

Осторожными расспросами сослуживцев удалось выяснить, что лагерь Хогоин размещается в Харбине, находится в ведении японской военной миссии. Начальник лагеря Индзима, заместитель Ямагиси. Дальше этого дело не пошло: люди явно уклонялись от разговоров о лагере, и Таров, боясь вызвать подозрение, временно отступился. Но в жизни часто бывает: наши желания неожиданно исполняются тогда, когда мы уже потеряли всякую надежду.

Так случилось и на этот раз.

В субботу Таров и Юкава посетили ресторан. Наконец-то Ермак Дионисович выбрал вечер, чтобы отблагодарить, как обещал, своего «благодетеля». Поручик порядком захмелел. Выйдя из ресторана, они пересекли Модятоуский сквер и остановились возле красного фонаря (теперь и здесь на японский лад так обозначались трамвайные остановки). Трамвая долго не было, и разговор не клеился. Юкава насвистывал мелодию песни «Вечерний звон», услышанной в ресторане.

— А знаете, Юкава-сан, Рыжухин был первой скрипкой в императорском театре, — сказал Таров, вспомнив, что эту песню часто напевал его сокамерник.

— Твоего милого старика Рыжухина, наверное, подвергли «токуй ацукаи», — вдруг заговорил Юкава.

— «Особые отправки»! Что это такое? — насторожился Таров.

— Точно не знаю, Таров, но это что-то такое... Как бы это сказать... — поручик взялся за пуговицу пиджака Тарова и начал крутить, будто силясь оторвать ее. — В лагерь Хогоин посылают людей, которых по японским законам судить нельзя. Не понимаешь? Элементарная вещь: оперативными документами они достаточно изобличаются во вражеской деятельности. Законных же доказательств нет. Вот и получается — судить нельзя, освобождать тоже нельзя. Их подвергают «токуй ацукаи». Это между нами, Таров. В лагере Хогоин долго не держат, отправляют куда-то. Куда я не знаю, и вам не советую знать...

— В таком случае вам, поручик, не надо было вообще открывать мне эту тайну. Лучше действительно ничего не знать, — сказал Ермак Дионисович с наигранным сожалением.

— Ничего, Таров. Ты не глупый человек, — продолжал Юкава, переходя на «ты», — рано или поздно все равно узнал бы... В лагерь Хогоин отправляют и тех, кто отказывается честно сотрудничать с нами. — Поручик закатился пьяным смехом и погрозил пальцем. Слова поручика встревожили Тарова.

Проводив Юкаву, он дошел до кинотеатра «Атлантик». Демонстрировался детективный фильм по повести Агаты Кристи. Достать билет не удалось. Ермак Дионисович часа два гулял по Китайской, любуясь ночным городом и нарядными женщинами. Из головы не выходил разговор с поручиком, хотя болтливость его была легко объяснима. Таров немало встречал людей, которые надежно хранили доверенную им тайну, но легко выбалтывали не менее важные секреты, услышанные от других, не относящиеся к их прямой службе. О Хогоине Юкава узнал от других и не считал своим долгом оберегать эту тайну.

— Да, лагерь Хогоин — загадка. Тут что-то есть, — проговорил Казаринов, выслушав на очередной встрече сообщение Тарова. — Попробуй разобраться. Начни с Кимуры, — посоветовал Михаил Иванович. — Он хорошо относится к тебе, его душа сейчас возбуждена гибелью сына, помни об этом...

Ермак Дионисович стал искать и создавать поводы для общения с Кимурой. Выходил покурить к служебному входу, через который надзиратели водили арестованных. Кимура несколько раз попадался ему на глаза, но присутствие напарника и арестанта не позволяло завести разговор. Они лишь обменивались официальным приветствием.

Однажды Кимура шел один, и Таров пригласил его в свою комнату. Поговорили. Ермак Дионисович как бы между прочим показал ему советские книги и номера журнала «Огонек», должно быть, случайно оказавшиеся на одном из стеллажей. Старший унтер-офицер пытливо, точно первоклассник, рассматривал иллюстрации: такие книги он видел в первый раз.

— О сыне ничего нового нет, Кимура-сан? — участливо спросил Ермак Дионисович.

— Пришло извещение с печатью — больше ждать нечего, — сказал Кимура, откашлявшись. Он отложил журнал, достал из кармана бумажную салфетку и высморкался.

— Говорят, случаются ошибки.

Кимура печально взглянул на Тарова и покачал головой.

— Ошибки нет. Нечего обманываться, тешить себя напрасным ожиданием.

— Еще есть дети?

— Один он у нас был. Все надежды на него возлагали.

— А вы, Кимура-сан, давно здесь?

— Второй год, по военной мобилизации. Сам я крестьянин, имел два тё[8] земли на севере Хонсю, выращивал рис, фрукты. Жена дома одна, пропадет хозяйство...

— Война, Кимура-сан.

— Кому она нужна, война-то? Один богач хочет вырвать пожирнее кусок у другого, а мы жизнью расплачиваемся. Так или не так? Скажите, за что парень мой погиб? Молчите? Значит, тоже не знаете... А видать, грамотный человек, — заметил он с укором.

Старший унтер-офицер поднялся и стал одергивать мундир, поправлять портупею.

— Заходите, Кимура-сан.

— С собою нельзя взять? — спросил он, показав взглядом на журналы. — Я скоро сменюсь, в казарме почитал бы.

— Что вы! Что вы! Разве можно? Это я только вам, в благодарность за вашу доброту... Заходите, здесь посмотрите.

IX

Тарова вызвал начальник канцелярии капитан Якимото и вручил командировочное предписание. Его на неделю направляли в Дайрен, в распоряжение генерал-лейтенанта Семенова. Цель поездки Ермаку Дионисовичу не объяснили, но его обрадовала возможность встречи с атаманом.

Якимото в присутствии Тарова позвонил военному коменданту, заказал билет. Поезд отошел от платформы харбинского вокзала в десять часов вечера. Соседом по купе оказался полковник, худощавый, подвижный. Он подозрительно разглядывал Тарова. «Унтер-офицер неизвестной национальности в одном купе со мною, полковником японской армии?» — выразительно говорили его мышиные глаза.

Ермак Дионисович вышел в коридор и стоял там до тех пор, пока поезд не прогрохотал по железному мосту через Сунгари. Это почти на полпути между Харбином и Чанчунем.

Когда он возвратился в купе, полковник спал, закинув руки за голову и свистяще похрапывая. Ермак Дионисович тихо разделся и лег. Отвернулся к стене и долго лежал с открытыми глазами. Вначале он думал о предстоящей встрече с Семеновым. «Не виделись больше десяти лет, и атаман, наверное, будет проверять, задавать неожиданные вопросы».

Мысли Тарова незаметно переключились на Ангелину, потом на Веру. В эти минуты ему казалось, что ни та, ни другая не любят его. И все же от воспоминаний о Вере на душе становилось легче.

Мерное постукивание колес, наконец, убаюкало Тарова. Проснулся он поздно. Полковника не было в купе. Ермак Дионисович позавтракал и вышел покурить в коридор, заполненный пассажирами. Поезд летел среди полей золотеющей пшеницы. Часто попадались сизые полосы опиумного мака: японцы, захватив Маньчжурию, резко увеличили посевы мака.

Таров вернулся в купе и уткнулся в книгу.

Полковник вернулся под вечер, навеселе, разговорился, сказал, что был у друзей в соседнем вагоне.

— Унтер-офицер, ты какой национальности? Почему спрашиваю? Ни на японца, ни на китайца ты не похож.

— Я монгол, — соврал Таров, чтобы избежать излишних объяснений.

— О, монгол! Монгол — на службе в японской армии. Ты молодец, правильно выбрал дорогу. Скоро вся Великая Восточная Азия будет принадлежать божественному императору Японии. Слышал как мы проучили янки? В Пирл-Харборе? Полный разгром... В щепки!

— Читал.

— Ну вот. Недалек исторический час, когда непобедимая Квантунская армия ступит на землю твоей Монголии, освободит и воссоединит ее... Наши немецкие друзья подходят к Волге. Русским скоро будет капут...

Полковник снял мундир, пахнуло острым потом. Отвращение Тарова к хвастливому самураю стало нестерпимым.

— Простите, господин полковник... Позвольте выйти, покурить?

— Разрешаю, иди. Мне надо хорошенько выспаться — у меня завтра важный день...

В Дайрен поезд прибыл утром. Таров вышел на привокзальную площадь. Город был залит ярким солнечным светом. Лишь над морем стлалась сизая дымка. Деревья стояли, будто застывшие: ни один листок не шелохнется. Огромные платаны густо сплетали кроны, и улицы были похожи на зеленые тоннели. Воздух чист и прохладен. Ухоженные аллеи, яркие цветы, прямые дорожки с белым утрамбованным гравием... Как все это отличалось от Харбина, где наступал сезон «желтой пыли», приносимый жарким ветром из Гоби.

Часы на башне вокзала пробили шесть. Таров решил посмотреть город, позавтракать, а уж потом отправиться на поиски Семенова. Часа два он ходил по проспектам и улицам, читая их названия, любуясь достопримечательностями. Проспект генерала Ояма, проспект генерала Ноги... Все главные проспекты и улицы Дайрена были названы именами японских генералов — «героев» русско-японской войны.

А по улицам сновали китайцы с тяжелыми корзинами. Они кричали под окнами, предлагая свежую рыбу, овощи, цветы, и не обращали никакого внимания на высокого и худощавого человека в форме японского унтер-офицера, слонявшегося без дела, им надо было зарабатывать хлеб свой насущный.

Семенов и его бессменный денщик Прокопий, дурулгуевский казак, здоровенный бородатый детина, копались в саду; поливали цветы, подрезали кусты. На генерале был кремовый чесучевый френч с накладными карманами и темно-синие брюки с лампасами, на ногах плетеные китайские шлепанцы.

— Я думаю, какую холеру занесло сюда, — шутил Семенов, близоруко щуря глаза. — Но, студент, дошел ты до точки... Гляди, Прокопий, один раз в жизни можно увидеть такое: русский капитан в непотребном обличий. Это как же случилось? — спросил он, укоризненно покачав головою.

— Куда же мне было деваться, ваше превосходительство? Рискуя жизнью вернулся к вам, а меня — в подвал. Когда разобрались и генерал Янагита предложил служить у них, я сказал, что хотел бы предварительно увидеться с вами. Он ответил, что с вами все согласовано. Вот и...

— О тебе я узнал впервой от начальника здешней ЯВМ капитана Такэоки. Он приходил ко мне, справки о тебе наводил. Я дал самую лестную характеристику.

— Спасибо, ваше превосходительство.

— Не за что. У меня такой характер: если я поверю в человека, то на всю жизнь. А тебе я поверил, студент. С первой нашей встречи в «Метрополе» поверил. Верю, как Прокопию вон... Потом Алексей Проклович приезжал сюда и рассказывал о тебе...

— А я думал, генерал Бакшеев не узнал меня.

— Вначале, говорит, не признал, а через неделю вспомнил. Стареет добрый воин, да и мы не молодеем... Ладно, время у нас будет, поговорим. Раздевайся, прими душ. Прокопий, вода есть в бачке?

— Так точно, ваше превосходительство.

Таров готовил себя к любым неожиданностям, но прием, оказанный Семеновым, превзошел все, что могло нарисовать его воображение.

Прокопий внес кипящий самовар, и, когда он ушел, Семенов заговорил о деле. Вскоре Тарову стала ясна причина генеральской милости.

— Но слушай, Ермак... запамятовал твое мудреное отчество.

— Дионисович, — подсказал Таров.

— Так вот, Ермак Дионисович. У меня зародилась одна идея. Но прежде, чем рассказать тебе, мне нужно точно знать о жизни там. Ты расскажешь чистую правду. Перебежчикам не верю: они все чернят. Верить большевистским газетам тоже не резон — приукрашивают. От тебя я жду правды. Мужик ты башковитый, грамотный, ты там десять лет обретался.

— Что же, могу нарисовать точную картину, ваше превосходительство, — с твердостью в голосе ответил Таров, хотя понимал, конечно, что задача эта не из легких. Если рассказывать чистую правду, как велит атаман, то возникнет, пожалуй вопрос: «А не обратили ли тебя большевики в свою веру?» Стало быть, надо выбирать золотую середину между сообщениями советских газет и показаниями перебежчиков.

— Ты не торопись, — предупредил генерал. — Неделю будешь возле меня, успеешь. Перво-наперво доложи о том, что случилось с Епанчиным и Цэвэном.

Этот вопрос Семенова встревожил Тарова.

Ермак Дионисович повторил рассказ о встречах с Мыльниковым, Размахниным, Епанчиным и Цэвэном. Говорил он взволнованно, не упускал даже самых малых подробностей. Семенов слушал внимательно, не перебивал.

— Рановато они выказались, — сказал с гневом и сожалением Таров. — А ведь я предупреждал об осторожности.

— Судить легче, Ермак Дионисович. А если признаться честно, то и сейчас, по прошествии десяти лет, я не могу найти правильного ответа. Поспешили — поплатились своими жизнями. Но и дальше тянуть, очевидно, нельзя было: крестьяне окончательно отвернулись бы...

— Можно было повременить, ваше превосходительство. Год-два.

— И чего бы дождались?

— В тридцать третьем случилась засуха по всей России, вводились карточки на хлеб. Большое недовольство было в народе. Гудела не только деревня, но и город.

— Кто же мог предвидеть это? Была пора, так не было ума, а пора ушла, кума с умом пришла... Так что ли, капитан?

— Я предупреждал, — повторил Таров и облегченно вздохнул: он понял, что генерал не подозревает и не укоряет его.

— Ладно, давай употребим по рюмке смирновской, чтобы на душе не свербило.

— Сто лет не пил такую. Откройте секрет, ваше превосходительство, где продают?

— Были бы деньги — здесь можно все достать, хоть черта с рогами.

— Однако, и шорта можно хушать, был бы жирным, — произнес Таров с бурятским акцентом слова старого анекдота.

Семенов хохотал до слез.

— Давно не слышал родного наречия. Аж под ложечкой защекотало, — сказал он, утирая платком глаза и губы.

После чая вышли в сад и уселись в тростниковые шезлонги, под высоким кустом сакуры[9].

На вскопанной земле между деревьями хлопотал скворец. Он часто поднимал голову и опасливо поглядывал на людей.

— Как сейчас относятся в России к тем, кто служил в белой армии? — спросил генерал. Он плюнул на сигарету и швырнул ее в траву. Скворец вспорхнул.

— Как вам сказать? Пожалуй, отношение становится более терпимым. Я встречал офицеров, которые занимают солидные должности в советских учреждениях. В печати же по-прежнему клеймят и почем зря костерят Врангеля, Юденича, Деникина, Колчака и Семенова, конечно.

— Всех под одну гребенку?

Таров пересказал содержание романа «Семейщина» Ильи Чернева, назвал появившиеся в последние годы публицистические книги, в которых показываются кровавые дела Семенова и его войска.

— Ну и что, верят?

— Чужая душа — потемки, — уклончиво ответил Ермак Дионисович. — Читают...

Они подолгу разговаривали каждый день. Семенов не торопился с расспросами. Он, должно быть, полагал, что непринужденная беседа полнее раскрывает истину, чем полуофициальные ответы на вопросы. Чаще все-таки возвращался к выяснению условий жизни в колхозах. Сам выходец из казачьей станицы, Семенов главную ставку в своих планах делал на крестьянство.

Неприязни к японцам прямо он не высказывал, но по отдельным репликам можно было понять, что между атаманом и его шефами есть какие-то трения. Таров решил при случае использовать его для того, чтобы объяснить свою службу в ЯВМ, которой Семенов, кажется, был не очень доволен.

На четвертый или пятый день пребывания Тарова в Дайрене Семенов, наконец, открыл свою сокровенную идею. Они сидели в беседке на берегу моря. Щедро палило южное солнце. Легкая рябь искрилась солнечными бликами.

— Я хочу предложить свою помощь Советам в разгроме фашизма, — проговорил Семенов. Он не отвел взгляда от рыбацких лодок, но в тоне, каким были сказаны эти слова, чувствовались фальшь и хитрость.

— Не понимаю, ваше превосходительство, — сказал Таров, прикидываясь простачком.

— Я могу послать войска: тысяч триста сабель и штыков.

— Триста тысяч!?

— Поскребем по сусекам — наберем. В Китае, Японии, Корее — по всей земле.

— Это что же, троянский конь?

— Ишь ты, какой догадливый! Хотя бы и так. Чешских легионеров было тридцать тысяч, а они контролировали всю Сибирь и весь Дальний Восток. А мы двинем триста тысяч, на месте обрастем, как снежный ком... Как думаешь, студент?

— Не поверят, однако, не примут.

— Попытка не пытка. Не примут, шум подымем: большевики преградили путь русскому войску, горящему желанием бить фашистов. Полагаю, акции наши повысятся...

— Перед кем?

— Перед общественным мнением, в кругах эмиграции.

— А что скажут наши друзья японцы?

— От них у меня нет секретов.

Семенов скрыл от Тарова, что такое использование белых войск являлось составной частью плана «Кон-Току-Эн», — «Особые маневры Квантунской армии» — планы нападения на Советский Союз, разработанного японским генеральным штабом в середине сорок первого года с его участием.

В течение дня Семенов много раз возвращался к этому разговору. Он размышлял вслух о том, как растянуть войска на тысячи километров: как они по его сигналу захватят власть на местах, проведут мобилизацию...

— На востоке выступит Япония. Образуется второй фронт. Советы не выдержат, и большевистская империя рухнет... — говорил атаман, потирая от удовольствия руки.

Таров слушал и удивлялся. «Должно быть, ненависть и мстительные желания затмили рассудок генерала, — думал он, — лишили восприятия реальных возможностей».

— Ну, как идея, студент? — спросил Семенов, протягивая сигареты.

— Идея гениальная, ваше превосходительство. Да поможет нам бог...

В день отъезда Таьова генерал был особенно предупредителен: не отпускал от себя ни на шаг, распорядился о деньгах и продуктах на дорогу, угощал водкой.

— Спасибо, капитан. Ты меня свозил на родину. Не льстишь, не лебезишь — это хорошо. Возвращайся ко мне на службу, а? — говорил он, заглядывая в глаза Тарову.

— Благодарю за отеческую ласку, ваше превосходительство. Я и сам думал об этом, хотел попроситься. Потом, пораскинув скудным умишком, решил: в ЯВМ тоже полезно иметь вам свои глаза и уши...

— Однако верно. Ох, и хитер же ты!

— Вот должность у меня не очень подходящая, — Таров ткнул указательным пальцем в унтер-офицерский погон. — Да стеллажи белый свет застят...

— Я поговорю с генералом Янагитой. Не гоже капитану русской армии ходить при лычках.

Семенов тепло попрощался с Таровым, поручил Прокопию проводить гостя на вокзал и не возвращаться, пока не отойдет поезд.

— Это же прелесть! О такой встрече можно было только мечтать. Что? Ты не согласен? — восторгался Казаринов, выслушав доклад Тарова о поездке в Дайрен. Михаил Иванович был в хорошем настроении. Задорно смеялся. Его лицо, освещенное мягким светом оранжевого абажура, казалось помолодевшим. — Значит, атаман решил ввести троянского коня? Неплохо задумано, но рассчитано на дураков... Триста тысяч сабель и штыков! Брешет генерал: не наберет столько. Как ты считаешь, Ермак Дионисович, наберет или нет?

— Надеется.

— Дьявол с ним, пускай надеется. Предложение служить у него заманчиво, конечно, но ты правильно сделал, что отказался: твое место в ЯВМ. Если бы Семенов, как обещал, замолвил о тебе словечко перед генералом Янагитой — это было бы здорово...

— Я думаю о том, как оплачу вексель, выданный атаману. Глаза должны видеть, а уши — слышать.

— Об этом не печалься. День будет — бог пищу даст. Найдем что-нибудь.

Потом Таров рассказал Казаринову о лагере Хогоин.

— Смотрите, Михаил Иванович, что получается. Люди, попавшие в Хогоин, подвергаются «токуй ацукаи». Оттуда никто не возвращается. Стало быть, «особые отправки» — это условное название какой-то операции. Причем, в лагерь направляют людей, которые по словам поручика Юкавы, совершили преступления против Японии, но судить их нельзя. Далее, они исчезают бесследно. Можно допустить мысль, что их просто уничтожают. Однако такое предположение мне кажется маловероятным.

— Да, где-то, несомненно, собака зарыта. Что можно сделать?

— Поручик Юкава и старший унтер-офицер Кимура — две ниточки. Но поручик признался: он ничего не знает точно и лишь подозревает что-то страшное...

— Займись Кимурой, пока стеллажи твои не отодвинуты.

Задача эта оказалась не трудной, потому что после первой встречи Кимура сам потянулся к Тарову. Он нередко заходил покурить и потолковать о жизни. Нет, Кимура не плакался, не жаловался на жизнь. Японцы вообще не любят выносить на люди свои печали и заботы. Кимура по крестьянской доброте своей хотел удовлетворить любознательность хорошего человека, каким он считал Тарова, и послушать его умные рассказы.

Ермак Дионисович отвечал взаимностью. Он разъяснял старшему унтер-офицеру смысл Октябрьской революции; рассказывал о жизни колхозников, о том, как советское государство заботится о человеке.

— У нас перед войной ввели разверстку на рис, — говорил Кимуpa. — За бесценок рис отбирали. Налоги высокие, удобрения дорогие...

— А там крестьяне ведут коллективное хозяйство, — говорил Таров. — Государство обеспечивает тракторами, машинами, удобрениями...

— Это хорошо, — соглашался Кимура. — А мы говорим: удобряй землю ночью, то есть все делай тайком от соседа. Как звери живем — у каждого свое логово.

Кимура, должно быть, сознавал, что за такие разговоры может влететь от начальства. Он заходил к Тарову, соблюдая предосторожность. Но отказаться от них уже не мог: бесхитростные и откровенные беседы, видимо, стали для него потребностью.

Однажды, это было уже в августе, Кимура зашел после ночного дежурства. Бессонная ночь, письмо из дома и несправедливый выговор офицера сильно расстроили его.

— Плевать я хотел на все. И победа не нужна. Я уже ничему не радуюсь и терять мне нечего: сына убили, землю отобрали...

— Как отобрали?

— Старуха не могла платить налоги. Разве женщине по плечу такое дело? И тут нет покою: офицеры-мальчишки из кожи лезут, выслуживаются...

— Сколько лет было вашему сыну? — спросил Таров, когда удалось немного успокоить унтер-офицера.

— Родился он в год великого землетрясения. Вот и считайте, сейчас ему было бы девятнадцать с половиной.

— Жалко парня, пожить не успел, — сказал Ермак Дионисович, глубоко вздохнув. Он решил воспользоваться подходящим настроением Кимуры и повернул разговор в нужном направлении. — На войне, ладно, бывает, человек ни за что пропадает... Я думаю о своем соседе по камере Рыжухине. Добрый и честный старик, а будто в воду канул. Вы тогда сказали, что Рыжухина отправили туда, откуда не возвращаются. Как понимать это, Кимура-сан?

— Его сначала перевели в лагерь Хогоин, а потом на станцию Пинфань, это недалеко, километрах в двадцати от города. Вот оттуда живым никто не выходит.

— Что же там такое, Кимура-сан? — нетерпеливо спросил Таров.

— Не знаю.

Приблизившись к Тарову и перейдя на шепот, Кимура рассказал, что на станции Пинфань размещается особая воинская часть. Главное здание построено в виде замкнутого четырехугольника. Вокруг возведены земляной вал и бетонированная ограда. Ограда обнесена колючей проволокой.

— Мне приходилось конвоировать заключенных в Пинфань, но заглянуть во двор ни разу не удалось, — сказал Кимура. — Мы обычно въезжаем в мрачный тоннель, сдаем людей и возвращаемся. Как правило, ездим ночью, в специальных автомашинах. Заключенных заковывают в кандалы или крепко связывают веревками. Поверьте мне, я больше ничего не могу сообщить.

Таров не сомневался в том, что рассказ унтер-офицера Кимуры правдив: волнение его было неподдельным.

Вечером, гуляя по городу, Таров восстанавливал в памяти сообщение Кимура: «Если так строго охраняют — значит, там важные секреты. А что если поехать в Пинфань, поглядеть своими глазами?» Но скоро понял: ничего он там не увидит, зато немотивированное появление в запретной зоне наверняка приведет к провалу.

Таров вернулся в ямото, пожевал засохшую данго — рисовую лепешку и лег в постель. Он лежал с закрытыми глазами и думал. Припомнилась японская сказка. «Силач Момотаро придавил главного черта к земле, сел верхом на его широкую спину, сжал ему шею сильными руками и говорит: «Ну что, пришел твой конец?» Перехватило у черта дух, из глаз покатились слезы. Стал черт просить: «Отпусти меня, пощади мою жизнь! Я тебе за это все свои сокровища отдам!» Отпустил его Момотаро. Открыл главный черт кладовые, а там такие сокровища, равных которым на свете нет: и плащ-невидимка, и зонт-невидимка, и волшебная колотушка Байкоку — бога счастья. Ударишь колотушкой — и любое твое желание исполнится».

«Вот мне бы отыскать чертову кладовую», — подумал Ермак Дионисович, засыпая.

Летели недели и месяцы, но ни плаща-невидимки, ни волшебной колотушки Таров не находил. Он по-прежнему сидел в своей комнате, установленной высокими — до потолка — стеллажами, готовил справки для офицеров ЯВМ. «Так можно всю войну просидеть без пользы», — упрекал себя Ермак Дионисович.

От Семенова не было никаких вестей, и Тарову порою казалось, что атаман забыл о своем обещании.

В первых числах февраля позвонил капитан Якимото. Тарова вызвали к начальнику ЯВМ. Это была вторая встреча с генералом Янагитой. Ермак Дионисович не спеша поднимался по лестнице. Неожиданный вызов насторожил и взволновал.

Войдя в кабинет генерала, Таров увидел Семенова, и сразу же камень от сердца отвалился.

Янагита и Семенов сидели за низким столом. На столе — открытая бутылка чуринского коньяка и яблоки в узорной тростниковой корзине.

Таров встал на колени и приветствовал генералов так, как того требовал строгий японский этикет.

— Окажите, Таров, вы довольны своей службой? — спросил Янагита, ставя рюмку на столик. Он показал жестом, чтобы Таров поднялся.

— Я счастлив, ваше превосходительство, что смог вручить свою судьбу в ваши руки, — учтиво ответил Ермак Дионисович, продолжая стоять на коленях.

— Встаньте, капитан, — сказал Семенов по-русски. В его голосе послышалось недовольство. Таров встал.

— А все-таки, как вы сами оцениваете? — допытывался Янагита.

— Вам виднее, ваше превосходительство. Мудрая японская пословица говорит: кто смотрит с холма, тот видит в восемь глаз...

Янагита остался доволен таким ответом, улыбнулся и Семенов.

— Генерал Семенов ходатайствует о вашем выдвижении. Я рад удовлетворить просьбу нашего дорогого друга и перевожу вас на офицерскую должность. Однако, по нашим законам офицерские звания присваиваются только военнослужащим, закончившим специальные японские школы. Я попробую добиться исключения для вас, но наперед ничего не могу гарантировать... Пока можете носить погоны русского офицера. Вы, кажется, капитан? — спросил Янагита и посмотрел в сторону Семенова, видимо, ожидая подтверждения от него. Семенов понял вопрос и кивнул. — И еще одно: наш дорогой друг просит разрешения иногда сопровождать его в качестве переводчика. Я даю согласие и на это. Надеюсь, что службу свою вы будете исполнять прилежно?

— Можете не сомневаться, ваше превосходительство. Я постараюсь доказать мою преданность великой Японии.

Вскоре Тарова назначили помощником начальника монгольского отделения. В первый же день его принял начальник отделения, майор Катагари. Он расспросил Тарова о его прошлом, объяснил в общих чертах задачи, стоящие перед отделением. Коротко он выразил их так: ведение разведывательной работы против МНР и Советского Союза, в первую очередь, сбор информации о воинских частях, их командном составе, вооружении и боевой готовности. Прямые обязанности объяснил Тарову капитан Токунага, который потом руководил его работой.

Кабинет, в котором работал Таров и капитан Токунага, размещался на третьем этаже. Единственное окно выходило на набережную. Отсюда хорошо была видна Сунгари и даже различались запорошенные снегом кусты на левом берегу.

Токунага оказался очень общительным человеком. Не прошло и недели, а они уже были добрыми приятелями и обращались друг к другу на «ты».

Капитан рассказал, что он родился в Токио, окончил юридический факультет Токийского университета и училище службы безопасности, в Харбине работает шестой год, жена Хидэко с двумя детьми живет в Токио у его родителей. Отец работает в префектуральном суде.

— Почему семью не везешь сюда?

— О, это политический вопрос, Таров! Если сказать коротко, считаю обстановку здесь неустойчивой.

— А если откровеннее?

— Видишь, ли Таров, вся наша деятельность тут имеет одну цель — подготовку войны против России. Раньше я был ярым противником войны, считал ее не только бесперспективной, но и трагической для Японии. Потом, когда мы создали хороший плацдарм и миллионную Квантунскую армию, я стал выступать за войну. Последние события опять поколебали мою решимость. Ты не слышал? О, ошеломляющая новость! Русские окружили и разбили под Сталинградом трехсоттысячную немецкую армию. Взяты в плен фельдмаршал Паулюс, двадцать четыре генерала, две с половиной тысячи офицеров и без малого сто тысяч солдат. Фюрер объявил трехдневный траур... Если такую мощь русские двинут на Восток...

Токунава осекся на слове и посмотрел на Тарова. Ермак Дионисович понял смысл его вопросительного взгляда.

— Токунага-кун[10], я строго придерживаюсь правила: никому не передавать содержания разговоров, которые веду наедине с друзьями. Поверь мне. И если когда-нибудь я нарушу это правило, можешь плюнуть мне в глаза...

— Спасибо, Таров-кун. Я закончу мысль: тогда Японии будет очень нелегко. Я люблю мою страну, готов идти на смерть за нее... А вообще от политики надо подальше держаться.

— Невозможно, капитан: мы же на передовой линии.

— Это верно, но тем не менее... Лучше говорить о женщинах. Хочешь, сведу тебя в одно заведение? На Китайской, тут недалеко.

— Если возьмешь шефство надо мною, Токунага-кун. Мне не приходилось бывать. Не знаю, как там вести себя, наверное, попаду впросак.

Отделение подбирало и готовило шпионов, террористов, диверсантов. Агенты, прошедшие обучение, перебрасывались на территорию Монгольской Народной Республики и СССР, в районы дислокации советских и монгольских войск.

Капитан Токунага прилично владел русским языком, но его познания в монгольском и маньчжурском ограничивались фразами вроде: «дайте закурить», «я голоден, накормите», «не найдется ли выпить» и тремя-четырьмя крепкими словосочетаниями.

Токунага, а потом и начальник все чаще стали брать с собою Тарова на встречи с агентами из числа монголов и маньчжуров. Скоро это вошло в правило, и Таров знал почти о всех шпионах, подобранных отделением. Но знать агента в лицо, знать его кличку или фамилию, даже биографию — это только полдела. В чужой стране лазутчик будет выступать под вымышленной фамилией, выдавать себя за другого человека. Поэтому важно было заблаговременно выяснять, когда, где с какой легендой он перебрасывается. Начальник отделения майор Катагири — тот самый майор, который когда-то допрашивал его вместе с Юкавой, — и капитан Токунага, видно, хорошо понимали это и вовремя, под самым носом у Тарова, захлопывали ларчик. Необходимо было применить тонкое искусство разведчика, напрячь способности к анализу и логическому мышлению, чтобы добыть нужные сведения.

X

Наступила весна. Ярко зазеленела трава, на деревьях появились клейкие листья, заклубилась белорозовая дымка в садах, распустились цветы. Своенравная Сунгари унесла в море скопившиеся за зиму мусор и нечистоты.

Капитан Токунага в субботу пришел на службу в отличном расположении духа. Одет он был по-весеннему. Светлый костюм, цветастый галстук, шелковая рубашка салатного цвета.

— О, Токунага-кун, ты сегодня великолепен! По какому поводу? — воскликнул Таров, выходя из-за стола. Он пожал руку капитану. — У тебя день рождения?

— Нет, Таров-кун. Сегодня начинается праздник ханами — праздник любования цветами. В такой день все должны быть нарядными...

Ермак Дионисович знал эту отличительную черту японцев. Они с детства приучаются понимать красоту природы, видеть прекрасное в окружающем мире. Японец может часами стоять на берегу моря, любуясь бирюзовыми волнами; пойти далеко в горы, чтобы подивиться причудливо изогнутым веткам сосны, одиноко стоящей на вершине; слушать шум водопада или пение птиц в саду; умиляться стрекотом цикад или кузнечиков в траве. В простом камне, обросшем мхом, он способен увидеть бесконечные формы и колоритное многоцветие японских островов. Неутолимая любовь к природе, эстетически развитое воображение японцев породили множество праздников: ханами — любование цветами, цуками — любование луной, юкими — любование снегом.

Таров высказал неподдельное восхищение тем, что природа занимает большое место в жизни японцев. Токунага был польщен.

— Ты хорошо понимаешь японский характер и наш образ жизни. Не всякому иностранцу это дано. Есть предложение: завтра поехать на левый берег Сунгари. Расцвели черемуха и дикая вишня. О, это прекрасно! Приглашаю. Как?

— Если не помешаю... Ты с кем едешь?

— С приятелем. — Токунага, видимо, понял немой вопрос Тарова и пояснил. — В колледже вместе учились. Он врач, служит на станции Пинфань...

— Город такой? — спросил Таров, сдерживая волнение. В его мозгу моментально сработала мысль: «Может быть, это новая ниточка к пинфаньской тайне».

— Нет, железнодорожная станция, небольшой гарнизон.

— Что ж, Токунага-кун, я рад принять приглашение. Честно говоря, я подумал, что ты едешь с женщиной.

— Для женщин бог создал ночь, — Токунага потешно щелкнул языком и пальцами, уселся за рабочий стол. Он выложил перед собою фотографию неизвестного мужчины и долго всматривался, пуская к потолку кольца дыма. Таров тоже взглянул на карточку.

— Что за тип? — спросил он с небрежным тоном, видя, что на карточке заснят не японец.

— Уйгур. Весьма образован, внешность представительная, а болван. Смотрю и думаю, стоит ли возиться с ним дальше.

— Мой первый шеф, генерал Тосихидэ, в подобных случаях так говорил: сколько не шлифуй черепицу, она не станет драгоценным камнем.

Ермак Дионисович не сомневался: капитану известна эта фамилия, и он не ошибся.

— О, ты был знаком с генералом Тосихидэ?

— Да, и считаю это за счастье. Умнейший человек!

— Не зря взлетел на такую высоту.

В воскресенье, в десять часов утра, как обусловились накануне, Таров пришел на пристань. Токунага и его приятель уже ждали. Они стояли на причале, курили и любовались мощным в эту пору течением Сунгари.

— Здравствуйте! Простите великодушно за опоздание, — извинился Ермак Дионисович.

— Нет, нет, ты не опоздал, — сказал Токунага, ответив на приветствие Тарова. — Мы приехали пораньше и не жалеем: река восхитительна, сейчас она похожа на нашу Сумидагаву...[11] Знакомьтесь, пожалуйста.

— Кисиро Асада, — назвался приятель капитана и поклонился. Ермак Дионисович тоже отвесил поклон и пожал узкую, как у женщины, ладонь Асады с длинными тонкими пальцами. Асада был высок ростом, чуть ниже Тарова, и строен.

— Думаю о том, что был прав мудрец, открывший истину, что в одну реку нельзя войти дважды, — пошутил Асада, обращаясь к Тарову. — Простая мысль, а какая глубина!

— Говорят, все гениальное — просто. А нельзя ли, Асада-сан, истолковать эту истину расширительно? Скажем, так: с одним и тем же человеком нельзя встретиться дважды? Ведь люди тоже меняются. По крайней мере, идет постоянное обновление клеток.

— Пожалуй, — согласился Асада. — С известными допущениями, разумеется. Убеждения и характер человека меняются не так быстро, как клетки его организма.

— Свел на свою голову двух философов. Боюсь оказаться третьим лишним, — сказал со смехом Токунага. — Я подсмотрел хорошую лодку, вот там. Пойдемте...

Китаец-хозяин моторки издали заметил господ-японцев. Он выбежал навстречу и, не переставая кланяться, предложил свои услуги. Из носового ящика достал чистые коврики и застелил сиденья. Не меньше часа они катались по Сунгари. Для громоздкого корпуса мотор был слабоват, он оглушительно и надрывно ревел, а лодка не набирала большой скорости. Впрочем ни Таров, ни его спутники тогда не замечали этого, восторгаясь еще не кончившимся весенним половодьем и красотою берегов.

Потом лодка причалила к песчаной косе, и они высадились. Метрах в двухстах от берега поднимались раскидистые кусты черемухи. Легкий ветер доносил их терпкий запах до самой реки. Дальше, немного правее, высились ажурные кроны маньчжурского орешника. На ветках покачивались буровато-зеленые серьги соцветий. Тут и там попадались гладкие валуны, валялись коряги, выброшенные рекой.

Японцы подолгу стояли возле каждого куста, камня и коряги. Они обменивались одними восклицаниями, которые филолог определил бы как «междометия, выражающие чувства радости и восхищения».

Китаец-перевозчик ожидал их. Он хлопотал возле лодки, отчищая пятнышки на ее белоснежном корпусе, которые, должно быть, мог заметить только хозяин. При виде пассажиров китаец раскатал засученные штанины и стал суетливо собирать тряпки и разложенные на них инструменты.

За все время, пока были в лесу, Тарову так и не удалось поговорить с Асадой. Между тем поездка была удобным случаем для того, чтобы завязать знакомство с ним, и Ермак Дионисович не хотел упускать этой возможности.

Но японцы долго находились под впечатлением путешествия. И в городе они еще продолжали любоваться природой: белоцветными акациями, могучими вязами, каштанами, на которых природа щедрой рукой расставила роскошные свечи.

Остановились возле отеля «Модерн». Таров предложил зайти в ресторан. Токунага согласился, а Асада возразил. Он пригласил их к себе домой на чашку чая.

— О, домашний час — это превосходно! — воскликнул капитан. — Но нам не хотелось бы причинять беспокойство тебе, Асада-кун, и твоей несравненной супруге Фусако. Верно я говорю, Таров-кун?

— Да, конечно, — подтвердил Таров, хотя ему очень хотелось побывать v Асады. Этот визит, несомненно, закрепил бы их знакомство.

— Никакого беспокойства. Мы будем рады дорогим гостям. Вы сделаете нам большое одолжение...

Взаимный обмен любезностями кончился тем, что приглашение было принято. Асада жил в Новом городе, занимал половину двухэтажного особняка.

Дверь открыла молодая китаянка. Она сложила перед собою руки и замерла в поклоне, пропуская хозяина и гостей. Сняв обувь, прошли в гостиную. Как во всех японских квартирах, пол был устлан татами— плотными циновками. На передней стене токонама — ниша с двумя полочками. На верхней полочке — эстамп, на котором изображена Фудзияма со снежной вершиной, на нижней — ваза с цветами. Мебель самая необходимая. Ничего лишнего.

Через минуту тихо вошла Фусако, в ярком шелковом кимоно, перехваченном в талии широким поясом.

— Оку-сан[12], познакомься с моими друзьями.

В знак большого уважения Фусако опустилась на колени и коснулась ладонями пола. Поднявшись, стала знакомиться с гостями.

Таров преподнес ей ветку сакуры, купленную по дороге. Фусако, мило улыбаясь, поблагодарила за цветы и также неслышно удалилась. Мужчины уселись на татами и закурили. Токунага решил, наконец, основательнее представить Тарова своему приятелю.

— Мой коллега и друг господин Таров больше двадцати лет служит великой Японии. Он имел честь работать под руководством генерала Тосихидэ. Я думаю, и наш шеф Янагита весьма благосклонен к нему. — Капитан взглянул на Тарова и улыбнулся.

— Преувеличиваешь, капитан. Обычное отношение, — пояснил Таров безразличным тоном, не опровергая, однако, слов Токунаги.

— Японский характер знает лучше, чем мы сами.

— Токунага-кун, ты меня ставишь в неловкое положение.

— Прости, пожалуйста. Я не хотел обидеть тебя.

— Вы так хорошо говорите по-японски, Таров-сан, — сказал Асада. Он повернулся к Тарову и скользнул пытливым взглядом по его лицу. — У вас даже акцент, как у коренного столичного жителя. Где вы изучали наш язык?

— Сначала в Петроградском университете, а потом у жизни... Вы, кажется, тоже университет закончили, Асада-сан? — спросил Таров, воспользовавшись подходящим моментом.

— Да, токийский университет, медицинский факультет.

— По какому профилю?

— Я эпидемиолог.

— А сейчас вы служите по специальности?

— В основном, да. Я служу в Управлении по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии. Один наш отдел размещается здесь, в Харбине. Может быть, попадалась вывеска?

— Не помню, — Таров готов был поверить Асаде.

Тогда он еще не знал, что такая вывеска служила маскировкой подлинного назначения воинского подразделения, где служил Асада.

Неслышно вошла Фусако и пригласила к чаю. Перешли в маленькую комнату, специально отведенную для чаепития.

Таров знал из книг: у японцев за многие века сложился определенный чайный обряд, называемый тядо. Японцы пьют преимущественно зеленый чай. У них существует строгий порядок приготовления чая и подачи его гостям.

Если бусидо — кодекс поведения самурая — есть искусство подготовки к смерти, вычитал он в какой-то книге, то тядо — чайный обряд можно назвать искусством наслаждения жизнью. В доме Асады Таров своими глазами увидел японский чайный обряд.

То, что врач-эпидемиолог Асада служит в Управлении по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии, казалось Тарову вполне логичным. Но когда он начинал сопоставлять этот факт с известными ему сведениями о Пинфаньском гарнизоне, логическая цепь обрывалась. «Земляной вал, бетонированные стены, колючая проволока, строжайший режим секретности... Куда деваются люди, доставляемые в Пинфань? Они же не возвращаются оттуда. Выходит, погибают. Значит, там ведутся опыты над людьми, эксперименты в военных целях. Хотя Асада рассказывал спокойно о своей службе, в его глазах в ту секунду промелькнула настороженность, а землистого цвета лицо потемнело: смутился»...

Чем больше размышлял Таров, чем глубже анализировал, тем больше убеждался: за пинфаньской бетонированной оградой скрыта важная тайна.

Укрепившись в таком мнении, Таров обдумал план действий, согласовал его с доктором Казариновым и стал добиваться сближения с Асадой.

Кисиро Асаду нельзя было назвать нелюдимым. Он был прост в обращении, гостеприимен, открыт, пока разговор не касался его службы. Первым препятствием на пути к сближению было то, что Асада постоянно жил в военном городке, приезжал домой два-три раза в месяц, а встречались они еще реже.

Было еще одно препятствие. Между Таровым и Асадой всегда стоял Токунага. Встречи с Асадой устраивались через капитана и проходили с его непременным участием. Это, конечно, сильно сковывало действия Тарова.

И тем не менее у Ермака Дионисовича постепенно складывалось определенное мнение об Асаде и прежде всего о его характере и мировоззрении.

Однажды они сидели в ресторане. Слаженно играл оркестр, заученно танцевали гейши. Токунага, низко склонившись над столом, передавал приятелям последние новости с советско-германского фронта. Видимо, он слушал московское радио.

— Германским командованием была разработана операция «Цитадель». Оно рассчитывало взять реванш за разгром под Сталинградом, — рассказывал Токунага. — В районе Курска было сосредоточено около миллиона немецких войск. Ими командовали генерал-фельдмаршалы Манштейн и Клюге. Бои продолжались пятьдесят дней. И что вы думаете? Русские наголову разбили немцев...

— Теперь, точно, Гитлер проиграл войну.

— Тяжелые вести.

— Да. Наливай, капитан.

Выпили, закусили, послушали музыку.

— Миллион! Нашей Квантунской армии хватило бы как раз на одну такую операцию, — сказал Асада. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и ослабил галстук. — Я вот о чем думаю: одержав окончательную победу на Западе, русские несомненно перебросят войска сюда. Придут на помощь своим союзникам... Трудно нам будет.

— Нелегко, — согласился Токунага.

— Но поражение Японии будет означать конец для каждого из нас, — ввернул Таров и задержал взгляд на Асаде.

— Мы — мелочь. Пусть наши генералы печалятся об этом, — продолжал гнуть свою линию капитан. — Прикинемся простачками, скажем — мы чистенькие, невиноватые.

— Кому скажешь? Кто поверит? Никто слушать не станет. В такой ситуации все виноваты, каждый будет отвечать за себя, — со злостью бросил Асада.

— При чем обстановка? Лотос растет в болоте, а остается чистым.

— То лотос... Не хитри, Токунага-кун.

— А что делать? Даже прыгая, креветка остается в воде... И нам из своего болота не выскочить.

— Своей судьбы предсказатель не знает, — заметил Таров. — Чего зря ломать голову? — Он понял: Асада боится ответственности за свои дела.

Как-то Асада по делам службы был в военной миссии и зашел в комнату, где работал Токунага и Таров.

Вначале говорили о женщинах, о женской любви и неверности. Такие разговоры обычно заводил Токунага. Но во время войны о чем бы ни толковали, обязательно возвращались к войне. И в этот раз вскоре началась беседа о войне, опять — об ответственности каждого человека за участие в ней.

— Вам чего опасаться, Асада-сан: врач всегда служит добру, ведет борьбу со злом, — сказал Таров, чтобы вызвать Асада на откровенность.

— Война, — страшное дело, Таров-сан, даже такую гуманную науку, как медицина, она ставит на службу злым силам. Вместо избавления людей от болезней и смерти медицина начинает искать способы массового уничтожения людей.

Это уже было довольно ясное признание, подтверждающее самые худшие предположения Тарова. «В Пинфане ведется подготовка бактериологической войны», — мелькнула догадка.

Зазвонил телефон. Капитана Токунагу вызвал начальник отделения Катагири. Таров и Асада остались вдвоем.

Асада стоял у окна, стараясь, должно быть справиться с волнением. На его землистом лице нервно вздрагивали мускулы. Ермак Дионисович подошел к Асаде и молча протянул пачку сигарет. Асада взял сигарету и стал разминать тонкими, длинными пальцами.

— Я много думал над тем, как уберечься, — сказал Таров, щелкнув зажигалкой.

— Да? Какие же пути спасения вы нашли? — Асада повернулся и стал прикуривать. На его лице блуждала грустно-ироническая усмешка.

— Я вижу три способа, — серьезно сказал Таров, делая вид, что не замечает усмешки Асады. — Первый — перевоплотиться...

— В будду?

— Нет, умирать и я не собираюсь... Просто изменить имя, биографию и затеряться среди людей. Второй — уйти в леса, тайгу и прожить там до лучших времен по образу наших предков. И третий, самый реальный — уже сейчас готовить путь к отступлению. Найти паутинку, по которой можно выбраться из ада. Я помню, читал японскую новеллу. В ней рассказывается такая история: страшный разбойник Кандата при жизни говершил много злодеяний: убивал, грабил... На счету у него было лишь одно доброе дело: пощадил паука в лесу, не раздавил... Когда Кандата умер и попал в преисподнюю, Будда опустил паутинку, чтобы Кандата мог выбраться по ней...

— Ну и что же, удалось это Кандате?

— Нет: Кандата был злым человеком. Он пожалел, что другие грешные выберутся вместе с ним, и паутинка оборвалась.

— Вот видите, все-таки не выбрался. — Асада вздохнул и глубоко затянулся. — Есть четвертый путь, Таров-сан, самый достойный. Вам трудно понять — вы не японец. Я имею в виду харакири... Паутинки подают лишь в сказках, в жизни такое не случается.

— А если бы случилось? А если бы вам протянули паутинку?

— Не знаю, как я поступил бы... Но вы с таким видом говорите, точно вы бог и моя судьба в ваших руках. — Асада посмотрел с хитрым прищуром и замолчал, очевидно, ожидая каких-то важных слов или решительных действий со стороны Тарова. У Ермака Дионисовича вдруг возникло желание открыться, хотя бы частично, протянуть Асаде спасительную паутинку, но он сдержался.

— К сожалению, я не будда, — сказал он, — а только человек.

— Интересно! Очень интересно! — проговорил Асада, прощупывая Тарова долгим изучающим взглядом.

— Что именно?

— Я знаю вас, Таров-сан, полгода. Но сегодня открыл заново. Вы, оказывается, умный собеседник. Заходите ко мне в воскресенье, без капитана. Ну как?

— Ладно, зайду, — просто согласился Таров.

Вошел Токунага. Он взял со стола сигарету, закурил и поглядел в окно, вероятно, предположив, что стоящие у окна Асада и Таров засмотрелись на какое-нибудь необычное зрелище. Ничего не увидев, отошел от окна.

— О чем идет разговор? — спросил капитан, обращаясь почему-то к Тарову. Ермак Дионисович пожал плечами, промолчал. Ему хотелось услышать, как ответит Асада. Это имело определенное значение: если Асада серьезно ищет путь к спасению, то скорее всего не передаст содержание беседы.

— Пустой разговор, капитан... Мне пора. Простите за то, что украл у вас драгоценное время. — Асада торопливо попрощался. Это была добрая примета.

Несколько минут Токунага и Таров молчали: каждый был занят своими думами.

— Таров-кун, ты говорил, что хорошо знаешь Забайкалье?

— Да, я много лет жил там.

— Село Бичуру знаешь?

— Слышал. А почему ты спрашиваешь об этом?

— Сейчас у майора Катагири я встретился с представителем БРЭМ. Фамилию его не запомнил, рекомендовался полковником русской армии. В том селе живет агент по кличке «Ногайцев». Оставлен еще атаманом Семеновым в девятнадцатом году. Полковник говорит, у «Ногайцева» есть дочь Ксения, работает птичницей в колхозе. Русская красавица! Бюро по делам российских эмигрантов готовит «Ногайцеву» новогодний подарок, посылает связника... Понадобятся твои советы.

— Хорошо. А я полагал, БРЭМ — благотворительная организация.

Токунага дружески посмеялся над несмышленностью коллеги.

— Благотворительные организации возглавляют сентиментальные старушки, а не генералы, — поучающе заметил он. — Во главе БРЭМ стоит наш друг, генерал Лев Филиппович Власьевский.

— Там же был генерал Бакшеев?

— Теперь — Власьевский. Они не только шпионов и террористов готовят, но даже создают вооруженные отряды из эмигрантов. Зря деньги никому не платят, дорогой Таров-кун.

— Эту истину я давно уразумел, Токунага-сан. На вечер у нас какие планы?

— Явка с агентом «Валет». Да китаец, знаешь же...

— Ну, ну, вспомнил. Когда он уходит?

— В понедельник.

— Ты сам поедешь с ним?

— Да.

— Далеко?

— До Халун-Аршана.

— Не ближний свет. А я думал: посетим «Модерн», послушаем музыку.

— Рад бы в рай, да грехи не пускают. Кажется, так говорит русская пословица? — Токунага прекрасно владел русским языком и любил при случае козырнуть этим.

Казаринов, как всегда, был в бодром настроении. Ермак Дионисович заражался оптимизмом и кипучей энергией своего наставника. Ни возраст, ни постоянное напряжение вроде бы не влияли на него. Михаил Иванович придирчиво выяснял все, что известно Тарову о «Ногайцеве» и «Валете». Когда с этим было покончено, Ермак Дионисович поделился своими наблюдениями в отношении Пинфаньского военного городка, сообщил о возникшем у него намерении пойти на открытый разговор с Асадсй.

— Я согласен с твоим выводом: есть все основания полагать, что Асада и его коллеги работают на бактериологическую войну. — Казаринов поднялся и зашагал по комнате — первая примета взволнованности. — Но идти ва-банк с Асадой — дело рискованное, весьма. Никогда не поймешь, что на уме у японца. Помнишь, я как-то цитировал слова одного мудрого человека: японец не лжет, но ему никогда не приходит в голову говорить вам всю правду? Очень верные слова!

— И все таки стоит рискнуть, Михаил Иванович.

Казаринов остановился возле Тарова, сидевшего на стареньком диване.

— Где гарантии, что Асада не доложит о тебе?

— Гарантий, конечно, нет. Чем руководствуюсь? Скажу. По моему глубокому убеждению, Асада очень боится ответственности за свои дела, человек он слабовольный, на него можно повлиять. Я сравниваю Асаду и Токунагу. Капитан даже откровеннее. Он не скрывает, что слушает московское радио, без опасения делится новостями, рассуждает о возможности разгрома Японии. И при всем этом остается убежденным самураем. Асада же искренно тревожится за свою судьбу...

— Да, Ермак, загадал ты мне загадку. Видать, не одну ночь не спал. От чьего имени ты намерен выступать?

— От своего. Нет, я не стану открываться как представитель Советской страны, пусть сам догадывается, кто перед ним, — сказал Таров, заметив протестующий жест Казаринова. — Я буду говорить о бесчеловечном характере бактериологической войны, попытаюсь задеть его душу. Асада — врач и не может не понять, что от него зависит спасение миллионов людей от бессмысленной смерти.

— Боюсь, друг мой, ты меряешь его на свой аршин, по себе судишь. Ты забываешь, Асада принял присягу, а фанатизм японцев известен...

— Но в данном случае цель оправдает средства.

— Согласен. Если бы нам удалось получить сведения о подготовке японцами бактериологической войны, местах сосредоточения лабораторий и иных учреждений, то мы сделали бы большое дело. Ты представляешь; в случае необходимости наши могли бы уничтожить городки, вроде Пинфаня, и предотвратить смертоносную войну. Ты что, не согласен с этим?

Таров улыбнулся, услышав от доктора знакомый вопрос, не требующий ответа. Он означал, что Казаринов уже согласился с его предложением.

— Ради этого, Михаил Иванович, я пойду на любой риск. — В темных глазах Тарова засветились искорки. — Другого выхода у нас нет. Японцы в аналогичных случаях говорят так: кто стоит спиной к стене, тот может идти только вперед.

— Все это я отлично понимаю, друг мой. А если Асада выдаст? Тогда что?

— Тогда буду сидеть в японской тюрьме и слушать ту песню в своем сердце, о которой говорил Феликс Эдмундович. С нею и умереть не страшно. — Таров улыбнулся и широкой ладонью погладил волосы на затылке.

— Умереть, умереть, — проворчал Казаринов и, очевидно, чтобы скрыть волнение, торопливо вышел. Вскоре вернулся, в руках у него была початая бутылка коньяка.

— Выпьем за жизнь, Ермак Дионисович. Поздравь старика — нынче мне стукнуло шестьдесят.

— Поздравляю, Михаил Иванович, от всего сердца. И еще: за скорое возвращение на родную землю! Да, с меня тоже полагается. Вчера официально объявили, что мне присвоено звание поручика, и по должности повышен. Теперь я старший помощник начальника отделения. Генерал Янагита сдержал свое обещание.

Они выпили и дружески обнялись. Долгая жизнь в чужой стране и опасная работа роднят людей.

XI

Накануне нового года Таров получил командировочное предписание. Его опять вызывал атаман Семенов. На этот раз встреча была назначена в Чанчуне, переименованном японцами в Синьцзян — «Новая столица». Там размещался штаб Квантунской армии, там находилась резиденция Пу И — императора марионеточного государства Маньчжоу-Го.

Ермак Дионисович выехал из Харбина первым утренним поездом и около четырех часов пополудни уже был в Синьцзяне. Он не спеша вышел на привокзальную площадь, мокрую от снега, который падал хлопьями и тут же таял, огляделся. Справа под брезентовым тентом жались рикши, подпрыгивали, чтобы согреться. Чуть подальше стояли извозчики.

Ермак Дионисович подошел к бородачу, картинно восседавшему на козлах, и по-русски спросил, свободен ли. Извозчик засуетился, должно быть, польщенный тем, что господин японский офицер обратился к нему на его родном языке. Он низко кланялся и приговаривал: «С превеликим удовольствием, ваше благородие», «с превеликим удовольствием», «с превеликим...»

Таров назвал адрес. Извозчик пошевелил вожжами, почмокал губами, и гнедая кобылка резво побежала, цокая подковами по булыжной мостовой.

— Откуда родом-то, отец?

— Мы-то? Мы — волгари, ваше благородие, — ответил извозчик, не оборачиваясь.

— Давно живете здесь?

— Мы-то? Почитай полвека. Сперва дорогу строил, много нашего брата было тут. А потом вот свое дело завел...

— Семья большая?

— Сам, старуха и дочка. — Старик по-сибирски сделал ударение на последнем слоге. Видимо, здесь уже усвоил такое произношение. — Она у нас хворая, умишком слабая... Божье наказание...

— Трудно, наверно, живется?

Извозчик обернулся и долго смотрел из-под рыжих мохнатых бровей на необычного офицера.

— По пословице, ваше благородие: служил три лета, выслужил три репы — а красной ни одной! Концы с концами сводим... Покойный отец, бывало, наказывал: помни, сынок, главные дела жизни: молись, терпи, работай. Стараюсь исполнять родителев совет.

Разговор с извозчиком натолкнул на размышления о том, какие изменения произошли среди эмигрантов за время его десятилетнего отсутствия. Он вспоминал о встречах со знакомыми по белой армии, о беседах с Рыжухиным. Ему показалось, что былая враждебность к Советскому Союзу как бы притупилась, уступила место сочувствию. Кое-кто, особенно рядовые семеновские солдаты, откровенно, не стесняясь, высказывали гордость за свою родину и даже готовность принять участие в боях с фашистами. По слухам, в Харбине возникли союзы за возвращение на Родину. Раньше этого не было. За хитрыми присказками тоже чувствовалась невысказанная тоска по родным краям...

Остановились возле красивого двухэтажного здания. Таров, тронутый бесхитростным рассказом извозчика, протянул ему бумажку в десять даянов и отказался от сдачи. Эта сумма значительно превышала стоимость проезда. Старик был ошеломлен. Он не мог сдвинуться с места и беспрерывно кланялся, пока Ермак Дионисович не скрылся за массивными дверями подъезда.

Здание, как выяснилось, принадлежало Квантунской армии. В нем была гостиница для офицеров.

Стоящий в вестибюле постовой небрежно взглянул на документы Тарова и показал, как пройти к администратору. Пожилой унтер-офицер-администратор Ямото — с широким болезненным лицом безучастно выслушал объяснение Тарова и провел в одноместный номер на первом этаже.

Вечером Ермак Дионисович дважды поднимался к Семенову, но комната генерала была закрыта. Таров принял ванну и рано лег в постель: читать было нечего, выходить на мокрый снег не хотелось.

Встретились назавтра. Генерал приветливо поздоровался с Таровым, поздравил с присвоением офицерского звания, предложил сесть. Но от внимания Тарова не ускользнуло: Семенов был не в настроении, беспричинно хмурился, тяжело шагал по скрипящему паркету.

— Как доехал? Устроился?

— Все в порядке, ваше превосходительство, — отвечал Ермак Дионисович, продолжая стоять навытяжку.

— Не сдержал слова Янагита, — сказал Семенов, покачав головой. — Обещал капитана, а присвоил поручика.

— Благодарю вас, ваше превосходительство.

— А ты не снимал бы нашу форму. Ты же капитан русской армии.

— Не хочется быть белой вороной.

— Тоже верно. Ну, садись, рассказывай.

— Вроде ничего нового нет, — сказал Таров, — опускаясь в глубокое кожаное кресло, напротив генерала. Он с нетерпением ждал, когда Семенов сообщит о цели вызова в Синьцзян.

— Ты мне вот о чем расскажи: какое настроение у твоих коллег. Готовы ли они к войне с большевиками?

— По-моему, нет, ваше превосходительство. Я заметил, офицеры все чаще стали высказывать опасения за судьбу Японии; строить догадки, что случится с их страной, если Россия, одержав победу над немцами, придет на помощь своим союзникам.

— Именно такой ответ я боялся услышать. За то люблю тебя, что говоришь правду. — Семенов, опершись о подлокотники, с усилием поднялся. Он был в полной форме. Заложив большой палец за борт кителя, прошелся до порога и обратно.

— Это худо, капитан. Это означает, что звезда нашего счастья повернула на закат. — Он стоял перед Таровым широко расставив ноги.

Ермак Дионисович понимал: надо полагать, есть серьезные причины, беспокоящие Семенова, а сообщение об упадке воинственного духа японских офицеров — лишь предлог для проявления тревоги, вызванной начавшимся крушением несбыточных генеральских надежд.

— Ох и противно ломать шапку, выпрашивать милостыню, — сказал атаман и поморщился, будто от зубной боли. Он снова сел в кресло, опустил голову и прикрыл ладонью глаза. Долго молчал.

— У меня завтра встреча с императором, — сказал наконец, опуская руку на колено. — Будешь за переводчика. Ты у меня один остался... Живого императора видел когда-нибудь? — спросил атаман, горько усмехаясь.

— Не приходилось, ваше превосходительство.

— Увидишь. Плюгавенький, а все-таки император. — Семенов опять поднялся и зашагал по комнате. Таров тоже поднялся. — Пока я помогал Пу И занять трон, он бросал подачки с царского стола. Теперь зазнался. Желает восстановления цинской династии, мечтает стать владыкой всего Китая. Видите ли, чувствует себя виноватым перед душами предков... Пятнадцать лет тому назад, когда Чан Кай-ши предпринял наступление на север, Пу И призывал своих генералов крепить дружбу с Семеновым, объявлял нас «клятвенными братьями». «Поддерживайте друг друга, — взывал он. — Только этим путем вы добьетесь победы над красными». А нынче морду воротит, мальчишка. Ладно, отдыхай, посмотри столицу. Неплохой город.

Таров походил по центральным улицам, заглянул в магазины, осмотрел памятники. Город и впрямь был прекрасен.

В отличие от Харбина, в Синьцзяне было заметно больше японцев, особенно военных. Как видно, здесь они чувствовали себя увереннее. Китайцы, русские и вообще европейцы встречались редко. Ермака Дионисовича всюду принимали за японца. Причиной тому была, вероятно, не столько его внешнее сходство, сколько офицерская форма.

В букинистической лавке Тарову удалось купить томик стихов Брюсова. Книжные магазины всегда были слабостью Тарова: он не мог пройти мимо них, как бы гадко не было на душе; по ним судил о каждом новом городе, в который попадал.

Вечером запоем прочитал сборник, и стало невыразимо грустно. Вспомнилось все, что оставил на родине... «И вдруг таким непостижимым представился мне дом родной. С его всходящим тихо дымом. Над высыхающей рекой».

Будто для него были написаны эти строки, для его нынешнего настроения. В этом, наверное, суть настоящей поэзии!

И лишь засыпая, Таров вспомнил о разговоре с Семеновым.

«Наше знакомство с Семеновым в «Метрополе» определяет все последующее покровительственное и доверительное отношение атамана ко мне, — думал Ермак Дионисович. — Как он тогда говорил в Дайрене? «У меня такой характер: если я поверю человеку, то на всю жизнь». И потом: «Ты не льстишь, не лебезишь, рубишь правду-матку...» Вот и сегодня угодил, сказав правду о японских офицерах.

Утром Таров появился в вестибюле минут за сорок до назначенного срока. Генерал спустился через полчаса. Его круглое, мускулистое лицо было чисто выбрито и припудрено, усы лихо накручены. Но бессонная ночь оставила свои следы: одутловатость, мешки под глазами, морщины на щеках, воспаленные веки. Семенов суховато поздоровался с Таровым, вышел к подъезду и закурил.

Подъехала легковая машина с японскими опознавательными знаками и уже знакомыми Тарову улицами доставила их к императорскому дворцу. Это было удивительное, белокаменное сооружение, похожее издали на восковое. В нем соединялись лучшие черты западных и восточных архитектурных стилей: легкие портики, точеные колонны, покатая крыша с загнутыми, как у буддийских храмов, углами. Изящно, строго, без вычурных украшений.

Началась долгая процедура проверки документов, выписки пропусков и прочие формальности. Охраняли дворец японские солдаты.

Наконец, их ввели в приемную императора Пу И. Каково же было удивление Тарова, когда навстречу им вышел длиннолицый и худощавый человек, на вид лет тридцати, в цветастом шелковом одеянии наподобие халата и в желтой шапочке.

Ермак Дионисович стоял позади атамана и старался добросовестно копировать все его жесты и движения. Семенов, видать, хорошо освоил церемониал представления императорской особе. После этого император и генерал одну-две минуты обменивались любезностями, не скупясь на самые высокопарные выражения, и уж только потом расселись на мягком ворсистом ковре возле низкого столика, богато инкрустированного редкими камнями и перламутром. Несмотря на изысканные комплименты, в отношениях между Семеновым и Пу И сразу же почувствовалась натянутость.

— Прежде всего я хотел бы, ваше величество, сердечно поблагодарить вас от своего имени и от имени русского воинства за то, что в поворотные моменты истории вы не оставляли нас без великодушной помощи и высочайшего внимания. — Пока Семенов произносил эту заученную фразу, смуглое лицо его все больше темнело, покрывалось бурыми пятнами. Таров перевел. Император улыбнулся, выпростал руки из широчайших рукавов.

— Мне приятны, генерал, ваши слова благодарности. Надеюсь, сегодня вы порадуете меня новыми приятными известиями.

— Да, ваше величество, я пришел с хорошими вестями. События развиваются вполне благоприятно. Мы заканчиваем формирование Захинганского казачьего корпуса. Командиром назначен генерал-лейтенант Бакшеев. В состав корпуса входят пять казачьих полков, два отдельных дивизиона и одна отдельная сотня специального назначения.

— Очень хорошо. Приятное сообщение.

— «Русский отряд Асано», в составе которого казаки раньше проходили военную подготовку, развертывается в «Российские воинские отряды». Оные части вливаются в армию вашего величества.

— Очень хорошо, — повторил Пу И. Он хотел еще что-то сказать, но вошли два молодых китайца с расписными подносами, и разговор прервался. Расставив сладости и наполнив чаем фарфоровые чашечки, слуги удалились.

— Простите, ваше величество, за дерзость, но я хотел бы напомнить: момент сейчас действительно поворотный, — сказал Семенов, видимо, полагая, что император не обратил внимание на эти слова.

— Я согласен, генерал, — подтвердил Пу И, поднося к губам чашечку.

— Если сюда придут войска русских коммунистов, опасность распространится на весь Китай.

Тонкие брови императора взметнулись. Он отставил чашку.

— Вы допускаете такую возможность, генерал? Разве непобедимая Квантунская армия уже покинула нашу страну?

— На войне, ваше величество, случаются самые неожиданные повороты, — сказал Семенов, дипломатично уклоняясь от ответа на вопросы императора. — Нынешний момент я характеризую, как критический, требующий напряжения всех наших усилий.

— Каких же усилий, какой помощи вы ждете от меня? — спросил Пу И, выслушав перевод. Он обеспокоенно задвигался, догадываясь, конечно, что речь пойдет о деньгах.

— Прежде всего материальной, ваше величество. Условия эмиграции лишают русские войска необходимых средств. Скоро я не смогу выплачивать жалованье, и солдаты разбегутся. Мое войско рассыпется, как горох из рваного мешка.

— Я весьма сочувствую вам, генерал, но, к большому сожалению, моя казна в упадке...

— Ваше величество, в свое время я делал все для реставрации трона...

— Я хорошо помню и высоко ценю ваши услуги, генерал. Полагаю, вы согласитесь со мною: во все поворотные моменты истории, позволю себе выразиться вашими словами, я не обделял вас своей милостью и помогал вам в меру сил и возможностей. Сейчас я уж и не помню, сколько денег и драгоценностей истратил на содержание вашего войска. В двадцать седьмом году от ваших отрядов оставались лишь шайки бандитов... — Тут император обернулся к Тарову и попросил перевести последнюю фразу как-нибудь помягче. — Во все времена я возлагал большие надежды на вас, генерал, и верил, что вы способны совершить великие подвиги, уничтожить коммунистов и восстановить династию...

— Конечная цель достигнута, ваше величество. Трон восстановлен.

— Ценою каких потерь! Если иметь в виду династию Цин, она не реставрирована. А на это я не жалел средств. На ваше имя был открыт счет в банке, десятки тысяч юаней уплыло из моей казны в ваш бездонный карман. Вы разорили меня, генерал, больше я не могу...

— Что же делать, ваше величество? Сидеть на сундуке с золотом и ждать коммунистов? — сердито бросил Семенов. Его глаза налились кровью.

— Берегите себя, генерал, я по-прежнему буду днем и ночью молиться за ваши преуспеяния, — проговорил Пу И, ханжески опуская глаза.

Это означало, что аудиенция окончена. Семенов был взбешен до предела. Он поднялся, не очень учтиво поклонился императору и направился к выходу.

Когда сели в машину, генерал разразился площадной бранью, награждая Пу И самыми нелестными эпитетами.

В номере гостиницы он долго еще метался, точно тигр в клетке, и рычал:

— Без моего участия не видеть бы ему трона, как своих ушей. Я установил контакты в высших сферах японского общества. Я запугивал коммунистической опасностью, убеждал членов японского императорского правительства, влиятельных аристократов наладить сотрудничество с Пу И и помочь реставрации. Я сумел склонить в его пользу англичан, итальянцев и французов. Я добился молчаливой поддержки в этом деле со стороны американцев, они готовы были приветствовать вступление на трон последнего отпрыска династии...

Таров, не снимая пальто, стоял у порога и слушал гневную тираду атамана. Он понимал: Семенову в те минуты был нужен человек, нечто вроде громоотвода, через который он мог бы разрядиться, выплеснуть негодование и возмущение. Ермак Дионисович терпеливо играл эту роль.

Немного успокоившись, генерал опустился в кресло и вяло махнул рукой. Ермак Дионисович, не попрощавшись, вышел.

Утром Семенов через горничную пригласил Тарова, угостил русской водкой. Он тихо жаловался на суетную жизнь и, высказав несколько наставлений, как тому обязывало его высокое положение, велел возвращаться в Харбин. Прокопия, обычно неотлучно находившегося при атамане, на этот раз почему-то не было с ним.

XII

Капитан Токунага был в отъезде. Таров воспользовался этим и один отправился на квартиру к Асаде, который, кстати, не раз приглашал его. Ермак Дионисович доехал трамваем до Вокзального проспекта и, сойдя, прошелся по магазинам. Хотелось удивить мадам Фусако зимними цветами, но, к большому огорчению, цветов в продаже не оказалось. Его выбор остановился на дорогом, но в общем-то обычном подарке — коробка трюфелей, бутылка коньяка и какая-то мелочь. Все это было красиво завернуто в цветную бумагу и перевязано шелковой лентой.

На звонок вышла та же служанка. Таров осведомился, дома ли Асада-сан. Китаянка поклонилась.

Асада встретил Тарова по всем правилам японского этикета. В памяти Ермака Дионисовича всплыли строчки из книги Окакури: японский этикет начинается с изучения того, как предложить человеку веер, и заканчивается правильными жестами для совершения самоубийства.

— Простите, Асада-сан, если презент мой не соответственен строгому японскому этикету, — сказал Таров. — Очень сожалею, что всех тонкостей его я еще не успел познать.

Асада, продолжая приветливо улыбаться, принял сверток и тут же передал служанке. Ермак Дионисович так и не понял — уместным был подарок или нет.

Они прошли в гостиную, уселись возле низкого столика, закурили. Началась дружеская беседа. Асада сообщил, что Фусако уехала в Токио навестить больную мать. Он ждет вестей от жены, поэтому и приехал нынче из Пинфаня.

Ермак Дионисович рассказал о поездке в Синьцзян, о встречах с генералом Семеновым и императором Пу И. Расчет оказался верным: это сообщение, как было видно, благоприятно подействовало на Асаду.

— О, Таров-сан. Это очень интересно! Я всю жизнь мечтал хоть одним глазом заглянуть в ту сферу. Там, наверное, все не так, другой мир и люди особенные.

— Боюсь ошибиться, Асада-сан, но люди, по-моему, такие же. Только заботы тяжелее наших: в их руках судьбы миллионов.

— Что они думают о перспективах войны? — спросил Асада, и Таров понял, что этот вопрос тревожит его.

— Пу И пока не думает об этом. У меня сложилось впечатление, что политик он не дальновидный, спит и видит себя императором всего Китая...

— Ну до этого наши не допустят: Японии выгодно, чтобы Китай оставался лоскутным.

— Семенов, кажется, отлично понимает, куда мы идем, — продолжал Таров. Он оставил без внимания замечание Асады и подводил разговор к нужной теме. — «Звезда нашего счастья повернула на закат», — признался Семенов. Генерала трудно обвинить в паникерстве, хотя для него-то исход войны — вопрос жизни и смерти...

— Как и для каждого из нас.

— Вообще перспектива мрачная.

Таров стал рассказывать о положении на западном фронте, о победах Советской Армии — об этом он знал от доктора Казаринова. Германия находится на грани краха, говорил Таров, ее людские ресурсы на исходе. Напротив, военная мощь России развернулась, небывало возросла. Теперь каждому ясно: Советский Союз может не только полностью изгнать немцев со своей земли, но и освободить от фашистского ига европейские страны. Италия фактически уже выведена из войны.

— Я не знаю, как будут развиваться события потом, но думаю, что Россия придет на помощь своим союзникам на востоке. — Ермак Дионисович следил за тем, какое впечатление производят его слова на Асаду. — Русские никогда не были неблагодарными. Разве Япония выдержит объединенную мощь СССР и США? Уже сейчас она завязла в тихоокеанских операциях. Китай — пороховая бочка, готовая взорваться в любой час. Надо быть слепым или глупым, чтобы не видеть, куда мы идем. Поражение Японии — объективная закономерность.

— Страны, как и люди, не могут избежать своей участи, — сказал Асада, разводя руками и невесело улыбаясь.

— Неправда, Асада-сан. Судьбы стран определяют их правители. А люди не стадо баранов, которых гонят на бойню. Они должны...

— Но и не боги, Таров-сан, — перебил Асада, намекая на их недавний разговор.

— И тем не менее, нужно отстаивать свое место под солнцем.

— Как?

— Безвыходных положений нет, Асада-сан.

— Вы действительно так думаете?

— Я убежден в этом. Вот вы врач, а служите смерти. Это совершенно противоестественно.

— Откуда вы это взяли?

— Отчасти с ваших слов. Помните, вы как-то сказали: вместо избавления людей от болезней, медицина начинает искать способы массового уничтожения людей. Вы же о себе говорили...

— То был разговор в принципе.

— Я мог бы поверить вашим словам, Асада-сан, если бы не располагал еще кое-какими материалами.

— Тогда вы, может быть, скажете, Таров-сан, чем конкретно я занимаюсь?

— Я готов сделать это при одном условии: вы будете взаимно откровенны.

— Хорошо. Даю слово.

— Вы работаете в военном ведомстве, которое занимается подготовкой бактериологической войны; проводите опыты над живыми людьми, отыскивая наиболее эффективные способы массового заражения и уничтожения.

— Это так, — неожиданно подтвердил Асада.

«Знать, верна японская пословица: слово мужчины — не клочок бумаги», — подумал Таров.

— Между прочим, наша участь, — сказал он, — отличается от судьбы высокопоставленных лиц, таких, скажем, как Пу И, Семенов, японские военные чины. Они, пожалуй, уже ничего не могут сделать для своего спасения, а мы еще можем...

— Я жду, что вы сейчас все же подадите мне спасительную паутину, — сказал Асада, загадочно улыбаясь.

— Вы не ошиблись, Асада-сан, именно это я хочу сделать.

— Кто вы такой, Таров-сан? От чьего имени выступаете?

— Я выступаю от имени миролюбивого человечества, которое ненавидит войну и обязательно покарает тех, кто начал ее.

— Фраза. Я хочу знать точнее.

— Существует немало учреждений и организаций, поставивших перед собою эту благородную цель. Разве имеет значение, какую из них я представляю?

— Какой ценой я получу спасительную паутину?

— В обмен на исчерпывающую информацию о ваших лабораториях и экспериментах.

— А где гарантия тому, что в нужный момент паутина поможет мне выбраться из преисподней?

— Слово мужчины.

— Немного — за нарушение присяги. А если я завтра пойду к генералу Янагите и передам ему содержание нашего разговора?

— Оба мы будем иметь большие неприятности.

— Оба?

— Конечно. Я изобличу вас в разглашении военной тайны. Назову известные данные. Они прозвучат убедительно. А что вы можете выставить против меня? Голословные утверждения? Я откажусь от нашего разговора и назову ваши обвинения клеветническими: никаких доказательств у вас нет.

— Но вы забываете, Таров-сан, я — японец, а вы — иностранец, мне веры больше.

— Но у меня тоже есть высокие покровители, такие, например, как генерал Тосихидэ. Будьте благоразумны, Асада-сан, — жестко произнес Таров.

В ямочке на подбородке Асады выступили капельки пота, землистого цвета лицо налилось кровью. Наступила длинная пауза. Молча курили, напряженно прощупывая друг друга колючими взглядами.

— Я дружески протягиваю руку помощи, Асада-сан, и вы допустите непоправимую ошибку, если откажетесь от нее. Потом будете горько раскаиваться в этом, — сказал Таров, стряхивая пепел в большую морскую раковину-пепельницу.

— Нет, Таров-сан, я не готов к такому решению. Мне надо подумать, я вам позвоню через две недели. Хорошо?

— Хорошо, — спокойно произнес Таров. Он понимал, что остановка на полпути опасна: трудно предвидеть, какой ход примут размышления Асады, как он поступит. Но продолжать нажим тоже было нельзя, это могло озлобить Асаду и толкнуть на непродуманный шаг.

Разговор на отвлеченные темы не клеился, и Таров стал собираться домой. В отличие от предыдущих встреч Асада удерживал его лишь из вежливости.

Несмотря на неопределенные результаты беседы, мнение об Асаде у него не изменилось. Ермак Дионисович верил: Асада-сан не выдаст.

Совсем по-другому отнесся к оценке этого события Михаил Иванович. Он встревожился не на шутку, опять заговорил о том, что нельзя понять, когда японцы говорят правду; что самые гнусные свои намерения они умеют скрывать за любезной улыбкой. Таров пытался возразить, защитить Асаду, но доктор и слушать не хотел.

Отличительной чертой Казаринова было сильное самообладание, умение сдерживать свою страстную натуру. Обычно подвижный и энергичный, он становился медлительным и вялым, когда начинал волноваться. Ермак Дионисович жалел, что сам он не обладает, как ему думалось, такой способностью, хотя, живя много лет среди врагов, выработал в себе железную волю и завидную выдержку.

— Я тебе верю, Ермак, — сказал Казаринов, выслушав доводы Тарова в пользу Асады, — и все-таки готовь себя к объяснению с Янагитой. Не дай-то бог, чтобы вызов к генералу застал тебя врасплох.

— Никаких же доказательств у Асады нет! Я откажусь от разговора с ним и все, — горячился Таров.

— Асада прав: он — японец, а ты пришелец из другого мира, проживший там десять последних лет; для них это очень веское доказательство.

Предупреждение Казаринова несколько поколебало уверенность Тарова. Он стал тщательнее проверяться на улицах — нет ли слежки, внимательно присматриваться к сослуживцам, стараясь обнаружить возможную неприязнь в их отношениях к нему.

Ермак Дионисович давно не виделся со старшим унтер-офицером Кимурой. При встрече тот официально приветствовал его, а на попытку Тарова завести разговор, отвечал холодно и натянуто. Так Кимура обращался с ним, когда Таров был арестантом. Вначале Ермак Дионисович насторожился, но потом сумел убедить себя: официальность Кимуры вызвана тем, что он увидел офицерские погоны на его плечах. В прошлом они были на равном положении, имели унтер-офицерские звания, погоны поручика отдалили Тарова. Кимура, как все японские военнослужащие, хорошо понимал субординацию.

В понедельник появился на службе капитан Токунага. Он выглядел бодрым и веселым: очевидно, командировка была успешной.

— Какие новости, Таров-сан?

— Ничего нового, Токунага-сан Я ведь тоже неделю отсутствовал.

— Вот как? Где ты был?

— Я ездил в Синьцзян. Видел живого императора...

— Какого императора?

— Пу И.

— У этого императора прав меньше, чем у нас с тобою. За его спиной постоянно стоит генерал Есиока. Он подсказывает Пу И все: куда ехать на прием и кому отдавать честь; каких принимать гостей и как обманывать верноподданных; когда поднять рюмку и какой произнести тост; когда улыбнуться и по какому поводу кивнуть головой. Даже минутную речь он произносит по шпаргалке, заранее написанной Есиокой.

— Пу И принимал генерала Семенова. За спиной императора стоял я, Есиоки не было.

— Какое же впечатление он произвел на тебя?

— Весьма неопределенное.

— Вот видишь. А если бы присутствовал Есиока, Пу И был бы определеннее.

Капитан рассмеялся и, успокоившись, начал рассказывать о своей поездке.

— Переправил этого, уйгура. Помнишь, на карточке?

— Да, да. Каким маршрутом?

— У меня одна нахоженная тропа — в районе Халун-Аршана.

— Удачно?

— Кто его знает. Ушел в темноту, будто камень в воду. Многого я и не жду от него.

— Кем он там будет?

— Буддийским монахом.

— Банально.

— За кого еще можно выдать такого тупицу?

— Да, конечно. Как жизнь в тех местах?

— Маньчжуры и китайцы живут очень плохо — голодные, оборванные. Женщины грязные, неаппетитные... Побрезговал...

— Китайцам и тут не легче. Я как-то из любопытства ездил в Фуцзядянь. Нищета ужасная. Даже те, кто работает, не могут обеспечить семьи. И это в обществе равных возможностей.

— Видишь ли, Таров-сан, возможности-то равные, а способности у людей разные, поэтому и живут они по-разному. Японцы имеют большие способности, уровень жизни и потребности у них выше. Они, скажем, с рождения едят рис, тогда как маньчжуры и китайцы довольствуются лишь гаоляном... Дружба в том и состоит, чтобы предложить японцам лучшие условия. Мы много крови пролили в Маньчжурии, чтобы вырвать ее из рук России. Я полагаю, вы хорошо знаете историю этой страны?

— Разумеется, — подтвердил Таров. удивленный столь странным толкованием смысла жизни и дружбы. Он хотел бы напомнить капитану о проводимой японцами политике «трех уничтожений»: все сжечь, всех убить, все захватить. Но это было бы чересчур вольной откровенностью, которая могла зародить опасные подозрения у Токунаги.

С работы Таров и Токунага выходили вместе. Они договорились погулять часок по набережной Сунгари. В подъезде им повстречался немолодой уже мужчина с обрюзгшим бледным лицом, по виду русский. Мужчина подобострастно поздоровался с капитаном, льстиво улыбнулся.

— Кто такой? — спросил Таров, когда они вышли на улицу.

— Князь-проститутка, — произнес Токунага по-русски, с характерным японским акцентом. — Не понимаешь? Это Ухтомский, симбирский князь. Так он рекомендовался в начале своей карьеры, — продолжал рассказывать капитан, перейдя на свой родной язык. — Потом бросил. Он давно сотрудничает с нами, но подозревается в связях чуть ли не со всеми разведками мира. Отсюда, надо полагать, столь оригинальный эпитет.

— Чем же он сейчас занимается?

— Как чем? Тем же, чем и мы с тобою: подбирает и вербует агентов, готовит их для заброски в сопредельные страны.

— Я в первый раз вижу его.

— Штат миссии велик. Даже я не всех знаю. Я много лет работал с Ухтомским, потому он так любезен со мной.

— Ухтомский? Что-то я слышал. Имя и отчество не помните, Токунага-сан?

— Николай Александрович.

— Нет, не тот.

Стояла безветренная погода, падал мягкий снег. Легкий морозец пощипывал лицо. Прогулка была приятной и полезной.

Асада позвонил не через две недели, как обещал, а через месяц. Трубку снял Токунага. Они долго и любезно разговаривали. Тарову ни привета, ни приглашения Асада не передал. Это была добрая примета, как рассудил тогда Ермак Дионисович. Асада не хочет выставлять напоказ наше знакомство, — думал он, чтобы не привлекать внимания капитана. Звонок — известие о приезде.

На квартире у Асады телефона не было, поэтому Таров в воскресенье пошел к нему без предупреждения.

Асада Кисиро и Фусако, только что вернувшаяся из Японии, встретили его по-дружески: угощали вином, фруктами, земляными орехами. Фусако и восьмилетняя дочь Юкико очень мило пели под аккомпанемент сямисэна[13].

Таров был глубоко тронут этим домашним концертом.

Около восьми вечера Асада вышел проводить гостя. Начиналась оттепель, было сыро и скользко. Они, не сговариваясь, свернули под арку, стали закуривать. Ермак Дионисович терпеливо молчал: он видел взволнованность Асады и ждал.

— Почему не спрашиваете?

— Жду, Асада-сан, слово за вами.

— Да, слово за мной, — повторил Асада. — Честно говоря, первой моей мыслью было доложить начальству о нашем разговоре. Я подозревал, что это игра ЯВМ. Такие способы, я слышал, там практикуются. Буду откровенным до конца. На второй день после нашей встречи я пошел в миссию, чтобы доложить Янагите о вашем предложении. В приемной мне сообщили, что генерала вызвали в Синьцзян. Я уехал в Пинфань, и долгие раздумья заставили меня отказаться от этой мысли. Что-то удерживало меня от такого шага, и я поверил вам.

Асада говорил медленно, растягивая слова.

— Видите ли, Таров-сан, я догадываюсь, от чьего имени вы выступаете. В студенческие годы я сочувствовал коммунистам. Мне нравилась их страстная убежденность и бескорыстная преданность гуманистическим идеалам. Но дальше сочувствия дело не пошло. Я принимал их за фанатиков, посмеивался, напоминал им нашу пословицу: говорят, что когда сильно веришь, и на голову селедки станешь молиться... Я в ту пору еще не сомневался в незыблемости общества, основанного на частной собственности и свободном предпринимательстве. Оно казалось мне справедливым. — Он печально улыбнулся: — у нас говорят, что приходит время, и с горы спадает волшебный покров. Война потрясла меня, я стал другим человеком, увидел мир новыми глазами... Я готов принять ваше предложение, но с одной оговоркой: никакого письменного обязательства я не подпишу и буду давать лишь устную информацию...

— Не настаиваю. Слово мужчины дороже клочка бумаги, — сказал Таров, сдерживая вздох облегчения: месяц он висел над пропастью, мог сорваться в любую минуту. — Я рад, Асада-сан, что не ошибся в вас. Таким вас и представлял — умным и порядочным. Ну, а «форму» вашу я правильно определил?

— Да, это огромная бактериологическая лаборатория.

— Она входит в состав Квантунской армии?

— Так. Ее возглавляет генерал-лейтенант медицинской службы Исии Сиро.

— Чем вы занимаетесь?

— Мы изыскиваем наиболее эффективные способы использования бактерий острых инфекционных заболеваний для ведения наступательной бактериологической войны.

— «Управление по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии», о котором вы как-то говорили, — крыша?

— Это условное наименование, присвоенное в целях конспирации нашей лаборатории. Есть еще одно зашифрованное название: «отряд 731».

Таров не ждал от Асады такой откровенности. И словно спохватившись, что проговорился, Асада смущенно заметил:

— Я кажется, только подтвердил то, что вы сами говорили мне... А теперь пойдемте спать. Фусако беспокоится, должно быть.

Тарову хотелось немедленно бежать к Казаринову, сообщить важные сведения, но он имел право на внеочередную встречу лишь в исключительных случаях, если скажем, над ним нависнет угроза провала.

...Рассказы Асады об отряде Исии рисовали перед Таровым страшную картину. Военный городок Пинфань возник в тридцать девятом году. За короткий срок были построены многочисленные лаборатории и служебные здания. Вокруг создана особо засекреченная зона. Даже японским самолетам запрещается летать над Пинфанем. Земляной вал, бетонированные стены, колючая проволока надежно ограждает его от внешнего мира. Сотрудники отряда пропускаются на территорию городка по служебным удостоверениям. Посторонним лицам, не исключая высших военных чинов, входить разрешается по пропускам, подписанным главнокомандующим Квантунской армией. Население близлежащих деревень тщательно профильтровано жандармерией, подозрительные лица удалены. Внутри двора размещается тюремный корпус. Специальный подземный ход соединяет тюрьму с тоннелем, в котором останавливаются и разгружаются закрытые машины с жертвами, обреченными на мучительную смерть.

В «отряде 731», как предполагал Асада, работает не менее трех тысяч сотрудников. Почти все они имеют высшее или среднее медицинское образование. Отряд состоит из восьми отделов. Только один из них — третий отдел — занимается вопросами водоснабжения и профилактики, о чем извещает красочная вывеска на харбинской улице. Но и в этом отделе разрабатываются конструкции снарядов, называющихся «авиабомбами системы Исии». Они предназначаются для сбрасывания с самолета блох, зараженных чумою.

Все остальные подразделения целиком занимаются подготовкой бактериологической войны.

Первый отдел, например, ведет исследования в области применения возбудителей чумы, холеры, паратифа, газовой гангрены, сибирской язвы, брюшного тифа; второй отдел разрабатывает специальное вооружение для распространения бактерий: распылители в виде авторучек и тросточек, фарфоровые и керамиковые авиабомбы, другие приспособления; четвертый отдел — фабрика по массовому выращиванию бактерий.

«Отряд Исии» имеет филиалы почти при всех воинских частях и соединениях, расположенных вдоль границы с Советским Союзом. Они отрабатывают практические способы применения бактериологического оружия.

Асада был откровенным до тех пор, пока речь шла о структуре отряда и общих положениях. Но даже об этом он рассказывал вяло, как бы прислушиваясь к своей речи со стороны и оценивая, не выложил ли чего лишнего. Когда же дело дошло до опытов над людьми, Асада снова замкнулся. Он стал уклоняться от встреч с Таровым, месяцами не появлялся в городе, жил в Пинфане.

...Однажды Таров и Асада зашли в сад на берегу Модяговки. Сад этот с давних пор почему-то называется «питомником»... Они сели на неокрашенную скамейку под кустами акации, закурили.

— Скажите, Асада-сан, какие кошки скребут у вас на душе? — спросил Таров, стараясь придать разговору непринужденный характер.

— Разве вы не догадываетесь, господин Таров? Поставьте себя в мое положение.

— А все-таки?

— Меня мучает совесть. Я нарушил присягу, спасая свою шкуру...

— Ваши соотечественники говорят, что от тигра остается шкура, а от человека остается имя. Его нужно передать детям чистым и незапятнанным, чтобы они потом не стыдились за имя своего отца.

Таров опять стал убеждать Асаду в том, что поражение Японии неизбежно; что в войне, развязанной немецкими фашистами и японскими милитаристами, гибнут миллионы людей; все, кто честен, должны бороться против войны, стараться предотвратить или хотя бы уменьшить ее страшные последствия.

— Неужели вы хотите, Асада-сан, чтобы взращенная вашими руками чума косила детей, матерей? — спросил Таров в заключение. — Неужели вы пойдете на это лишь потому, что когда-то приняли присягу?

Асада слушал, молча ломал пальцы. На его лице отражалась душевная буря.

— Хорошо, господин Таров, спрашивайте, — проговорил он, наконец.

Отвечая на вопросы Тарова, Асада раскрывал новые страницы жутких злодеяний.

Люди, над которыми ведутся опыты, содержатся в тюрьме. В разговоре между собою сотрудники отряда называют их «бревнами». Каждому присваивается номер, никаких дел не оформляется, заключенные теряют свои фамилии.

Окно комнаты, где работает Асада, выходит в тюремный двор. По его приблизительным подсчетам, в год доставляется около пятисот-шестисот «бревен». Это в основном китайцы — участники движения сопротивления и пленные бойцы, а также русские — белоэмигранты, перебежчики и советские солдаты, захваченные во время пограничных инцидентов. Все они предварительно проходят проверку в квантунской жандармерии и японских военных миссиях, а затем через такие лагери, как Хогоин, направляются в пинфаньскую тюрьму.

Эксперименты ведутся в тюрьме и на специальном полигоне на станции Аньда.

Летом сорок второго года, рассказывал Асада, в Центральном Китае проведен опыт распространения бактерий наземным или диверсионным способом. Были выброшены блохи, зараженные чумой. Китайские газеты сообщали тогда о вспышке эпидемии и удивлялись ее странному характеру: обычно разносчиками чумы являются грызуны, но там, как показывала проверка, они были здоровыми.

— Асада-сан, вы бывали на полигоне?

— Всего один раз. Не верите? Я говорю правду. Вы бывали когда-нибудь на артиллерийском полигоне? Ну, и тут, примерно, то же самое: огромное поле, удаленное от населенных пунктов и обнесенное колючей проволокой. Через каждые сто метров надписи на японском и китайском языках: «Стой! Стреляют!»

— Когда вы там были?

— В конце прошлого года. На полигон было доставлено десять человек. Их привязали к врытым в землю железным столбам, метрах в пяти один от другого. Шагах в пятидесяти от них была взорвана осколочная бомба, начиненная бактериями газовой гангрены. Все жертвы без исключения получили ранения и были заражены. Умерли они, примерно, через неделю в тяжелых мучениях... Трупы обычно сжигаются в крематории, построенном на территории отряда, недалеко от тюрьмы.

— Кто руководил этой операцией?

— Генерал-майор медицинской службы Кавасимо Киоси, начальник четвертого отдела «отряда 731». Мне известно: иногда бригады возглавляет начальник второго отдела подполковник Икари. Слышал, что на полигоне Аньда проводятся также опыты по массовому заражению животных... Но я при этих экспериментах не присутствовал.

Вечером должна была состояться встреча с Казариновым, но Таров не смог пойти на нее: до поздней ночи пробыл на явочной квартире ЯВМ. Целый год Таров вместе с Токунагой готовил агента Ван Сун-хэ, по кличке «Хуан». Его намечалось послать в Иркутск для встречи с японским шпионом, заброшенным туда в тридцать пятом году в числе реэмигрантов, возвращавшихся из Маньчжурии после продажи КВЖД. Это был заключительный инструктаж.

Ван Сун-хэ хоть и с акцентом, но довольно бойко говорил на русском языке и называл себя русским именем Ваня. Он больше десяти лет прожил в России, мыл золотоносный песок на Олекме, Ципе и Витиме. Там, на далеком прииске остались жена и трое детей. В России с Ван Сун-хэ приключилась беда. Он бежал оттуда с пустыми карманами и лютой ненавистью в сердце. За годы старательства Ван утаил и припрятал около трех килограммов дорогих крупинок и рассчитывал по возвращении в Китай начать свою торговлю. Это желание было сильнее любви к жене и детям. Во сне и наяву Ван видел белокаменный особняк с вывеской: «Ван Сун-хэ. Товары на любой вкус». Именно о такой вывеске он мечтал.

В ту самую ночь, когда Ван должен был бежать потайными таежными тропами, заявились люди в милицейской форме, отобрали краденый капитал, оставили взамен акт на серой газетной бумаге. После отбытия короткого наказания Ван Сун-хэ, как подданному Китая, разрешили вернуться на родину. В Китае он с радостью принял предложение японского офицера, переправился с заданием в Россию. Трудно объяснить причину этой радости: то ли хотел встретиться с семьей и, может быть, остаться там, то ли рассчитывал получить много денег — японцы не скупились на посулы.

Военная миссия делала большую ставку на инженера железнодорожного транспорта Князева, к которому направлялся «Хуан». Инженер мог дать ценную информацию о военных перевозках. Однако за все время от Князева не поступало никаких вестей. Связники, посылавшиеся к нему, не возвращались. Это давало основание подозревать его в предательстве и поездка Ван Сун-хэ была последней попыткой установить потерянную связь с Князевым. И капитан Токунага, и Таров, и их начальники, наверно, хорошо понимали: тщательно подготовленная заброска агента «Хуана» обречена на провал.

— Риск, разумеется, немалый, — согласился капитан, выслушав соображения Тарова на этот счет. Они шли по тихой улочке. — Но ведь вся наша работа строится на риске. Когда имеешь дело с человеческим материалом, никогда нельзя определенно положиться.

«Ну что ж, пожалуй, верно, — подумал Таров, — если иметь в виду такой «человеческий материал», как Ван Сун-хэ, как придурковатый уйгур, которого Токунага недавно переправил в МНР, или князь Ухтомский».

— Я не знаю инженера Князева, — продолжал Токунага, — но по документам он выглядит волевым и верным нам человеком. Не исключено, что Князева предал кто-то из связников, и он сейчас кукует в колонии. Честно говоря, и сам Ван Сун-хэ не внушает доверия. Заметь, Ван не попросил разрешения повидаться с семьей. А ведь он, надо полагать, по-своему любит жену, детей. Что это означает?

— Не знаю, Токунага-сан.

— Это наверняка означает то, что он останется там. Опять риск! Ну и что? Не вернется Ван, пошлем Чжана, Фаня... жалко что ли. Из сотни пять дойдут до цели — уже хорошо. Таков закон разведок, дорогой мой друг.

— Жестокий закон. Опять поездка в Халун-Аршан?

— Нет. Ван Сун-хэ пойдет по знакомым ему местам. И поедешь с ним ты.

В темноте блеснули белки глаз капитана, обращенных к Тарову.

— Далеко?

— Порядочно. В районе пограничного пункта Хэшаньту.

— Вот как?

— Чему ты удивляешься?

— Как же... Ведь тем путем я сам уходил на выполнение задания генерала Тосихидэ. А теперь перебрасываю своего агента. Это символично! Когда переброска?

— В конце недели.

Запасная встреча с Казариновым была назначена на четверг, и Таров заколебался: ждать ли четверга или идти на внеочередную. Если он сорвет еще одну встречу, Михаил Иванович сильно встревожится.

— О чем ты задумался?

— Я? Да, так... Вспоминаю Хэшаньту, — проговорил Таров. Он растерялся на секунду, будто капитан подслушал его мысли. «Определится дата поездки, будет видно, как поступить со встречей», — решил Ермак Дионисович.

Утром в коридоре второго этажа Таров встретился с Родзаевским. Вообще Таров часто видел его в ЯВМ, но тут столкнулись лоб в лоб. Родзаевский не узнал Тарова и принял его за японского офицера. Он любезно поздоровался, приостановился, видимо, хотел спросить о чем-то, но передумал и пошел дальше. И все-таки Ермак Дионисович успел близко разглядеть его. Вспомнились слова Ростислава Батурина: «Константин Владимирович? Он генеральный секретарь объединенной фашистской организации в Китае, Японии, на Дальнем Востоке вообще...»

Таров встречался с ним много лет назад. Тогда длинноногий двадцатилетний перебежчик только начинал свою карьеру; полуголодным шатался по городским кафе в поисках благодетеля, который накормил бы досыта и — самая желанная мечта! — согласился бы поддержать материально его газетенку, выходившую два раза в месяц на жалких листках.

С приходом японцев дела Родзаевского и «Российского фашистского союза» пошли в гору. Рядом с ЯВМ в кирпичном флигеле находится редакция газеты «Наш путь», которую выпускают харбинские фашисты. Сам Родзаевский раздался вширь и уже не казался таким долговязым, как прежде. В его осанке и походке появились высокомерие и вроде бы даже некая независимость. Ходил он вразвалку, стараясь держать прямо сутулую фигуру. Лишь в блекло-синих глазах его читалась прежняя трусливая тревога.

По слухам, Родзаевский не раз встречался с японскими генералами Араки, Койсо и другими; выполняя их поручения, готовил свое немногочисленное фашистское отребье к войне против нашей страны. Его частые визиты в ЯВМ свидетельствовали о том, что Родзаевский и его союз не отказывались от участия и в тайной подрывной работе.

Таров решил: посоветоваться с Михаилом Ивановичем и в отношении Родзаевского.

Таров и Казаринов виделись только на квартире доктора. Обычно усаживались на потертый кожаный диван. Так было и на этот раз. Вначале Таров доложил новые сведения об «отряде Исии». Важные эпизоды рассказа Михаил Иванович заносил в записную книжку. Его пометки были столь замысловаты, что и сам иногда с трудом разбирался в них.

— Картина более или менее проясняется, — сказал Казаринов, когда Таров закончил доклад. — Одно не ясно, чем занимаются конкретно лаборатории. Мало живых фактов. Верно я говорю?

— Так, Михаил Иванович. Но Асада всячески уклоняется. Те данные, о которых он сообщил, тоже пришлось выдавливать из него, как пасту из тюбика. Боюсь сильно нажимать — как бы не лопнул тюбик.

Казаринов рассмеялся такому сравнению, потянулся за сигаретами, лежавшими на этажерке. Ермак Дионисович предложил свои, зажег спичку.

— И все-таки нужно добиться откровенности Асады. Нужно уточнить, в каких масштабах ведется подготовка, обратить внимание на способы распространения бактерий, собрать точные сведения о филиалах. Хорошо бы получить фотографии. Видишь, сколько еще вопросов.

Потом Ермак Дионисович рассказал о встречах с Родзаевским и поделился своими выводами о деятельности «Российского фашистского союза».

— Ты знаком с Родзаевским?

— Два раза разговаривал с ним, кажется, в кафе «Марс».

— Когда это было?

— Лет пятнадцать-шестнадцать тому назад. Знаю еще одного фашиста, Ростислава Батурина...

— Родзаевский и Охотин — вот кто нас интересует. Обожди, Ермак, не распыляйся. С Пинфанем закончишь, тогда... А сейчас будем думать, искать подходы.

Эти слова Казаринов произносил всякий раз, когда ему нужно было подумать и принять решение.

— Да, Ермак, давно хотел сказать тебе, все забывал. Твой высокий покровитель все же обратился к нашему правительству с предложением послать триста тысяч штыков и сабель на советско-германский фронт. Наши не ответили. Должно быть, не хотят давать Семенову повод для газетной шумихи. Может, и твоя информация пригодилась.

— Да ну... Есть еще одна новость. Послезавтра еду в Хэшаньту — поручено переправить связника Ван Сун-хэ...

Таров раскрыл цель посылки агента, назвал пароль, сообщил полные данные о Князеве.

— Вот видишь, а ты все плачешься, — упрекнул Казаринов шутливо. — Подсчитай-ка, скольких шпионов схватили за руку по твоей подсказке? Какой ущерб они могли принести нашему народу? Центр высоко оценил твою работу. Тебе объявлена благодарность приказом наркома. Ты, Ермак, только не зазнавайся.

— А разве такое за мною водится?

— Вроде бы нет. Предупреждаю на всякий случай, — сказал Казаринов не то серьезно, не то в шутку.

В субботу вечером Таров и Ван Сун-хэ приехали в Хайлар. Их встретил начальник местного филиала Харбинской ЯВМ, низенький, кряжистый поручик с большой круглой головой. Он был предупрежден о прибытии Тарова шифрованной телеграммой. Поручик подготовил номер в городской гостинице и принял на себя все хлопоты по устройству. Назавтра он лично поехал с ними в Хэшаньту. Деятельное участие поручика сняло многие обязанности с Тарова. Фактически за него делалось почти все. Переправа была назначена на одиннадцать часов ночи.

Под вечер Таров и Ван Сун-хэ вышли в садик возле казармы пограничников. Кусты сирени и акации стояли не шелохнувшись. Было тихо и душно. Лишь изредка раздавался слабый треск: это лопались стручки акации, разбрасывая семена. За рекой — советская земля. Близость родных берегов вызывала чувства радости и грусти.

— Ну как, Ваня, не трусишь? — спросил Таров по-русски. Он считал кощунственным разговор на другом языке, когда расстояние до родины исчислялось в метрах. Вспомнились чьи-то стихи: «Двадцать метров, хоть не версты, а попробуй вот — пройди».

— Немного есть, однако. — Ван Сун-хэ жил среди сибиряков и усвоил их говор.

— Кто у тебя там, — Таров кивнул в сторону границы, — дочери или сыновья?

— Дочь и два сына.

— Навестить не думаешь?

— А можно?

— Соседи не выдадут?

— Никто же не знает, где я. Все считают, что отбываю срок наказания. Никаких подозрений не будет. Потому я и пошел под своей фамилией.

— Гляди сам, Ваня. Побываешь в Иркутске, передашь Князеву наши инструкции, а на обратном пути можешь завернуть к жене. Любишь?

— Как же не любить? Она у меня красивая, добрая. И дети хорошие.

— Чего же ты оставил их?

— Золото, холера его побери. Вовсе слепым был.

— Выходит, правильна японская пословица: блеск золота ярче сияния будды?

— Неправильная, господин начальник. Сам дураком был, однако.

— Через два месяца приеду сюда встречать тебя.

— Но, но, встречай. — Эти слова были сказаны с еле уловимой насмешкой.

Ермак Дионисович понял: Ван Сун-хэ не вернется.

XIII

Незаметно, в повседневных будничных делах пролетели конец лета и осень. В подъездах служебного ямото, в котором по-прежнему жил Таров, были развешены сосновые ветки — новогодние украшения.

В середине октября Ермак Дионисович виделся с Асадой, но делового разговора не получилось. Асада был сильно расстроен: на Филиппинах погиб его брат.

— Акико убили в день великого землетрясения, — взволнованно рассказывал Асада. — Я человек не суеверный, но скажите, почему именно в этот несчастливый день? Это что, простая случайность?

Таров молчал: никакие утешения не могли помочь Асаде — он был в отчаянии.

С того времени Асада не появлялся в Харбине. Ермак Дионисович дважды ходил к нему домой. Фусако сильно тревожилась за мужа: он никогда так долго не задерживался в Пинфане.

Лишь в январе Асада, наконец, позвонил Тарову и пригласил к себе. Знакомая китаянка открыла дверь, пригласила в дом. Асада сообщил, что Фусако с дочерью пошли по магазинам. Таров и Асада сидели возле хибати — медного бака на высоких ножках, наполненного горячими углями, и вели тихую беседу. Гибель брата сломала какую-то пружину в душе Асады.

— Спрашивайте, господин Таров, — на такое обращение Асада перешел после того, как между ними установился деловой контакт. — Сегодня я ничего не утаю от вас... А ведь и я когда-то был порядочным человеком, — с болью вздохнул Асада. — Я пошел на медицинский факультет, чтобы делать добро людям, избавлять их от страданий... Когда-то... Говорят, в старину и змея чудесно пела. Сказка... Ладно, спрашивайте...

— Я хотел бы знать, чем конкретно занимаются лаборатории?

— Экспериментируют. Ищут наиболее эффективные способы заражения, наблюдают за течением болезни, испытывают медикаменты... Вот самый последний случай. Подполковник Икара приказал своим помощникам заразить тифом большую группу людей, содержавшихся в тюрьме отряда. Приготовили литр подслащенной воды и заразили бактериями тифа. Потом еще разбавили водой и раздали, примерно, пятидесяти заключенным китайцам, насколько я знаю, военнопленным. Все, конечно, заболели. На них потом испытывали новый лечебный препарат. Он не помог, люди умерли.

Но не все жертвы так быстро освобождаются от мучений. Как правило, один человек подвергается опытам пять-шесть раз. Когда организм полностью истощается, «бревно» умерщвляют и отправляют в крематорий. Самой несчастной была одна женщина, русская эмигрантка. По слухам, ее забрали за то, что она написала письмо брату, который живет в России. В письме женщина жаловалась на трудности жизни и нелестно отзывалась о японцах. Она была на последнем месяце беременности, в тюрьме родила. Два года мучили мать и ребенка. Женщина забывала о собственных страданиях: была в постоянном страхе за судьбу своего мальчика. Они прошли все круги ада.

Асада замолчал.

— Какие способы распространения болезней считаются наиболее эффективными? — спросил Таров.

Асада поднял глаза.

— Сбрасывание бомб, заполненных насекомыми — носителями бактерий, с самолетов; заражение рек и водоемов... Самыми изощренными являются диверсионные методы. Я уже рассказывал вам о распылителях в виде авторучек, тросточек, игрушек... Для детей изготовляются шоколадные конфеты, начиненные инфекционными бактериями. Однажды генерал Исии распорядился испечь три тысячи булочек, заразить их бактериями тифа и паратифа. Потом этими булочками накормили военнопленных китайцев и распустили их по домам. Они занесли болезни во многие районы. В другой раз изготовили печенье и разбросали вблизи большого города. Голодающее население подобрало печенье, полагая, что оно забыто военными.

— Скажите, Асада-сан, большие ли масштабы приобрела подготовка к бактериологической войне?

— Я могу говорить только о своем отряде, об отряде Исии. Слышал, еще есть формирования подобного рода. Какие масштабы? С полгода тому назад я был в составе бригады, которая инспектировала работу Хайларского филиала нашего отряда. Там в специальных питомниках содержится более тринадцати тысяч крыс и мышей. На них за один цикл, за три-четыре месяца, выращивается до пятидесяти килограммов блох. В случае необходимости количество их может быть увеличено до двухсот килограммов. Этот питомник не единственный...

— И последнее, Асада-сан... Я как-то спрашивал вас о филиалах, питомниках и других подразделениях отряда?

— Я подготовил такие сведения. Вот, пожалуйста, — Асада протянул аккуратно сложенный лист бумаги.

— Спасибо, Асада-сан.

— Список неполный. Здесь только крупные филиалы.

— А нельзя ли продолжить его? Эти сведения очень важны.

— Я понимаю, господин Таров. Продолжить можно, потребуется время: нужно делать выборку из документов.

— Хорошо, Асада-сан. Еще раз большое спасибо. Это ваш подвиг, — сказал Таров. Теперь у него не оставалось сомнений: Асада откровенен до конца.

— А вы не забудете обо мне, господин Таров, в судный час? Не получится по пословице: кончается дождь — забывается зонт?

— Нет, Асада-сан, этого не случится. У нас с вами еще много дел. Мы должны сделать все, чтобы смерть не смогла выйти из пинфаньских лабораторий...

— Убедили, господин Таров. Я еще кое-что приготовил вам, — Асада достал из портфеля и протянул Тарову сверток. — Это кинокадры. Засняты лаборатории Пинфаня и жертвы бесчеловечных экспериментов.

— Как вам удалось получить это, Асада-сан? — спросил Таров, обрадованный неожиданным подарком.

— Конечно, без разрешения генерала Исии, — сказал Асада, улыбаясь.

Эта встреча оказалась последней.

Многим замыслам Тарова не суждено было осуществиться... Произошло событие, которое никто не мог предвидеть и предотвратить.

Прошло недели три. Капитан Токунага опять уехал в Халун-Аршан: ожидалось возвращение с задания его агента. Таров был один в своем рабочем кабинете, стоял у окна, вспоминал о Михаиле Ивановиче, о последней встрече с ним. Казаринов тогда поздравил Тарова с новым годом и тепло отозвался о его работе, поблагодарил за киноленты.

— Значит, гибель брата все-таки доконала Асаду, — сказал Казаринов, выслушав очередное сообщение Тарова. — Понятно, это толкнуло его на откровенность. Японским военным преступникам придется расплачиваться по полному счету! Будут держать ответ перед военной коллегией Верховного Суда СССР... Асада выступит свидетелем.

Резкий телефонный звонок прервал размышления Тарова. Его вызывал начальник отделения майор Катагири. Майор был очень спокойным человеком, может быть, даже флегматичным, мешковатым с виду. Своей внешностью и манерами обращения он напоминал пожилого сельского учителя. Этим Катагири заметно выделялся среди экспансивных и чересчур суетливых сослуживцев.

— Немецкие друзья передали нам группу монголов, — сказал Катагири. — Один доставлен к нам. Поговорите с ним и доложите ваши соображения, где и как мы можем использовать его.

Майор протянул талон на вызов из тюрьмы. На клочке бумаги иероглифами была начертана фамилия монгола. «Халсанэ» — прочитал Таров. Эта фамилия, распространенная среди бурят — в старом произношении — и монголов, ничего не говорила ему.

Возвратившись в свой кабинет, Ермак Дионисович вызвал надзирателя и передал талон, полученный от Катагири.

Минут через десять надзиратель ввел «монгола». Таров расписался в получении человека и только после этого взглянул на доставленного. Перед ним стоял Платон Халзанов.

Ермак Дионисович крайне удивился столь неожиданной встрече. За минувшие четыре года оба немало изменились, но сразу же узнали друг друга. Они по-мужски неловко обнялись и расцеловались.

— Ты какими судьбами попал сюда? — первым опомнился Таров. — Откуда?

— Чуть ли не кругосветку совершил.

— Фамилию ты изменил, что ли?

— Нет. Просто восстановил старобурятскую транскрипцию — Халзанэ.

— А почему монгол? — спросил Таров.

— Не знаю. Когда меня спрашивали о национальности, я сказал, что бурят-монгол[14]. Немцы записали для краткости: монгол.

— Ну, Платон, садись к столу и рассказывай о своих приключениях.

— Я так рад встрече, Ермак Дионисович... Не могу опомниться, будто во сне. Угостите, пожалуйста, сигаретой. Спасибо... Друзья-друзьями, а обращаются, как с арестантом, в тюрьме держат, — частил Халзанов, ломая спички дрожащими пальцами и отводя взгляд. Таров с недоумением и жалостью смотрел на него, ставшего предателем. В голове роились вопросы, догадки, сомнения...

Халзанов выкурил сигарету и почти спокойно приступил к рассказу.

В июне сорок первого закончил институт. Началась война, его призвали в армию. В октябре под Вязьмой Халзанов был захвачен немцами.

Жизнь в плену Халзанов рисовал так: «Доставили в лагерь, на севере Польши. До войны там были торфяные разработки, и фашисты наспех создали концлагерь. Вонючее, ржавое болото, чахлые деревца. Условия были жуткие. Давали двести пятьдесят граммов хлеба в день и мутную водицу, которую называли то супом, то кофе. Хлеб из отрубей и опилок.

Комендантом лагеря был гауптштурмфюрер — это вроде армейского капитана — Гельдерлинг, белобрысый верзила, пруссак «голубых кровей». Расстреливал людей по малейшему поводу, а бил без всякого повода.

Побег был совершенно невозможен. К лагерю вела одна дорога. По ней даже в шапке-невидимке не проскочишь. А кругом непроходимые топи. Находились смельчаки, бежали. Сами попадали на виселицу, и мы из-за них страдали: на заключенных накатывалась новая волна репрессий и издевательств. Пока силы были, держались, но к весне сорок второго года вовсе ослабли. Каждый день умирало тридцать-сорок человек. Бессмысленная смерть! Конечно, всякая смерть нелепа. Но на фронте у тебя в руках оружие, ты сам можешь убить того, кто несет смерть. В лагере же смерть была хозяйкой, никаких законов для нее не было. Смерть была злобной, мстительной: не сразу забирала человека, а издевательски долго отнимала силы, кровь и уж потом лишала жизни. На виду у всех день и ночь чадила труба крематория, напоминая о твоей неизбежной участи.

Тогда я понял, как мы были далеки от жизни до войны, болтая о гуманизме, философских категориях и прочих высоких принципах. Этот вздор в лагерных условиях никому не был нужен. В лагере ценится только сила. Если ты можешь лупить ближних своих, тебя боятся; если ты слаб и беззащитен, то самый последний доходяга норовит раздавить тебя, как мокрицу. Понятия чести, совести теряют всякий смысл...

Халзанов замолчал и опустил голову. Его лицо и уши были пунцовыми. Таров не останавливал, не перебивал его, не задавал вопросов. Он думал: «Зачем Халзанов так подробно рассказывает об этом? Хочет разжалобить меня или готовит оправдание каким-то подлым своим делам?»

Халзанов, не спросив разрешения, взял сигарету из лежащей на столе пачки и глубоко затянулся.

— Что замолчал? Продолжай.

— Умирать мне не хотелось, Ермак Дионисович, я ведь еще и жизни как следует не видел... Как-то пришли в лагерь люди, одетые в немецкую форму, и стали вербовать добровольцев в национальные легионы. Я записался в калмыцкий легион или корпус. Почему пошел? Хотел жить — это прежде всего. Может быть, рассчитывал этим путем освободиться от плена. Надо полагать, к тому времени не прошла обида за несправедливый арест отца и за то, что меня вышвырнули из института. Служил я добросовестно. Мстил беспощадно. Немцы заметили мое усердие, присвоили офицерское звание, доверили командовать батальоном. Потом стал сотрудничать с «абвером», сюда вот передали...

— Война скоро кончится. Как же будешь глядеть в глаза соотечественникам?

— Никак не буду, дорогой Ермак Дионисович. Я часто повторяю строчки, оставшиеся в памяти со студенческих лет: « Я ушел от родимой земли и туда никогда не вернусь, где тропинками ветер в пыли бороздит деревянную Русь».

— А вы-то, Ермак Дионисович, как очутились тут? — спросил Халзанов, очевидно, спохватившись, наконец, где он находится.

— Это долгая история, Платон. Я с восемнадцатого года служил офицером для поручений у атамана Семенова, с тридцать второго года состою сотрудником Японской военной миссии... Знаешь что, Платон, нам выгоднее скрыть наше знакомство. Тогда я могу больше сделать для облегчения твоей участи, японцы не заподозрят меня в покровительстве и необъективности.

— Хорошо, Ермак Дионисович.

— Какие твои планы? На что рассчитываешь?

— Я ничего не знаю. Как распорядятся хозяева.

— Ладно. Все, что в моих силах, я сделаю для тебя.

— Спасибо, Ермак Дионисович.

Майор Катагири сообщил, что Халзанов будет переброшен в Монгольскую Народную Республику, и поручил Тарову подготовить соответствующее задание для него. Майор изложил в общих чертах содержание задания.

Встреча с Казариновым должна была состояться через два дня. Ермак Дионисович решил тогда и доложить о Халзанове.

Ночь Таров проспал спокойно: у него даже мысли не возникало, что Халзанов может предать его.

Назавтра в конце рабочего дня — Таров сидел в своем кабинете и разрабатывал задание для Халзанова — без стука вошли полковник Хирохару — заместитель начальника ЯВМ и майор Юкава. Они объявили об аресте, сорвали погоны с плеч, потребовали сдать оружие и удостоверение. Вывернули карманы, обыскали сейф, рабочий стол и комнату, где он жил. Ермак Дионисович записей никогда не вел. Его память с фотографической точностью запечатлевала и удерживала нужные факты и сведения.

Никаких улик против Тарова не было обнаружено, и тем не менее Юкава обращался с ним, как с преступником, показывая служебное рвение перед полковником.

Ермаку Дионисовичу вспомнилось: однажды Казаринов спросил его об Юкаве. Тогда он так отрекомендовал своего бывшего следователя: не обладая большим умом, Юкава соединяет в себе фанатический национализм с солдафонской жестокостью. Теперь это подтвердилось.

— Знаете, господин полковник, ведь мы были «друзьями» с ним, — рассказывал Юкава, перетряхивая скудное имущество Тарова. — Я как-то «по-дружески» предупреждал его: тех, кто отказывается честно сотрудничать с нами или изменяет нам, мы отправляем в лагерь Хогоин...

— Заканчивайте быстрее, — поторопил полковник Хирохару. Он, видимо, не был настроен выслушивать подхалимскую болтовню Юкавы.

Тарова поместили в одиночную камеру. Несколько дней на допрос не вызывали. «Юкава лихорадочно собирает и изучает доказательства, — думал Ермак Дионисович. — Наверное, интенсивно допрашивает Халзанова... А может, зря я — на Халзанова?» Мысль о предательстве Платона казалась противоестественной: были так близки, ничего плохого ему не сделал. «Может, сам оступился где?»

Таров пытался глазами профессионального разведчика со стороны взглянуть на свое поведение, анализировал поступки — не было ли в них излишней настороженности, которая всегда вызывает подозрение. Ничего такого не находил. «Что может сообщить Халзанов? Как опровергнуть его показания?»

Таров день за днем перебирал в памяти время, когда Халзанов жил у него, а также их последующие встречи.

Ранней весной тридцать восьмого года Платон приехал из Москвы. Хорошо запомнился тот день. Они сидели за столом, пили чай. Халзанов говорил, что очень привязан к Ермаку Дионисовичу. По его словам, даже внешностью Таров напоминал ему отца: такой же крупный, сутулый и костистый, на лице редкие расплывшиеся оспины.

Потом Таров стоял у открытой форточки, через которую врывался отдаленный городской шум, паровозные гудки, рассказывал Платону о жизни города.

— Поясница замучила, — неожиданно для себя пожаловался он. — Все собирался куда-нибудь на источники, да не удалось. Много на нашей земле целебных мест. Легенды сложены о них. Хотите послушать одну, вместо сказки на ночь?

— С большим удовольствием, — поспешно ответил Халзанов, будто боялся, что Таров передумает и не станет рассказывать.

— Тогда слушайте. В далекие давние времена дочь родоначальника хоринских одиннадцати родов и агинских восьми родов Бальжин-хатан была выдана замуж за маньчжурского князя Дай-Хун Тайджи... — Таров говорил негромко, напевно, подражая сказителям-улигершинам, которых он с увлечением слушал в детстве. — Вместе с Бальжин были переданы под власть маньчжурского князя ее люди, буряты — в те времена совсем маленький народ. Князь Тайджи имел любовную связь со своей мачехой. Мачеха стала изводить Бальжин, всячески притеснять молодую невестку, угнетать ее людей. И вот Бальжин — она уже имела грудного ребенка — решила спасти свой народ от бедствий и вымирания. Темной осенней ночью Бальжин и ее люди ушли в сторону Байкала. Они надеялись на то, что немеряный простор и безводные агинские степи укроют их от преследователей. Много ночей и дней шли Бальжин и ее народ, и все же отряды князя настигли их.

Бальжин с горсткой храбрецов вступила в неравный бой с маньчжурами. Герои бились насмерть, давая возможность народу уйти как можно дальше. Но силы были неравными. Бальжин схватили.

Ее казнили у озера, которое сейчас называется Бальжино или Бальзино. На берегу озера выросло большое село, носящее имя легендарной героини. По преданию, маньчжуры жестоко истязали Бальжин. У нее отрезали груди и бросили в озеро. От этого вода в озере стала молочно-белой. В старину, да и ныне, многие женщины-бурятки и русские паломничают туда и исцеляют больные груди, омывая их водою чудесного озера.

— Красивая и грустная легенда...

— А теперь пора и спать. Однако уже полночь, — сказал Таров. — В эту пору даяны — злые духи — выходят на охоту за грешными душами...

— Я слышу их шаги, — по-мальчишески таинственно прошептал Халзанов. С улицы донеслось шарканье подошв о дощатый тротуар.

Вскоре Халзанов уснул. Голова его неловко запрокинулась. Таров поднялся, хотел разбудить Халзанова, но передумал. На лице Платона выступил румянец. Четко очерченные брови, длинные ресницы и румянец придавали лицу нежность и свежесть. Таров осторожно поправил голову Халзанова и лег в постель...

«Что может сказать Халзанов?» — снова спросил себя Таров, возвращаясь к своему нынешнему положению. Он медленно шагал по тесной камере, вслушивался в могильную тишину тюрьмы. Воспоминания кружились, закручивались в тугой клубок. И вдруг обожгла догадка: «По легенде я был арестован, сидел в колонии. Юкава знает, что в НКВД были показания Ли Хан-фу и письмо Тосихидэ. Такую версию я рассказывал в сорок втором... А Платон сообщит, что я не арестовывался, спокойно преподавал литературу в педагогическом училище...»

В памяти возникла одна неосторожная беседа с Халзановым.

— Я боюсь за вас, Ермак Дионисович. Вы заменили мне отца. Неужели и вас арестуют? — как-то спросил Платон.

— За что же меня арестуют?

— Сейчас такое время, ни в чем нельзя быть уверенным. Вы служили у атамана Семенова, жили за границей. Разве этого недостаточно, чтобы арестовать человека?

— Нет, Платон, меня не арестуют, — сказал тогда Таров. успокаивая его. — Я не враг. Меня хорошо знают — я свой человек.

Если Халзанов расскажет об этом, Юкава получит веские доказательства против меня, и нелегко будет найти объяснение. «Думай, думай, Ермак!» — подстегивал себя Таров.

Юкава злорадствовал. Его скуластое лицо расплывалось в ухмылке. Он долго ходил вокруг Тарова, потирая от удовольствия руки.

— Итак, Таров, вернемся к нашему разговору, который три года тому назад был, к сожалению, прерван вмешательством высоких лиц, и начнем с последнего вопроса. Вы не ответили на него, — служебная обстановка требовала обращения на «вы». — Не помните? Я тогда говорил, что мы располагаем неопровержимыми материалами о вашей принадлежности к советской разведке и просил рассказать, когда, кем и при каких обстоятельствах вы завербованы? Вопрос понятен? Отвечайте!

— Мне не остается ничего другого, как повторить свой ответ на ваш провокационный вопрос: таких материалов нет и быть не может. Советским агентом я никогда не был.

Левое веко Юкавы задергалось, он не сдержался, вспылил:

— Вы врете, Таров! — Немного помолчал, взял себя в руки. — Скажите, Таров, вы действительно арестовывались в тридцать восьмом году? — спросил Юкава. Таров не ответил. — Тогда повторите, на какой срок были осуждены и где отбывали наказание?

По этому вопросу и тону, каким говорил Юкава, можно было догадаться, что он знает: Таров не арестовывался. Однако Ермак Дионисович решил вынудить Юкаву выложить имеющиеся у него улики.

— На ваши вопросы я обстоятельно ответил три года тому назад. Могу только повторить свои слова, но это, как вы понимаете, будет напрасной тратой времени. Прочитайте мои показания.

— Замолчать! Все ваши показания, — Юкава похлопал ладонью по обложке лежавшего на столе дела, — сплошная ложь. Я требую правды!

— Я говорю правду. Если вы знаете больше, чем я, зачем же спрашиваете?

— Чистосердечное признание облегчит вашу вину, Таров. Я хочу помочь вам — смягчить вашу участь.

— Весьма тронут вашей любезностью, господин Юкава.

На первом допросе Юкава не назвал Халзанова и не сослался на его показания. Однако Таров уже не сомневался в том, кто его предал.

На второй день майор снова вернулся к этому вопросу и зачитал выдержку из показаний Халзанова. «Весной тридцать восьмого года меня исключили из института, — показывал Халзанов, — и я приехал к Тарову. Он тогда работал преподавателем в педагогическом училище. Прожил у него чуть больше года. Как-то я высказал беспокойство за его судьбу. Таров сказал, что его не могут арестовать: он сам — чекист».

— Что теперь скажете, Таров? — спросил Юкава, не скрывая насмешки.

Ермак Дионисович понимал: голословное отрицание — не лучший способ борьбы с Юкавой, но признать показания Халзанова даже частично он не мог.

— Показания Халзанова ложные, — твердо заявил Таров.

— В какой части они ложные?

— Полностью.

— Когда вы познакомились с Халзановым?

— Я знал его еще мальчиком. Мы много лет были знакомы с его отцом, часто встречались... Думаю, Халзанов дал такие показания по вашей подсказке. Все предатели стараются угодить своим хозяевам.

— А я убежден, Таров, что вы давно служите в советской разведке, — грубо перебил Юкава.

— Это ваше предположение. Насколько я понимаю в юриспруденции, обвинение должно строиться на доказательствах, а не на предположениях следователя, — сказал Таров.

— Будут и доказательства, Таров. Очной ставки с Халзановым не боитесь?

— Напротив, я хотел потребовать ее.

Юкава задержал долгий изучающий взгляд на Тарове и, подойдя к нему вплотную, спросил:

— Вы предупреждали Халзанова о том, чтобы он не выдавал ваше знакомство?

— Да, предупреждал. Во всяком деле, а в разведывательных службах в особенности, всякие знакомства считаются нежелательными. Они всегда наталкивают на размышления о необъективности отношений.

— Ну что же, Таров, получается у вас складно, но не очень убедительно. Подумайте о своей судьбе.

Возвратившись в камеру, Ермак Дионисович стал разбирать тактику допросов, которую применяет Юкава. Очевиден такой ход: он пытается заставить подследственного самого оценить доказательства и понять бесполезность сопротивления. Расчет на моральный излом. А Халзанов, подлец, все выложил, — переключилась мысль Тарова. — Хорошо бы скомпрометировать его и показания. Как? Он показал, что я называл себя чекистом. Но этого я не говорил. Надо на очной ставке заставить отказаться. Отказ подорвет веру в него. Но как я мог необдуманно пооткровенничать тогда? Разве можно было предвидеть такой оборот дела — ведь я разговаривал со своим человеком! Почему стал предателем Платон? Он не просто предает, а еще клевещет.

И вдруг Таров вспомнил самообличения Халзанова: «Не стыжусь признаться, — говорил он о своем пребывании в лагере, — я в те дни убил бы своего лучшего друга, если бы пообещали накормить досыта...» И еще: «Когда живешь среди подлецов, сам необратимо становишься таким же».

Чтобы понять прежнее мировоззрение Халзанова, Ермак Дионисович начал перебирать в памяти беседы с ним. На квартире Тарова и на рыбалке они нередко вели дискуссии на философские темы. Халзанов был порою довольно резок в суждениях. Таров считал, что Платон оригинальничает, как нередко случается с молодыми; начитался философских книг, а разобраться в них толком не сумел.

Чаще всего возникал вопрос о смысле жизни. Этот вечный, неразрешимый вопрос очень тревожил молодой, незрелый ум Халзанова.

— Жизнь — это тяжелая обязанность, возложенная на человека природой, — сказал как-то Платон.

— Что-то не понимаю твоей мысли, растолкуй, — попросил Таров.

— Цель жизни — смерть. Это аксиома. И я удивляюсь тому, что люди, не понимая простой истины, ссорятся по пустякам, обзывают друг друга злыми словами, грызутся за место в жизни... Впрочем, может быть, все это делается для того, чтобы сократить путь к смерти.

— Что же, прикажешь лезть в петлю? — спросил Таров. — Ведь это самый короткий путь.

— Нет. Суть заключается в том, чтобы пройти по жизни легко, весело, сыто. Тогда путь покажется короче... Многие, собственно, так и поступают.

— Твои мысли не новы, Платон. Будда выразил их раньше и точнее чем ты. Не слышал?

— Не помню.

— Жить с сознанием неизбежности страданий, ослабления, старости и смерти нельзя, — говорит Будда. — Надо освободить себя от жизни, от всякой возможности жизни... Так что я не случайно спросил тебя о петле.

— Я нахожу учение Будды весьма мудрым. Оно, кажется, что-то проясняет... Хотя насчет петли я все же не согласен...

...Шли долгие, изнурительные допросы. Один и тот же вопрос ставился в десятках вариантов: когда установилось сотрудничество с советской разведкой, какие выполнялись задания, через кого поддерживалась связь? Таров давал только отрицательные ответы: с советской разведкой не связан, никаких ее заданий не выполнял.

Юкава неистовствовал. Дважды уже применял «чайник» — его излюбленный метод пытки, один раз — бамбуковые «наручники». При допросах в сорок втором году Юкава, надо полагать, имел указания не усердствовать в мерах принуждения. Теперь ничто не ограничивало его действий, и он дал полную волю своей садистской натуре. Юкава присутствовал при всех пытках, которым подвергался Таров. Вмешивался в действия палачей; учил их приемам, приносившим большую физическую боль, унижение человеческих достоинств.

Таров требовал очной ставки с Халзановым. Юкава, очевидно, не очень полагаясь на своего единственного свидетеля, под разными предлогами откладывал очную ставку.

Насколько серьезно готовил Юкава очную ставку между Таровым и Халзановым можно судить по тому, что на нее были приглашены еще два офицера ЯВМ: майор и капитан. Ермак Дионисович раньше встречал этих офицеров, но знаком с ними не был и фамилий не знал.

Когда ввели Тарова, Халзанов сидел с опущенной головой на табуретке посередине комнаты. Ермаку Дионисовичу предложили сесть напротив. Табуретка для него была заранее приготовлена. Офицеры стояли возле стола, а Юкава подошел поближе.

— Вы знаете сидящего перед вами человека? — спросил Юкава, обращаясь к Халзанову.

— Да, знаю. Это Таров Ермак Дионисович.

— А вы, Таров, узнаете этого человека?

— Да, это Халзанов Платон Гомбоевич.

— Халзанов, повторите ваши показания.

Халзанов, не поднимая взгляда, стал рассказывать об их знакомстве с Таровым, об аресте отца.

— После ареста отца я около года или чуть больше жил на квартире у Тарова, он тогда работал преподавателем в педучилище. Как-то в разговоре я высказал опасение за судьбу Тарова, в том смысле, что и его могут арестовать. Таров сказал, что его не арестуют: он сам — чекист.

Лжесвидетельство Халзанова возмутило Тарова. Он предполагал, что Халзанов расскажет правду, но такой подлости не ждал от него. Если раньше он пытался понять, почему Платон стал на этот путь, подходил к нему с иной меркой, чем к врагам, то теперь же ощутил к нему ненависть и отвращение. Халзанов чувствовал это, коробился, как лист бумаги под сфокусированным лучом солнца, лицо его багровело, по щекам катился пот. Он пытался смахнуть пот, но руки его тряслись, как у дряхлого старика.

— Я отказываюсь... Это мое умозаключение, — прошептал Халзанов. Затем громче повторил эти слова. Он, видимо, имел в виду лишь то, что Таров не называл себя чекистом. Юкава же понял это заявление Халзанова, как отказ от всех показаний.

Нервы подвели Юкаву. Он набросился на Халзанова, как стервятник, стал зло хлестать по щекам, приговаривая по-русски: сволочь, дрянь, свинья...

На этом очная ставка закончилась. Халзанова и Тарова увели в тюрьму.

И опять допросы, допросы... По десять часов в сутки, все об одном и том же. Терпение Юкавы лопнуло. Он снова отправил Тарова в комнату пыток, там Ермак Дионисович впервые потерял сознание.

На второй день после пытки Юкава обычно бывал мягче. Допрашивал, не повышая голоса, меньше грубил.

— Халзанов говорит, что вы не арестовывались, а работали в педагогическом училище, — допытывался Юкава. — Это правда?

— Правда. В педагогическом училище я действительно работал вплоть до моего ареста. Я был осужден на десять лет, бежал из колонии, о чем три года тому назад давал подробные показания.

— Вы говорите, Таров, что были близки с Халзановым. Какой же смысл ему врать?

— Человек, изменивший родине, способен на любую подлость. По собственному признанию Халзанова, он необратимо стал подлецом и способен убить самого близкого человека... — Таров понимал, что Юкава, воспитанный на бусидо — моральном кодексе самурая, — не останется безразличным к этим доводам.

После очной ставки Ермак Дионисович использовал каждый случай, любой предлог, чтобы скомпрометировать Халзанова.

— Но в педагогическом училище вы все-таки работали? — спросил Юкава без прежней твердости в голосе.

— Работал, господин Юкава, до момента ареста. Халзанов окончательно запутался. Он никогда не мог похвастаться ни умом, ни памятью...

— Вернемся, Таров, к вашим прошлым делам, — заговорил Юкава. Эпитеты в отношении Халзанова, кажется, не задевали его. — Размахнин, Епанчин, Цэвэн — наши верные люди — арестованы, а Мыльников, отказавшийся продолжать сотрудничество с нами, остался на свободе. Случайно ли это?

— Согласен, не случайно. Первые трое и их единомышленники организовали повстанческие выступления против власти Советов. За это их арестовали. Мыльников же не участвовал, и о нем как о семеновском агенте в НКВД не знали... В противном случае его тоже арестовали бы и, хоть на небольшой срок, но осудили бы...

— Нет, Таров. В свете вновь вскрывшихся обстоятельств вернее предположить: вы предали Размахнина, Епанчина и Цэвэна.

— Опять предположения! Три года тому назад я дал исчерпывающие разъяснения по факту ареста упомянутых лиц и дальнейший разговор об этом считаю бесполезным.

В первых числах мая Тарову объявили об окончании следствия и о направлении дела в военный суд. Знакомясь с материалами, Таров невольно задержался на свидетельских показаниях Асады Кисиро и капитана Токунаги.

«Я знаю Тарова как глубоко эрудированного человека и интересного собеседника, — показывал Асада. — На этой почве мы сблизились с ним. Он бывал в моем доме, познакомился с моей семьей. Два или три раза мы с Таровым совершали прогулки по городу. Разговоров на политические темы мы не вели. Моими служебными делами Таров никогда не интересовался, также как и я его службой».

Читая протокол допроса Асады, Таров подумал, что не ошибся в этом человеке.

Показания Токунаги вызвали улыбку: «Таров толковый парень, способный разведчик, отлично знающий японские обычаи, пословицы... Один момент в его поведении мне казался странным: я много раз приглашал Тарова в заведение, что на Китайской улице, но он всякий раз уклонялся, отделывался шутками. Тогда я предполагал, что Таров импотент. Сейчас, вспомнив один разговор с Таровым, я прихожу к другому выводу. Как-то Таров передал мне содержание повести одного русского писателя. К сожалению, фамилию его и название книги я не запомнил. В ней показывается судьба японского офицера, который успешно действовал в Петербурге под видом русского штабс-капитана. Однажды, находясь в доме терпимости, японский офицер во сне заговорил на родном языке и тем выдал себя. Я думаю, Таров боялся такого же саморазоблачения... Мне было известно, что Таров иногда посещает бюро российских эмигрантов. С кем он там встречался, я не знаю. У меня эти посещения не вызывали подозрений, потому что БРЭМ ведет работу в тесном контакте с ЯВМ».

Медленно тянулось время в ожидании суда. Неопределенность всегда вызывает раздражение и мучительные размышления. А когда решается вопрос о твоей жизни, она тяжелее во сто крат.

В обвинительном заключении было записано, что Таров, являясь сотрудником советской разведки, в течение многих лет вел подрывную работу, выдал русским властям Цэвэна, Размахнина, Епанчина и целый ряд других лиц, верно служивших делу борьбы с коммунизмом...

Таров знал: суровые японские законы за такие действия определяют смертную казнь. Единственная надежда была на то, что собранные доказательства слабы, и суд может признать их недостаточными.

Ио ждать от японского военного суда справедливого разбирательства — дело почти безнадежное.

Раз в сутки Тарова выводили на тюремный двор, на получасовую прогулку. Сопровождали его одни и те же надзиратели — новобранцы по тотальной мобилизации: молодой — совсем мальчишка, юнец и пожилой болезненного вида мужчина, которого можно было уже назвать стариком. Они вели между собою совершенно откровенные разговоры. Присутствие Тарова не брали в расчет, очевидно, принимая его за монгола, не знающего японского языка.

— Ты слышал, русские выиграли войну? — как-то сообщил юнец. Они стояли в тени забора и курили, а Таров ходил по кругу, как лошадь на приводе.

— Как выиграли? — удивленно спросил старик.

— Германия согласилась на безоговорочную капитуляцию.

Старик свистнул и почесал в затылке.

— Плохо дело, парень. Теперь здесь надо ждать русских.

Тарову хотелось закричать от радости, но он вовремя опомнился.

«Пусть думают, что я не понимаю их. Может, еще интересное чего услышу».

Весть о нашей победе зародила более реальную надежду. Он почему-то был уверен, что советские войска обязательно придут в Маньчжурию. Освободят и его. Япония столько раз провоцировала военные столкновения... Бои на Хасане — у Халхин-гола... Да и военная оккупация в годы гражданской войны Дальнего Востока и Восточной Сибири. Потом долг союзника...

Мысль снова и снова возвращалась к победе. Таров пытался представить, какой будет жизнь после войны. Жизнь станет прекрасной, сбудутся самые смелые мечты. Чтя память миллионов погибших, люди будут бескорыстно отдавать все свои силы, лучшие помыслы и знания служению великому делу, ради которого погибли герои. В минуты таких раздумий Таров считал себя участником войны. Он тоже солдат, он тоже делал все возможное, чтобы защитить родину от страшной опасности.

В одиночестве Таров все чаще вспоминал о Вере. Он жалел только о том, что не открылся ей в своих чувствах, не поцеловал на прощание. Любовь к Вере — настоящая, чистая и сильная любовь...

— Ну хватит, время истекло, — сказал молодой охранник, поглядывая на часы.

— Пусть подышит последний раз, — ответил пожилой.

— Почему последний?

— Пришло решение суда. Путевка в царство смерти.

— Да, ну! — воскликнул молодой.

— Тише ты, а вдруг он понимает наш язык. — Ладно. Эй, пошли, —крикнул пожилой, обращаясь к Тарову.

Ермак Дионисович внушал себе, что приговор — глупое измышление охранников. Не могли же его осудить заочно. Все же ночи проходили тревожно: Ермак Дионисович просыпался от кашля охранников, от писка и беготни крыс под полом, от скрипа дверей...

В конце июля громыхнула дверь камеры. У Тарова мелькнула мысль: «Это, должно быть, конец». Его привели в кабинет следователя. Юкава долго разглядывал Тарова, а потом сказал издевательским тоном:

— Сложилась та самая ситуация, о которой я предупреждал когда-то. «Токуй ацукаи» — «особые отправки». Вы на своей шкуре испытаете, что это означает. Мы не можем выпускать на свободу врагов Японского государства. Вы крепки физически и духовно, из вас отличное «бревно» получится.

«Выходит, соврал тогда Юкава, сказав, будто не знает, что означают «особые отправки», — подумал Таров. — Он, видать, очень хорошо знает и о лагере Хогоин, и о Пинфане».

Дня через три в камеру Тарова вошли те же надзиратели, надели наручники, черный мешок на голову и втолкнули в крытую машину. Так перевозили, по словам Асады, тех, на ком испытывали чумные бактерии. Его посадили в тесную сырую камеру: метр в ширину, два в длину. Окна нет. Где-то под потолком вентиляционная отдушина.

Вечером в камеру вошел Ямагиси — заместитель начальника лагеря Хогоин. Таров раза два видел Ямагиси в военной миссии. Кажется, Токунага называл его должность. Ямагиси записал фамилию, имя, отчество, возраст и ушел.

«Значит, я нахожусь пока в лагере, а не в Пинфане, — заключил Таров. — Интересно, как встретит меня Асада? Постарается быстрее умертвить, чтобы избавиться от опасного свидетеля, или окажет помощь?»

Прошло дней шесть, может, меньше или больше. Время тянулось очень медленно. Тарова снова заковали в кандалы. На этот раз и ноги связаны. «Везут в Пинфань», — думал Таров, трясясь в душной машине. Было такое ощущение, что машина летит в пропасть, в тартарары: ни звезды, ни огонька — ни одного ориентира. Покатали часа три и опять водворили в ту же камеру и будто забыли о нем: ни воды, ни пищи не приносили.

Сколько дней и ночей длилось это страшное заточение, он не знает: во времени не ориентировался, часто терял сознание...

ОТ АВТОРА.

На родину Таров вернулся весною сорок шестого года. Он позвонил, и мы встретились в его маленьком домике на Подгорной улице. Там все было по-прежнему, ничего не изменилось.

После долгой разлуки я, естественно, пристально рассматривал Ермака Дионисовича, пытаясь по внешности определить, какие отметины оставила на нем нелегкая жизнь на чужбине.

— Но теперь я ничего, человеком стал, — сказал Таров, улыбаясь. — А вот когда вызволили из карцера, говорят, был похож на мумию из Киево-Печерской лавры: кожа да кости.

Ермак Дионисович начал рассказ с конца — с предательства Халзанова и борьбы с Юкавой в ходе следствия.

— О лагере Хогоин вспоминать страшно: склеп, кромешная тьма и могильная тишина, — рассказывал Таров. — Первые дни под потолком светилась лампочка величиною с мышиный глаз. Потом она погасла: перегорела или выключили. Никогда не думал, что тишина может быть столь невыносимой. Смерти я не боялся. Угнетало сознание — похоронен заживо. Все время казалось, что я схожу с ума. Голод и жажда переносятся легче, чем тишина и темень... Надеяться было не на что: никто не найдет и не придет на помощь.

Но чудо свершилось. Однажды до меня донесся приглушенный крик: «Эй, кто-нибудь есть тут?»

«Наши», — мелькнула мысль. Я из всей мочи стал колотить ногой в железную дверь. Стук был, однако, слабым, потому что сил не оставалось. И все же меня услышали. Запомнил только одно: передо мной стоит наш советский солдат с автоматом наперевес. Закружилась голова, потекли слезы. Это были мои первые слезы. Ведь я вроде с того света возвратился... Доставили в отдел контрразведки пятнадцатой армии... Привели в сознание, накормили, напоили. Когда набрался сил, меня принял начальник отдела полковник Колдунов Петр Николаевич, добрый и башковитый мужик. Позднее он говорил: происходит из Центральной России, из села Шнаево, под Пензой... Понимаете, полковник сразу же, при первой нашей встрече поверил мне. Это доверие тронуло меня до глубины души, да что там — воскресило, вернуло к жизни.

Бывают в жизни минуты, вот как у меня в то время, когда человек больше всего нуждается в том, чтобы ему поверили...

Ермак Дионисович замолчал и стал закуривать. Руки у него дрожали.

— Как развивались события потом, сообщил на допросе Ямагиси. Он дал команду отправить меня в Пинфань. Обрядили меня соответственно — ну, там кандалы, мешок на голову — и повезли. Подъехал к городку, услыхали грохот взрывов и увидели сполохи огня. Пинфань горел.

Стремительное наступление советских войск, воздушные десанты в районе Пинфаня и других филиалов, бомбовые удары сорвали зловещие планы японского командования.

Много позже я узнал о страшном преступлении, совершенном японцами. Чтобы скрыть следы своих злодеяний, они всех несчастных людей согнали в корпус, где размещались пинфаньские лаборатории, и взорвали его... Я избежал этой участи лишь потому, что меня не успели доставить туда. Машина вернулась в лагерь.

За несколько дней до высадки нашего десанта в районе Харбина сотрудники лагеря Хогоин дали деру, не до меня им было, спасали свои шкуры...

С доктором Казариновым виделись. Михаил Иванович месяца через три уехал в Москву, живет и работает там. Я еще полгода служил в отделе у Колдунова: помогал разыскивать и опознавать офицеров ЯВМ, деятелей белогвардейских организаций...

Как-то иду я по городу, меня окликают. Подходит ко мне человек: не пойму, парень или молодая женщина. «Не узнаете?» — спрашивает. «Нет, говорю, не узнаю». «Я жена Ростислава Батурина, Антонина Николаевна, Тоня. Не помните? Вы были у нас».

А как я могу узнать ее: волосы подстрижены под машинку, мужской костюм; да и видел ее всего один раз. «Это что за маскарад?» — спрашиваю. «Все так делали, — отвечает она. — Знаете, сколько страху нагнали, говорили, что красноармейцы — варвары, насилуют всех женщин». «Что же, на самом деле?» — усмехнулся я. «Очень милые люди, мы зазываем их в гости». « А где Ростислав?» «Вы разве не знаете? Он пропал». «Как пропал?» «Два года тому назад уехал; сказал, вернется через месяц — и как в воду канул».

Теперь мы встречались с Таровым довольно часто.

Помню, летом, возвращаясь из командировки, я на вокзале встретился с Ермаком Дионисовичем.

— Читали? — спросил он, забыв поздороваться. — Судят Семенова, Бакшеева, Власьевского, Родзаевского, Ухтомского и прочих бандитов рангом пониже...

Дома я набросился на материалы судебного процесса. В них подробно излагались преступные деяния Семенова и его единомышленников.

«На основании изложенного обвиняются: — читал я, — Семенов Григорий Михайлович, бывший главнокомандующий вооруженными силами российской восточной окраины, генерал-лейтенант белой армии, — в том, что в 1917 году, находясь в Петрограде, пытался организовать заговор против Советской власти, арестовать Ленина, членов Петроградского Совета и расправиться с ними, обезглавив таким путем революционное движение.

В 1918 году под руководством японского военного командования вел активную вооруженную борьбу против Советской власти на Дальнем Востоке...

После разгрома белой армии Семенов бежал на территорию Маньчжурии и на протяжении 25 лет являлся главой русских эмигрантов, осевших на Дальнем Востоке. Будучи связан с вдохновителями японских агрессивных планов, генералами Танака, Араки и другими, Семенов по их заданию участвовал в разработке планов вооруженного нападения на Советский Союз и предназначался японцами в качестве главы так называемого «буферного государства», если бы им удалось вторгнуться на территорию советского Дальнего Востока. Семенов лично участвовал в подготовке захвата японцами Маньчжурии и превращении захваченной территории в плацдарм для нападения на СССР. Являясь активным японским шпионом, Семенов засылал в Советский Союз шпионов и диверсантов, которым поручал организовывать повстанческие группы и совершать диверсионные акты.

Родзаевский Константин Владимирович, — в том, что бежав в 1925 году из СССР в Маньчжурию, на протяжении ряда лет вел активную антисоветскую деятельность. В 1926 году, находясь в Харбине, создал «Русскую фашистскую организацию» и, заняв в ней руководящее положение, проводил среди белогвардейцев антисоветскую пропаганду, составлял клеветнические листовки, выступал с докладами и вербовал новых членов в организацию...

По заданию японской разведки в 1931 году Родзаевский организовал и принял личное участие в провокационных «инцидентах», которые устраивались японцами как предлог для введения войск в Маньчжурию. Родзаевский являлся платным агентом японской и германской разведок.

Бакшеев Алексей Проклович, бывший генерал-лейтенант белой армии, и Власьевский Лев Филиппович, бывший генерал-майор белой армии, — в том, что в 1918 году добровольно поступив на службу в белую армию атамана Семенова, активно боролись против Советской власти... Бежав в 1920 году на территорию Маньчжурии, Бакшеев и Власьевский продолжали вести активную антисоветскую деятельность. В 1934 году по указанию японцев Бакшеев и Власьевский вместе с Семеновым создали антисоветскую организацию под названием «Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурии» (БРЭМ), которая готовила террористов, шпионов и диверсантов, забрасывавшихся на советскую территорию. Бакшеев с 1935 года, Власьевский с 1943 года и до дня ареста возглавляли «Главное бюро по делам российских эмигрантов» и принимали активное участие в подготовке замышлявшегося японцами вооруженного нападения на Советский Союз; в этих целях создавали вооруженные отряды из числа белогвардейцев.

Ухтомский Николай Александрович, бывший князь, — в том, что в 1920 году, бежав на территорию Маньчжурии, установил связь с атаманом Семеновым, вместе с которым участвовал в подготовке контрреволюционного мятежа в Приморье и создании так называемого Приамурского правительства. С 1930 года Ухтомский являлся агентом японской разведки и по ее заданию вербовал агентуру, которая проводила шпионскую деятельность против СССР».

Через неделю в газетах появилось краткое сообщение: «Приговор Военной Коллегии Верховного Суда СССР в отношении руководителей антисоветских белогвардейских организаций на Дальнем Востоке и агентов японской разведки: атамана Семенова Г. М., осужденного к смертной казни через повешение, Родзаевского К. В., Бакшеева А. П., Власьевского Л. Ф. и других осужденных к расстрелу, — приведен в исполнение».

Позднее состоялся судебный процесс над бывшими военнослужащими японской армии, обвиняемыми в подготовке бактериологической войны. На скамью подсудимых были посажены: главнокомандующий Квантунской армии Ямада, японские генералы Кадзицука, Такахаси, Сато, Кавасима и офицеры, принимавшие участие в злодеяниях.

Асада Кисиро выступал на этом процессе в качестве свидетеля.

Военный Трибунал Приморского военного округа приговорил Ямалу, Кадзицуку, Такахаси, Кавасиму и других обвиняемых к длительным срокам лишения свободы.

Знакомясь с материалами судебного процесса, я обратил внимание на то, что среди преступников, привлеченных по делу, не было одного из главных идеологов бактериологической войны генерал-лейтенанта Исии Сиро, именем которого назывался пинфаньский отряд и многие преступные акции.

Ответ на этот вопрос я нашел в японской газете «Акахата», которая сообщала: вернувшийся в Японию после капитуляции бывший генерал-лейтенант Исии содержит отель в Токио. Когда корреспондент напомнил Исии о его зловещем прошлом, генерал-палач нагло заявил: в специальных бактериологических частях японской армии служили и более высокие лица.

«Мы знаем о том, — говорилось в речи Государственного обвинителя, — что не все злодеи посажены на скамью подсудимых... Мы знаем имена генерал-ученых бактериологов Исии Сиро, Китано, Вакамуцу, Юдиро, в лице которых правящая клика Японии нашла людей, готовых отдать свои специальные знания для подготовки преступной бактериологической войны. Мы знаем имена злых человеконенавистников — бывших сотрудников «отряда № 731», врачей и инженеров Оото, Мураками, Икари, Танаки, Иосимуры и многих других, хладнокровно и безжалостно умерщвлявших беззащитных людей, выращивавших на погибель человечеству многие миллионы зараженных чумой паразитов и сотни килограммов смертоносных микробов. Этих злодеев нет на скамье подсудимых.

Час, когда против человечества должны были быть брошены страшные силы неисчислимых миллиардов болезнетворных микробов, — говорил далее Государственный обвинитель, — был совсем близок, и только сокрушительный, стремительный, парализовавший противника удар Вооруженных сил Советского Союза спас мир от ужасов бактериологической войны.

С гордостью за свою могучую социалистическую родину, спасшую человеческую цивилизацию от гибели, мы вспоминаем сегодня о великом подвиге советского народа в Отечественной войне...»

Материалы судебных процессов по-новому осветили работу Тарова за пределами Родины, позволили глубже понять и оценить ее значение.

Ермак Дионисович по-прежнему в одиночестве жил в своем домике, работал над задуманной им книгой «Устное творчество народов Забайкалья и Дальнего Востока».

Ангелина и ее мать погибли в блокадном Ленинграде.

Вера, которую Таров нежно любил все эти годы, в конце войны вышла замуж за армейского капитана. Она была мобилизована в армию в сорок втором году.

— Любила она тебя, Ермак Дионисович, очень любила, — рассказывала мать Веры. — Четыре года ждала весточку от тебя. В каждом письме спрашивала. Может, к семье, говорит, вернулся. О чувствах твоих к ней она доподлинно не знала. Сам ведь виноват.

Сам виноват... Простые слова. Я спросил Тарова:

— А вы кого вините, Ермак Дионисович? Ведь вам, пожилому человеку, надо все начинать сызнова...

— Виню только войну, Максим Андреевич. Гражданская забросила меня во вражеский стан и на чужбину; война с фашистской Германией вновь разлучила с Родиной. Кого же еще винить? Я — филолог по образованию и по натуре. Очень люблю языки, литературу, народное творчество. И, может быть, достиг чего-нибудь, если бы посвятил жизнь любимому делу. Война дала мне новую профессию — я стал разведчиком, участником двух войн; без малого двадцать лет пробыл на трудном фронте.

Наша последняя встреча с Таровым состоялась в пятидесятом году на Аршане. Это курорт, находящийся в ста двадцати километрах от Байкала, в Восточных Саянах.

Я приехал туда в конце мая или начале июня с шестилетним сыном Володей. Мы вышли из автобуса и стояли, соображая, куда идти. Из-за поворота на тропинку вышел Таров с книгой подмышкой. Светлый костюм болтался на него высохшем теле. Я удивился тому, как изменился он за каких-нибудь полгода, пока не виделись: ссутулился, постарел. Мы дружески поздоровались.

— Вы давно тут, Ермак Дионисович?

— Со вчерашнего дня. Вышел поглядеть, не попадется ли знакомый. Я один в двухместной комнате, ловлю доброго соседа. Место отличное. Рад пригласить вас.

— Да я вот с сыном. Боюсь, мешать вам будет.

— Такой парень разве может помешать? — Таров потрепал Володю по волосам. — Зато в разговорах с вами душеньку отведу. В мои годы нельзя без этого, — пошутил он.

Небольшой корпус на четыре комнаты размещался у крутого обрыва. Внизу рокотала река с поэтическим названием Кынгырга — поющий барабан, каскадами падающая с горных уступов.

Мы жили рядом с Таровым двадцать четыре дня. Он поведал мне много чудесных историй и легенд далекой древности.

Вечером, когда Володя засыпал, мы спускались к реке, усаживались на огромных, не успевших остыть валунах, разговаривали, курили, слушали реку. И впрямь поющий барабан. Большие булыжники прыгают по ступеням каменистого дна: бум-бум-бум... Ручейки-проточки, струясь меж камней, перекликаются серебряным звоном.

Ермак Дионисович ни разу не пожаловался на свое здоровье, и я стеснялся спрашивать, хотя видел, что он очень болен.

Осенью я уехал на учебу в Ленинград. Вернувшись через год, узнал: Ермак Дионисович умер от рака желудка.

В первое же воскресенье мы всей семьей отправились на кладбище.

Кладбище — далеко за городом. На придорожных полянах мы набрали большой букет саранок и ромашек, положили его на могилу Тарова.

Ермак Дионисович очень любил полевые цветы.

Примечания

1

Тала — друг (бурятское).

2

Богдо-гэгэн — глава ламаистской церкви Монголии.

3

Фуцзядянь — китайская часть Харбина.

4

Японская военная миссия — разведывательная и контрразведывательная служба Японии в Маньчжурии.

5

Ламбгай — почтительное обращение к ламе (бурятское).

6

Тапхаев — командир белогвардейского карательного отряда в Забайкалье в годы гражданской войны.

7

Позы — род пельменей, приготовленных на пару.

8

1 тё равно 0,99 гектара.

9

Сакура — разновидность вишни, отличается обильным цветением, но плодов не дает.

10

Форма дружеского обращения, с оттенком фамильярности.

11

Сумидагава — река, протекающая в Токио.

12

Вежливое обращение к жене.

13

Сямисэн — трехструнный щипковый инструмент, распространенный в Японии.

14

До 1958 г. буряты официально назывались бурят-монголами.

Content

Стенькин Василий Степанович Под чужим небом

Василий Стенькин Под чужим небом Повесть

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

ОТ АВТОРА.

Примечания