Альманах

Победители Первого альтернативного международного конкурса «Новое имя в фантастике». МТА II

© Продюсерский центр Александра Гриценко, 2013

© Интернациональный Союз писателей, 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Новый шанс для Золушки

Предисловие от литературного критика

В конце 60-х годов и в начале 70-х в литературной прессе Советского Союза звучала дискуссия о месте фантастики в книжном мире. И это было время расцвета советской НФ. И, пожалуй, вообще лучший период для фантастики в России. Если брать ее в современном виде, а не в том, какой ее себе представляли Владимир Одоевский, Антоний Погорельский и другие русские романтики XIX века. В 60-е активнейше творили и написали свои главные произведения такие мэтры жанра, как Аркадий и Борис Стругацкие, Евгений Войскунский и Исай Лукодьянов, Александр Мирер, Ариадна Громова, Илья Варшавский, Север Гансовский, с 70-х во весь голос зазвучал Кир Булычёв…

Так вот. В прессе тогда фантастику сравнивали с Золушкой, которую властная мать – советская литература – и злые сестры – реалистические направления – не берут на бал, несмотря на ее красоту. Да, так вот и было. Писатели-фантасты, пришедшие в литературу уже во второй половине 70-х, печатались с большим трудом. Хотя именно они делали все возможное, чтобы, по точному замечанию Виталия Бабенко, «сделать из фантастики литературу». Хотя именно они старались вывести фантастику из «гетто» (устоявшийся термин), в которое она попала в начале XX века. Так произошло с англо-американской фантастикой в 60-е годы, когда пришла «новая волна» (тоже устоявшийся термин): Роджер Желязны, Филип Дик, Харлан Элисон, Джон Браннер, Брайан Олдис и др. После них фантастика обрела полные права в семье англоязычной литературы. А нашим мастерам оставалось лишь оттачивать свое мастерство на семинарах. Их называли «четвертой волной российской фантастики»…

А потом случилась перестройка и советская литературная иерархия рухнула. Новое российское книгоиздание начало формироваться в середине 90-х, печатать тогда начали отнюдь не тех писателей, которые стремились к художественности, а тех, кто казался более коммерчески перспективным…

Сейчас этот путь привел фантастику в тупик. Рамки ее художественных средств искусственно сужены. И такая она интересна очень узкому кругу читателей. Серьезные издатели отвернулись от нее. Как если бы наивная Золушка все-таки попала на свой бал, там над ней сначала грязно надругались, а потом выставили за дверь, не желая общаться со столь распутной особой…

Фантастику покинул дух экспериментаторства, исчез творческий порыв. Издание фантастических книг резко свернулось. Лучшие авторы первого десятилетия XXI века уходят – кто в сценаристику, кто в компьютерно-игровой бизнес…

Есть ли выход? Один из вариантов – собраться вместе и отказаться от услуг издательств, писать то, что велит мятежная душа, без оглядки на то, что скажет редактор. И так, поддерживая друг друга, пробиться к читателю.

Именно такие произведения, написанные в соответствии с требованиями авторской души, а не редакторского давления, собраны в этой книге. Авторы здесь смело работают с сюжетами и коллизиями, с метафорами и аллегориями, с самой формой текста, с его ритмом, с его дыханием. Здесь есть и гротеск, и ирония, и философия, и лирика. Здесь мелькают иные планеты и экзотические острова, а совсем рядом оказываются вполне узнаваемые, сугубо земные пейзажи. Здесь прозаический текст вдруг переходит в поэтический (сам прошел через это!)… Здесь есть все, чтобы доказать, что фантастика не заблудилась в трех соснах примитивных сюжетов, что Золушка еще жива и готовится к новым свершениям.

С творчеством некоторых авторов я давно и близко знаком и высоко ценю их способности, имена других прочитал впервые. Я хотел перечислить несколько фамилий, но потом передумал, чтобы никого не обежать. Я только пожелаю им всем успеха. Пусть эта книга поможет ее авторам стать своими в мире фантастики. В добрый путь!

Андрей Щербак-Жуков,

прозаик, критик, поэт.

Иван Миронов

Скоро буду!

Раз… два… три… четыре… пять…

Муха некоторое время украшала своей мертвой тушкой лобовое стекло, но «дворники» решили эту проблему. Слава зевнул. В челюсти что-то убедительно щелкнуло. Затор не рассасывался уже в течение двух часов, и окончания этому мучению не предвиделось. Видимо, домой он доберется только глубокой ночью. А пока солнце еще не зашло и жарило беспощадно. Сейчас он очень жалел, что не стал ремонтировать сломанный кондиционер. Выражение «скупой платит дважды» приобрело смысл и ясно дало понять, что золотой фонд народных мудростей никогда не стоит недооценивать и игнорировать.

Красные огни стоящего спереди грузовика потухли – машина медленно проехала метра два и остановилась. Слава продвинул свою Хонду вперед и снова встал.

– Задолбала эта пробка, – в сердцах произнес он. Истошный звук клаксона где-то позади поддержал раздраженную реплику.

По радио включили «Владимирскую Русь», что придало сложившейся ситуации совсем унылый вид. Слава зажег сигарету. Курить в такую жару, да еще и с пересохшей глоткой было неприятно, но нервная дрожь тем не менее слегка улеглась.

Он бросил взгляд на часы: 17:33. Надо позвонить жене, чтобы не волновалась. Слава взял мобильник. Возле маленькой антенны на экране было три палочки.

– Алло?

– Катюш, привет, это я.

– Слав, ты где? Я, между прочим, тут волнуюсь, – заплаканный капризный голос в трубке, – а тебе хоть бы что, ни ответа ни привета. Я уже бог знает что передумала за это время.

Слава раздраженно сжал зубы. Господи, ну что за сволочь! Ему и так непросто, а она своими истериками еще и масла в огонь подливает. Он мысленно досчитал до десяти. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Глубоко вдохнул.

– Извини, родная. Связь только сейчас появилась.

«Черный кофе» сменился какой-то слюняво-слащавой попсой, жующей жвачку про хлопающие ресницы. Как обычно, спокойный голос (Боже, знала бы она, каких усилий это ему стоило) сделал свое дело – жена стала понемногу снижать обороты.

– Ты где?

– В пробке застрял. Тут какая-то фигня творится – совсем не двигаемся. Видимо, впереди авария серьезная. А у тебя как дела? – сменил тему разговора Слава. Трюк тривиальный, но действенный.

– Плохо, все из рук валится. Пока убиралась, умудрилась вазу мамину разбить. Димка у Пантелеевых сегодня ночует. Я думала, приготовлю ужин, вина купила, а у тебя… у тебя пробка.

«Да я что, сам ее тут организовал?», – захотелось заорать в трубку, но Слава повторил дыхательное упражнение и спокойно ответил:

– Не расстраивайся. Надеюсь, сейчас рассосется. Скоро буду.

– Во сколько?

– Думаю, к двенадцати – к полпервому приеду.

– Вот так скоро! Хорошо, только не гони.

– Конечно, милая.

– Я люблю тебя!

Еле заметная пауза:

– И я.

В телефоне послышались короткие гудки. Слава бросил телефон на пассажирское сиденье.

Зазвучал Цой. «Следи за собой». Грузовик спереди начал выруливать влево, на встречку. Машины, находившиеся справа от «фуры», тотчас же стали лезть следом. Слава увидел выставленный аварийный знак и чуть поодаль, метрах в десяти, корму самосвала. Произошедшее пока было неясно, но, несомненно, без жертв не обошлось. Стоявшие чуть в стороне машины МЧС, скорой помощи и ГАИ подтверждали это.

Полицейский расположился возле треугольника аварийного знака и направлял всех на встречную полосу. Слава, повинуясь указаниям жезла, вырулил влево. Медленно продвигаясь вслед за грузовиком, он разглядывал аварию.

Впереди самосвала находился огромный рейсовый автобус, сверкающий на солнце развороченным «задом». Слава отметил довольно любопытную деталь – задняя часть синего «лопоухого» Мерседеса оказалась ярко-оранжевого цвета. Возле кабины грузовика копошились МЧСники в синих формах: видимо, пытались извлечь водителя. Картина, приближаясь, становилась все четче. В голове у Славы работала фотовспышка, которая резкими всполохами белого света фиксировала последствия аварии. Кабина самосвала («Татра, по-моему, это Татра») приподнята над землей. Вспышка, и под передними колесами видны искореженные куски веселого апельсинового цвета. Из этой груды торчит колесо. Опять вспышка, и видно, что передок легковушки неопределенной марки буквально размазан об автобус. Снова вспышка, и среди трех пар ног спасателей виден предмет, которого здесь быть не должно, но он есть. На разделительной полосе лежит человеческая кисть, белые пальцы сжаты так, что кончиков не видно. Вспышка, и становится понятно, что пальцы вовсе не сжаты – первые и вторые фаланги начисто срезаны. Последняя вспышка, и виден только бок автобуса.

В динамиках раздавался голос Цоя: «Следи за собой, будь осторожен». Интересно, кто это был? Может быть, это молодой парнишка ехал со своей девчонкой. Стекла опущены, одной рукой он крутит баранку, вторая покоится на водительской двери. Парень что-то рассказывает подруге, естественно, немного приукрашая, – ведь он хочет казаться круче, чем он есть. Подруга смеется: ей, наверное, плевать с Эйфелевой башни на выкрутасы своего молодого человека, она любит его таким, какой он есть на самом деле. Резкий порыв ветра взвивает ее волосы, создавая на голове забавный хаос. Они смотрят друг на друга, и парень начинает смеяться. Девушка смотрит некоторое время, потом ей тоже становится смешно. Парень, просмеявшись и продолжая улыбаться, возвращает руку в салон и достает из нагрудного кармана сигарету. Левую кладет на руль, а правой щелкает прикуриватель. Проходит несколько секунд, в которые девушка пытается-таки привести прическу в порядок, для чего закрывает окно с пассажирской стороны. Раздается еле слышный щелчок, молодой человек берет в руку прикуриватель, и чуть наклонив голову влево, пытается прикурить. Внезапно он обращает внимание на тормозящий автобус впереди него. Нога автоматически перелетает с педали газа на тормоз, но уже поздно. Девушка все еще улыбается, когда машина врезается в автобус. Ее голову хлестко бьет о переднюю панель. Слышится треск раскалывающегося черепа. Парня спасает раскрывшаяся подушка безопасности, и он живет на две секунды дольше своей возлюбленной. Потом с резким визгом тормозов легковушку подминает под себя грузовик.

Слава встряхнул головой, отгоняя от себя разыгравшиеся образы. Его воображение порой было таким наказанием!

По радио закончилась короткая реклама, и поставили то ли Несчастный случай, то ли Моральный кодекс, то ли Секрет. Дорога была свободна, и этот факт внушал призрачную надежду, что домой он попадет к полуночи. Хонда набирала скорость осторожно, с опаской. Вид машины, превратившейся в гармошку, на некоторое время осадил прыть. Но нетерпение все же оказалось сильнее страха, и уже через полчаса спидометр стабильно показывал полторы сотни километров в час.

В девять позвонила жена. Пока Слава тормозил и съезжал на обочину (будучи водителем со стажем, он все же никогда не разговаривал по мобильнику на скорости), телефон перестал звенеть. Слава заглушил мотор, снял очки, слегка размял пальцами переносицу, взял телефон, вылез из машины, потянулся (при этом спина явственно хрустнула) и прикурил сигарету. Движения его были нарочито неторопливыми, словно он делал это назло яростно подмигивающему телефону, который в точности передавал настрой его благоверной. Таких настроений было ровно два: нетерпение и раздраженность – первое; нетерпеливость и раздражение – второе. Однако оттягивать неприятный диалог было уже невозможно, и Слава нажал на кнопку вызова.

– Да, Кать!

– А что сразу ответить нельзя, я же беспокоюсь! – опять двадцать пять. – У меня сердце уже болит, а ты не можешь просто поднять трубку и сказать, что у тебя все в порядке.

– Катюш, я же за рулем был, я не мог поднять телефон, – «Оправдываюсь, словно нашкодивший ребенок». Мысль эта вызвала неимоверное раздражение:

– Твою мать! Кать, хватит уже! Итак устал как собака, да еще ты тут… Пожалуйста, завязывай, а? Я скоро буду, сказал же. Обещаю к двенадцати приехать. Хорошо?

То ли тон, то ли неожиданное упоминание тещи – что-то остановило поток бессмысленных обвинений в невнимательном отношении к любимому человеку. Чтобы учесть и исправить хотя бы четверть того, что она ставит ему в укор, необходимо быть десятью человеками сразу, и не простыми смертными, а сверхтактичными, сверхпредусмотрительными (и еще много разных сверх) личностями. Но он один, недавно отметивший свое сорокалетие, лысеющий, зрение минус четыре, явно не справлялся с возложенной на него обязанностью.

– Хорошо, Слав.

– О’кей. Люблю тебя, пока.

Он отодвинул трубку, выждал пару секунд, необходимых для ответа жены, и нажал на отбой. С поворотом ключа Хонда ожила. Включив левый поворотник, Слава тронулся. По радио заиграли Чайф. Из динамиков лилась до мурашек знакомая тема:

«От старых друзей весточки нет – грустно…

А на душе от свежих газет пусто…»

Это произошло на третьем курсе. Слава сидел со своими друзьями Артуриком и Серегой в коридоре общежития и горланил «Ой-ё» на весь этаж: Слава – гитара, вокал, Артур – вокал, Серега – невнятное бормотание. Выпито было уже немало, и расходиться никто не хотел. Именно тогда появилась Катя. Она вышла из общего умывальника: на плече полотенце, в руках паста, щетка и мыльница, на лице милая улыбка, способная растопить даже сердце закоренелого циника. Слава поднял глаза, их взгляды нечаянно пересеклись, и… пришлось некоторое время мычать, так как слова в мгновение ока вылетели из головы. Катя рассмеялась. В тот день они не познакомились, но их знакомство уже было предопределено. Звучит как романтическая чушь с неизменным окончанием: «И жили они долго и счастливо». Да «долго», но далеко не «счастливо». За восемнадцать лет совместной жизни их «счастливо» окончательно растерялось. Осталась только женщина, склонная к истерикам и жалобам, и мужчина, который от сочувствия плавно перешел к равнодушию. Димка стал единственным сдерживающим фактором. Он помогал обоим родителям мириться с неудавшимся браком. И, может быть, лень. Лень что-то менять, что-то начинать. Они обросли вещами и знакомствами. Их жизнь получила комфорт, о котором они голодными студентами когда-то мечтали, но комфорт вытеснил близость. И вот теперь…

Чайф сменила какая-то незнакомая группа, меланхоличные сопляки из молодых. На спидометре было 150, на часах – 21:07, настроение – 0. Солнце почти зашло. Какое-то неприятное ощущение понемногу овладевало Славой. Ощущение, которое твердит тебе: «Должно произойти что-то нехорошее». Иногда такое бывало: словно кости стали мягче, а в пальцах появилась легкая дрожь, не лишенная некоторой приятности. Что-то среднее между предэкзаменационным мандражом и диким желанием покурить.

Это все жена со своими истериками. Она считает, что, постоянно напоминая о себе, сделает себя более важной для него, более любимой. А на деле происходит совершенно противоположное: появляется воз и маленькая тележка уважительных поводов задерживаться на работе и часто выходить из дома покурить. Чем больше она давит собой, тем меньше отдачи она получает. Вот такая загогулина получается, как говаривал один небезызвестный комический персонаж.

Справа и слева к асфальту вплотную подступил темный сосновый бор, превратив двухполосную дорогу в одноколейку. Славе никогда не нравилось это место: каждый раз перед ним возникает какой-нибудь тихоход. Вот и сейчас пришлось скинуть скорость: перед ним неторопливо плыла громадина автопоезда.

Ленинград. Заводная песенка. Слава, сам того не желая, начал подпевать:

Вы хочете песен, их есть у меня…

Я переору любого соловья…

Через минуту он уже горланил на всю машину так, что соловей действительно бы на этом фоне смотрелся блекло.

Фура начала утомлять своими шестьюдесятью в час. На встречке никого, обзор хороший. Слава вдавил педаль газа в пол. Когда расстояние между ним и грузовиком сократилось до 10–15 метров, с ярко-красным блеском появились стоп-сигналы. Пытаться останавливать Хонду было бессмысленно. Единственная мысль мелькнула в голове Славы: «Вот так все и бывает».

Славино тело отреагировало с поразительной и практически нереальной скоростью: руки плавно повернули руль влево, ровно настолько, чтобы пройти в каких-то миллиметрах от бампера фуры, и при этом не кувыркнуться. Хонда вылетела на встречку, а затем, когда длинная туша автопоезда осталась позади, свернула на свою полосу. Через полкилометра Слава остановил машину на обочине. Открыл дверь и, продолжая держаться за нее, вышел. Фура, которая несколько секунд назад чуть не оставила его жену вдовой, приближалась со скоростью в те же шестьдесят километров. Лицо водителя отчетливо виднелось за огромным лобовым стеклом: одутловатые, небритые щеки, дырка рта с опущенными вниз кончиками губ, мелкие поросячьи глазки, смотрящие перед собой холодно и колюче, копна черных с проседью волос. На правой скуле блестело похожее на старый ожог бледно-фиолетовое пятно. Слава подумал, что неплохо бы набить морду этому ублюдку, но мысль была какая-то вялая, не подталкивающая к активным действиям. Дальнобойщик мельком взглянул на Славу. Господи, молоко свернется от такого взгляда. Словно двустволка, из темных отверстий которой смотрит сама Смерть…

Твою то в душу. Что за лирика? Обычный шоферила, похожий на свина, которому без разницы, что он причинил кому-то неудобство.

Машина удалялась, оставив за собой едкий запах сгоревшей солярки и клубы пыли. Из салона Хонды доносились вопли все того же Шнура. Поразительно, такое ощущение, что прошло минут десять, а на деле – максимум минута-полторы. Слава сел обратно в машину. Руки дрожали. Сигарета из пачки никак не хотела вылезать, тогда он просто высыпал все, что оставалось в пачке, на сиденье. Вместе с сигаретами высыпались мелкие листики табака, которые тут же разметало по салону. Прикуривая, Слава чудом не обжег себе ладонь. Он поднял голову вверх и выпустил густой дым в потолок.

Среагируй он чуть позже, наверняка был бы уже мертв. Господи, так близко. Всегда думаешь, что смерть где-то еще, что уж тебя она точно обойдет. А тут буквально выскочила перед тобой: «Пойдем, дружок, твоя очередь. Достаточно ты потоптал землю». Он мог бы сейчас лежать в искореженной консервной банке, создавая еще одну пробку. А жена… Он бы даже не извинился перед ней. За то, что вел себя, как последняя сволочь.

Внезапно самым важным в его жизни стал звонок Кате. Он должен извиниться. Слава выключил радио, на котором снова крутили какую-то рекламу, и взял в руки мобильник. Руки уже не дрожали, но от спешки пальцы не попадали туда куда следовало. Наконец пошел вызов. Слава сделал глубокую затяжку горького дыма.

– Да? – голос ровный, даже скорее равнодушный.

– Катюш, это я.

– Да, Слав, – видимо дуется.

– Катюш, прости меня, я не должен был орать. Это все… – опять на ум пришли только детские оправдания, которые Слава зарубил на корню, – я мудак, ты там сидишь – волнуешься за меня, а я крик поднимаю. Извини меня, угу?

– Конечно, Слав. Только давай уже приезжай скорее, ладно?

Через час совсем стемнело. Славе всегда нравилось ехать вот так, в темноте с включенными фарами, когда дорога словно рождается перед ним километр за километром. Нравилось, потому что с каждой минутой в нем росло чувство приближающегося дома. Так он всегда себя чувствовал в детстве, когда вместе с папой и мамой на их «копейке» он возвращался из пионерлагеря – сладкое ощущение умиротворения и покоя. И как бы он ни избегал своей жены, она была частью его дома – частью неотъемлемой и важной.

Но сейчас этого чувства не возникало. То ли разговор с женой, то ли воспоминание о чудом неслучившейся аварии – какой-то неприятный осадок осел горечью в горле, мешал насладиться моментом. Он что-то забыл. Он что-то обещал, но не выполнил. Эта полубессознательная мысль забралась куда-то на периферию мозга и не давала покоя своим зудом.

Слава автоматически включил правый поворотник и остановился напротив светофора. Он здесь проезжал сотни раз, знал буквально каждую кочку. Так почему он никак не может успокоиться? Что не так, что он забыл? Все было то же и так же. Дорога, уютный свет фар, чистое звездное ночное небо, луна…

Слава взглянул вверх и еле сдержал крик. Полная луна висела прямо напротив него и словно огромный глаз следила за ним. Она отливала мертвенно-зеленым цветом. Однажды в детстве, он видел, как из озера багром доставали труп какого-то мужчины: распухший как барабан, местами окутанный водорослями, с выпученными до предела мертвыми глазами. Слава месяц не мог нормально спать – как только он закрывал глаза, перед ним возникало это безвольное позеленевшее тело. Позже, когда череда кошмаров минула, он старался не вспоминать этот эпизод настолько усердно, что через некоторое время начисто забыл о последнем. И вот теперь луна моментально возродила в памяти те ужасные минуты. Своим цветом она напоминала утопленника, долгое время пробывшего в воде.

Слава закрыл глаза и начал считать до десяти. Этот прием всегда помогал ему в тяжелые минуты – помог и сейчас. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Глубокий вдох, и вновь открыл глаза.

А-а-а, мать твою. Слава рассмеялся. Нервным, неуверенным смехом. На верхней части лобового стекла Хонды была наклеена солнцезащитная полоска, сквозь которую луна и приобрела свой новый зловещий оттенок. Через обычное стекло она была нормального серо-белого цвета.

В фильмах ужасов, которые Слава просто обожал, если герою было предначертано попасть в какую-либо беду, то сначала он проходил через пытку разных предзнаменований: треска веток от неожиданного порыва ветра, внезапно выскочившей, словно из ниоткуда, собаки, тихо подкравшегося почему-то сзади друга. Саспенсбляхамуха – было Славино определение данной особенности второсортных (и не только) хорроров. Катя всегда хохотала, услышав этот «термин», потому что Слава при этом придавал своему лицу и голосу соответствующее торжественно-идиотское выражение. Они любили вместе валяться под одеялом и, высунув носы, смотреть «ужастики» – это были моменты, когда все ссоры и взаимные претензии забывались. Теперь Слава сам оказался в подобной ситуации: глупые совпадения, которые его мозг моментально увязывал с чуть не случившейся бедой, казались своеобразным предупреждением.

Светофор между тем сменил красный свет на зеленый и, когда Слава вспомнил, что нужно ехать дальше, замигал.

– А, черт! – Слава сосредоточенно стал ждать следующий разрешающий сигнал. Включил радио.

«…Ведь это раньше можно было просто улыбаться…»

Агата Кристи. Исключительно тоскливая вещичка. И явно не для ротации на радио. Неужели им поставить больше нечего. Лучше в тишине.

В двадцать минут двенадцатого Хонда въехала в город. Ощущение, что что-то не сделано, выросло до размеров легкой паранойи. Что и кому он обещал? – вопрос пульсом бился в мозгу. Через пятнадцать минут он будет дома, и все будет нормально.

Пробираясь по частному сектору, Слава поразился, насколько непривычно пустынными казались улочки. Освещенные окна попадались только изредка, словно сейчас было не полдвенадцатого, а часов пять утра, когда только-только просыпаются на работу первые соседи. Слава даже взглянул на автомобильные часы, чтобы удостовериться, что сейчас еще не утро. Нет. 23:31. Пот выступил на лице, несмотря на прохладный ветерок. Что-то не так. И серьезно не так. Он что-то забыл. Он не выполнил обещание, и вот теперь все не так, как должно быть.

Увидев свой дом, Слава понял: что-то случилось с женой. Он нажал на педаль газа и рванул вперед, хотя до его забора было каких-то метров пятьдесят. Резко затормозив перед калиткой, Слава выскочил из машины и нажал на звонок. Где-то в глубине дома раздалась птичья трель. Ждать ответа не имело смысла, ведь его жена лежала сейчас либо мертвая, либо в бессознательном состоянии. Слава начал дергать за ручку, но через секунду перестал, так как над входом загорелся свет, и тут же дверь открылась.

Появилась Катя: живая и здоровая, немного заплаканная, но в целом спокойная. У Славы возникло ощущение, будто он не видел ее целую вечность, хотя расстались они только позавчера утром. Она была одета в розовый шелковый халат, тот самый, который он так любил снимать с нее. На ногах – ее любимые красные тапочки. Светлые длинные волосы распущены. С ней все в порядке, слава Богу. Облегчение было настолько сильным, что Славино лицо расплылось в широкой улыбке.

Как только Катя открыла калитку, она в тот же миг попала в крепкие объятья мужа.

– Что такое, родной? Что случилось?

– Ничего, Катюш, ничего. Теперь все в порядке.

Они вдвоем двинулись к дому: она – слегка кутаясь, потому что вечер принес с собой прохладу, он – крепко прижимая к себе жену. Все хорошо. Он дома. Беспокоиться не о чем. Завтра с утра все будет выглядеть иначе. Пропадет это свербящее чувство, что что-то не доделано. Надо просто лечь поспать. Голова раскалывалась, словно с похмелья. И все тело ломило.

– Катюш, я, наверное, спать пойду.

– А как же ужин?

– Не могу, родная, голова очень болит.

Через двадцать минут, раздевшись и умывшись, Слава лежал в постели. Жена сидела возле него и поглаживала его по груди. Славины глаза понемногу закрывались, наливаясь свинцом, и Катя расплывалась.

– Ты как себя чувствуешь? – словно в тумане услышал Слава.

– Хреново, но завтра пройдет.

– Ты в порядке?

«Блин, а с первого раза непонятно?», – лениво проплыл в голове вопрос.

– Родной, ты в порядке?

«Я что, уже сплю?» Голос жены погрубел, стал сиплым, словно она была заядлой курильщицей. Слава открыл глаза. Жена смотрела на него как-то странно.

Он и не замечал, что у нее такие некрасивые глаза. Они были словно…

«Поросячьи. Мелкие поросячьи глазки».

Еще до того, как жена повторила вопрос, Слава все понял. Понял, что он обещал, и чего не выполнил.

– Брат, ты в порядке?

Катя провела пухлой грязной ладонью по своим коротким черным, с проседью, волосам.

– Мужик, скажи что-нибудь, ну, давай.

Слава не мог пошевелиться. Он лежал на безобразно жесткой кровати и не мог пошевелиться. Ему хотелось остаться дома, чтобы никто не нарушал его покоя, но этот ублюдок начал трясти его.

– Мать твою, не помирай, дыши.

Пятно на правой скуле того, что только что было Катей, горело огнем на фоне побледневшего лица.

И перед тем как из поля зрения окончательно пропала спальня, захламленная стеклянной крошкой и покореженными кусками железа и пластика от Хонды, Слава успел мысленно сказать Кате: «Прости, родная, что не приехал».

…шесть…семь…восемь…девять…десять…

Ольга Нацаренус

Когда-нибудь я напишу смерть

Когда-нибудь я напишу смерть… Возможно так:

«…Вот время вздрогнуло и остановилось. В тонких чувственных пальцах застыл изящный карандаш, а чуть приоткрытое окно перестало впускать птичьи голоса, сопровождаемые майским прохладным ветром. Секундная стрелка старинных часов в деревянной рамке натужилась, но не смогла совершить свой следующий шаг.

Теперь спешить больше некуда… Потеряна актуальность всех на свете расписаний, обещаний и просьб…

И беспокоиться не о чем… Не зазвонит сумасшедший телефон и не выпустит из себя истошный возмущённый голос, бывший когда-то самым близким на свете. Старый кот не вспрыгнет на мои колени и не заглянет печальным тёмно-зелёным мне в глаза…

Уже не нужно с волнением прислушиваться к ритму своего сердца – оно не откликнется на мой внезапный испуг и не застучит бешено от смоченного ядом поцелуя…

Тишина… Есть лишь бесшумная беспорядочная пульсация маленького комочка раскалённой плазмы – это душа, здесь моё всё. Здесь страхи и сомнения, постигшие меня ещё во чреве матери и дерзкий крик, венчающий первый несмелый вдох земного воздуха. Здесь мальчишка с соседней парты, обидно до слёз дёрнувший меня за косичку. Здесь старый зонт, забытый в раскачивающемся от ветра гамаке. Здесь любовь, нет, не первая любовь, не единственная, а просто любовь, наполняющая сияющей бездной восторженности до краёв, до пьяного блаженства, до искупления… А вот галерея памяти прикосновений: колючая хвоя Рождественской ёлки и обжигающий крепкий кофе на губах, ледяная сталь порывистой белой вьюги и тепло давно пожелтевших страниц томика Блока, упругие клавиши гармоничного естества старого немецкого рояля и влажная прохлада обожаемых мною ладоней… И ещё здесь люди, люди, люди… Нескончаемой вереницей по моим дням и ночам, бурным потоком через радость, пыль, грязь, через всё расстояние моего пути. Родные, близкие, дорогие, чужие, странные, ненавидимые и любящие… То с ликованием изгоняющие меня, то бесповоротно вычеркнутые мной. То нежно сочувствующие, то лукаво предлагающие мне помощь…

Пустота… Теперь невозможно взять в руки и прижать к груди. Реален лишь комочек раскалённой плазмы, предвкушающей приближение большого путешествия.

Больше не будет завтра… Откровением прочитанной книги тихо всплакнёт память, ветхим тряпьём одежд своих колышущая недолгую мрачную скорбь моего прошлого мира…

Несовершенство человеческого восприятия, ошибка сознания называет всё это смертью…

Сцена опустела. Ей не удалось удержать зрителей ещё на один акт. Пьеса окончена. Актёр покинул старый театр и готов к самому главному своему перевоплощению. Занавес…»

… Когда-нибудь я напишу смерть… Или смерть напишет меня…

В метро

Метро… Я произвожу шаг и оказываюсь внутри вагона… Теперь я делаю это каждый вечер, потому что уже близок мой час, потому, что время торопит покинуть прошлое и устремиться в будущее… Здесь, в метро, я напряжённо, уверенно и терпеливо ожидаю встречи, которая стремительно изменит мой исключительный мир. Неопределённым остаётся пока лишь точное время этой встречи. Именно в это время сойдутся в одной точке пространства широко расставленные сети решающих обстоятельств, основополагающих причин и уникальных казусов непредвиденных взаимодействий моего бытия…

Кольцевая линия. Её станции уже давно научились узнавать меня таким, каким бы я ни возникал в их холодных пределах. Сегодня я хочу, чтобы меня видели так: светловолосый, голубоглазый юноша среднего роста, пёстрая спортивная куртка, кроссовки, рюкзак. Вчера же путешествовал я в образе пожилой женщины, с полосатой хозяйственной сумкой и маленькой белой собачкой на руках – этот вариант мне показался несколько утомительным и невообразимо скучным…

Вагон наполовину пуст. День близится к завершению своих дел, намерений и причуд. Вокруг меня уставшее, зевающее, спящее…

Металлический женский голос в который раз безразлично объясняет:

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Краснопресненская…»

Я присаживаюсь и открываю книгу, осознавая, что несусь с грохотом по чёрному тоннелю благодаря неистовой силе поезда, примитивно отнимающей мою независимость.

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх…

…Размышления не останавливаются ни на мгновение: каким предстанет гость моей блуждающей души? Смогу ли я распознать его, почувствовать?…Пытаюсь гасить своё волнение рассуждением: встреча не может не состояться, она не может не быть, она неизбежна, а следовательно, всё произойдёт правильно… Ошибка исключена!

Поезд тормозит и вскоре останавливается на следующей станции… Я внимательно всматриваюсь в разинутые двери моего вагона и невольно обращаю внимание на вошедшего только что мужчину средних лет. Где я мог видеть его раньше? Нет, бесспорно, его внешность мне знакома. Вот только никак не могу вспомнить, где мы могли встречаться? Электрический импульс больно пронзает моё естество… Чуть смуглое лицо, широкий лоб, волнистые тёмные волосы, небрежно спадающие на плечи… И глаза… Конечно же, такие глаза невозможно было забыть! Удивительной доброты глаза, наполненные великой густой печалью и тёплой мудростью… Вне всяких сомнений, мы раньше где-то встречались…

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Белорусская…»

Толчок, поезд начинает разбег, мужчина, хватаясь за поручни, движется в мою сторону. Его длинный чёрный плащ распахнут, мне удаётся разглядеть под ним строгую белую рубашку с пятнами свежей крови… Я вздрагиваю… Нет, нет, в конце концов это не моё дело… Он может выглядеть так, как ему угодно, но лишь с одним условием – я должен понять, узнать, обратить внимание… Встреча состоялась! И это самое главное для меня сейчас…

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх…

Мужчина садится рядом со мной, несколько секунд мы смотрим друг на друга. Его взгляд плавно меняется от насмешливого приятельского до тяжёлого скорбного… Я опускаю глаза – мне сложно… Мужчина показывает мне свои руки: прекрасные длинные пальцы в крови – нежная паутина линий на ладонях осквернена страшными сквозными ранами…

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Новослободская…»

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата – тата́хх…

Больше я не чувствую скорости поезда, стук его колёс не беспокоит моё возбуждённое сознание… Внутри меня возникает голос, и он несомненно принадлежит природе моего попутчика…

– Придёт время, и ты появишься на свет! Громким вопрошающим криком разбудишь непознанный мир, изо всех сил зажмурив большие серые глаза от внезапного вторжения в твою душу солнечного света. Слёзы незыблемой радости упадут на грудь твоей матери – и это будет самым прекрасным моментом в её жизни! Замечательный муж и отец собьётся с ног, разыскивая для неё самые прекрасные розы в вашем городе… Но может случиться иначе… На грудь твоей матери упадут слёзы отчаяния и безысходности, потому что она будет совершенно одинокой, не имеющей средств к существованию, равно как и понятий о морали. Она не будет рада твоему появлению на свет, не будет знать, как дальше жить. Чёрное сердце её наполнится самыми страшными намерениями…

…Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Проспект Мира…»

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата – тата́хх…

– Придёт время и отчаянно зацветёт сирень, пьяным ароматом проникая в самую глубину твоей хрупкой натуры! Любовь… Ты узнаешь, что такое любовь к женщине. Прочувствуешь нелепость возвышенности болезненного состояния своей души, ощутишь восторг от игры предсказуемых прикосновений, поймёшь зависимость от голоса, от взгляда, от доступности. Любовь сумеет вдохнуть в тебя блаженное счастье, наградить сказочными крыльями, подарить незабываемые минуты волшебства отношений… Но может оказаться так, что любовь принесёт тебе лишь страдания. Ты потеряешь сон, будешь лишён покоя, приобретёшь ненависть и ревность, и навсегда распрощаешься с доверием и открытостью…

…Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Комсомольская…»

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата – тата́хх…

– Придёт время, и ты познаешь ремесло. Твои исключительные возможности найдут своё отражение в музыке. Какое чудо, волшебство воспринимать гармонию звуков кончиками пальцев, ритмом сердца, дыханием! Какое наслаждение ловить приходящее извне и упорядочивать в сотни великолепных аккордов-соцветий!.. Но ты можешь распорядиться своей жизнью иначе… Твоим ремеслом станет причинять боль, отнимать, переходить границы дозволенного, сеять вокруг себя зло. Ты будешь отвержен родными, проклят близкими, но уважаем подобными себе, то ли от безысходности, то ли от фатального надрыва сущности своей сбившимися в серые стаи, навсегда оставившие белый свет…

…Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Курская…»

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата – тата́хх…

– Придёт время, и ты вспомнишь, что такое ждать. Да, да, я не ошибся, именно вспомнишь, потому что будешь хорошо знаком с этим чувством. Абсолютно любой душе, на том ли, на этом ли свете, никогда не удастся избежать ожидания. Оно может быть приятным или утомительным, безликим или тягостным, может придавать различную окраску твоему настроению, но всегда будет подводить черту в твоём существовании. Так выражает себя время осмысления текущего, происходящего сейчас. Незримая грань – объяснение ошибок и предшествующих ожиданию поступков. Это – предоставленное тебе время для размышления, поиска нового и понимания надобности давно забытого и брошенного…

…Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Таганская…»

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата – тата́хх…

– Придёт время и, блаженно улыбаясь, ты подставишь лицо каплям тёплого весеннего дождя. Кропотливо сотканная из радужных чувств, ярких событий и благополучия, жизнь будет нести тебе миллионы радостных минут. Большая, дружная семья, надёжные соратники, удачно построенная карьера, достаток – ощущение незыблемой постоянности и уверенности в завтрашнем дне… Но может случиться так, что в ту весну ты будешь буквально пропитан болезнью и, попав на улицу после длительного заточения в клинике, поймав несколько капель дождя на измученное лицо, ты нелепо улыбнёшься и еле слышно прошепчешь: «Ничего, ничего, всё ещё наладится… Я сильный, я справлюсь, обязательно справлюсь…»

…Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Павелецкая…»

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата – тата́хх…

– Придёт время и… время для тебя закончится. Ты благополучно уйдёшь от глубокой старости, в окружении нежно любящих потомков, давно уже проводив из жизни милую жену и верных друзей. Уйдёшь тихо и спокойно, в глубоком безмятежном сне, достойно завершив череду поступков, событий, свершений и многогранных эмоций… Но нелепость обстоятельств и великое зло человечества – война, могут распорядиться твоим временем совсем иначе… Твой сорок второй день рождения… Горящий самолёт стремительно несётся к земле. И нет никакой возможности ничего изменить, исправить, отредактировать… Реальна лишь неистовая сила твоих рук, держащих штурвал и твой безумно страшный крик, разрывающий глухое пространство чужого неба: «Мама-а-а, я жить хочу-у-у!»…

Последняя секунда легко соскользнёт по стеклянному конусу песочных часов и сольётся с вечностью…

…Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..

«…Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Добрынинская..»

…Тата́ – тата́хх, тата́ – тата́хх, тата – тата́хх…

– Теперь же мы должны расстаться. Ты выйдешь на следующей станции и покинешь метро. С последней ступенью, ведущей вверх, ты окажешься в ином, и тут же утратишь способность воспринимать твой нынешний мир. Долгих сорок недель надлежит провести тебе в полной темноте, содержащей в себе лишь тёплые воды и доносящиеся извне незнакомые ранее звуки. Новая жизнь разбудит в тебе желания, любовь, страх и заключит все эти чудесные цветы бытия в венок великого терпения.

…Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..

«…Станция Октябрьская. Осторожно, двери закрываются…»

Я стремительно вылетаю из вагона, двери за мной с грохотом смыкаются. За спиной уже начинает разбег неутомимый поезд, увлекая моего спутника в тёмный тоннель неизвестности… Поправив на плечах рюкзак и убрав книгу во внутренний карман куртки, я направляюсь сквозь пустоту станции, туда, к лестнице вверх… Не оборачиваюсь, уверенно набираю темп. Вот они, обещанные ступени: первая, вторая…, седьмая…, одиннадцатая… Внезапно волна холодного свежего ветра проносится совсем рядом: «Помни, что я всегда буду молиться за тебя!..»

Артур Понамарев

Секс-галактик

Будущее пришло…

Пять с половиной миллионов лет назад закончила своё существование предыдущая цивилизация, исчезнув с лица планеты навсегда. Двуногое существо, называвшее себя «человеком», оказалось вредным. И было ликвидировано Великим Космосом – по решению Высшего Разума.

Прошли миллионы лет очистки планеты от предыдущих обитателей, – очистки, охватившей и пространства жизни ушедших из физического мира.

Строительный отряд Коалиции Космических Цивилизаций снова засеял планету растениями и животными, которые приспособились. Часть их появилась непосредственно из мира тонких энергий. Отряд переместил планету немного ближе к звезде. Всё изменилось – всё то же, что и прежде, но – другое. Сама материя стала иной: теперь всё насыщено тонкими энергиями…

Ныне звезда светит немного ярче. Небольшой наклон оси вращения планеты изменил климат: сгладились времена года – «зима-лето». Теперь есть зоны умеренных ветров, а есть – «спокойные». Вода занимает восемьдесят процентов поверхности.

Появились новые виды живых существ. Расцвела новая раса человека – «восьмая». Новые люди появились на планете из другого пространства – мира тонких энергий. Новый человек растворён в любви.

Новая раса универсальна и жизнеспособна. Новый человек сам управляет климатом. Новое человечество является членом галактического союза космических цивилизаций – «Коалиции».

Всё началось сначала… Это позволил Высший Разум.

Теперь Новый Мир – реальность…

Звезда клонилась к морю. Яркий диск явно уже направлялся в сторону воды, пройдя зенит несколько часов назад. Ветра почти не было. Поэтому океанская гладь медленно катилась гребешками волн сама по себе.

В широкой лагуне, почти у самого белого песка, стоял скоростной одноместный двухколёсник – дверь его была сдвинута вперёд. На сиденье лежала светлая сорочка, свисая одним рукавом вниз, на порог двери. Из-под сорочки, упираясь в спинку поясной частью, выглядывали синие шорты. Сиреневые эластомерные тапочки, отлитые точно по ступням ног, стояли возле педалей.

Системы автомобиля были отключены. И он походил на давно оставленный владельцем предмет. Машина стояла рядом с вытянутым невысоким бугром, на котором росла зелёная и бурая трава. Как сюда попала эта куча земли – неизвестно… Ветерок всё-таки долетал сюда иногда, поэтому трава изредка приходила в неслышное, неспешное движение. Земля, нагретая за день, медленно остывала, отпуская «нежное» тепло, из потоков которого люди обычно не хотят выходить.

И тут, и довольно далеко от этого места – ближе к горизонту – виднелись пальмы, растопыривавшие в разные стороны свои упругие листья. Пальмы начинались и за бугром. И распространялись влево и вправо по берегу, доходя почти до воды.

В лагуне, напротив этого места, был ещё один маленький остров, на котором тоже росли пальмы, и тоже была своя маленькая возвышенность, обросшая травой. Между островами простиралось неширокое мелководье, где вода отливала изумрудно-голубым цветом, непрерывно радующим глаз. Вода была такой прозрачной, что дно просматривалось на всех глубинах. И там плавали и ползали разнообразные морские обитатели. Самыми заметными из них были красивые разноцветные рыбы и рачки…

В воздухе, на большом удалении кое-где летали птицы. Между деревьями порхали большие бабочки, фиолетовые стрекозы и кузнечики. Тельца некоторых насекомых были прозрачны или слегка окрашены, а крылышки испускали радужное сияние…

Прошло полтора часа… В лагуне случилось некое изменение. И тотчас невдалеке от берега поверхность воды быстро изогнулась небольшой выпуклостью, и сразу же появилась гладкая от стекающей воды блестящая голова. Вода ещё струилась по телу вниз, а уже резко возвысившись над поверхностью воды плавно двинулась к берегу вынырнувшая женщина. Это была Ларея. С её гладкой кожи, блестевшей в лучах звезды, стекала вода. Ларея выходила прямо на автомобиль у песка. Это была её машина.

Ларея шла в воде довольно медленно. В левой руке она держала красивую, довольно большую раковину белого цвета – от какого-то моллюска. Когда девушка достаточно вышла из воды, на запястье правой руки показалась «удавка» короткого страховочного фала, закреплённого концом на стрекере – похожем на короткую пику приборе для отпугивания агрессивной живности в воде. Сам стрекер волочился атакующим раздвоенным окончанием по воде вследствие его непотопляемости.

Лицо Лареи закрывала сетчатая маска. На передней части туловища девушки – от вагины до грудей – выделялся узкий серый пенал, закреплённый тонкими тесёмками. Пенал был сделан из упругого материала и нижним концом загибался к промежности. Верхняя его часть проходила меж грудей и держалась на тесёмке, охватывающей шею. Середина этого приспособления крепилась тесемками же за талию. Во время движения пенал, выделяясь узкой трубкой над светлой сероватой кожей Лареи, двигался влево-вправо, отслеживая каждый шаг. Перемещающиеся синхронно с шагом груди девушки совместно с движением пенала создавали ощущение отточенной красоты тела.

Красивую картину довершала ещё одна интересная деталь – личный передатчик Лареи, сделанный в виде кулона. Висел он на шее, на чёрной тесёмке, – напоминая блестящую большую «каплю» чёрного стекла. Узкая ножка верха «капли» имела блестящий металлический ободок, за который крепилась особо прочная тесёмка. «Капля» передатчика гладкой поверхностью оказывала приятное давление на одну грудь, упираясь другим боком в пенал. (Обычно передатчик свободно катался меж грудей, поочередно надавливая на них; что доставляло Ларее наслаждение).

Лёгкое головокружение у Ларей уже прекращалось (как это бывает всегда при выходе из-под воды). Эйфория от поступающего избытка кислорода постепенно уменьшалась. И возвращалось привычное состояние сосредоточенности на передвижении по суше и необходимости чётко контролировать перемещение по твёрдой поверхности. Вот прошла расходящаяся вверх и вниз волна энергии по телу. Она быстро схлынула, затухая.

Ларея сняла с лица сетку и остановилась у самой кромки воды, – так, чтобы вода скрывала только ступни. Она нагнулась глубоко вперёд, удаляя остатки воды из лёгких. Немного постояла в наклонном положении с открытым ртом. С лица падали на воду капли…

Сняла короткие ласты. Затем двинулась дальше – на сушу.

Утопая ступнями в ласковом белом песке, Лея (так сокращенно называли её дорогие люди) умиротворённо поглощала положительные эмоции от процесса передвижения. А также слушала, как почти неслышно шлёпают капли воды по песку. Губы Ларей вытягивались в улыбку, которая почти складывалась на её тонком правильном лице. А длинные светлые волосы гладко прилегали к голове, стянутые на затылке резинкой.

Подойдя к автомобилю, Ларея положила раковину и сетку на сумку, лежавшую на полу машины, позади сиденья. Положила под сиденье ласты; затем приладила под углом к вертикали вдоль левого борта, пику стрекера.

Ларея взялась за раковину, рассмотрев её со всех сторон. Улыбнулась приятной для неё чем-то находке. Засунув раковину и маску в сумку, Ларея взялась освобождаться от пенала.

Сначала она развязала тесёмки, охватывавшие талию. Затем стянула через голову шейную тесёмку и окончательно освободила фаллос. Несколько раз энергично встряхнув пенал, Ларея удалила из него остатки воды. Убедившись, что воды практически нет, девушка кинула пенал в ту же сумку за спинкой сиденья.

Ларея попрыгала на месте, стараясь вытряхнуть как можно больше капель из жаберных щелей (ей не хотелось лишней мокроты на спине под рубашкой), и достала полотенце из сумки. Перед процессом вытирания Ларея внимательно осмотрела фаллос, подняв его близко к лицу.

Далее девушка принялась обтираться. Но сначала запрокинула руку за голову и стащила с хвостика волос резинку. Рассыпавшиеся волосы были влажными и слипались. Поэтому Ларея наклонила голову вправо, и полотенцем стала перебирать локоны, осушая.

Перепонки между пальцами рук девушка промокнула тканью полотенца. А когда задела ореолы сосков, приятная волна эротических эмоций стала подниматься от низа живота вверх, накачивая фаллос кровью. Из-за чего он стал увеличиваться в диаметре и по длине.

Настал черёд вытирать фаллос. Ларея осторожно промокнула его полотенцем по всей длине. Затем, согнувшись вперёд, промокнула половые губы. После этого девушка изящно вывернулась вбок-назад и растёрла досуха продолговатые, слегка уплощённые ягодицы. Ягодицы красиво упруго прогибались под ладонями и быстро краснели от энергичного растирания. Это выглядело немного забавно, потому что фаллос совершал в воздухе замысловатые сложные движения, изгибаясь и едва не задевая бок автомобиля, когда девушка поворачивалась. Со стороны эти движения напоминали танец змеи. А издали сходство было полным. Фаллос был упругим и гладким. И цвет его был немного более серым, чем вся остальная кожа. Это контрастировало с телом девушки, производя на зрителя ощущение мощной красоты. Вот фаллос стал высоко подниматься, вытягиваясь вдаль от тела на все тридцать сантиметров длины невозбуждённого состояния. При этом он торчал далеко вперёд, иногда оказываясь под острым углом к телу. Хорошо ещё, что Ларея в эти минуты не имела сексуального возбуждения. Тогда фаллос, удлинившись до сорока двух сантиметров, точно зацепил бы машину. А девушка, наверное, охнула бы от боли, неожиданно ударившись сверхчувствительной и нежной головкой о твёрдый борт…

И только после обработки прекрасных продолговатых ягодиц Ларея вытерла ноги с перепонками на пальцах.

Завершив важное дело вытирания, Ларея бросила полотенце в сумку. Затем, закрыв глаза, долго и с удовольствием стояла на месте, разведя руки в стороны, как бы окончательно высыхая. Ларея дышала кожей и лёгкими. При этом она поворачивалась на месте, подставляя свету заходящей звезды своё стройное тело. В теле Лареи «гуляла» радостная энергия жизни. И девушке было весело и легко. Вода и воздух, как всегда, зарядили её энергией и положительными дополнительными эмоциями. Воздух пах необыкновенно – морской водой и свежестью, которая дарила счастье. Ларея улыбалась…

Под конец процедуры принятия воздушной ванны Ларея стала смотреть на звезду, мысленно вознося ей хвалу за радость жизни и счастье, которое она несёт. Большие вытянутые глаза Ларея слегка прищуривала, улыбаясь звезде. Зрачки девушки совсем сузились, превратившись в тонкие вертикальные щёлки, едва заметные на лице.

(Вообще-то, у Лареи были синие лучистые глаза, постоянно выражавшие любовь и ум. Это то состояние, которое теперь испытывают все двести семьдесят миллионов высокоразумных обитателей физического спектра планеты.)

Поймав энергию звезды, Ларея стала собираться домой. Она вытащила из-под рубашки широкие шорты из лёгкой ткани. И красиво изгибая контур тела в профиль, поочерёдно вставила ноги в штанины. При подтягивании шорт к поясу, фаллос повис на их верхнем краю. Девушка привычным движением оттянула, пружинящий пояс шорт вперёд, и фаллос легко и свободно опустился вниз. Затем Ларея быстро надела рубашку и нацепила на шею передатчик. Вытащила от педалей тапочки и надела их. Достала из кармана расчёску и привела в порядок волосы на голове. Резинка от волос была засунута в левый карман шорт.

Мягкая материя одежды ласкала кожу, окружая сознание девушки теплом и нежностью. Особенно приятно материя действовала на соски грудей. Это будило в Ларее сильные эротические чувства. И естественным образом наводило мысли на половые органы. Подчиняясь импульсам управления, фаллос стал увеличиваться и двигался под свободными шортами, оттопыривая и поднимая гладкую ткань вперёд. Нежная головка фаллоса усиливала сексуальное возбуждение, стимулируясь от скольжения по ткани.

Ларея подумала о женщинах с повышенной чувствительностью тела. «Наверное, удачно я родилась такой. А то пришлось бы ходить с открытой грудью. Или с колпачками… – размышляла Ларея. – Невозможно было бы ничего красивого надеть. Всё пришлось бы отбрасывать, что грудь закрывает… А это обедняет гардероб, когда требуется выйти на люди».

Ларея улыбнулась… Впрочем, никто не мог гарантировать, что Ларея не станет Чувствительной женщиной…

…Когда Ларее нужно было заниматься ответственным делом, где не нужны эротические всплески, Ларея носила плотно прилегающий бюстгальтер. И тогда чрезмерный уровень возбуждения никогда не достигался трением сосков об одежду. Но бюстгальтер стеснял тело, поэтому Ларея всегда ходила без него, за исключением редких случаев, – вроде полётов или общественных собраний разного рода.

Ларея ходила дома чаще без одежды, потому что так было приятнее и легче. Но иногда нужно было что-то надеть. Самым удобным видом одеяния был короткий свободный сарафан из невесомого материала, почти прозрачный. У Лареи было два вида такой одежды: тонированный сарафан землисто-темного цвета (для понижения эротизма) и разноцветные сарафаны для обычного применения. Этот сарафан доставал только до корня фаллоса, и тем был необычайно удобен. Он не стеснял движений и максимально тормозил стимуляцию эрогенных зон. Впрочем, сарафан Ларея носила только когда были какие-то дискомфортные условия по причине погоды. И просто потому, что ходить без одежды надоедало…

Потом Ларее стало вообще смешно. И она представила себя на месте тех женщин, у которых оказалась врождённая сверхчувствительная вагина. Ларея чуть не расхохоталась. Она представила себя, мучающейся от своей вагины: надеваешь трусы – через три минуты – оргазм, и трусы мокрые от соков. И сама не можешь ничего сделать – «отключаешься», где попалась. Снимешь после этого мокрые трусы – вагина ещё долго мокрая, – надо вытирать. Прикасаешься к вагине полотенцем – оргазм. И так без конца…

Ларея представила себе вид прекрасных смазанных половых губ. Это было приятно вспоминать… Она припомнила множество случаев, когда видела, как очередная сверхсексуальная особа где-нибудь на сиденье вагона или на лавке в парке выгибается, закрыв глаза, и стонет в оргазме – с шевелящимся и вытянувшимся фаллосом. А некоторые вытаскивают свой фаллос и мастурбируют до выброса семени. Иногда засовывают в рот свой фаллос в пылу страсти. Иногда – во влагалище, и трут клитор. Всё это эффектно и, в принципе, красиво. Это всем нравится наблюдать. Но Ларея не хотела, чтобы лично ею командовала собственная вагина. Потому что где-нибудь в экспедиции это может сыграть самую неблагоприятную роль. Хотя…

Бедные женщины! – думала, едва улыбаясь, Ларея. – С одной стороны, – прекрасное свойство – сверхчувствительная вагина. А с другой – всегда без трусов приходится ходить». Ларея и сама, как почти все, ходила без нижнего белья, но мысль о том, что тебя могут ограничивать трусы, не нравилась Ларее.

Ларея хохотнула от удовольствия, получаемого от эротических мыслей и эмоций, щедро даримых телом. Ей стало очень хорошо и легко. Тело ещё больше наливалось биоэнергией, освобождая эмоции любви. Над головой Лареи появилось кольцо бело-синего свечения, сопровождающее подъём энергии. Но Ларея не хотела сейчас заниматься любовью. Поэтому предпочла сесть в открытый автомобиль, чтобы «успокоить» энергетику.

Она сидела, закрыв глаза, стараясь отвлечься от всего. Ветер почему-то совсем стих. Больше всего она не хотела сейчас думать о своих любимых, особенно об одной – Сальде Ким. Стоило только «зацепиться» за свою нынешнюю любовь, и уже не так просто будет оторваться от дистанционной близости с подругой. Поэтому Ларея выгоняла из головы все мысли, – о чём угодно… Это помогало…

…Стало увеличиваться количество облаков, красиво подсвечиваемых красками заката. Проявил себя наконец ветер, всё более усиливающийся. Чудесно зашелестели листья пальм за косогором. Ларея слушала успокаивающую музыку природы. Она любила слушать шелест листвы во всех зонах планеты.

Какие-то насекомые стрекотали в траве. Море удивительно приятно ласкало слух плесканием воды. Красота планеты и полнота жизни, насыщенной красотой и любовью, втекали во всё тело Лареи. Девушка ещё и ещё наслаждалась запахами моря и пляжа. Это было счастье.

…Спустя пятнадцать минут, свечение над головой Лареи исчезло. И она почти пришла в норму. Правда, ещё гуляла по телу сладкая эрогенная истома – от вагины – через головку фаллоса – к соскам и губам рта. Затем обратно, по очереди, и вперемешку. Истома звала к любви и стимуляции многочисленных эрогенных зон.

Фаллос приподнимал ткань широких шорт. В результате, спереди на шортах Лареи топорщился высокий горб. Ей было смешно и приятно от этого. И она испытывала нежность к своему фаллосу. Но Ларея подавляла неуместные сейчас действия. Она ещё немного послушала внутри себя фоновый шум эфира мыслей. Затем выскочила из машины и вытерла о траву ноги в тапочках. Потом забралась на сиденье.

– Компьютер! – сказала Ларея. – Возвращаемся домой…

Тотчас с левой стороны панели управления вспыхнул бледным синим светом огонёк. Засветился дисплей. – Старый, добрый двухколёсник, проверенный тысячелетиями эксплуатации, исправно делал своё дело.

Уже темнело, поэтому Ларея сказала машине включить габаритные огни. Они сразу же вспыхнули. Впрочем, она могла и не говорить: в нужное время компьютер всё равно сделал бы всё что надо. Ларея любила общаться с машиной, поэтому давала ей команды и сама нажимала на кнопки и рычажки.

Ларея бросила любовный прощальный взгляд на океан и наклонилась вперёд, – задвинула дверь, потянув правой рукой за внутреннюю ручку. Положила руки на штурвал и тронула педаль газа. Машина поехала сначала вдоль косогора, затем обогнула его справа, и выехала на узкую дорогу с твёрдым покрытием, зажатую с двух сторон наступающей растительностью.

На удаляющемся от косогора автомобиле, уже на ходу, включилась фара, освещая белым светом путь вперёд. Ларея прекрасно видела всё и без фары, но решила отпугнуть с пути ночных тварей из чащи, то тут, то там, выбегающих на дорогу. Природа кишела жизнью в тёплых широтах…

Эмма Прибыльская

Планета «Зима»

Урсула Ле Гуин. Левая рука тьмы

I

Есть у землян в мозгах изъян —

делить людей на Инь и Ян…

Приемля дух, отринут плоть —

приемля плоть, душе не внемлют:

и от любви подобной плод,

крича, является на Землю…

Но неразлучны Свет и Тьма

планеты, названной Зима!

Там вместо двух полов – один:

непостижимый андрогин.

Там нет возможности у двух —

разъять себя на Плоть и Дух!

Их трудновато понимать:

вчера отец – сегодня мать,

брат, молчаливый, как валун,

сестрою – переменой лун…

А Друг любой – уже Любовь!

ни обделить, ни уколоть —

ни отделить от духа плоть…

II

Мир, где владыкою зима,

сведёт землянина с ума…

Граниты, дикий ветер с гор,

снега и мгла деревьев тор…

Снега не таяли века,

а в небе – отблеск ледника…

Затишье в сердце у пурги:

там человек и андрогин —

И славен их безумный путь,

и вместе сани им тянуть:

необходим миров союз!..

Иного, чем я сам, – боюсь…

Не доверял – попал впросак…

Страшусь иного, чем я сам…

Нетерпелив и нетерпим…

Но мы в одной палатке спим…

И льды, и дикие края…

И вот он – ты! И вот он – я!

Ты ироничен, темнокож

и высочайший из вельмож —

но вот на лыжах и пешком

за беззащитным чужаком?..

Поверить в Новое готов…

Воздействие – электроток…

«Вокруг да около» речей…

Умалчивать-темнить – зачем?..

Ну как тебя воспринимать?

Взрыв Лето – Сдержанность Зима…

Своё достоинство и честь

Воспринимать таким как есть…

III

Туманно и обиняком?..

Свет вместе с тенью-дневником…

Отбросить собственную тень…

След на снегу – след на листе…

Исписан снежный черновик…

Застывшим морем штормовым…

Достойно смотришь в Ужас. Жив.

Страх есть, но нету места лжи.

Творит Неведомье впотьмах.

Преграда – и преграды крах!

Мост – Дружба-Преданность: она

различиями рождена!

Меж явью Мира, явью Сна —

Любовь-и-Дружба: суть одна,

достойная высоких слов…

Той высоте – не прекословь…

Морозным воздухом дыша,

рвёт ограниченность душа —

нечаянным касаньем рук…

Что в этом мире значит – Друг!..

…На брёвнах стен – и свет, и тень…

В печи огонь…

Ладонь – в ладонь!

Огонь – в очах,

потом – Очаг!..

Взаимный личный интерес…

И дружбы дар! И дружбы крест!

А дух – спасенье и оплот…

Приемля дух, приемли плоть?!.

Плоть измождённа, несыта…

Но отношений высота…

И вам решать, что утолить,

и что делить – что не делить,

поскольку вам дано, изволь,

и причинять друг другу боль…

А он – надёжен и велик —

вдруг обнажит ранимый лик…

И вот (откуда что взялось)

уже невыносимо врозь…

Даст расстояньем пренебречь,

сближает внутренняя речь…

Роднит беспрецедентный факт —

телепатический контакт…

Во льдах нелепый андрогин —

стал другом – самым дорогим!..

И риск, и тяжесть волокуш —

при мысленном общеньи душ…

IV

Плато…Палатка…Плотный торс…

и гладь волос, как выдры ворс…

Миг-радость – в сердце у времён…

Отрада – муки остриём…

Он молчалив, как скалы твёрд,

и всё же безнадёжно мёртв…

Ты был к нему несправедлив,

и он ушёл, не утолив?..

Жестоко солнечна зима —

и птицей он слетит с холма,

встречая боль лицом к лицу,

скользя к смертельному свинцу…

И развороченная грудь…

Мысль гаснет: ускользает друг,

в снега Неведенья влеком…

Вслед устремляется Любовь:

стремглав – в отчаянный рывок…

Ты удержать меня не мог…

Не затянуть открытых ран…

Не проводить меня за грань…

Определился-прояснел —

один лишь выбор: рухнуть в снег…

Нет Льда и Солнца – Тьма и Лёд…

Звезда, подстреленная влёт…

Непроницаемость лица…

Поверив, верен до конца…

А ты – как одинокий волк…

И неоплатен этот долг…

Пробит он пулями, а ты

уж не заполнишь пустоты…

И будет – толку нет роптать —

его навеки не хватать…

Был зрячий ты, но вот ослеп,

как рухнул он на лыжный след…

Пусть целый плёс – бессильных слёз…

А что ему?.. Ушёл во Тьму…

Не утолён… Неутолим…

Не удалён… Неудалим…

V

Во Тьму ушёл рем Эстравен…

Но ты – поднимешься с колен…

Чужая мрачная земля…

Ты не унизишься, моля…

Она тебе уже близка…

Неугасимая тоска

и чувство, что родилось жить,

но безответное – дрожит…

Живая боль огнём палит:

опалит – не испепелит…

Потом осядет эта муть…

Без тени свет – неясен путь…

Шагнуть нацелилась стопа…

Куда идти, куда ступать?..

Стоишь, бессильем поражён, —

настолько мир вдруг искажён…

Катить по полю напрямик?..

Лёг ровной скатертью ледник…

Где высота – где глубина?

Расселина занесена…

Не оставляют лыжи след…

Есть трещины, которых нет…

Поверь отвесной льда стене:

лжёт Ясь, лишённая теней…

Слепит и держит за шутов:

лжёт Серо-Белое Ничто…

Возьми, верёвкой обвяжись…

Без смерти даже жизнь – не жизнь…

Шагнул за мыслимый предел —

взял сил на завершенье дел,

ради которых Брат погиб…

Живые – из-за дорогих…

И будет светел и остёр —

горящий в памяти костёр!..

Но эту память не залить

и только смертью исцелить!..

Взирай из Вечного «Сейчас» —

Непреходящее на нас!..

И Неожиданность вбежит,

и сделает возможным – жить…

Глазами яростно блестя,

к тебе шагнёт его дитя,

и отрицают мрак конца

в нём отсветы души отца!..

VI

Таинственной Вселенной мрак…

Полезна Тьма… Полезен страх…

Неведение будит мысль —

и льды лучом согреет высь,

и молоком живому – лёд…

Неважно, как произойдёт…

От рассуждений воздержись:

пока есть тайна, есть и жизнь…

Ответят, если есть ответ,

но не дадут прямой совет:

вопрос – основа из основ…

Там отвечают Смыслы Снов…

И силой внутренней Ткача

стать паутиною лучам,

сплестись в сияющий покров,

прихлынуть жгучим серебром…

Предвестие-догадка-знак…

Невыносимо ясно знать!

Так заливает Светом Тьма,

неся Всеведенье умам…

Нелеп ответ? Проверь вопрос:

предельно ярок ли и прост…

Раз недосказанность, то бред?!

Раз недоказанность, то вред?!

Вне голой логики ума,

но это Истина сама…

Непредсказуемо создать…

Необъяснима Красота…

Снегам просторным – ворон-тень…

Снежинка – угольной воде…

Предощутимая печать…

Нечаянно – предвосхищать…

За жизнью – смерть, за ночью – день:

одна сплошная Светотень…

…На самой дальней из планет

воспринимают – Тень и Свет,

миры предчувствий приручив…

Так не молчи в своей ночи,

Земля по имени Зима:

Свет ясен – плодотворна Тьма!

11.02.97, 26.02.2008, Гомель

Юлия Романова

Пережить Бога (2007 г.)

ЧАСТЬ 1

Неужели и правда это всё изобретут?.. – в который раз задумчиво произнёс отец, уставившись в экран телевизора.

Вот уже вторую неделю по всем телеканалам обсуждали одну единственную новость, успевшую за считанные часы плотно занять умы населения нашей планеты и озадачить политиков, врачей, юристов, социологов всех государств.

Каждые два часа в эфире появлялся пятнадцатиминутный выпуск новостей о последних разработках в обозначенной области. Люди нетерпеливо бежали домой с единственным желанием включить телевизор, чтобы не пропустить ни одного слова выступающих по данному вопросу, не остаться за бортом событий, грозивших стать революцией, которая «порвёт» человечество.

В офисах, конторах, цехах, даже магазинах – везде, где несли свою смену люди, было включено радио, другие новости последние несколько дней никем не обсуждались и казались мелочами жизни.

Люди, старые и тяжело больные, чувствующие свою близкую кончину, были особенно напряжены в эти дни. Страх смерти обострился настолько, что они были готовы уцепиться за любую возможность хоть немного продлить свою иссякающую жизнь, дабы застать грядущие события и стать их непосредственными участниками.

Все люди планеты хотели принять участие в мировом эксперименте под кодовым названием «Пережить Бога». Картины, нарисованные человеческими умами от предвкушения его результатов, были ярки и разнообразны: жить до восьмисот лет, увидеть десятки поколений своих потомков, наблюдать смену политических режимов, стилей общественной жизни, может быть, даже целых цивилизаций…

Фантазии были безграничны. Вокруг эксперимента создавался всевозрастающий ажиотаж.

Церковь выступала категорически против искусственного вмешательства в жизнь человеческого организма, срок которой был строго определён человеку Богом и не мог, по мнению церкви, быть искусственно нарушен или продлён.

Священнослужители и паства Русской православной церкви выходили с плакатами на улицы, осаждали вход в Государственную Думу Российской Федерации, муссирующую проект совместно с общественностью. Решение задачи не могло лежать на совести только правящей группы: слишком ответственным был шаг против установленного Господом Богом порядка.

Бетонные стены дворов пестрели мнениями на счёт глобального продления срока человеческой жизни до восьмисот лет:

«Богу нужны помощники и Он позволяет человеку достичь своего уровня»,

«Бог ищет себе замену в нашем лице»,

«Всевышний обозлился на мир и попускает совершиться такому ужасному греху!»,

«Проект поделит историю на две части»,

«Дайте нам восемьсот лет, и мы изменим мир»,

«Люди, не грешите перед небом!»

Лозунги были разными и были написаны везде, где для них находилось хоть какое-то место.

ЧАСТЬ 2

Можно было открыть любую газету и прочитать в первых колонках текст примерно следующего содержания: «Реализация эксперимента, с учетом естественного прироста населения, через 150 лет грозит перенаселением нашей планеты до такой степени, что она может подвергнуться естественному физическому разрушению. Кроме того, уже в ближайшие годы столь тесное соседство на земле может обернуться тысячами социальных конфликтов по вопросам работы, жилплощади и всего, чем пользуется человек в повседневной жизни, не говоря о реальном риске эпидемий и загрязнения окружающей среды. Люди сожрут планету и друг друга…».

ЧАСТЬ 3

Мне исполнилось тридцать, когда я, стоя перед многотысячной аудиторией и жадными щёлкающими глазами фотокамер сказал «да» и стал добровольным участником этого странного эксперимента, поразившего весь мир и, казалось, даже нечто больше, чем мир с живущими в нём простыми смертными. Было ощущение, что сам Бог участвует в данном проекте; вот только «за» он был или «против» – никто не мог дать ответа, и даже церковь, потерпевшая реформу и раскол внутри себя по причине разделившихся мнений, не имела уже в силу этого весомого воздействия на ход международного проекта, потому что у того, кто должен был дать окончательный ответ, ответ был «да». Несогласные с этим ответом усиленно молились, и в храмах денно и нощно горели высокие свечи, призванные заставить мир одуматься и не делать этой страшной ошибки.

Между тем у ошибки были назначены точные дата и время —28 апреля 2015 года. Генетики вычислили, что день моего рождения идеально подходит для дня моей вакцинации от смерти на ближайшие 770 лет, с учетом прожитых тридцати. На самом деле, днем моего рождения всегда был день 23 января, я каждый год собирал толпы друзей в своей маленькой квартире, и лишь два месяца назад при прохождении экспериментальной подготовки я узнал, что зачат я был 28 апреля 1985 года, и мой возраст исчисляется именно с этого дня.

В список претендентов на первого человека, который должен будет стать «подопытным кроликом» глобальнейшего проекта в истории человечества, я попал среди тысячи семидесяти пяти подобных себе человек – мужчин моего возраста, но с полным совпадением дня зачатия с днем эксперимента в разницу 30 дет – я стад одним из троих человек планеты. Число «тридцать», как необходимый возраст для участия в эксперименте, также был определен генетиками мирового уровня.

Один из троих претендентов тяжело заболел за неделю до отбора на проект, второй категорически отказался от участия, так как принадлежал к одному из направлений расколовшейся церкви, и поэтому остался только я, без причин и веских аргументов не делать этого. В целом я был не против, и мне, не смотря на всю серьезность ситуации, даже льстила мысль стать первым человеком, жизнь которого будет искусственно продлена силой научных достижений.

Я сказал «да», после чего весь день подписывал кучу каких-то документов, согласно которым, я не должен буду иметь претензий к кому-либо в случае неудачного исхода эксперимента.

ЧАСТЬ 4

После первой ночи, проведённой мною в Швейцарской больнице, я осознал, что прочно войду в историю. Расскажи мне ещё год назад о том, что произойдёт со мной в будущем, – я подумал бы, что мне пересказывают сюжет какой-то типичной фантастической истории, на основе которых и создается 90 % американских фильмов. Но вот теперь я, гражданин Российской Федерации, уроженец города Ростова Ярославской области, с незаконченным высшим образованием, несложившейся личной жизнью, за короткий срок стал средоточием мысли всех живущих на планете людей. Это было похоже на странный сон, причем с каждым днем все больше и больше. Особенно нереальным мне показался момент, когда при моем выходе из вышеуказанной больницы я попал в море всевозможных цветов, изображающих моё имя на крыльце здания. Это было делом рук моих поклонников, а может, сочувствующих. И чем бы ни считался мой смелый поступок в обществе, было ясно одно: я стал фигурой мировой величины. Почти как Иисус Христос. И ни я сам, ни мой личный психолог, назначенный мне руководителями проекта, уже не могли разобраться в том, как же я сам относился к своему по ступку. Но дело было уже сделано, и самым нелепым тогда казалось отступить.

ЧАСТЬ 5

Чувствовал я себя превосходно. Моё самочувствие обсуждалось на всевозможных встречах, форумах и съездах; я был подопытной мышью, живущей под стеклянным колпаком общества. Я и шага не мог ступить без разрешения своих восьми докторов, каждый из которых отвечал за свою область в моём организме.

Я не видел своих родителей вот уже более двух месяцев. Последний раз они собирали мне в дорогу какую-то сумку с домашней выпечкой, которую мне даже не разрешили внести за порог своего нового места жительства. Как герой какого-то безумного фантастического сериала, я жил в номере при лаборатории после своей вакцинации и выхода из больницы и не имел права на человеческие слабости и развлечения.

Идя на это, я не мог предполагать, чем станет моя жизнь. Утро начиналось в семь часов со сдачи анализов, которые затем исследовались в течение оставшегося дня, и результаты их сообщались по всем общественным каналам. Завтрак в десять состоял из сока киви и мюслей, после этого меня выпускали погулять в какой-то загон, где я наблюдал небо через решетку, а в 13 часов кормили куриным бульоном. До 15 часов я спал, а потом со мной долго и мучительно работал психолог, который сам не мог разобраться в своих странных тестах. Вечером я проходил обследование у своих восьми докторов. При этом в течение дня я обязан был сообщать о любом процессе, происходящем в моем организме: тошноте, отрыжке, головокружении, кишечной колике, даже банальной усталости. Если со мной происходило что-либо из вышеуказанного, меня тут же укладывали на носилки и везли в лабораторию, где подвергали тщательнейшему обследованию каждый сантиметр моего тела.

Я уже не понимал, для чего живу, к чему стремлюсь, что ожидает меня в будущем, зачем нужно то, что происходит в настоящем. Я давно ничего не решал и был роботом, над которым целый день проводили испытания. Вскоре мне стало казаться, что надо мной смеётся весь мир и считает меня Иванушкой-дурачком, поверившим в сказку о своём бессмертии. Я постоянно думал о своём Ростове, о школе, в которой учился, о своих друзьях, многочисленных бывших девушках, шумных тусовках, приносивших вред здоровью, но не дающих забывать о том, что я молод и жив.

Последней каплей было то, что мне не разрешили позвонить и поздравить свою мать с днём рождения, а ведь я даже ничего не знал о здоровье своих пожилых родителей. Свой отказ мне объяснили тем, что стационарный телефон находится этажом ниже на экологически небезопасной для меня зоне, микроклимат которой мог навредить моему здоровью, а разговор по мобильному телефону вообще вызывает рак мозга…

После этого я не мог спать всю ночь, о чём наблюдающим меня людям сообщил подключенный к моему запястью аппарат. По этой причине моё несчастное тело снова повезли в лабораторию для выяснения причины бессонницы. Утром я, раздираемый несправедливостью и тоскою по дому, сбежал из этой проклятой лаборатории, однако не добрался и до первого перекрёстка, как меня вернули обратно.

Через неделю эксперименты надо мной резко сократились. Мне разрешили спать до одиннадцати, перестали возить в лабораторию при ночной бессоннице, и я было решил, что вскоре смогу вернуться к нормальной жизни, а наблюдение за мной продолжится в естественных для меня условиях моего родного города… А через две недели по телевизору объявили, что проект потерпел неудачу: вакцина, привитая мне, не прижилась в организме, и исход эксперимента мог быть любым.

На спасение проекта была нужна аналогичная вакцина для ввода её в мой организм, однако ни у одного государства резко не оказалось денег на данное лекарство, т. к. подобные расходы не были предусмотрены государственным бюджетом, о чем никто не постыдился в открытую заявить во всех СМИ. Бояться им было нечего, ведь я подписал в своё время кучу бумажек о том, что ни к кому не буду иметь никаких претензий в случае провала эксперимента.

Мир успокоился так же быстро, как и возгорелся идеей своего бессмертия…

Вскоре все начали делать вид, что ничего не произошло. Возмущающихся было немного. Всё быстро утихло, словно и не было этого странного периода в истории. Через неделю за мной наблюдали всего лишь два доктора, а потом мне позволили сбежать, сделав вид, что не заметили этого. Выйдя из лаборатории через чёрный ход, я два часа стоял на перекрёстке, но меня никто не хватился, и я понял, что выброшен за борт жизни как использованный целлофановый мешок.

ЧАСТЬ 6

Обо мне забыли не сразу. Толпы любопытствующих ещё некоторое время бродили в окрестностях моего дома в Ростове, встречали меня с работы, наблюдали, как я провожу свой досуг. Кое– кто даже имел наглость попросить мой автограф и получил за это мой уничтожающий взгляд. Потом в какой-то жёлтой газете про меня вышла статья под названием «Сбежавший от бессмертия», где публиковались фотки убегающего из Швейцарской поликлиники какого-то идиота, который оглядывался по сторонам и сжимал в руках какой-то пакет. Журналюги даже не потрудились достоверно узнать, в чём я был на момент побега, и изобразили меня в нелепом костюме, какого никогда в моём гардеробе не было.

Через пару лет обо мне никто не вспоминал.

Я нашёл своё место в жизни: устроился на завод, где проработал до самой пенсии без единого больничного листа, женился и обзавелся двумя детьми. Обоих своих родителей я похоронил в 2034 году. Жена умерла от очередного приступа гипертонии на 62-м году жизни. Дети мои жили каждый отдельно со своими семьями. У старшего сына был единственный ребёнок, у младшего жена оказалась неспособной иметь детей, и поэтому я не был богатым дедушкой. Уйдя на пенсию, я купил себе домик на берегу Волги, потому что барак, где я жил еще со своими родителями и затем с женой, разрушился от старости.

Обычно, выходя на пенсию, люди приобретают себе какое-то занятие, которое делает им определённый статус среди таких же пенсионеров, но, может быть, менее успешных и творческих.

Я не стал писать мемуаров с высоты своего жизненного опыта, не занялся путешествиями по местам, где никогда не бывал, не загорелся желанием коллекционировать марки или открытки. В течение всей своей жизни, начиная с некоторых пор, я все время жил в предчувствии чего-то страшного и неизбежного для меня, и поэтому не мог спокойно увлечься каким-либо делом и сосредоточиться на нём. Моё времяпрепровождение состояло в основном из сна, приготовления себе пищи и ловли рыбы на безлюдном берегу возле дома. Я выбрал этот отдаленный уголок на окраине посёлка, чтобы не видеть, как почти каждую неделю умирали старики моего возраста, почетно уходя в мир иной под печальные и торжественные взгляды своих детей и внуков. Я же, самый старый человек в поселке, оставался жить, и моя медицинская карточка оставалась незаполненной с 2015 года.

Когда умер мой старший сын, ко мне прибежали соседи, чтобы сообщить очередную стрессовую для меня новость. Я не убивался по сыну, ему было уже семьдесят четыре, и смерть для его почтенного возраста была естественна и спасительна, так как он последнее время мучился сердцем. Я мучился лишь собственным отменным здоровьем и желанием спокойно уйти на тот свет, оставив место молодым.

Не хочу говорить, в какое отчаяние привела меня смерть моего младшего сына, а потом внука, у которого своих детей не было. В мою маленькую хижину тогда набежала толпа телевизионщиков, желающих заснять стопятидесятисемилетнего старика, пережившего своего внука. «Самый старый житель планеты живет на берегу Волги и ничем не болеет.»

Как Вам удается так замечательно выглядеть? – приставала ко мне занудливая девушка лет двадцати, но уже с глубокой морщиной вдоль лба, наставив на меня маленькую портативную камеру.

Кто-то из толпы присутствующих вслух высказал версию о том, что я и есть тот несчастный человек, над которым много лет назад проводились испытания, вошедшие в учебник истории под названием «Пережить Бога». И все посмеялись над этой шуткой, а я ничего не ответил, молча проглотив очередную обиду.

Меня долго фотографировали и пытались брать интервью, а потом все вместе улетели на самолете своего телеканала – снимать последствия очередной катастрофы на Черноморском побережье.

За последние десять лет в мире было разрушено и отравлено все, что возможно. Вокруг уже не жила природа, рыба в реках давно не водилась, цветы не цвели, а от деревьев остались одни пни в траве, которая с годами приобрела какой-то синий оттенок. Землетрясения, наводнения, оползни, смерчи, цунами, кислотные дожди деформировали практически всё живое. США уже тридцать лет назад ушли в небытие, став жертвой собственных ядерных испытаний. Те немногие страны, в которых ещё сохранились люди и кое-какие признаки природной среды, пришли в сильный упадок.

Я не имел дома телевизора, чтобы не видеть всего происходящего на планете. О конце света говорили так же откровенно и легко, как о конце каких-нибудь лыжных соревнований в Альпах. По подсчетам учёных, он должен был наступить через полтора года. Моему внуку повезло не дожить до этого ужасного события всего лишь 18 месяцев.

Моё воспитание, моя принадлежность к Православной вере, моя какая-то даже покорность своей судьбе, совесть, не давали мне раньше времени прекратить своё существование, вмешаться в ход жизни, предопределённый мне Богом, пускай даже немного изменённый искусственно на тридцать первом году моей жизни.

Полтора миллиарда человек, не выдержав психологической атаки, покончили жизнь самоубийством за месяц и раньше до предполагаемого конца света.

А он наступил только через 25 лет, в то мгновение, когда умер последний живущий на земле человек, и никого не осталось, так как новые люди не рождались по различным причинам вот уже последние пятьдесят лет, а продолжительность жизни резко сократилась на 15,5 лет.

Конец света в том и заключался, что постепенно умерли естественной смертью все люди, и планета осталась необитаемой.

Это было очень гуманно со стороны Всевышнего – не устраивать нашумевшего апокалипсиса с ужасными сжиганиями грешников на костре и публичной казнью с перечислением прилюдно всех человеческих проступков, допущенных в течение жизни.

Конец света совпал с концом жизни последнего человека на земле, и мои самые опасные опасения подтвердились: я остался жить. Теоретически я не мог знать о смерти последнего человека, но я интуитивно чувствовал, что в один ужасный день это произошло, каким-то странным образом я это понял и в этот же миг почувствовал опустошение и страх.

ЧАСТЬ 7

Я начал ждать, что произойдёт дальше. Времени у меня на это было предостаточно. Времени было колоссально, а решения только два: либо я умру путем самоубийства, либо от чьей-то руки. Поскольку вокруг никого кроме меня не было, умереть я мог только от собственной руки, что по-прежнему не позволяла мне совесть. Но перспектива жить дальше пугала больше, чем возможность самоубийства. Когда умер тот последний человек на планете, я почувствовал себя настолько одиноким, словно умер мой самый близкий родственник, при этом я даже никогда его не видел.

Сам себе я казался такой легендой, в которую уже давно не верил. Порой мне казалось, что я не существую как телесный человек, а живет лишь мой бессмертный дух. Никто не убеждал меня в обратном вот уже около пяти лет, когда умерла последняя женщина в поселке, и только щекочущая босые ноги трава сине-зеленого цвета возле моего дома говорила мне о том, что я ещё жив. Этой же травой я и питался, малодушно цепляясь за жизнь, в которой давно не было смысла.

Я часто думал о своей жизни. Несмотря на огромное количество прожитых мною лет, я не был богат впечатлениями, – человек, который лично увидел конец света! Моя жизнь была поделена на две части: до 30 лет и после… Ни один человек, живущий со мной, и даже моя жена, не знали, что реально моя жизнь закончилась в той ужасной лаборатории, так как на данном этапе я навсегда разучился о чём-либо мечтать, на что-то надеяться, строить планы, говорить о своём будущем. Помню, однажды мой старший сын в четырёхлетием возрасте спросил меня, что будет с ним и с мамой, когда я состарюсь и умру. Я тогда ушёл на веранду и долго задыхался слезами. А потом я сказал себе, что этого не должно повториться и стал тупым обывателем, живущим как примитивное растение, которое ничего не может, кроме как принимать пищу, воздух, солнце и отправлять естественные надобности. Не думаю, что я деградировал в том плане, чтобы оказаться неспособным к какой-либо деятельности в силу отрафирования мозга или каких-то других органов. Просто жизнь моя застыла на определенном этапе, и предчувствие того, что я обречён, не давало покоя моей душе, и эта единственная мысль прошила красной нитью все следующие года, парализуя желания, волю, инициативу к чему-либо.

Я не делился этим с моей супругой. Хоть она и знала, за кого выходит замуж, интерес, возникший в её примитивном мозгу, ограничивался рядом тупых, узких вопросов, касающихся лишь внешней стороны всего произошедшего со мной, и моё внутреннее состояние никогда не являлось предметом её размышлений, если она вообще была на них способна. Но я не винил её за это, ведь сам, целенаправленно выбрал себе в спутницы женщину, которая не станет задавать лишних вопросов о моём прошлом. Дети же мои вообще мною не интересовались, и мы с ними были чужды друг другу, как дальние родственники. Весь груз своих проблем я всё время нёс в одиночку и давно к этому привык.

Я остался один, и теперь моё горе было очевидным до неприличия. Мне почему-то резко захотелось, чтобы рядом появилась какая-нибудь заблудшая на этой вымершей планете душа, которой бы я мог доверить своё несчастье, высказаться и выплакаться о своей судьбе. Я отдал бы сейчас всё, чтобы вернуть жизнь того последнего человека и продлить её ещё хотя-бы на несколько часов.

Когда вокруг меня ещё жили люди, я пытался убежать от их общения и остаться наедине с собой, чтобы не впускать никого в свой мир. Сейчас же я остро почувствовал, как мне недостает подобного себе.

Сидя на растрескавшемся дне высохшей с годами Волги, я смотрел в пустоту, и эта пустота давила мне на перепонки своим зловещим звоном. Я чувствовал, что нигде вокруг нет ни единого живого звука, способного разорвать пустоту. Звучание же своего голоса я панически боялся услышать. Мне еще хотелось верить, что я умер вместе со всем живым на планете и больше не существую. Я надеялся, что сдохну с голоду, но вокруг моей сгнившей хижины продолжала расти трава, и это было насмешкой со стороны Всевышнего, когда все люди на земле умерли от истощения организма.

Я схватил в руки выцарапанные окровавленными пальцами комья земли и побежал навстречу пустынному горизонту, выгравированному на фоне серо-синего неба. Я не знал, куда хочу попасть, но страх, поселившийся в душе, нарастал всё сильнее с каждой секундой и гнал меня прочь от себя самого, страх заставлял действовать. Боязнь взглянуть внутрь себя и осознать всю серьёзность ситуации не давала мне стоять на месте в бездействии. Я уже не мог слушать это дикое молчание умершего мира, и топот собственных шагов давал мне призрачную надежду на то, что я разбужу что-то живое вокруг себя. Мой крик, в котором я выразил всю накопившуюся в душе за годы мучительной жизни боль, разорвал небо на клочки маленьких самостоятельных небес, сложившихся в моих глазах причудливой, отупляющей разум мозаикой.

Я ненавидел это проклятое небо за то, что под ним никого не осталось. Я бежал и поднимал вверх руки и грязно ругался в высоту, пытаясь увидеть в пустоте этой синевы хоть какой-то признак жизни. Я рыдал, глаза мои застилали слёзы невыразимого отчаяния, страха, беспомощности и горя. За что? Почему именно я? Почему именно мне было суждено пережить всех смертных на земле? Почему я не умер и со мной ни разу за всю мою жизнь ничего не случилось? За что я наказан этим безумным здоровьем? Это как пожизненное заключение, на которое тебя обрекла рука правосудия!

В какой-то момент я почувствовал, что под моей ногой ничего нет, и увидел глубокий ров под собой. Скорость, с которой я бежал, и слезы, застилавшие мои глаза, помешали мне увидеть впереди себя опасность. Я не был в здешних местах много лет, хотя они и находились недалеко от моей хижины, и не знал особенностей этой местности. Глубокое пустое ущелье позвало меня к себе звенящим гулом своих окаменевших стен… Черная безликая дыра, как конечная станция, к которой я всегда стремился, была очень близко от моего приближающегося тела.

Ничто не нарушило торжественную картину моей смерти. И только маленький сухой пучок торчавшей из треснувшей скалы травы упал вслед за мной навстречу долгожданному избавлению и завершил печальную историю моей земной жизни. В свой последний момент, умирая на камнях от обильной кровопотери, я понял, как страшны и нелепы эксперименты людей, пытающихся заглянуть в Вечность. Ведь эти вопросы не в их компетенции…

2007 г.

Кейс

Это желание созрело не в один миг. Оно сформировалось за годы моей жизни. Неосознанное стремление к чему-то, чего я никогда не имел, постепенно обрело чёткие формы: я решил, что должен стать богатым. В начале я представлял себя непременно в шикарной квартире, имеющим пару дорогих иномарок, счета в нескольких банках, на проценты от которых я безбедно живу. Целыми днями я мог сидеть на расшатанном стуле у окна и, придерживая его от падения одной ногой, строить свои воздушные замки, в которых я – очень влиятельный человек, незадумывающийся о том, где что-либо достать и на что это приобрести. Я чётко решил, что должен иметь столько денег, чтобы они не убывали в кошельке, на счёте в банке, и на них можно было бы приобрести всё, что душе угодно. Я думал об этом последние несколько лет, с тех пор, как остался один в коммунальной квартире после смерти своей матери, до этого содержавшей меня на свою пенсию. Мне было уже 30 лет, но я так и не мог найти подходящую для себя работу и жил на государственном обеспечении. Труд для меня никогда не представлял интереса, и любые активные действия только раздражали и вводили в депрессию. А работы, где не надо было ничего делать, я так и не нашёл, хотя представлял, что кто-то живёт именно так, имея большие деньги и ничего при этом не делая.

Целыми днями я ходил по городу, разглядывая цветные витрины с вещами и представляя, что все эти вещи принадлежат мне. Я мысленно расставлял их по своей квартире, пользовался ими, складывал у себя в шкафу. Вечерами я сидел на скамье возле своего дома и разглядывал проходящих людей, размышляя о том, сколько наличных лежит в их барсетке или сумочке и откуда они взялись. Потом все приобрело гораздо более серьёзные формы, когда все мои мысли сводились к представлению картин моей будущей сытой жизни. Я мечтал, в каких одеждах буду ходить, на каких машинах ездить, каких иметь женщин, какую недвижимость, и недвижимость в виде квартир и домов уже мало тешила мой требовательный мозг. Я решил, что создан для того, чтобы подчинить себе целые земли, где люди будут работать только на меня. Каждый раз предыдущие мысли уступали место вновь созревающим в моей голове, и мне казалось, что личный остров – это очень мало для такого честолюбивого человека, и тогда я приходил к выводу, что для удовлетворения своих амбиций мне нужен мир со всеми его бесчисленными богатствами. Я мысленно выстраивал улицы, города, государства, хозяином которых я непременно стану в ближайшем будущем; в своих фантазиях я разговаривал с подчинёнными мне людьми и перебирал гору камней, за которыми стояли космические суммы.

Я думал об этом настолько часто, что, можно сказать, других мыслей в моей голове и не было. Даже во сне я летал на собственных самолётах, плавал на личных кораблях, делал какие-то распоряжения своим подчинённым. В последствии навязчивая идея иметь всё переросла в такое состояние, когда мне стало противно входить в свою коммунальную квартиру, держаться за эти бедняцкие дверные ручки, вытирать ноги на драном коврике, есть из старой посуды, не менявшейся ещё со времён моей бабушки. Я брезгливо оглядывался вслед проходившим мимо меня бедно одетым людям, презирая их за то, что они не пытаются устроить себе состоятельную жизнь и тупо довольствуются тем, что имеют. Меня стали раздражать богатые люди, которые ездили мимо меня на своих дорогих машинах с толстыми лицами, заплывшими сытостью. Потом я начал презирать и их за то, что в недалеком будущем они так же станут ниже меня по своему социальному положению и не смогут достичь тех же высот.

Я был уверен, что непременно завладею тем, о чем мечтаю, однако ещё не знал, каким образом это ко мне придёт. Вариант работы исключался напрочь, вариант выиграть в лотерею отпал после того, как я распечатал последний приобретённый билет, но и он оказался несчастливым. Находясь в тяжелейшей депрессии, в один из дней я листал еженедельную газету с объявлениями, когда наткнулся на фото с изображением потомственной колдуньи, обещающей любому обратившемуся к ней человеку всё, что он пожелает: от безбедного существования до приворота любимых. И даже не дожидаясь утра, я с газетой в руках прибежал к стоящему в зарослях домику в дачном массиве, в котором жила колдунья и, припав к стене, стал покорно дожидаться рассвета. Через некоторое время, когда утро ещё не намекало о своём ближайшем приходе, я услышал скрип двери и увидел женщину, вышедшую из дома, к стене которого я стоял, прижавшись. Я был удивлен, ведь свет в доме не горел. Женщина позвала меня внутрь, и я, оглядываясь, вошёл в комнату, освещенную лампой, опять-таки с удивлением отметив, что с улицы данного света не было видно.

Она усадила меня на скрипучий стул и велела сосредоточиться, сама тем временем начала усердно стирать со стола предподагаемую пыль, которой и в помине не было. Когда наши взгляды встретились, женщина, возраст которой я не смог определить, сказала мне: «Ты хочешь быть богатым, я всё знаю. Но это можно сделать только при одном условии». Сердце моё подпрыгнуло в сладострастном порыве к моим будущим деньгам, уже мысленно пересчитываемым мною. «Да, я готов на всё!», – мне самому показалось, что мой голос при этом был похож на шипение змеи, сидящей на груде золота. «Подумай хорошо, – предостерегающе произнесла она, – плата очень высока!». «Говори же!», – не терпел я. Тело мое уже горело предвкушением сытости, власти, порока, обещаемых мне взглядом колдуньи. «Ты будешь богат, очень богат, но потеряешь один год своей жизни. Ты умрешь ровно на год раньше, чем предназначено тебе судьбой». Мой сумасшедший смех разорвал тишину тёмной комнаты. Я смеялся как псих, как человек, с которого требуют грамм золота, обещая взамен тонну. Я долго не мог успокоиться, пока колдунья не ударила по столу каким-то предметом, отчего я вздрогнул и едва перевёл дыхание. «Я согласен, чёрт тебя подери! Всего один год! Что такое год по сравнению с тем, что я буду иметь, выйдя отсюда! Давай, колдуй! Делай своё дело! Я согласен, согласен!».

«Я предупредила тебя», – сказала женщина, закрыла на мгновение мои глаза, после чего отстранилась и заорала, чтобы я убирался вон. Я выложил на стол 1000 рублей, которые женщина отказалась принять за работу и швырнула мне их вслед. Подумав, я поднял с пола купюру, и, жадно запрятав её в карман своих брюк, вышел из дома. Уже светало, где-то орали первые петухи. Я пошёл вдоль дачного массива, каждую секунду ожидая чего-то, что должно было произойти со мной. Я уже считал себя богатым человеком и шёл с шарящим по сторонам взглядом, боясь пропустить то, что принадлежит мне.

На выходе из массива, где располагался пустырь, я увидел впереди себя чёрный предмет. Очертания его становились всё яснее по мере моего приближения к нему, и я увидел, что это открытый кейс с зелёными американскими купюрами. Увидев его, я уже ни о чём не мог думать и, спотыкаясь, побежал к нему навстречу. Он был уже в двух метрах от меня, когда разум начал помутняться от счастья, подаренного мне самой судьбой. В мозгу промелькнули все картинки моей будущей жизни, взлелеянной годами, и когда я потной от волнения рукой схватился за ручку кейса, послышался выстрел… и я упал прямо в кучу этого зелёного счастья, с которым я пробыл вместе всего одно мгновение.

Меня убили. Кейс являлся предметом спора двух серьёзных человек, присутствия которых в нескольких метрах от кейса я даже не заметил, когда увидел впереди себя своё счастье.

Потом тело моё скинули в реку, и его унесло течением. Никто не вспомнил, что меня не стало, никто не спохватился, и только квитанции по оплате за квартиру регулярно падали в мой почтовый ящик.

Колдунья не обманула меня. Я умер ровно на год раньше, чем было предназначено мне судьбой. Смерть моя должна была наступить того же числа и месяца ровно в следующем году, однако она была бы совсем иной. Бог готовил мне смерть чистого, раскаявшегося в своих грехах человека, умирающего в своей постели от тяжелой болезни и успевшего исповедоваться и причаститься. И мне предназначалось место в раю.

Я сам выбрал себе судьбу, я обменял её на деньги и до сих пор горю в аду, а в топку мне подбрасывают зелёные американские купюры.

2008 г.

Проект

ЧАСТЬ 1

– Ой, до чего же они мне все надоели, беда какая-то…

Он со злостью отодвинулся от подставки с расположенным на ней проектом и походкой бродячей собаки удалился прочь из помещения. На пороге он столкнулся с входящим в помещение приятелем.

– Стой. Я вообще-то к тебе. Как жизнь? Как творческие успехи?

– Творческие ничего. Научные – ни к черту. Только не спрашивай у меня то, что обычно спрашивают все, – ответил он, возвращаясь в глубину комнаты.

– Хорошо, хорошо, не буду, – усмехнулся приятель, прекрасно понимая, о чём идёт речь. – Давай просто посидим и послушаем музыку.

– Да, музыку. Конечно… – растерянно согласился он, оглядываясь по сторонам. По щелчку пальца помещение, в котором они находились, наполнилось музыкой.

Два тела плюхнулись в подъехавшие по хлопку мягкие сиденья. В воздухе повеяло чем-то, похожим на нирвану.

– Ну, даже не знаю, что тебя спросить, – учтиво продолжил разговор приятель.

– Я не знаю. Спроси про творческие мои проекты.

– Ну и как они там?

– Всё хорошо. Я дописываю музыкальную композицию, общей продолжительностью 540 часов. Думаю, вещь в перспективе станет классической, – похвастался он, и настроение его заметно улучшилось.

Он не упустил возможности заговорить собеседника, дабы тот не касался его больного вопроса, а именно того злополучного научного проекта, подставку с которым он успел накрыть чёрной материей, когда приятель зашёл в комнату.

– Супер, – похвалил его приятель, – может, послушаем то, что уже написано?

– Да там всего на 400 часов, есть ли смысл? – стал набивать себе цену автор музыкального произведения.

– Да давай, интересно же, – попытался польстить приятель.

– Ну хорошо. Если ты так просишь…

Он щелкнул пальцами, и в воздухе зазвучала новая музыка, противоположная по стилю той, что ей предшествовала. Ближайшие 400 часов обещали быть занимательными.

Когда они проснулись, музыка уже давно закончилась и только частицы музыкальной пыльцы, оставленные ею, продолжали оседать на окружающие предметы.

– Ну мы и «уехали», – посмеялся приятель, смахивая пыльцу со своих плеч.

– Да, – засуетился хозяин комнаты.

Убедившись, что приятель в данный момент не смотрит на него, он приподнял материю с подставки и краем глаза глянул на расположенный под ней проект. Увиденное заставило его поморщиться, и он хотел было выругаться в воздух, как вспомнил о том, что находится в комнате не один, и закрыл проект обратно.

Надо было как-то выпроводить приятеля и исправить некоторые ошибки, успевшие накопиться под чёрной материей.

– Ну что, я, пожалуй, выйду прогуляться, часиков на 30, да потом обратно: музыку допишу, – на ходу придумал он, направляясь к выходу.

– Да, конечно, мне тоже пора, – проявил такт гость, и они вместе вышли наружу.

Вне помещения они совершили небольшую прогулку и, распрощавшись, разошлись по домам.

ЧАСТЬ 2

Вернувшись, он влетел в комнату и сдернул чёрную материю с подставки, раздраженно уставившись на своё детище.

– Нелепые, тупые существа! Стоило мне отлучиться на каких-то 450 часов, как они успели натворить всевозможных глупостей.

Он заходил вокруг проекта, громко ругаясь в воздух.

– Что за погром на этом участке? Почему здесь всегда какие-то проблемы? Не можете ужиться мирно, чтоли? Затеяли снова свои войны! Вот, держите вам! – тут он пнул ногой подставку с размещённым на ней проектом, отчего она пошатнулась, и проект закачался, дрожа всем своим существом, и на его поверхности в некоторых местах появились разрушения.

– Вот и посмотрите, как вести себя! Жить не умеете нормально, живите так!

После указанных слов он зачерпнул ладонью горсть воды с твердой поверхности проекта и вылил её на соседнее, сухое место.

– Веселитесь! – закончил он и, похоже, гнев его поутих, и даже наступила некоторая жалость к своим подопытным из-за причинённой им разрухи.

Чтобы как-то искупить свою вину, он полностью откинул покрывало и включил лампу, максимально приблизив её к тому участку, где несколько часов назад в обиде пролил воду.

– Грейтесь, червяки, – уже более снисходительно сказал он и удалился по своим делам.

ЧАСТЬ 3

Он вернулся после большого загула, какие случались у него нередко и с помощью которых он забывался и имел возможность некоторое время не вспоминать о своём неудачном, как он считал, проекте. Все его друзья давно потешались над ним. Нет, они не говорили ему об этом прямо, но он ловил их ироничные настроения, улыбки, слова в его сторону относительно его детища, не принесшего ему ожидаемого результата вот уже на протяжении многих лет. Все его друзья оказались более успешными и реализованные ими проекты получили вселенское признание, принеся плоды, сполна окупившие затраченные на них силы.

Он же избегал всяческого упоминания о том, что хранилось на подставке под чёрной материей в его комнате, и занимался своим проектом набегами, не всегда, втихомолку, как бы стыдясь самого себя, своих возможностей, испытывая неприязнь ко всему, что касалось этого проекта. Забывался он в музыке, которая приносила ему гораздо больше удовольствия и плодов, поскольку нравилась ещё кому-то, кроме него, что не могло в итоге не нравиться ему самому. Он испытывал тщеславную радость, удовлетворение и удовольствие от создаваемой им музыки, он пытался сделать всё, чтобы её принимали и любили, все, чтобы его музыкальная слава полностью покрыла его несостоятельность в науке, плод которой жил, стыдливо прикрытый тканью от посторонних глаз и себя самого. В редкие минуты он испытывал некое подобие жалости и привязанности к своему творению и тогда он становился немного свободнее в своём поведении, делал небольшие подарки для своих подопытных, но он очень стыдился в такие минуты самого себя, словно переживая какой-то комплекс. И ещё он был очень непоследовательным и никогда не доводил до конца свои идеи относительно данного проекта. Он не контролировал происходящее в нём, не пытался вносить коррективы, когда процессы шли не так, как было задумано изначально, не вмешивался в происходящее и в целом пустил всё на самотёк, так как был очень ленив. Но в принципе он не был плохим парнем, он не желал зла своему детищу, иначе давно разрушил бы его в очередном приступе гнева. Он лишь иногда злился и наказывал, но по-отечески, так, как наказывают своих непослушных детей. Ему казалось, что, если бы данный проект создал кто-то из его друзей, то он получился бы более удачным и всё пошло бы иначе: более последовательно, логично и правильно. Но данная идея не вдохновляла его приятелей и была участью его одного. Крестом его, что ли…

Когда он вернулся, то обнаружил, что электрическая лампа так и светит на тот участок, на который он направил её несколько сотен часов назад, отчего поверхность данного участка высохла и потрескалась. Подбежав к подставке, он резко отвёл свет в сторону и в досаде уставился на последствия своей очередной промашки. Надо было как-то исправлять ситуацию. Живые организмы на данном участке частично погибли, и ему пришлось исключить их из списка участников и удалить их названия из электронного документа щелчком мыши. После этого он наклонил над высохшим участком другое приспособление, от которого пошла живительная влага. Отрегулировав напор посильнее, он решил, что исправил ситуацию как мог и, не отходя от подставки, забылся сном.

ЧАСТЬ 4

Его заметили! Его, наконец-то заметили очень значимые в музыке персоны и очень знающие, что немаловажно, какой именно она должна быть. Его музыкальная композиция длиною в 540 часов наконец-то была отмечена и удостоена внимания этих лиц. За это можно было отдать многое, если не всё. Ему же это абсолютно ничего не стоило, просто повезло! Да, так всё-таки иногда бывает! Поэтому сегодня он ждал много гостей, а именно тех самых, чьё мнение и расположение являлось для него мерилом всего его творчества.

Для гостей было приготовлено всё, что обычно удовлетворяло самые изощренные потребности и вкусы. Помещение было прибрано так, что невозможно было догадаться о ещё недавнем бардаке. Музыка гирляндами висела по всему помещению и звучала отовсюду, куда падал глаз. Надежда на одобрение дрожала и металась как солнечный зайчик.

Они пришли и оставили свои тени по всей стене помещения. Взгляды их заговорили о возможном снисхождении к стараниям хозяина вечерники, чем частично сняли его волнение.

– Пожалуйста, располагайтесь, я очень вам рад и благодарен за то, что вы снизошли до моего убогого мира, где я живу. Вот, собственно, в таких условиях и создается моя музыка…

Десятки ироничных взглядов разбежались по углам комнаты, и чей-то чересчур внимательный взгляд упал на спрятанную в самом темном углу и забросанную разным мусором подставку с проектом, стыдливо спрятанным от важной публики. Когда прозвучал вопрос о содержании того, что было так неудачно спрятано, надежда на благополучный исход вечеринки безнадежно умерла.

– А это мой… мой… самый неудачный проект… я уже им давно не занимаюсь. Думаю, он не стоит вашего внимания и вашего драгоценного времени…

– Нет уж, позвольте нам знать всё о ваших увлечениях, ведь мы заключаем контракт с вами, а значит не имеем права упускать из виду хоть что-то, характеризующее вас.

Под любопытные взгляды подставка была извлечена и возвращена на своё прежнее место. То, в каком положении она находилась под кучей мусора, не могло не сказаться на происходящих в ней процессах. Она была повреждена. Контакты, подключенные к ней от компьютера, порвались и частично вышли из строя. На поверхности проекта осела пыль, от которой он ранее оберегался специальными распределителями воздуха. Жалкое детище было представлено на суд публике не в лучшем виде, чем вызвало смех и всевозможные реплики в свой адрес и адрес своего хозяина.

– Я, пожалуй, уберу его, – предпринял слабые попытки хозяин, но был остановлен десятками недовольных взглядов своих гостей, с весельем и интересом наблюдающих, как он стыдливо сгребает с поверхности проекта какие-то невидимые невооруженным взглядом песчинки и горстью бросает их в мусорный контейнер.

– Ну вот, ещё несколько сот умерло, – едва различимо произнёс он и стер скупую слезу, чем вызвал ещё более сильный ажиотаж вокруг своего проекта.

Десятки рук потянулись к заинтересовавшей всех игрушке. Десятки лет происходило её обсуждение. «Игрушку» пустили по рукам, и она обошла каждого из присутствующих ни по одному разу. Её подкидывали вверх, роняли и снова пускали по рукам. Ею бросались, смеясь, и крутили её на пальцах. На неё дули и плевали, с интересом наблюдая, что вызывают данные действия. Её накрывали тканью и наоборот, подставляли под самые беспощадные электрические лучи. Её обливали напитками и посыпали пряностями. Над ней потешались и не могли успокоиться, придумывая всё новые и новые шалости с её участием.

Его при этом ломало и коробило. Он дергался и дрожал, задыхался и плакал, молчал и вскрикивал от каждого следующего их действия, но ничего не смел им возразить. Они даже не обращали на него никакого внимания и не заметили, что давно закончилась его пятисотсоракочасовая композиция и все последующие композиции, длина одной из которых равнялась 11 месяцам.

Когда интерес к «игрушке» остыл, он попытался переключить внимание всех к теме музыки и убрал подставку на прежнее место. Сам он ещё не пришёл в себя от увиденного, но ему не стоило показывать свои эмоции перед столь дорогими гостями, поэтому улыбка вновь заиграла на его лице, а гости быстро забыли о произошедшем.

Когда все расходились и контракт был всё-таки подписан, самый важный гость задержался на пороге его жилья и негромко, но внятно поделился своим авторитетным мнением.

– Решать тебе, – сказал он, – но я не советовал бы заниматься такой ерундой, это очень отвлекает от главного в твоей жизни: от музыки. Ты ведь не хочешь, чтобы над тобой все смеялись, правда?

На этой лирической ноте он удалился, оставив хозяина раздавленным.

ЧАСТЬ 5

Последний троллейбус тащился в дождливый осенний вечер на конечную остановку, чтобы уснуть на ней до утра. Она ехала на последнем сиденье домой, чтобы дожить остаток вечера без происшествий. Запланированную ранее ночную прогулку с подружками пришлось отложить из-за событий последней недели, предшествующей выходному дню. За эти семь дней в их маленьком, доселе тихом городишке было изнасиловано 13 подростков. Преступник не был пойман, поэтому лучшим вариантом являлось провести вечер дома. Хотя и дома оставаться с каждым днём казалось всё невыносимее. Телевизор только и делал, что доносил всевозможные страшные новости из разных уголков мира: три землетрясения за месяц на Дальнем Востоке, цунами в Штатах с масштабными последствиями, наводнение в Италии, смывшее 12 домов на берегу. В России тоже творилось невесть что: в Москве снова сгорели по неустановленной причине два театра и детский дом, в Милане упал пассажирский самолёт, уже четвёртый за месяц в стране, в водах Ярославской области затонул теплоход, совершавший круиз по Золотому кольцу. Страшно стало включать телевизор, радио. Увидеть и услышать можно было только ужасные вещи, происходящие в мире: разрушения, наводнения, пожары, смерти… Словно кем-то насланное чёрное проклятие возымело своё действие на всей Земле.

Она вышла из троллейбуса и поплелась к дому, но не стала заходить в подъезд, а набрала номер на сотовом телефоне и поднесла его к уху.

– Андрей, ты дома сейчас? – произнесла она негромко.

– Да, а что-то случилось? – ответил явно сонный голос.

– Случилось? – разозлилась она, – а, по-твоему, три землетрясения за месяц и 13 изнасилований, например, это норма жизни?

– Ну что ты кричишь? – более бодро ответил собеседник, – я не глухой. Заходи, я дома.

– Заходи ты, я боюсь ходить одна по твоему двору, – её голос снова стал тише и звучал примиряюще.

– Хорошо, зайди в свой подъезд и жди.

Собеседник повесил трубку, и вокруг наступила зловещая тишина. Девушка зашла в подъезд и достала пакет семечек. Он пришел быстро, и ей не пришлось остаться наедине с собой в тёмном неосвещаемом подъезде. Она совершенно неожиданно для него бросилась к нему на шею и заплакала.

– Ну что ты, дуреха? – он не умел утешать женщин, но её слезы очень удивили и тронули его, – не плачь, я пришёл же, сейчас поговорим, всё будет хорошо.

Они прокрались на крышу её пятиэтажного дома и уселись там на бордюр. Осень вовсю сообщала о приходе холодов.

– Хочешь семечек? – она снова достала початый пакет.

– Давай, погрызём.

– Дешёвые, в новом магазине купила.

– Молодец. Ничего такие, не горелые даже.

– Горелые… – снова напряглась она, – горелые два театра и детский дом в Москве. Скажи, ну что же это такое? Почему бог допускает всему этому быть? Почему мы так беззащитны перед ним? Неужели он таким образом показывает нам своё преимущество перед нами?

– Я не верю в бога, – заметил он скептически, – с чего ты взяла, что он есть? Ты видела его, что ли?

– Ну ты что? Я в церковь всегда ходила, мама моя тоже, бабушка. Я даже не сомневалась. Боялась сомневаться, вдруг бы он меня за это наказал…

Андрей рассмеялся, отчего девушка снова расплакалась и прижалась к нему, обняв его за плечо.

– Не плачь, что с тобой сегодня? Ты так из-за пожаров расстроилась?

– Из-за всего. Ты вообще смотришь телевизор, радио слушаешь? Там новости стали чаще передавать, чем песни. И всем как будто пофигу. Тревогу никто не бьет, словно и не происходит ничего. Люди, что, не понимают, что гибнет всё вокруг, что жить стало небезопасно, что ходить по улицам стало небезопасно, что тонет всё, разбивается. Это же конец…

Она замолчала, и губы её затряслись.

– Да нет, это не конец света, это полоса черная просто, я думаю.

– Да эта полоса уже десяток лет тянется, лучше-то уже не будет. Вот самолёты, например, почему они разбиваются? Ведь с каждым годом технологии по их проектированию всё новей и новей, то есть, по логике вещей, они должны быть надежней с годами. А тут всё наоборот. Это значит, что не зависит от нас ничего в этом мире и беспомощны мы перед природными стихиями, а природа реально обозлилась на нас, или даже не природа, а тот, кто над нею стоит…

– Ну не знаю… – ответил он в растерянности. Ему нечего было добавить к этому исчерпывающему монологу своей подруги.

– Да чего ты вообще знаешь? Ты хоть когда-нибудь задумывался на такие темы или тебе неинтересно, что происходит в мире?

– Задумывался… – ответил он, набирая что-то на клавиатуре своего телефона.

– Да ни фига ты не задумывался… что ты там вообще на телефоне делаешь?

– Звоню на тот свет, узнать, когда мы все погибнем.

Этой шуткой он, конечно, хотел всего лишь снять её дурное настроение, утешить, сделать разговор менее напряженным. Но фраза, брошенная им, не возымела желаемого эффекта.

Потеряв дар речи, она с минуту молча смотрела на него, а потом ушла быстрыми шагами, твёрдо зная, что с подобным разговором больше к нему никогда не обратится.

ЧАСТЬ 6

Он бродил по комнате много часов подряд, очень много часов, пока не упал без сил. После этого он столько же часов смотрел ввысь, пытаясь найти где-то там ответ на свой единственный вопрос. Подставка с проектом была выставлена на своё прежнее место, и произошедшие в нём изменения были очевидны невооруженным глазом. Он мог бы, конечно, всё исправить и наладить процессы, давшие сбои, но надо ли ему это– вот о чём думал он так усиленно, перебирая в уме все плюсы и минусы своего детища. Что дало оно ему? Каких расходов требовало? Да, на него уходило много времени, и времени было, конечно жаль. С другой стороны, он так привык к тому, что этот проект в его жизни всё-таки есть, и ни у кого из его знакомых такого никогда не было и вряд ли будет. Но, занятие музыкой для него, безусловно, было несравненно дороже. Он не мог забыть прощальные слова влиятельного гостя о том, что, если он хочет заниматься серьёзным делом, то-есть создавать музыку, он должен забыть о своём нелепом проекте, иначе путь в большое будущее ему закрыт. Эти слова он не мог просто проигнорировать; бороться с тем, кто произнес их, он тоже не мог, слишком дорого бы это ему стоило. Поэтому он понимал неизбежность своего решения, хоть и не хотел в него верить.

Включив музыку на самую большую мощность, сделав её практически невыносимой для слушателя, он решительно подошёл к компьютеру, регулирующему программу проекта и соединенному с ним толстыми проводами, и с надрывом выдернул основной шнур из сети, питающей всё вышеуказанное. После этого он отвернулся, чтобы не видеть последствий своего поступка.

ЧАСТЬ 7

В этом году зима так и не наступила, и даже не оставила подсказок, какой она могла бы быть: холодной и ветреной, снежной и тихой или сырой и промозглой… В России, например, ожидали раннюю и вьюжную…

В Италии так и не закончили экспертизу по установлению причин гибели нескольких пассажирских лайнеров, жертвы аварий которых достигли 130 человек.

В Голливуде не успели закончить съёмки очередного блокбастера на тему криминальных войн.

Москве не повезло отпраздновать свой очередной юбилей, к которому готовились долгие 5 лет.

В начальной школе Дублина ребята не успели поучаствовать в конкурсе рисунков на тему «Кем я хочу стать», а маленькая Оля в городе Новокузнецке, задав маме вопрос: «А мы всегда будем жить, мамочка?», – так и не получила на него ответа.

Лидия Рыбакова

Неолитическая Венера

Сколько себя помнила, Нюська Саломатина всегда была круглой дурой.

Самое первое её воспоминание – и то на эту тему.

Лежит она в кроватке – польская такая кроватка, деревянная, с бортиками и спинками, собранными из цилиндрических палочек. Если крепко взяться рукой и покрутить – замечательно скрипят. Лучше любой погремушки!

И тут появляется над ней серьёзное большое гладко выбритое лицо деда, с густыми чёрными бровями, крупным носом и живыми карими глазами. Он смотрит брезгливо. Потом в поле зрения появляется ещё одно лицо – женское, нежное, смуглое – мамино. Скульптурной лепки, чуть скуластое, светлоглазое, высоколобое, обрамлённое тёмно-медными локонами, робко глядящее не на дочку, а на свёкра.

– Нина! – говорит тот раздражённо. Я всегда был против вашего брака с моим сыном, и вы прекрасно знаете, почему. Вы милая провинциалочка, но неужели неясно, что совершенно нам не ровня? Даже удивительно, какое упорное нежелание воспринимать очевидное. Но я всё же терпел и надеялся, что вы хотя бы сумеете родить мне внука. А это, простите, что? Чучелко белобрысое, девка, дура! Накой она нам – в семье потомственных военных и инженеров? На что она годится? Тьфу. Хоть готовить её потом научите, что ли!

Нюська, конечно, в тот момент ничего не осознала, только агукнула в ответ. Но почему-то навсегда запомнились, словно впечатанные ей в мозг, и эти тогда непонятные с силой произнесённые густым баритоном слова, и отвращение на мужском лице, и мамин плохо скрытый испуг.

Дед протянул свою огромную руку и легко оторвал ручонку младенца от деревяшки.

– Ещё раз услышу скрип – пришибу пащенку, – заключил он, и ушёл.

Нюська тогда не заплакала. И не взяла протянутой матерью погремушки. Она принялась перебирать и скручивать край одеяла. Тихое, никому не мешающее занятие.

Так она и росла. Неслышно, незаметно, стараясь лишний раз никому не попадаться на глаза. Таскала книжки из шкафа – Бог весть, как и когда она научилась читать, никто этим специально не занимался – и изучала их, спрятавшись под круглый обеденный стол. Там было тихо и спокойно: толстые лаковые ножки внизу соединялись крестовиной, на которой было очень удобно сидеть, а тяжёлая жёлтая бархатная скатерть надёжно защищала Нюськино убежище от глаз взрослых. Когда её искали, что, впрочем, случалось очень редко, ей было достаточно поджать ноги, чтобы остаться незамеченной.

Считалось, что за «генеральской внучкой» присматривает няня Авдотья Никитична, седая круглолицая старушонка из соседнего подъезда, запросившая за услуги дешевле всех. Родители и дед с бабушкой отправлялись на работу около шести. Няня являлась за несколько минут до их ухода и практически сразу отправлялась пить чай. Конечно, имелось в виду, что она разбудит ребёнка и накормит его тоже. Но, логично рассудив, что без девчонки куда способнее проверять содержимое буфета и холодильника хозяев, та ничего подобного не предпринимала. Она просто закрывалась в дедовой комнате и гоняла чаи с пирогами и пряниками часа два-три, предоставив дитя собственной судьбе. Гремела посудой, включала радиолу, порой и что-то шила на бабушкином «Зингере». Стучаться, просить хлеба или хоть чего-нибудь было бессмысленно: даже такая дура, как Нюська, поняла это довольно быстро.

Впрочем, есть ей особо никогда и не хотелось. Она вставала сама, старательно заправляла постель (тут никак нельзя было дать слабину, рука у деда была тяжёлая) и лезла в шкаф за очередной книгой.

Обедать всё же Авдотья давала. Правда, борщ, или куриный суп с клёцками – это она частью съедала сама, а остатки сливала в судок и уносила, заперев Нюську в квартире – ненадолго, минут на двадцать. Но и девчонка получала, наконец, горбушку, пару картофелин и чай. Иногда даже с сахаром.

Обо всём этом Нюся взрослым не рассказывала. То есть однажды, когда бабушка и дед вернулись домой пораньше, Нюся сунулась было попросить булочку с изюмом, такие продавались по гривеннику в соседнем хлебном. Но напрасно:

– Вот ещё! – услышала она, – ты же только что обедала! Глядеть ведь не на что, тощая, как сушёная вобла, а ест – не остановишь!

Нюська, конечно, тут же замкнулась.

– Ишь, неприветливая! Набычишься и молчишь. Нешто, думаешь, такие деточки хоть кому к сердцу придутся? – укорила бабушка, – эх, Нюська, дура ты, дура, ведь ласковое-то теля двух маток сосёт!

Ну, собственно, так оно и шло дальше-то.

Годы летели, а Нюська, потом, Анька, потом Анна – так всё и пыталась кому-то, а скорее всего, себе самой, доказать, что вовсе не так уж безнадёжна… Без особого, впрочем, успеха. Она хорошо училась – и в школе, и в музыкалке. Но зато совсем обычного, простого – дружбы с ребятами у неё как-то не получалось. Серьёзная чересчур была, что ли? Думала много. Или слишком молчалива и привержена своим внутренним правилам? Не ладилось у неё с коллективом, короче, за исключением разве что соседа по парте. Звали его Митей, был он такой же худенький и невысокий, как и Нюся, разве что чернявый, вроде цыганёнка. Угодили они за первую парту. Аккурат к учительскому столу. Митя был всегда очень подтянут и начищен внешне, в этом плане Нюся ему в подмётки не годилась: у неё вечно то коса распустится, то ручка потечёт, то оторвётся что-нибудь… и не из ловких. Но они как-то очень быстро поладили. Стали вроде брата и сестры. Чёрный и рыжая. Причем, хотя учёба шла у них по-разному, в жизни-то куда умнее был Митя. Без него Аня в шкоде, наверно, просто пропала бы. Ну талант был у человека оказываться в неподходящих местах в неподходящее время. И вечно ей за всех доставалось отдуваться. Стекло ли разбито, установка ли из физического кабинета сломана, или раковина засорилась – вечно её вина, хотя она – ни сном, ни духом.

Ей бы, дуре, чуть поведение изменить: улыбаться что ли почаще, глазки, может, научиться строить мальчикам или подружек каких-никаких найти. А она… она всё молчком да бочком. Дикарка.

Конечно, Нюсю считали бы задавакой – городок небольшой, кто какого роду-племени – все, конечно, были в курсе. Да уж больно неважно она была одета, и глаза голодноваты. Так что хоть в этом Аньке повезло. Мало у кого язык поворачивался попрекнуть её непростой семейкой. А если что – Митя быстро объяснял обидчику что к чему.

В институте Анна тоже не поумнела. Девушки искали и находили парней, влюблялись, сходились и расставались – жизнь била ключом! А эта – сидела и училась, училась… ну такая, видать, уродилась, что возьмёшь. Даже из общежития вылетела по-глупому.

В первый день весны какой-то шутник с верхнего этажа окатил её с ног до головы водой из тазика. Наверное, это должно было быть весело. Солнышко, брызги! Но тут в комнату как раз вошла комиссия студсовета. Анна стояла у окна в большой луже, и с её рыжеватых волос и пёстрого ситцевого халата вода стекала на паркет, который вспучивался прямо на глазах.

– Кто? – только и спросил председатель.

– Сама… – обречённо выдохнула Нюська.

На следующий день она уже ездила в институт из дома, два часа в один конец. Слава Богу, её хоть обратно пустили. Правда, что пришлось выслушать от любящих родичей – лучше даже не пересказывать. Слово «дура» было ещё самым мягким. Да она и не спорила: что тут спорить, когда вполне согласна…

Никто, конечно, не сознался, да она и не рассчитывала. И вообще, сколько ни подгребали всякие любопытствующие, – помалкивала или сухо отвечала, что в деканате, мод, все знают – и их версия ничем не хуже любой другой. Вообще-то Анна, наверное, была занудой. Она сторонилась людей, и их это, надо признать, ничуть не огорчало. Всё равно никогда ничего не расскажет, компанию не поддержит.

Самое забавное, что глаз-то на неё клали – и не раз. Всё больше новенькие или с других факультетов. И что находили? Тощая, лохмы рыжие прибраны кое-как, одета не лучше. Глазищи дикие, странного коричнево-зелёного колера, длинноносая, слишком полные, чуть ли не по-африкански губы, не совсем симметричные брови. Грудь, правда – это да. Зато задницы, считай, вообще нет. Ноги в икрах полноваты – но прямые, тут ничего не скажешь. И ручки изящные, с узкими запястьями и длинными пальцами. Что на самом деле было вполне нормально: скрипачка, – о чём в институте тоже никто слыхом не слыхал. Анна, впрочем, любых интересующихся быстро отшивала. Не грубо. Не обидно даже. Просто чуть отстранялась, незаметно отдалялась, неожиданно оказывалась чрезвычайно занята, и была вынуждена передать билет в кино кому-то из сокурсниц, а в кафе ей не удавалось доехать из-за сломанного каблука. Так что когда на последнем курсе все начали играть свадьбы, Анна даже не была ничьей невестой.

Злые языки утверждали, что она ждёт якобы из армии какого-то Дмитрия. Но это уж вряд ли: её оставляли на кафедре, ей диссер светил, за ней доценты бегали – любая курица с двадцатью граммами мозга и та бы сообразила, какой стороны улицы держаться! Какой ещё там солдатик… Да и она в ответ на прямой вопрос одной из блондинисто-лучезарных аспиранток только бровь подняла, и поинтересовалась «откуда, мол, дровишки?». Так что та вдруг на какой-то миг даже усомнилась: а кто тут дура-то?

Но, конечно, это была неверно поставленная проблема: Анна, кто же ещё! Из армии-то Митя – не вернулся, а прислал письмо, что, мол, остаётся на сверхсрочную, и, кстати, приглашал Нюську, «своего лучшего друга», на свадьбу. Она съездила. И впредь отправляла в дальний гарнизон по открытке к каждому празднику.

Ладно. Шатко ли, валко, ли, а прокатилось двадцать лет жизни. Забавных и не слишком, редко – горячих, чаще – холодных. Одиноких, посвящённых науке, приборам, узумбарским фиалкам на окне темноватой «однушки», и кошкам. Почему-то по преимуществу чёрным. Так получалось: обычно их никто не хотел брать, и Анне становилось жалко – ещё совсем маленьких и неловких, но уже невесть за что нелюбимых.

Анна Саломатина заканчивала докторскую. Что-то такое, с переменными магнитными полями большой силы. Можно сказать, дневала и ночевала в лаборатории. Практически жила. Питалась в институтском буфете, зависала в компьютерной и возле своей установки до глухой ночи, порой и спать оставалась на банкетке у кабинета. Домой ходила принять ванну, полить фиалки и обслужить кошку. Раза два-три в неделю. Она вначале, было, кошку-то на работу принесла. Но та не прижилась. Установка в помещении, похожем на спортзал – вроде ряда здоровущих сверкающих бочек, переплетённых цветными проводами, гофрированными трубками и какими-то сетками – не понравилась животному с первого взгляда, даже невключённая. Вообще-то и правильно. Там как-то дуло постоянно, сплошные сквозняки, и от пола – холод. Одной Анне в этом месте было хорошо. Может, как раз потому, что большинство людей туда старалось лишний раз не соваться. Среди аспирантской молодёжи вообще ходили туманные слухи: то якобы крыса лабораторная просто в воздухе растворилась вместе с клеткой, то число «бочек» после включения агрегата никому подсчитать не удаётся (нет чтобы в накладную заглянуть, по-простому, – всё там проставлено), то вроде кто-то (фамилия, естественно, неизвестна) ловил там радиопередачи довоенных времён… бред полный!

И болтали больше всего её собственные мэнээсы и лаборанты. В принципе это всё неудивительно было: молодым хочется настоящего дела, больших свершений, а Анна ведь ничего им толком не поясняла. Сделайте то-то, снимите показания, запишите в журнал. И всё. Что, куда, зачем – об этом ни гу-гу. Вот и приходилось ребятам самим «про интересное» выдумывать.

Пару раз из-за этих странноватых разговоров даже комиссии заглядывали. Но всё нормально оказывалось всегда. Единственно, что подтвердилось: крыса-таки действительно была списана как погибшая в результате эксперимента. Ну жалко, да. Жертва науки. Сколько их, безвестных героев-мучеников! В общем, не только на «персональное дело» завлабу ничего не набралось, а хоть премию ей выписывай. До этого, впрочем, тоже не дошло: полюбезнее надо быть. Или хоть покрасивее.

Анна к своим сорока с лишним была не так чтобы очень. Девичьей лёгкости, гибкости – как не бывало. Полная, грудастая, с заметным животиком, бледная, и волосы вечно в беспорядке. Разве что ноги ещё ничего, да глаза лучистые. А в общем и раньше-то красавицей не была, а теперь и вовсе. Так что ни как личность, ни как женщина особенной популярностью не пользовалась. И ведь поправить дело было бы нетрудно. Чуть теней и помады, волосы поднять, приодеться, да улыбаться почаще. Легко! Анне, однако, несложная наука быть своей не давалась и сейчас. Ещё хуже, чем в детстве и юности.

Был, впрочем, у неё в лаборатории один программист, Мить Митич, а по-простому Митька. Правая рука. И по совместительству – левая тоже.

Молодой такой, откуда-то издалека, из провинции. Симпатичный паренёк, смуглый, черноволосый, темноглазый. Девки заглядывались. Вот с ним Анна, похоже, разговаривала: и планы обсуждала, и возможные результаты. Институтское бабьё сперва даже решило, что старая перечница хочет мальчика-то того… но быстро поняли – ерунда. Как к сыну она к нему. С чего – непонятно, но что есть, то есть. Опекала, жалела – а ему и неудобно, вроде, и неловко оттолкнуть. Чуткий парень оказался, разглядел чужое одиночество. Многие к нему подкатывали, особенно из кандидатов – конечная цель саломатинской работы интересовала всех. Об экспериментах Теслы кто не слышал? А тут такие же чудеса, и можно сказать, под боком. Конечно, что-то узнавали на конференциях – передача энергии практически без потерь на приличное расстояние. Опять же вояки приезжали несколько раз – неспроста же? Но это всё семечки, а хотелось знать точно. Однако мальчик оказался непрост и язык за зубами держал крепко.

Только и было известно, что какой-то серьёзный эксперимент, вроде, должен пройти весной. Чуть ли не на знаменательную дату «первое апреля» – вот уж действительно вполне подходяще для Анны, в день дурака! Секретарь, Зиночка, печатала документы, и не поняла, конечно, ничего. Только и выудили из неё, что почему-то наприглашали массу народу, причём не только энергетиков и вояк, но ещё геологов и специалистов-историков. Это было странно! Однако Зиночка энергично морщила лобик и клялась, что запомнила верно. Правда, текст или хотя бы названия каких-нибудь таблиц и разделов припомнить не могла. Что никого не удивляло. Красавица Зиночка, несомненно, была создана для танцев и поцелуев, а вовсе не для размышлений.

Всех поразило, что экспериментальную установку начали строить загодя, и не в институте, а где-то на полигоне, причём далеко. Словно своя, институтская, не подходила! На автобусе с занавешенными окнами многие там побывали – ехали по три с лишним часа и проезжали несколько КПП. Вобщем, почти такая же, не считая двух высоких ажурных металлически блестящих башен, и того, что «бочки» на взгляд казались в несколько раз крупнее. Даже на фоне окружающих раздольных, бывших колхозных, а ныне неизвестно чьих, крайне запущенных полей… Говорили, когда на башнях загорались огни святого Эльма, выглядело очень красиво и жутко. А они сияли там чуть ли не каждый вечер – и это при выключенной энергоустановке! Вообще рассказывали всякое. Про странный, зеленовато-коричневый плотный туман, который якобы вдруг появлялся и так же вдруг исчезал, про какие-то зеленовато-голубые отсветы по полю, даже про странные голоса. Осталось только облаву на лешаков с кикиморами в лицах расписать, но сроки, видно, не позволили. Не успели фантазия с молвой своё отработать.

Вот что действительно было необычно и не имело отношения к бредням романтичных лаборанток – это неожиданный интерес руководителя проекта, да и вообще институтского начальства к истории. В библиотеку то и дело закупались монографии, как правило, дорогие и иллюстрированные. Неолитические культуры! Митя, похоже, что-то знал. Над столом у него красовалась копия изображения человеческих и звериных фигурок с какого-то раскопа… Ничего особенного, как во всех учебниках. Только крупно, красочно и в рамочке. Картина, типа. Красиво.

Зиночка потом рассказывала, что, мол, Саломатина, видно, загодя всё предчувствовала. Что ещё накануне, перед отъездом, уже была странная: притащила в приёмную к Зиночке все свои фиалки – десятка полтора, все разных цветов, холёные, так и видно, что дорогущие! Подарила. Ненормальная, да? Мало того, спросила, уверена ли секретарша, что действительно знает, кто такой Прометей, и существовал ли он на самом деле. Совсем уж! Та даже обиделась… А в «день икс» Анна с утра явилась на работу с кошкой и целой сумкой каких-то звякающих предметов – тяжёлой, судя по всему. И потрясно одетая: в меховой шубе, торбасах и рейтузах! В такой тёплый день! «И вообще, – говорила секретарша, – снаряжённая, точно полярник!». А ведь ездила она на этот чёртов полигон часто – и с вояками, и со строителями, и со своими – и всегда была в своей стародевичьей униформе: куртка, брюки, самовязаная шапка.

Пока ждали гостей, долго стояла у митькиного стола, причём не говорила с помощником, а глазела, как дурочка, на картинку над столом. Потом они пошептались – и парень ломанулся в библиотеку. Вернулся с толстой книжкой, которую она тоже, кстати, с немалым трудом, упихнула в сумку. Зиночка ещё подумала: сейчас молния порвётся или дно этой уродской торбы по шву треснет. Но ничего. А когда садились в автобус, Анна вдруг выскочила обратно, подбежала к группке провожающих (немногочисленной – подумаешь, очередной выезд «в поле») и чмокнула обалдевшего Митьку в щёку, прямо при всех, без всякого стеснения, заявив: «Отцу привет передай!», – так что бедный парень смутился до того, что схватил её, Зиночку, за руку. Принародно…

Ну, собственно, дальше-то все всё знают. И о том, как Митька готовил рукописи своей (вот это действительно тогда всех удивило!) крёстной к печати. И о том, как долго среди мирового научного сообщества не утихали споры о возможности передачи через искусственно созданные разрывы в пространственно-временном континууме не только энергии, но и физических тел. Даже несмотря на то, что-таки откопали всего через полтора года высеченную на стене одной из пещер Новоградского раскопа копию отрывков из монографии о неолитических культурах – на языке, довольно близком к привычному нам русскому, и с выходными данными. Среди прочего там была копия иллюстрации на странице 27 – изображения человеческих и звериных фигурок с какого-то раскопа… Книга такая есть, между прочим, и действительно на этой странице – иллюстрация. Только там – фигурки неолитических Венер. Такие, какие есть в каждом учебнике: изображение тела полной, грудастой женщины, этак лет под сорок. Явно не юной, с узкой талией и стоячей, гладкой и привлекательной грудью, как, казалось бы, должен призывать нормального мужчину-художника естественный инстинкт.

Всё это давно проходят в школе на уроках физики. И истории… И мы вовсю пользуемся перемещениями на дальние расстояния, правда, лишь в пределах реального для нас времени. Прочее – запрещено, и почему – тоже понятно всем.

Непонятно одно. Почему, ну почему Бог, Судьба или Вселенная – кто бы там ни был – для исполнения такой миссии призвали именно Нюську Саломатину, эту неудачницу?

И дуру?!

Шизофреник Щедриков

Я ещё разок поправляю угол покрывала, потом нежно провожу по нему ладонью, разглаживая невидимые глазу складки, и отступаю на шаг, любуясь своей работой. Это не застеленная кровать, а шедевр. Подушка идеальным кубиком точно по оси, край словно утюжком приглажен, полоски на покрывале точно перпендикулярны краю кровати… Чувствую удовлетворение. Я знаю за собой склонность к перфекционизму – и горжусь этим. Хотя, между прочим, Иван Семёнович, здешний лечащий врач, не раз и не два рассказывал, что стремление всё и всегда доводить до идеала – бессмысленно и ненужно. Что это, возможно, вообще болезненный симптом.

– Ну, симптомом больше – симптомом меньше, – вздыхаю, нисколько не огорчившись некстати сунувшимся в мысли воспоминанием: я вообще человек рассудительный.

Собственно, если бы не такой характер, я вряд ли попал бы сюда. В этот одноэтажный, утопающий в зелени корпус с зарешеченными оконцами в тесноватых палатах, длинным мрачным коридором, уютными кабинетами для групповых и индивидуальных занятий, просторным холлом для встреч больных с родичами (как будто они часто приезжают!). И с вертушкой, охраняемой дюжим дядькой в форме ЧОПа перед массивной входной дверью.

Ведь никто ко мне, Серафиму Игнатьевичу Щедрикову, за все тридцать шесть лет жизни не имел никаких претензий.

Разве что женщины? Хотя… нет, они тоже не сомневались в моём душевном здоровье. Равно как в серьёзности намерений и способности обеспечить семью. Более того, вначале большинству из них степенность и твёрдое следование поговорке «семь раз отмерь, один – отрежь» нравились не меньше, чем правильное лицо и подтянутая фигура. Дамы ко мне всегда льнули, чуть ли не со школы. Вряд ли из-за красивых синих глаз, хоть и это – дело далеко не последнее. Просто, наверное, я казался им одновременно чем-то вроде воплощения тихой пристани и каменной, нет, скорее, золотой – стены. Если эти понятия возможно совместить.

К тому же с двумя высшими образованиями и докторской степенью по экономике.

Романы начинались всегда с бурной атаки – и атаковал вовсе не я. Наоборот, я-то моментально выкидывал белый флаг.

– Помилуй, Ваня (да-да-да, с Иваном Семёновичем, теперешним лечащим врачом, мы знакомы с самого нежного возраста. В одной песочнице, можно сказать, куличики лепили), да как же это я с ней в театр не пойду? Она же спектакль выбрала, до кассы доехала, билеты купила. Неудобно. – Примерно так обычно приходилось отвечать на предложение друга послать подальше и мелкими шагами очередную претендентку на моё сердце, руку и банковский счёт.

И начиналось…

Меня таскали по театрам, выставкам, ресторанам, курортам… «Дорогой Щедриков», естественно, платил и не возражал. Слёз – не выношу.

Наряды, украшения, элитные комнатные собачки или кошечки невероятных экзотических пород. Опять же, без обсуждений оплачиваемые. Потом – затаскивание в постель (слабое сопротивление возлюбленного воспринималось дамами всегда как игра и даже в некотором роде как поощрение). Наутро весь, до мозга костей чувствующий себя виноватым, я делал предложение, которое принималось – чаще всего с восторгом. Медовые месяцы проходили незабываемо для жён и очень скучно для новобрачного: мы непременно куда-нибудь ехали, было шумно, суетливо, и приходилось все время за что-то платить. Кроме того, в постель могли потащить в любое время суток, и комплименты приходилось говорить то и дело.

Наверное, можно было воспротивиться. Наверное, это было бы даже очень правильно! Встать в позу трагика и заявить, что всё это мною видено-перевидено в белых тапочках, и что я хотел бы лучше спокойно поработать. Или хотя бы биржевые ведомости почитать, что ли!

Но так поступить, конечно, было невозможно. Ведь жён это непременно обидело бы. Поэтому я терпел и помалкивал.

К счастью, медовый месяц заканчивался, мы возвращались к родным пенатам (Щедриковским, конечно, трёхэтажным и с флигельком в глубине сада), и жизнь входила в нормальную колею.

Я с наслаждением вставал в шесть, делал зарядку, принимал душ и садился за письменный стол. В восемь Аннушка (это жёны менялись, а домработница всегда оставалась на своём посту – в этом вопросе я был твёрже алмаза) подавала яйцо всмятку, тост и кофе. С полдевятого до девяти двадцати – прогулка на свежем воздухе. Независимо от капризов погоды, экономики и политики. В раздумьях разве заметишь метель, землетрясение, танки на улице и прочую ерунду! Не говоря уже о болтовне над ухом, если любимая супруга вдруг решила сопровождать.

Затем снова работа. Примерно до часу. Небольшая разминка – минут на двадцать, не больше, на велотренажёре или на бегущей дорожке, снова душ и обед. Тут Аннушка позволяла себе разнообразие. Бульон мог быть куриным или индюшачьим, с зеленью или без, а пирожок к нему – с капустой, рисом или картошкой. Иногда даже слоёный. В любом случае – потрясающе вкусный. Аннушка всегда готовит так, что язык проглотить можно. И если выбор блюд в моём доме разнообразием не блистает, то вина в том не её. Потом салат из свежих огурчиков или десяток отварных креветок. И чай – конечно, без вредных сластей.

После обеда – письма, документы, беседы по телефону с сотрудниками и тому подобное. Как минимум до полдника, который, в виде фрукта на тарелочке или тёртой морковки, подавался к четырём. А порой и до самого ужина. Тоже стандартного – стакан кефира или молока и тост.

Всё это время для общения я категорически не годился. К работе отношусь очень серьёзно. Как и ко всему остальному. Распорядок не меняется ни при каких обстоятельствах. Почти ни при каких.

Вечером, наконец, я отрывался от бумаг и оказывался в распоряжении своей прекрасной половины. Тогда меня можно было вывести на совместную прогулку или на какое-нибудь мероприятие, где я, впрочем, больше помалкивал и думал о своём. Одна из жен даже как-то устроила совершенно дикую сцену по поводу того, что театральная программка к концу спектакля оказалась исписана формулами и исчерчена графиками. Но и скандал не помог. Естественно, я покорно и виновато все выслушал, кивнул головой – после чего жизнь продолжилась совершенно по-прежнему.

Особенно женщин бесило то, что распорядок не менялся ради них. А вот если звонил или появлялся Иван – любые дела мгновенно откладывались. И Аннушка вполне могла зайти в кабинет в любое время и с любым вопросом: она получала исчерпывающий ответ и любую помощь мгновенно. В отличие от жен.

Дольше полугода, слава богу, ни один брак не продержался.

По крайней мере, так было до Ниночки. Хотя она ведь не жена…

В палату вплывает Петровна. Рослая бабища в синем застиранном халате и разношенных больничных тапках, и как всегда, с недовольным выражением.

– Больной! – она никогда и никого из пациентов не называет ни по имени, ни по фамилии. Только так. – Вы долго прохлаждаться собираетесь? Вас Иван Семёнович заждались!

– А?

– Не рассуждать! На психотерапию, опаздываете! – От зычного контральто няньки звенит в ушах.

– Иду-иду. Извините.

Петровна порывается ещё что-то сказать, но я поспешно огибаю её дородную фигуру и выскакиваю в коридор. Петровна смотрит вслед, качая головой.

Зелёные занавески на окнах, по стенам картины, в основном работы самих же больных, серые двери…

Кабинет главврача. Фиалки на окне, застеклённый шкаф со спортивными призами – гордость хозяина, – открытый ноутбук на письменном столе.

Иван сидит не перед компьютером, а на кожаном диване. Рядом – такое же кожаное кресло и столик с двумя чашками и электрочайником, из носика которого поднимается струйка пара. «Не так уж и опоздал, – думаю я, – чай ещё не остыл».

– Привет, старик.

– Привет! – Иван рад, это видно. Улыбка самая настоящая. – Садись, поговорим. Как сам? Как твои «голоса»?

– Сегодня никак. Так что нормально.

– А вчера? Меня все выходные не было. Кстати, – Иван жестом фокусника достает откуда-то из-под стола пол-литровую баночку с вареньем, – вот, держи! Ниночка тебе передала.

– Ну Ваня. Ты ж отлично знаешь, я сладкого не ем.

– Вот сам ей и скажи.

– Не могу.

– Почему это?

– А то ты не знаешь.

– Хм… Ты ж говоришь – голоса помалкивают?

– А я её и не вижу.

– И что?

– И не волнуюсь.

– Вот это уже интересно, Сима. То есть, голоса появляются, когда ты волнуешься? Прежде ты этого не рассказывал!

Молчу. А ведь точно. Не рассказывал!

– Я сам об этом не думал никогда. Сейчас только понял.

– То есть ты понял, что твои голоса – проявление волнения?

– Н-н-не знаю… похоже…

– Твоего волнения? Внутреннего? То есть – это твой внутренний голос? – Молчу. Это требуется обдумать.

Разлили чай, открыли банку. Иван радостно запускает туда ложечку. Варенье на просвет – как рубин и пахнет – ах, как пахнет! Прямо земляничная поляна! Ничего не скажешь, Аннушкина дочь выросла вся в мать… Только красивее! Сердце чуть сбилось с ритма, как обычно при подобных мыслях.

Да, сладкое вредно. Впрочем, и дело ведь не в варенье.

Чай горячий и крепкий. В точности, как я люблю. Старый друг – это старый друг, хоть и врач. Вот и с ответом не торопит.

Наконец сформулировал:

– Знаешь, Ваня, вряд ли. Понимаю, опять скажешь, что симптом. Я бы сам не поверил. Собственно, я тогда как раз и не поверил, потому к тебе на приём и попросился. Не люблю непорядка, ты же знаешь, а приказывающие голоса ниоткуда – это точно неправильно.

Но вот послушай меня. Не как врач, а как друг. Не мои это мысли, точно. Не мерещится мне, честное слово. Даже, наверное, это вовсе не в голове, а само по себе. Не знаю, почему никто, кроме меня, не слышит. Может, голос этого не хочет?

– А тогда волнение причём?

– Думаю, голос чувствует, когда я беспокоюсь. Советует, как это исправить, решив задачу.

– Сам посуди, Сима. Ты же всегда невозмутим. Сколько я тебя знаю, и то частенько не могу догадаться, о чем ты думаешь!

– Зато вот тебе говорить вообще необязательно.

Иван смеётся.

Будь мы только друзьями, на том бы разговор и закончился. Но врач остановиться не может.

– А ты не думаешь, что попросту споришь сам с собой? Вот вспомни, как это случилось в первый раз. Ты же мне рассказывал. Тогда Аннушка приболела, и вместо неё в твой дом пришла Ниночка… ну, помнишь? Был вечер…

… Да, был вечер. Последняя жена – как её звали-то? Кажется, Соня! – ушла недели за две до того. Адвокаты как раз вели переговоры, что она хочет получить при разводе: домик за кольцевой, где могла бы жить со своим любовником, или кругленькую сумму. Собственно, я бы отдал ей и то и другое, лишь бы поскорее, – но мой адвокат очень работящий. Вероятно, из-за почасовой оплаты.

… Был вечер. Тихий августовский вечер. Я сидел перед открытой дверью балкона и смотрел в небо – там как раз падала большая звезда. Вспомнилось детство и мамин вскрик: «Загадай желание! Скорее, пока звёздочка ещё летит!».

… Вечер. Горьковатый запах флоксов. Звезда чертит серебряный след по фиолетовому бархату неба. Что бы такое загадать? Дурацкое суеверие. А, ну и чёрт с ним. Хочу встретить женщину. Ту самую. С которой захочется состариться вместе. И чтобы ей были неважны мои деньги.

Фу, о чём я думаю. Глупо. Хорошо, хоть никто не слышит.

Что это, звонок в дверь?

Девушка в белом платье. Рыжая, стриженая, совсем молоденькая. Лет восемнадцать от силы. Высокая, тоненькая в талии, а вот бёдра и плечи, пожалуй, широковаты, и грудь – третий размер, не меньше. Туфли без каблуков. Маникюра нет. Глаза чуть раскосые, тёмные, полные губы, на носу веснушки. Красавица! Нет, не красавица. Или всё-таки да? Прелесть.

– Вам кого?

– Вы Серафим Игнатьевич?

– Да.

– Я Нина, помните?

– Какая Нина?

– Анны Владимировны дочь. Мама заболела, я у вас вместо неё несколько дней поработаю. Я всё умею, вы даже не заметите разницы… – она говорит быстро, чуть округляя губы на шипящих звуках. Не то чтобы картавит, нет. Но что-то, какая-то неточность произношения есть, определённо. И впервые в жизни неправильность кажется мне очаровательной!

Это – Нина? Аннушкина Нина? Та малявка, в красном платьице с оборочками?

Не может быть.

– …так вы не против? – что она успела сказать? А, неважно!

– Заходите. Конечно, не против. Надеюсь, с вашей мамой ничего серьёзного?

– Обычная простуда. Меня можно на «ты». – Она улыбается. Не понимает, что её нельзя на «ты». Никак.

– Вам что-нибудь нужно? – Чуть не ответил «останьтесь».

– Поставьте чаю.

– Сейчас!

Птичкой порхнула на кухню.

Что я делаю? Никогда не ем на ночь. Но иначе она прямо сейчас уйдет в Аннушкину комнату.

Пьём чай. Она не хочет садиться за стол. Я, кажется, повысил голос? Не уверен.

Собирает посуду на поднос. Порываюсь помочь. Улыбается: «Я сама!».

Ушла. С кухни доносится звяканье, шум льющейся воды.

– На столе нож. Возьми его! Порежь палец! – Голос совершенно незнакомый. Странноватый, растягивающий слова, даже непонятно, женский или мужской. Я вздрагиваю и оглядываюсь. Никого нет.

– Быстрее! – Тон не допускает возражений, это приказ.

На столе лежит нож. Вроде же Нина при мне положила его на поднос?

Видимо, нет.

Почему-то послушно беру и провожу лезвием по пальцу. Кровь. С детства не терплю крови! Все плывёт перед глазами, мне худо. Больше не думая откуда мог взяться голос, зову:

– Нина!

Она прибегает, ахает, снова выбегает. Возвращается с бинтом и зелёнкой.

Близко наклоняется к моей руке, обрабатывает ранку – тоже мне травма, царапина! – что-то шепчет, округляя губы, бинтует. Как мама в детстве… Едва удерживаюсь от желания её поцеловать.

– Спасибо.

– Не за что. Уже не болит? – Не знаю, не до пустяков, но отрицательно качаю головой.

– Я пойду?

И снова тот же голос:

– Скажи, что больно!

Вслух говорю:

– Можете идти. Спокойной ночи…

Сердце готово выпрыгнуть из груди.

– Сима! Серафим. Всё хорошо. Ты здесь, в моём кабинете. Это всё случилось почти год назад.

– А? Да-да. Иван, я в порядке. Налей ещё чайку, пожалуйста.

Наконец чашки отставлены в сторону. Иван сосредоточенно хмурит брови.

– Так в комнате никого не было? – Вижу-вижу, старик, к чему ты ведёшь. Я признаю, что сам с собой разговаривал, скажу, что всё – сплошные фантазии и душевные волнения, а ты радостно меня выпишешь. Господи, как же хочется домой!

Нет, необходимо разобраться.

Не могу рисковать. Не могу!

…Другой вечер. Зимний. За окном метель, белым-бело. Ниночка тихо, как мышонок, сидит на ручке моего кресла и заглядывает в бумаги через плечо. Невозможно сосредоточиться!

– Малыш, я так никогда не закончу. Дай мне ещё десять минут, а? Договор нужен завтра с утра.

– Я молчу!

– Ты дышишь. Щекотно.

– Перестать?

– Нет. Дыши. – Мне смешно, и я милостив как никогда.

– Спасибо! – Она вскакивает и с хихиканьем бежит прочь. Вот ведь! Мне, правда, надо доделать!

Знакомый противный и надоедливый голос. Сколько советов подал мне за это время – не сосчитать! Большинству из них следовать немыслимо. Голос всегда предлагает самые быстро ведущие к цели решения. Рецепты простые, действенные и дикие. Как тот, первый, с ножом.

Порядочность, совесть, любовь и ненависть ему явно не мешают! Он только приказывает. Счастье ещё, что я научился не делать по его, мне это почти всегда удаётся.

– Убей её.

– С ума сошёл? – Да, я в курсе, что с воображением спорить бессмысленно, а что делать? Чушь же порет!

– Она мешает работать. Ты хочешь работать. С ней не получится. Догони и убей. Один удар в висок. Милиции скажешь, что упала, тебе поверят.

– Знаю, что поверят. Ты не в себе? Нина мне необходима!

– Тогда ты бы не сожалел о работе. Ты сожалеешь. – Блин, конечно, я сожалею! Но что за безумная логика?!

– Заткнись.

– Убей.

И тогда я иду к телефону и набираю номер Ивана.

– Ээй! Сима! Серафим. Щедриков! Ты где витаешь? – Голос друга возвращает меня к действительности.

– Извини, задумался.

– Слышь, солнце, ты не забыл, что я ко всему – психиатр? Я уж начал думать, что чересчур глубоко погрузил тебя в регрессию. Следи немножко за окружающим миром – тебе здесь что, ещё не надоело? По дому, что ли, не скучаешь? По своим? По Аннушке, по Нине! – Вот зря ты, Ванька, так на меня наседаешь. Конечно, соскучился. Остро. Как будто мне непонятно, зачем ты варенье принёс! Но всё равно, пока не разберусь…

– Старик, не дави на меня.

– А я давлю?

– А то.

Скрипнула дверь. Единственное существо в больничке, которому наплевать на распорядок и запреты. Кошка Муська. Большая, белая, мягкая, с оранжевыми всё понимающими глазами на курносой персидской морде. На редкость незамутненное существо. До чужих проблем ей дела нет, равно как и до всяческих указаний. Мне бы её натуру, тогда волноваться было бы не о чем. Кошка, гордо задрав хвост, шествует мимо нас, перед шкафчиком со спортивными трофеями останавливается, и легко, явно не в первый раз, наподдаёт лапой по стеклу. То послушно отъезжает в сторону, и кошка вся подбирается, явно собираясь запрыгнуть на полку.

– Мусенька, не надо! Опять уронишь что-нибудь! – Тон Ивана заискивающе-просительный.

Кошка отталкивается и прыгает, несколько медалей и дипломов летят на пол. Она сидит и лижет лапу. Как красивая дорогая игрушка среди наградных листов, призов и кубков, безо всякого раскаяния посматривая на нас сверху вниз.

Ваня огорчённо качает головой.

– Ну, я же говорил!

– Слышь, старик… Я боюсь, ты понимаешь? Я не уверен, что всегда смогу противостоять этому голосу. Но что это не фантазии, для меня очевидно. Мне жаль, правда. Но отвлекись, пожалуйста, от медицины. Тут что-то другое. Я не сумасшедший. Знаю-знаю, все так говорят. Попробуй хоть раз мне поверить – не как врач, а как друг. Я же пил эти ваши таблетки, и что? Только голова дурная была. А голос никуда не делся.

– Была?! – Так и знал, что он в это вцепится.

– Была. Спасибо голосу, надоумил, как обойтись, хотя твои церберы даже в рот заглядывают.

– И как?

– Ага, щаз. Ты меня ещё на слабо возьми.

– Нет, обещаю: отменю назначения. Скажи, вдруг ты не один такой умный.

– Хорошо. Помни уговор. – Наклоняюсь к его уху и шепчу. Брови друга ползут вверх, и он только и находится что сказать:

– Ну, ты артист!

– Не я. Я б до такого сроду недотумкал.

Иван некоторое время сосредоточенно размышляет, потом неожиданно, хитро блеснув глазами, говорит:

– Сима… Ну допустим, ты прав. Это что-то внешнее. Оставим в стороне вопрос что. Тогда наше лечение тебе действительно, помочь не сможет. Но, знаешь, у меня, кажется, есть идея. Ты же разговаривал с голосами?

– Он один.

– Ладно, с голосом. Он тебе отвечал?

– Да. Если я спорил, отвечал. Доказывал логичность и осуществимость своих предложений.

– Я не про то! Просто ты мог бы попытаться поменяться с ним ролями, понимаешь?

– Что?

– Ну приказать ему что-нибудь. Чтобы не ты выполнил, а он. – Эх, Ваня-Ваня, друг ты мой сердечный… насквозь я тебя знаю, навылет вижу… думаешь, сейчас докажешь мне, что моего невидимого собеседника в природе-таки не существует?

Хотя сама по себе мысль недурна.

– Наверное, мог бы. Только он к этому нисколько не расположен.

– Знаешь, есть одна замечательная книжка – «Люди, которые играют в игры. Игры, в которые играют люди». По-моему, я давал тебе её почитать, в школе, помнишь? – Помню, ещё бы. В девятом классе я, кажется, раз по пять на дню о ней слышал. Так это ты тогда решил изучать психологию и психиатрию, оказывается. Интересно, не знал.

– Ага.

– Её бы тебе сейчас посмотреть. Там по пунктам разложено, как повернуть разговор, чтобы на деле обменяться с собеседником позицией.

– Вань. Я не помню, что там было написано, но хорошо помню её толщину.

– Да, точно. Хорошо, тогда так…

Я внимательно слушал и молился, чтобы голос не следил за нашей беседой. Как всё, оказывается, странно. Я всё время пытался держаться с голосом на равных. Не подчиняться, спорить. Лез наверх! А чтобы повернуть по-своему, оказывается, надо было…

– Голос, ты где?

– Прошу тебя. У меня проблема.

– Знаешь, я подумал, что ты каждый раз был прав.

– Наконец-то.

– Да. Ты правильно говорил, я бы все вопросы давно решил, если бы так делал. Мне надо было тебя слушаться.

– А ты умнее, чем казался.

– М-м-м… не совсем… знаешь, я не уверен, что ты настоящий. Прости, пожалуйста. Но, может, ты моя галлюцинация?

– Знаю. Иначе б мы тут не сидели.

– Так… это… а ты существуешь?

– Конечно.

– Трудно поверить.

– Да легко!

– Нет, боюсь, не настолько… то есть… извини, мне сложновато. Я же – не ты.

– Доказательств захотелось? Так легко же, говорю! Что тебе продемонстрировать? – Об этом я не думал. Чёрт. Что бы такое попросить? Впрочем, без разницы!

– Сделай так, чтобы вон тот кубок покружился вокруг люстры.

– Ну ты и дурак! Ладно, в первый и последний раз, специально для недоразвитых форм жизни.

Самый большой кубок, «За победу в чемпионате», дёргается и взмывает к потолку. Муська издает истеричное «Мя-а-а-уууу!» и опрометью бросается вон из шкафа, сметая награды, которые с грохотом сыплются на пол. Она мчится через кабинет пулей, вздыбив шерсть на загривке, выскакивает в коридор, и скоро кошачьи вопли стихают где-то вдалеке.

А кубок между тем размеренно нарезает круги вокруг люстры.

– Мать твою… мать твою… мать твою… – шепчет Иван, задрав голову.

А меня вдруг разбирает гомерический, на грани истерики, смех.

Говорят, чтобы излечить – нужно уничтожить, чтобы уничтожить – надо унизить, а чтобы унизить – лучше всего посмеяться.

И, давясь хохотом, едва не плача от спазм в щеках и груди, я, наплевав на всю и всяческую психологию, – выдавливаю:

– Пшёл вон, клоун! Из моей головы и из моей жизни! Зеро тебе выпало, козлу убогому! Думаешь, после такого я хоть раз тебя послушаю?!

Кубок падает на пол.

– Эй, голосишко!

В ответ – тишина.

Что ж, он оказался умнее, чем думалось. Я бы на его месте тоже поскорее свалил.

Когда мы с Ниной уже шли к воротам, из окна высунулся Иван и радостно проорал:

– Ты, контактёр! Коньяк готовь, вечером в гости приду!

И тут Ниночка чуть сжала мою руку, повернулась на каблуках и звонким голосом заявила:

– He-а! Будет шампанское. На помолвке всегда пьют шампанское! – О как. А я-то опасался, что с этим вопросом у меня будут сложности…

И тут, отлично видимая на васильковой голубизне летнего полдня, небосвод снова прочертила падающая звезда.

До самого горизонта.

Маргарита Свидерская

Законы Несауалькойотля

По дороге, соединяющей город Тескоко и столицу государства Теночтитлан, шел караван, огромный и очень напоминающий толстую объевшуюся змею. Обычно большие группы из Тескоко состояли либо из его армии, направляющейся воевать за интересы Тройственного Союза, либо почтеков-торговцев. Этот караван четко делился на две части: возглавляли его придворные и личная охрана, астрологи и медики, законоведы и прислуга Несауальпилли – правителя чичимеков. Вторая часть состояла из большой группы – две тысячи измученных человек, бредущих едва-едва. Ее подгоняли копьями охранники, это шли на суд в столицу страны Анауак придворные бывшей жены правителя Чальчиуненцин.

Несауальпилли путешествовал в носилках. Белоснежные тончайшие занавески полностью укрывали его от жарких лучей солнца, пропуская только легкий освежающий ветерок. За правителем следовал еще с десяток богатых носилок с его детьми и самыми знатными гражданами Тескоко. Гордая и некогда капризная, славившаяся утонченным вкусом Чальчиуненцин понуро брела пешком, изнывая от жары и жажды, глотая дорожную пыль. Преступница шла одна, и только изредка гордо вскидывала голову, чтобы откинуть назад слипшиеся от пота волосы. Остальной народ, состоящий из красивейших молодых людей, замученных допросами и пытками, с трудом плелся за той, чью красоту и ум совсем недавно воспевал в стихах и поэмах.

Первая колонна путешественников радовала глаз яркостью расписных и вышитых нарядов, обилием драгоценностей, украшений из перьев; передвигался двор легко и непринужденно. Вторая группа с трудом поспевала за первой, ее постоянно подгоняла стража, бесцеремонно опуская копья на спины преступников.

Но было и общее, что объединяло обе столь разные колонны, – выражение скорби на лицах, предельно тихие разговоры, отсутствие смеха и то, что никто не спешил побыстрее добраться в столицу.

Несауальпилли за весь путь не проронил ни слова, он сохранял на лице суровое выражение, изредка освежал горло водой, подносимой ему слугой, и не покидал носилки. Только изредка, украдкой приоткрывал тонкие занавески и смотрел назад. Нет, его взгляд не пытался найти жену! Чальчиуненцин уже не было в его сердце: став изменницей, она не вызывала больше никаких чувств. Взгляд правителя наблюдал за носилками дочери, в караване они следовали вторыми.

Прохладная Роса узнала об измене матери утром. В обед ей сообщили, что вся семья отправляется на суд в Теночтитлан. Попытки узнать, выяснить, получить хоть какие-то разъяснения от отца пресеклись. С необычной холодностью Несауальпилли велел ей собраться и отправляться со всеми в столицу. На робкий вопрос:

«Что с моей мамой?», – Несауальпилли нахмурил брови, но ничего не ответил и быстро вышел из комнаты дочери.

И вот сейчас, прошел целый день, а с девушкой не разговаривали, подносили воду, фрукты, но никто не пытался поддержать ее. Изредка на глаза набегала слеза, Прохладная Роса раздраженно ее смахивала и снова пыталась развлечься, рассматривая пейзаж вдоль дороги. Но это занятие ей надоело, хотя путешествовала она впервые. Вскоре незаметно для себя она уснула. Переживания, холодность отца и путешествие утомили ее.

Ближе к вечеру, Прохладная Роса проснулась от толчка – это к ней в носилки запрыгнул брат Какамацин.

– Спишь и грустишь? – спросил, удобно располагаясь на одеялах, Какамацин. Прохладная Роса немного капризно надула губы и кокетливо вздохнула:

– Меня все бросили… Такое ощущение, что я под арестом… – последние слова девушка прошептала, доверительно приблизившись к брату.

– Мне тоже так кажется, теперь из-за измены нашей матери нас ждут большие перемены… – так же тихо ответил ей брат. – И тебя в том числе, это уж точно, зачем бы отец нас взял с собой?

– Отец собирается выдать меня замуж? За кого? Что тебе известно?!

– Да… Но не знаю за кого. Только будь осторожна, как бы нас тоже не обвинили в этой измене!

Прохладная Роса вздрогнула и внимательно посмотрела на брата:

– Я не замешана в этом и ничего не знаю!.. Так за кого меня хотят выдать замуж?

– Сказал же – не знаю!

– Отец ведет нас в Теночтитлан, может быть, у нашей матери есть надежда на помилование? Ее будет судить сиуакоатль Тлилпотонки, а он наш родственник…

– Родственник? Ну да, я бы на это не рассчитывал – Тлилпотонки недавно по приказу тлатоани сам отрубил головы всем членам своей семьи, чтобы доказать преданность правителю. Тлилпотонки вынесет приговор, какой угоден Мотекусоме… Ладно, пойду, я тебя предупредил!

Какамацин спрыгнул с носилок, пропустил те, в которых несли его старших братьев, и залез в свои. Прохладная Роса недовольно посмотрела ему в след:

«Пришел, разбудил, растревожил и ничего толком не сказал!»

Скука от безделья, которая овладела девушкой, рассеялась, как только караван прошел дамбу и подошел к Теночтитлану.

Дух захватило от красоты невиданной, сотворенной руками человека, гением военачальника, удивительным талантом градостроителя! Посередине озера, на большом острове раскинулась столица страны Анауак, образовавшаяся из двух селений. Три широких дамбы вели к острову, в мирное время они были заполнены караванами почтеков, спешащими в разные города страны, а в военное могли стать непреодолимым препятствием для вражеского войска – дамбы имели подъемные мосты. Но уже много лет как никто не осмеливался атаковать Теночтитлан – самый дорогой и прекрасный город страны, столицу империи мешиков.

Дворцы и дома утопали в цветах и деревьях, оттеняющих зеленью белоснежные, иногда расписанные яркими рисунками стены. Но впечатляло, завораживало, притягивало взор, никуда не отпускало и не позволяло смотреть на еще что-то главное теокалли страны – Большой Храм, Дом богов Уицилопочтли и Тлалока – здание высотою сорок метров. И чем ближе подходил караван к пирамиде и задирали головы путешественники, тем сильнее охватывал их священный трепет от величия храма и могущества небесных и земных властителей.

Пирамида стояла в центре всего храмового комплекса, среди больших и маленьких жилищ для других богов, а их насчитывалось семьдесят восемь! В длину с севера на юг главное теокалли имело сто метров, а с востока на запад восемьдесят. По фасаду пирамиды располагались четыре огромные платформы, на них стояли статуи высотою в два человеческих роста, во время празднования побед или особых календарных дней они служили для поддержки многочисленных знамен и штандартов. С западной стороны шла самая длинная в Анауаке лестница – сто четырнадцать ступеней начинались у основания теокалли, сразу за ограждением из огромных змеиных голов, раскрашенных в ярко-красный цвет – вечерняя дорога в чертоги бога Уициллопочтли.

На плоской крыше монумента в северной части находилось святилище бога дождя и молодой кукурузы – Тлалока. Стены его украшала роспись, изображающая раковины разных форм и размеров. В южной стороне – храм Уициллопочтли – Колибри Юга. Самые яркие, какие только жили на земле, огненные бабочки порхали по стенам, символизируя вечный образ солнца. Иногда казалось, что они вот-вот оживут, как многочисленные души принесенных в жертву людей, и взметнуться вверх, к небу. Входы в оба храма были с западной стороны, там же стояли и жертвенные алтари.

Караван свернул на юг, и перед путешественниками предстала пирамида Тескатлипоки – Дымящееся зеркало – бога молодости, красоты и правды, хозяина страны мертвых Миктлана. Храм располагался напротив дворца тлатоани Анауака. Но потряс путешественников дом другого бога – самого доброго, самого щедрого, единственного, который принимал жертвоприношение только цветами – Кетцалькоатля. И лишь раз в году красивого юношу (из числа знатных пленных) приносили ему в дар. Само святилище было цилиндрической формы, стоящей на пирамидальной основе, но поражал вход в него – огромная, высотою в три человеческих роста, кроваво-красная пасть сине-зеленого змея с белыми клыками, всегда готовая проглотить любого, посягнувшего на ее покой.

Путешественники только и успевали крутить головами, рассматривая чудеса зодчества, те, кто уставал задирать голову вверх, с интересом рассматривали, выставленные на всеобщее обозрение черепа жертв в специальных местах – тсомпантли; обсуждали размеры огромных чаш для сердец жертв – куаушикалько. Одним словом, в первый ли раз, или уже бывал в столице путник, он находил чем восхититься и поразиться, – в Теночтитлане никогда не затихало строительство.

И дворец тлатоани потрясал своими размерами – постройка в два этажа, общей площадью в сорок тысяч квадратных метров! Второй этаж отводился для правителя и членов его семьи. На первом же располагались государственные учреждения: верховный суд Анауака, который рассматривал уголовные и гражданские дела, и место сбора судебных исполнителей; специальный трибунал, который судил только высших военачальников и сановников страны; рядом с ними находились камеры для содержания столь важных персон, куда и потекла вторая часть каравана из Тескоко.

Здесь же, на первом этаже, располагались казначейство и огромные хранилища, в которых находились большие запасы продовольствия, одежды и различных товаров. Ближе к внутренним дворикам жили и творили придворные художники и ювелиры. Первые, единственные в своем роде мастера по изготовлению цветных мозаик из перышек колибри, стоивших настолько дорого, что ими обладал только тлатоани. Получить в дар такой плащ мог лишь настоящий герой.

Правителя Тескоко разместили в покоях для гостей, самых близких к тлатоани; в комнатах горели жаровни – наступал прохладный вечер, и резные светильники, маленькие и огромные, в человеческий рост вазы были с композициями из самых разных цветов, которые благоухали, создавая домашний уют. Многочисленные пестрые одеяла стопками лежали на циновках, готовые укрыть от холода ночи уставших гостей.

Отведенные покои понравились Несауальпилли, в прошлый раз в них располагался его кровный враг Тесосомок, а ему тогда отвели помещения похуже, подальше и не такие роскошные.

Путешественникам предложили посетить баню, чтобы смыть пыль и усталость, затем был ужин, где подали мясо индюшек, томаты, пятнадцать видов огненного перца, и множество фруктов с вкуснейшим медом из страны майя.

Правитель Тескоко ужинал у тлатоани, где два правителя крупнейших городов Тройственного Союза без посторонних лиц смогли доверительно поговорить наедине.

После обычного обсуждения планируемых походов, Мотекусома II задал вопрос, волновавший его больше всего:

– Скажи, почему ты решил судить Чальчиуненцин в Теночтитлане?

Несауальпилли задумался, совершенно не обеспокоенный, что его молчание могут принять за слабость или неуверенность:

– Чальчиуненцин не наложница, она твоя сестра, суд над нею может быть только здесь.

– А остальных, две тысячи человек, зачем ты привел?

– Мои люди допросили нескольких, оказалось, что в измене замешен весь двор. Чальчиуненцин имела много любовников, она отдавала приказы скульптору, и тот делал статуи, создавая памятники им… сластолюбцам, а потом их убивали по ее приказу. Эту женщину должен судить верховный суд нашей страны. И мне не хочется, чтобы у тебя, тлатоани, возникла, хотя бы тень сомнения в моей правоте. Я так считаю.

Мотекусома II, пока слушал, удовлетворенно кивал головой. Его потрясло сообщение, что весь двор сестры был замешан в измене. Да и задумку увековечивать облик любовников, ставить их статуи в своих покоях – что за блажь?! Постепенно гнев стал подниматься в груди тлатоани, который понимал, насколько незаслуженно оскорблен Несауальпилли. Однако следовало оценить его мужество и сдержанность. Правитель Тескоко заслуживал уважения. Желание посетить до суда Чальчиуненцин прошло, тлатоани не хотел ни давать ей несбыточной надежды на оправдание, ни слушать обманные речи. Он принял решение – даже на суд сестры он не пойдет! Да, это будет явный знак того, что предательница не получит поддержки со стороны тлатоани и никакой пощады ей не будет. И судьи будут… Хм, пожалуй, судьи немного понервничают, особенно Тлилпотонки… Нет, этот не будет нервничать! Ему достался такой же изворотливый ум, как и у его отца Тлакаелеля, он сразу поймет и правильно расценит отсутствие на суде тлатоани. Вот и представился удобный случай для Тлилпотонки, он решит, что суровым приговором одновременно сможет отомстить за свою семью и доказать преданность двум правителям.

– Ваша семья будет на суде?

– Да, тлатоани, я вынужден: для моих сыновей и дочери – это хороший урок, как нужно блюсти нравственность и не потакать распутству!

Когда ужин закончился, Несауальпилли откланялся, Мотекусома II решил отправиться ко сну, но охрана доложила, что к нему просится Какамацин, сын правителя Тескоко.

«Странный визит. Что ему нужно?»

– Пусть войдет!

Какамацина Мотекусома II знал, племянник не раз участвовал в походах Тройственного Союза, да и праздники в Теночтитлане посещал часто. Тонкими чертами лица он немного походил на мать – Чальчиуненцин, а вот статью и фигурой пошел в отца. Юноша всегда был симпатичен тлатоани своей открытостью.

– Здравствуйте, тлатоани!

– Приветствую тебя, Какамацин.

– Я подумал, что обязан выразить тебе, тлатоани, свою преданность и заявить о своей непричастности к событиям в нашем доме! Я верен тебе!

– А кто не верен? – выдержав паузу, спросил правитель, – Кого нужно наказать за измену? Кроме твоей матери.

– Я… Я не знаю, тлатоани… Я считал долгом подтвердить свою непричастность!

– Похвально. Если это все, ступай!

Какамацин покорно опустил голову и вышел, радуясь, что смог засвидетельствовать тлатоани почтение, да и просто попасть на глаза, чтобы его запомнили.

Мотекусома II же ощутил раздражение, он на миг решил, что ему хотят донести, сообщить что-то важное, а тут, просто отняли драгоценное время! Но заявление племянника следовало запомнить, верные люди в городе Тескоко ему нужны.

Только правитель собрался готовиться ко сну, как опять кто-то не пожелал с этим считаться! Раздражение тлатоани нарастало. В покои вошел Тлилпотонки. Мотекусома II никак не мог привыкнуть к новому виду своего советника – несколько нервировало сочетание седых волос и ясных молодых глаз.

– Простите за поздний визит, тлатоани, но завтра будет суд над вашей сестрой Чальчиуненцин, может быть, вы хотите дать мне указания?

Мотекусома II предложил советнику трубку с табаком, и сам закурил другую. В молчании первые люди государства провели несколько минут.

– Нет, никаких указаний я давать тебе не буду. Действуй по закону.

– Я могу идти?

Думать не хотелось, было одно желание – спать. Мотекусома II уже все решил, вернее закон решит за него завтра. А он найдет способ отомстить тескокскому дому за позор и смерть сестры.

Когда-нибудь, может быть, а возможно, даже очень скоро.

Главный суд страны Анауака располагался на первом этаже, куда, спустившись по лестнице из гостевых покоев, пройдя дворик, засаженный разнообразными цветами, прошла семья правителя Тескоко. Судебное производство велось одновременно в десяти комнатах, причем в каждой заслушивалось сразу несколько дел. Все комнаты были соединены между собою огромными арками, через них постоянно сновали писцы, посетители, вооруженная охрана доставляла нарушителей закона к судьям, а затем уводила, чтобы свершить приговор.

Казалось, что такое большое скопление людей должно создавать шум, гам, но этого не было – граждане Анауака умели спорить и говорить чинно и тихо: они уважали достоинство судей и прежде всего свое собственное. А потому единственная фраза, которая произносилась громко из разных уголков суда, постоянно сливаясь, заставляя всех ощущать себя мелкими песчинками на берегу Большой Воды, склонять голову и мысленно свершать благодарственную молитву о сохранении жизни, эта фраза говорила о справедливости, с которой свершались приговоры:

– Как записано в восьмидесяти законах Несауалькойотля тебя приговаривают…

– Мудрейший Несауалькойотль записал в восьмидесяти законах…

– Как требуют восемьдесят законов страны Анауак, записанных Несауалькойотлем по воле народа…

Эта фраза наполняла семью правителя Тескоко гордостью за свой род, только Прохладная Роса вздрогнула, ощутив трагизм ситуации – Несауалькойотль – мудрейший человек в Анауаке – ее дед.

Суд над Чальчиуненцин должен был проходить в самой дальней комнате, которая к этому моменту была еще пока пуста, но постепенно заполняясь писцами, праздными любопытными пилли и охраной тлатоани. Воспользовавшись свободным временем, Прохладная Роса отстала от семьи и решила понаблюдать за судами.

В комнате слушающие и участвующие в процессе граждане условно разделились на три группы.

Рядом с аркой, в которой остановилась Прохладная Роса, слушалось дело о пьянстве. Нужно сказать, что это был самый страшный проступок и карался смертью.

– Уважаемый судья, да любой из членов нашей семьи, если бы застал моего умершего брата за выпивкой, сам бы забил его палками, как гласит закон. За что же Вы наказываете этого несчастного, освободившего нас от горестной обузы?! – вопрошал молодой воин, смиренно стоящий перед помостом, где восседал пожилой судья, решавший их дело.

– По закону Несауалькойотля, тот, кто напоил свободного человека, а тот умер, выпив больше Двухсот Кроликов, и был застигнут на месте преступления, должен понести наказание. Наказание Семь Ящериц назначается в соответствии с восемьюдесятью законами Несауалькойотля – смерть. Не пытайтесь меня уговорить! В стране Анауак никто не будет потакать пьянству! Приступайте к исполнению приговора! – стражники подхватили мужчину, одетого в одну лишь набедренную повязку, и потащили к выходу – ноги не слушались приговоренного – он надеялся на положительное решение суда. Не успела эта группа пройти через арку, а перед строгим блюстителем закона уже стояли новые участники.

Суть следующего дела заключалась в том, что одному крестьянину удалось передвинуть межу, расширив свой участок и засеять маисом. Обкраденный хозяин едва сдерживал слезы, он указывал на восьмерых детей, жену, ждущую девятого ребенка, разводил руками и горестно вздыхал, упрашивая помочь восстановить справедливость. Обвиняемый клялся всеми богами Анауака, что не прикасался к меже и не пытался покушаться на чужой надел. Но тут к группе присоединились двое хорошо одетых мужчин, дорогие ожерелья и амулеты полностью закрывали грудь каждого. Они сообщили судье, что обвиняемый несколько раз закладывал землю соседа, чтобы сыграть, только чудом участок оказался в руках ничего не подозревавшего об этом собственника.

Судья думал недолго, он уже не сомневался, что перед ним стоит жулик, который не только не уважает законы, но и не чтит богов, такой человек никогда не исправится:

– Если свободный гражданин продает или закладывает чужую землю, по законам Несауалькойотля его следует обратить в раба, отдав тому, кого он пытался оскорбить! Но ты совершил еще большее преступление – ты передвинул межу…

– Клянусь богами, уважаемый судья, межа цела, может быть, в одном месте, она всего лишь на локоть отклонилась!.. – перебил судью обвиняемый, падая на колени и размазывая слезы, брызнувшие по щекам: он знал, что ему теперь грозит.

– За передвинутую межу приговариваю к смерти! Привести в исполнение!..

Напротив одновременно, прозвучал такой же приказ о смерти. Там слушали дело о разбое на дороге: жители деревни поймали грабителей, но решили их судить в Теночтитлане. Больше двадцати человек долго рассказывали судье о бесчинствах и просили покарать пятерых нарушителей, которые стояли связанными, в порванной одежде и с полной безучастностью к суду и своей судьбе. Теперь их должны были публично забить камнями…

В самом дальнем углу слушалось дело государственной важности – судили сборщика налогов, который буквально обдирал население нескольких деревушек, находившихся достаточно далеко от Теночтитлана. Весь излишек надсмотрщик оставлял себе, выменивая его на молодых наложниц, дорогие украшения… Но сколь бы далеко не находились деревеньки, а нашлись смельчаки, которые отправились в Теночтитлан и рассказали всю правду. Теперь тридцать человек, подавших жалобу, смеялись словно дети, некоторые даже приплясывали и довольно похлопывали соседа по плечу в знак высшей радости – суд, закон страны Анауак был на их стороне:

– В соответствии с восемьюдесятью законами Несауалькойотля тебя забьют камнями! Исполняйте!..

«Как страшно… Как справедливо… Смерть… Смерть… Забить камнями или палками… Законы, законы! Сейчас будут судить мою мать, суд длится всего несколько минут, и он не будет к ней добр!.. Бедная моя мать…» – после услышанных приговоров, девушка опустила голову и грустно поплелась туда, где должны были судить Чальчиуненцин. Печально, тоскливо заныло сердце.

Как и предполагала Прохладная Роса, суд над матерью был скорым: седовласый Тлилпотонки внимательно выслушал несколько человек, которые сухо изложили признания обвиняемых придворных тескокского двора, затем приказал привести Чальчиуненцин и с равнодушным видом задал единственный вопрос бывшей госпоже города Тескоко:

– Подтверждаешь ли ты, женщина, носящая имя Чальчиуненцин, все, в чем тебя обвиняют?

Чальчиуненцин всегда считалась красавицей, и сейчас, в простой одежде, без украшений, с распущенными длинными волосами, местами спутанными, она не потеряла своего величия. Медленно, с чувством собственного достоинства, она обвела присутствующих взглядом, задержала его только на дочери, послав ей теплую, такую привычную улыбку, что Прохладная Роса вздрогнула. Затем взгляд обвиняемой остановился на судье. Наконец ее губы красивой формы разомкнулись, и чистым, достаточно сильным голосом она произнесла:

– Да!

Ответ вызвал тихое возмущение и перешептывание среди присутствующих, но Чальчиуненцин не обращала на это внимания, она стояла с гордо поднятой головой, сохраняя царственную осанку.

Тлилпотонки не стал затягивать разбирательство, он тут же объявил приговор такими знакомыми словами, которые несколько часов назад наполняли семью правителя Тескоко гордостью:

– Как записано в восьмидесяти законах Несауалькойотля тебя, Чальчиуненцин, приговаривают к смерти! Всех граждан, замешенных в этом развратном деле, приговаривают к смерти! Приговор привести в исполнение немедленно!

Суд свершился…

Аскашочитль не была на суде, как и другие члены семьи тлатоани. Она переживала не за невестку, а только за брата и его семью – судьба Чальчиуненцин была предрешена еще до суда, а вот что теперь ждет дом Тескоко? Зная своего венценосного сына – Мотекусому, женщина могла предполагать, что правитель потребует от чичимеков доказательства не простой лояльности, а чего-то большего.

С трудом Аскашочитль удалось успокоить племянницу, глаза которой распухли, и собравшиеся слезы вновь готовы были брызнуть при любом неосторожном слове. Ей нравилась девушка и ее искренность – она так открыто горевала по матери.

– Дорогая, суд свершился, Чальчиуненцин не оживить, она теперь на дороге в страну духов. Нужно думать о живых, утри слезки, и пойдем, я покажу тебе рынок, может быть, покупки тебя смогут отвлечь?

Прохладная Роса утерла последние слезы и доверчиво прижалась к родственнице: ее тяжелый вздох означал согласие.

На следующий день женщины, окруженные прислугой и охраной, направились в торговое место. Они шли по чисто вымытым улицам столицы. Гости из Тескоко не переставали любоваться разбитыми парками, дарящими тень, огромными клумбами с цветами.

Две широких дороги крест-накрест пересекались в центре города на его главной площади и уходили вдаль, плавно переходя в дамбы. Это деление было не простой выдумкой архитектора, город делился на четыре района, каждый имел свои школы, мастерские, дома для пения.

Рынок Тлателолько потрясал не только размерами – целый остров, на котором размещались торговые ряды. Потрясало количество людей, какое он вмещал, – двадцать пять тысяч человек, в столице чичимеков – городе Тескоко проживало на пять тысяч больше… А в торговый день и почтеков, и покупателей было в два раза больше! Увидеть такое столпотворение сразу – это уже событие!

Ровную площадь рынка окружали аркады, окрашенные в белый цвет, под навесом из тростника располагались трое судей, которые тут же разбирали спорные вопросы. Потрясала относительная тишина и порядок на стройных, четко распланированных участках торговой площади, охраняемой специальной рыночной стражей – надсмотрщиками – тианкиспан-тлайакаке, которым никто не смел оказывать сопротивления. Тианкиспантлайакаке появлялись как из-под земли, едва кто-то поднимал голос, возникал спор или начиналась ссора, окружив продавца и покупателя, надсмотрщики вели их к судьям. Товар оставался на месте, ибо не было в Теночтитлане воров, которые рискнули бы жизнью и позарились на чужое имущество в торговый день на рыночной площади. Если такое случалось, сначала его обвинял один из трех судей, затем вора забивали палками на месте.

Итак, сам рынок – это сказочное великолепие, роскошь и богатство столицы Анауак… Первый ряд, который прошли родственники тлатоани, представлял ювелирные украшения. Прохладная Роса и девушки из свиты прикупили себе украшений, рассчитавшись зернами какао, следующий ряд торговал тканями и изделиями из тончайшего хлопка для знатных граждан и из листьев агавы – для остальных, несколько часов потратила женская половина в примерках пестрых юбок, рубашек и накидок.

Далее покупательницы попали на ряд, где выставили обувь и изделия из шкур. Прохладная Роса купила себе нарядные сандалии и пару одеял, подбитых оленьим мехом, полюбовалась окрашенным в разные цвета пухом кролика, но приобретать не стала, решила отложить до следующего раза. А вот яркие перья красных и желтых попугаев, всего пара пучков, перекочевали в кожаный мешочек, их она решила подарить брату Какамацину за его доброту и внимание к ней. Длинных зеленых перьев кецаля Прохладная Роса нигде не обнаружила – редкий товар, предназначенный строго для украшений высшей знати страны, доставлялся прямо во дворец тлатоани, так что отец остался без подарка.

Затем шел ряд гончаров! Огромный выбор статуэток, детских игрушек, посуды, все ярко раскрашенное, стройной и удивительно правильной формы. Изделия из дерева, покрытые и поблескивающие прозрачным лаком, давали рассмотреть рисунок волокон, ощутить жизненную силу и тепло дерева. Позабавила девушку собачка на колесиках – она так быстро перемещалась по земле, что Прохладная Роса не раздумывала и купила игрушку для себя.

Так как все плотно позавтракали, то продуктовые ряды пересекли, бросив лишь беглый взгляд на отдыхающих под навесами покупателей, терпеливо ждущих обед из тушки кролика или индюшки. Пряный запах приправленных перцем блюд будил аппетит, но придворные воздержались, решив только освежиться холодной водой.

Прилавки с медом напомнили вкус дорогого майяского меда, приносимого издалека, ряды с оружием не вызвали интереса, и группа прошла мимо, очутившись на территории, отведенной для торговли невольниками. Их много: мужчины, чьи грубые руки выдают в них землепашцев, женщины с грустными глазами, есть красивые и не очень, человек двадцать детей… Кто-то стоит свободно, несвязанным – это те свободные граждане, кто решил продать себя, чтобы получить крышу, работу, пищу и рассчитаться с долгами. Связанные – те, кто уже не раз показывал нрав, или пленники с других земель…

Прохладная Роса обратила внимание на привычную сцену – высокий, красивый мужчина продавал несколько женщин, очевидно, захваченных в походе. Он отчаянно торговался, хотя по многочисленным богатым украшениям на груди и в ушах было понятно, что он далеко не беден и не почтек-торговец, а именно процесс торга доставлял ему удовольствие. Перекупщик же не желал упускать выгоды. На фоне продавца последний выглядел жалким и худосочным, и Прохладная Роса невольно задержала взгляд немного дольше, чем позволяли приличия, рассматривая понравившегося ей мужчину, пытаясь отгадать, кто же он на самом деле:

«Он не может быть обычным богатым торговцем! Нет-нет – это воин, ну точно воин! А как красив… И голос такой сильный, а руки…»

Мужчина почувствовал взгляд девушки, огляделся, пытаясь понять, кто его так буравит, а когда увидел юную, красивую, еще почти девочку, с восхищением смотрящую на него, не сдержал улыбки. Незнакомка засмущалась, быстро отвернулась и растворилась в рыночной толпе. С опозданием он понял: произошло нечто важное, и оно может пройти мимо, и, кажется, уже прошло. Не слушая покупателя, мужчина пытался рассмотреть девушку среди торгового люда. Для этого он легко вскочил на помост, где были выставлены рабыни, и уже не слышал ни главного перекупщика, готового заплатить назначенную цену, ни еще двух, которые пытались перебить ее, дергали продавца за руку, чтобы наклонить к себе и шепнуть почти в ухо свое предложение. Он стремился увидеть хотя бы направление, куда ушла красавица, чтобы отправить слугу по ее следам, и так был занят этим, что не заметил как одна из выставленных для продажи рабынь, молодая девушка, предмет торга – смогла чудом распутать веревки и легко соскочила с помоста.

Как тонкая стрела, выпущенная умелой рукой, рабыня понеслась, легко перепрыгивая через товар, любовно разложенный перед покупателями на земле или на низеньких столиках, она бежала, восхищая и напоминая быстроту и грациозность молодого животного, уходящего от охотника.

Продавец пришел в себя не сразу, и именно эти секунды дали беглянке необходимое преимущество. Но мужчина был не только красив, он был к тому же еще и физически силен и также быстр.

Все продавцы и покупатели прекратили торговлю – зрелище редкое, но очень захватывающее. Азарт овладел толпой, некоторые расступались и давали дорогу, кто-то наоборот, преграждал путь то беглянке, то хозяину, непринужденно переходя от одного лотка к другому. Но никто не позволил себе схватить сбежавшую рабыню – это было право только ее хозяина, а совершившего такой проступок, казнили – забивали палками, здесь же, на рынке. Народ лишь радовался возможности поучаствовать в зрелище, тут же делались ставки «догонит – убежит». Люди прекращали следить за безумной погоней и начинали спорить, до хрипоты срывая голоса, не обращая внимания на замечания тианкиспан-тлайакаке, так силен был азарт…

Прохладная Роса уже догнала тетушку и ее приближенных у выхода с рынка, когда до нее докатился шум погони, и в расступающемся проходе она увидела девушку, что лавировала между покупателями в праздной толпе народа.

Беглянка неслась из последних сил, глаза ее были огромны, она быстро хватала разгоряченный воздух пересохшими губами, и двигалась уже не так резво, как в самом начале, – ноги летели впереди нее, а глаза как будто ничего не видели перед собой.

Сама не зная зачем, просто ради озорства, Прохладная Роса выставила ногу, едва девушка пронеслась мимо. Каково же было ее изумление, когда перед нею в пыли растянулся во весь рост заинтересовавший ее мужчина, зацепившийся за подножку. Испугавшись последствий, Прохладная Роса быстро убрала ногу, ожидая, что ее начнут порицать за дерзкий поступок, лишивший человека имущества, – по законам Анауака раб, сбежавший на рынке от хозяина и успевший достичь границы торгового места, становился свободным, но ее оглушил громкий и веселый смех тетушкиной свиты.

Веселились, выронив копья и хлопая себя по бокам, или соседа по плечу, все, даже такая уравновешенная тетушка Аскашочитль! И смеялись над распростертым мужчиной, который уже пришел в себя после падения, но дождался, пока ему помогут подняться воины из охраны.

– Вот это падение!..

– Нет, это прыжок!

– Ты забыл свои крылья дома или решил побыть ягуаром, а не орлом?..

– Ага, и забыл, что его не учили прыгать, а только летать!..

Мужчина тоже смеялся, отшучиваясь, и совсем не сердился; он легкими движениями отряхивал одежду, которая была когда-то белоснежной, а теперь серой от пыли и мятой, местами порванной. Оглядев себя, продавец-неудачник обнаружил, что не хватает какого-то амулета, слетевшего с шеи во время падения. Тут уж все усердно начали искать пропажу. Прохладная Роса тоже огляделась и увидела у своих ног золотой диск с изображением орла, распахнувшего крылья и готового взлететь к облакам.

Она подняла дорогую вещь с земли и подошла к тете, рядом с которой велись поиски амулета, и показала находку.

– Нашелся!.. Прохладная Роса нашла амулет!

– Ну вот, Макуилмалинальтцин, ты по неосторожности мог потерять амулет, который я тебе подарила! Поблагодари Прохладную Росу, что она тебе его вернула! – обрадовалась Аскашочитль, привлекая всеобщее внимание.

«Тетушка Аскашочитль его знает!», – гулко стукнуло сердечко девушки, – «Постойте, как его имя?..» – резко, быстро, как взмахи крыльев колибри, заметались мысли Прохладной Росы, она внезапно покраснела – подставить подножку наследнику тлатоани на виду у всей столицы и провинции…

«О-о-ох! Может, никто не видел, что это сделала я?!»

А Макуилмалинальтцин уже стоял перед нею, и она, красная, как спелый томат, боялась на него взглянуть. Хозяин амулета потянул за шнурок свою вещь, и девушке пришлось взглянуть на мужчину: сначала из-под длинных ресниц, потом уже смелее и с некоторым вызовом. Но бояться не стоило! Макуилмалинальтцин – наследник тлатоани, ее двоюродный брат, вежливо тянул за шнурок и не сердился, а улыбался.

– Я могу взять то, что потерял?

– Конечно.

– С твоей стороны, это очень неосторожно… – повторилась тетушка, она хотела что-то добавить еще, но осеклась, наблюдая за сыном и племянницей. Эти двое продолжали держаться за амулет, как за… «свадебную гирлянду» – пришло на ум единственное сравнение, потому что молодые люди не видели ничего вокруг, а были поглощены немым общением, взгляд во взгляд, душа в душу. Аскашочитль кашлянула – поведение становилось уже неприличным. Пара вздрогнула, Прохладная Роса выпустила амулет из своих рук, он неохотно и грустно закачался в руках хозяина, как вещь, теперь ненужная, выполнившая свое предназначение.

– Не теряйте больше, это ведь ценная вещь…

– Постараюсь. Спасибо. Только, мне кажется, что я навсегда потерял что-то более ценное, чем этот амулет! – Макуилмалинальтцин говорил с трудом, слова словно выталкивались через силу, потому что он никак не мог справиться с волнением и охватившей его радостью – теперь ненужно было искать «прекрасную незнакомку» – она в свите матери! А значит… Значит, он действительно нашел потерянный амулет, но потерял свое сердце…

Тетушка направилась к выходу, свита за нею, и двое молодых людей поспешили не отстать, тайно радуясь, что теперь не потеряют друг друга в огромном городе Теночтитлане.

Стоило Прохладной Росе пересечь границу рынка, как теперь уже ей пришлось опасаться упасть в пыль – под ноги к ней бросилась женщина. Она обхватила их и не давала ступить. Когда охрана с трудом оторвала ее и подняла, оказалось, что это та самая беглянка.

– Что тебе нужно? – изумилась Прохладная Роса, приказав охране отпустить бывшую рабыню.

– Госпожа, позвольте мне вам служить?! – выпалила та, опять припадая к ногам девушки.

– Служить, мне?

– Да-да, прекрасная и добрая госпожа!

– Но ты только что получила свободу, ты свободна по закону Анауака!

– И лишила меня законной платы! – весело рассмеялся Макуилмалинальтцин, а за ним вся свита. – Ты бежала от одного члена семьи, затем, чтобы поступить на службу к другому?!

– Простите, господин, но вы от меня отказались и решили продать! – низко склонив голову, тихо ответила девушка, боясь, что может вызвать гнев своими дерзкими словами.

Но Макуилмалинальтцин снова оправдал мнение горожан о себе как о человеке веселом и справедливом, которому были чужды обиды.

– И верно! Что ж, я теперь не имею на тебя прав, девушка ты хорошая, так что слово за тобой, – Макуилмалинальтцин, продолжая улыбаться, посмотрел на Прохладную Росу, обращаясь к ней. А она пыталась сообразить, как поступить. Имеет ли право взять себе в услужение девушку, да и вообще, нужно ли ей это. Поэтому Прохладная Роса пожала плечами и собралась обратиться к тетушке за советом, но не успев ничего сказать, получила от нее ответ:

– Я знаю эту девушку, она хорошая, провинилась только один раз, за что ее Макуилмалинальтцин и решил продать. Возьми ее себе в услужение, племянница!

Илья Соколов

Полая Луна

Твои шаги преследуют меня…

Сейчас всё ещё лето.

Луна – как обручальное кольцо. Как дуло пистолета.

Круг черноты внутри. Глазница пустоты.

Мы выходим на вымерший пляж, а море выглядит зеркальною пустыней.

И на песке твои шаги теряют звук.

Мы смотрим в тёмные волны, нам даже кажется, что море оживёт – из глубины на сушу выйдет монстр, похожий на кошмар из отражений…

Но воды этой ночью тихи.

Этой ночью мы видим город опустевшим.

Твои шаги преследуют меня – этой ночью…

Заходим в старый дом, а он огромен: сотни комнат.

Главный коридор такой длины, что когда ты уходишь в один его конец, а я пою «Nightmare» в другом – меня не слышишь, только шёпот.

Ты возвращаешься и объясняешь: почти весь звук уходит в комнаты на этаже.

Старый отель – все номера для нас открыты, выбирай любой.

Но ты не хочешь: слишком скучно.

Уже на улице твои шаги опять преследуют меня…

Внезапно зал открытого кафе.

Садимся на террасе, столик в центре. Вокруг лишь темнота кружится на ветру.

Во взгляде взгляд. Тепло растает отраженьем…

И напряжение растёт, как звук на гранях тишины.

Я предлагаю всё закончить.

Но ты не хочешь: слишком это всё легко.

Тогда пройдёмся через парк…

Деревья в темноте – печальные изгибы. Шептанье ветра, снова тишина.

Ты смотришь в небо – полая луна. Нездешний свет лежит на островках полян.

Сорвёшь цветок – он тут же потеряет цвет.

Но ароматом хоть немножко будешь пьян…

Парк падает во тьму за нами.

Пустынный город здесь как будто бы влезает на холмы. Ступени-улицы. Идём под сумрачными облаками…

Все выходы, прощанья и потери: всего лишь двери мимо нас… Мои шаги, конечно же, твои.

А город умер. Навсегда.

Тьма рассыпается под уличными фонарями…

И здесь любой свободен путь. Для нас.

Сейчас всё ещё лето…

Марина Соколова

В гостях у пигмеев

Наташа не вернулась вовремя со Всеафриканского обезьяньего конгресса. Любава подождала два дня и начала беспокоиться. Её беспокойство разделял попугай Африка, который каждое утро будил девочку взволнованным басом: «Наташа пропала, Наташа пропала». С замиранием сердца и с попугаем на плече Любава обратилась к Маме. Но Мама писала очередную диссертацию и отмахнулась от дочери как от мухи: «Не вмешивайся в обезьяньи дела. Наташа и раньше задерживалась в Конго. Не забывай, что она находится под защитой Великого Шимпанзе».

Не дослушав до конца, Африка полетел к Папе. Любава бросилась за ним следом. Запершись в кабинете, Папа готовился к шахматному турниру. Разговор происходил через замочную скважину. «Наташа пропала», – грустно сообщил попугай. «Она до сих пор не вернулась с конгресса», – уточнила Любава. «А что говорит Мама?», – донеслось из замочной скважины.

«Мама говорит, что надо подождать и что Великий Шимпанзе не даст её в обиду». «Е2–Е4, – отозвался Папа. – То есть я согласен, что надо подождать до августа».

Выслушав родителей, Любава немного успокоилась, но попугай категорически отказывался ждать до августа. «И что ты предлагаешь?», – поинтересовалась девочка. «Телефон», – лаконично ответил Африка. Любава хлопнула себя по лбу – и тут же набрала Наташин номер. Затаив дыхание, она приготовилась услышать родной голос, но… в мобильнике раздались резкие, короткие звуки, несомненно, принадлежавшие мужчине. «Эт-т-то не Наташа», – выдавила из себя девочка и испуганно воззрилась на попугая. «Великий Шимпанзе», – посоветовал интеллектуальный попугай. Любава пулей вылетела в прихожую и, схватив телефонную книгу, лихорадочно зашуршала страницами, отыскивая телефон Великого Шимпанзе.

Эсэмэску на французском языке Любава составляла вместе с Африкой. (Попугай был родом из Конго и французским владел не хуже русского.)

В ожидании ответа Любава неожиданно для самой себя затянула «вояж, вояж…» – Африка старательно подпевал, пытаясь подражать Жаку Брелю. Ответ из Конго не заставил себя долго ждать. В переводе на русский язык он содержал следующую информацию: «Конгресс закончился 15 июля. Наташа сразу же уехала. В каком направлении – неизвестно. Начинаем поиски». Спевшийся дуэт без промедления послал вторую эсэмэску: «Любава намерена отправиться в Конго на поиски сестры». Великий Шимпанзе: «Высылаю из Киншасы свой личный самолёт «Гольфстрим». В Посольстве Демократической Республики Конго необходимо получить визу. Приглашение будет оформлено завтра». Дуэт: «Виза будет получена незамедлительно».

Приняв на себя нереальное обязательство, Любава с приглашением в руках отправилась на Ленинский проспект. Первый секретарь Посольства встретила протеже Великого Шимпанзе с подчёркнутой любезностью. Когда же она узнала, что Любава является родной сестрой самой Наташи, любезность переросла в искреннюю радость: «Мы рады приветствовать у себя сестру великой учёной. Мы наслышаны о роли вашей семьи в научном эксперименте по превращению обезьяны в человека. Наташа вносит неоценимый вклад в развитие конголезской науки. По её стопам идут другие шимпанзе, которые столь же успешно превращаются в людей. Какие заботы привели к нам выдающуюся сестру уважаемой Наташи?».

Сконфуженная девочка сбивчиво поделилась своим горем. Внимательно выслушав Любаву, Первый секретарь Посольства сначала расстроилась, потом помрачнела, ненадолго задумалась и, извинившись, вышла из кабинета. Вернулась она не одна, а в сопровождении финансового атташе, который не сводил с девочки восхищённых глаз. Протянув Любаве оформленную по всем статьям однократную визу, Первый секретарь напомнила о важности прививки от жёлтой лихорадки, а финансовый атташе пожелал новых научных открытий.

Прижимая к груди бесценную визу, вне себя от радости и смущения, Любава предстала перед своим пернатым сообщником: «Ты не поверишь, Африка, в Посольстве сказали, что мы – выдающиеся и даже великие». «Африка – великий», – не моргнув глазом, поддакнул попугай. Пока он упивался собственным величием, Любава составила текст эсэмэски: «У меня виза на один месяц. Сообщите дату и время прилёта».

На сборы и на вакцинацию у отважной путешественницы были целые сутки. Ей очень помог Африка, как только вышел из состояния эйфории. Уроженец Конго сохранил о стране яркие впечатления. Он поделился с девочкой тёплыми воспоминаниями о богатой флоре и фауне, похвастался киншасским ботаническим садом и зоопарком. Вместе с тем он предостерёг Любаву от встреч с бандитами, ядовитыми змеями и пауками. Попугай так натурально изображал перестрелку, что поднял с постели перепуганных насмерть родителей. «Вы что тут устроили?», – всплеснула руками заспанная Мама.

«А где оружие?», – заглянул под диван взъерошенный Папа. «Ничего особенного мы не устроили, и оружия у нас нет, – принялась объяснять Любава. – Просто я собираюсь…» «Конспирация», – свистящим шёпотом напомнил попугай. «Куда это ты собираешься?», – насторожилась Мама. «Смотреть боевик», – ровным голосом ответила Любава. «А причём тут Африка?», – не понял Папа. «З-з-з, та-та-та-та-та… Реклама», – красноречиво пояснил попугай.

Пожурив для порядка неразумных детей, родители отправились спать, а заговорщики в кромешной тьме детской комнаты взялись за составление плана действий.

Первым пунктом плана значилась поездка в аэропорт «Домодедово». Как только Любава покинула аэроэкспресс, к ней приблизился смуглый иностранец, похожий на… Наташу. «Меня зовут Патрис, – улыбнулся красавец белозубой улыбкой. – А вы – Любава, сестра Наташи?». «Здравствуйте, Патрис, – энергично отозвалась заинтригованная девочка. – Великий Шимпанзе сообщил о вас в эсэмэске». «Не будем терять драгоценное время, – деловито произнёс конголезец. – Чем раньше мы примемся за поиски Наташи, тем скорее её отыщем. Пошли на взлётно-посадочную полосу. «Гольфстрим» на месте». «А как же таможенный контроль?», – недоуменно спросила Любава. «Всё уже улажено. Там есть наши люди». – «А…» – «Там тоже есть наши люди. Поговорим лучше в самолёте. Время не терпит».

С этими словами юноша взял девочку за руку и повёл к самолёту. Пока «Гольфстрим» набирал высоту, Любава с удовольствием устраивалась на комфортабельном диванчике. Извинившись за предстартовую бесцеремонность, Патрис усиленно потчевал девочку конголезскими вкусностями. Напившись ароматного кофе и закусив его арахисом, Любава решилась задать первый вопрос: «Скажите, Патрис, а куда мы летим?».

«К Великому Шимпанзе, разумеется», – благожелательно ответил конголезец.

«Я понимаю. А куда именно?» «Сначала – в аэропорт «Нджили», потом – в «Рай для бонобо». «Настоящий рай?», – изумилась девочка. «Для обезьян – да, – белозубо улыбнулся Патрис. – Бонобо – это карликовые шимпанзе. А «Рай для бонобо» – их заповедник. Именно там проходят обезьяньи конгрессы. Там нас ждёт Великий Шимпанзе». «Значит, Великий Шимпанзе – бонобо?».

«Нет, не значит. Он относится к другому виду – обыкновенных шимпанзе».

«Так он живёт вместе с бонобо?», – Любаве очень хотелось докопаться до истины. Казалось, Патрис читал её мысли: «Жизнь Великого Шимпанзе окутана тайной. Одно могу сказать наверняка: он не живёт в заповеднике рядом с бонобо». «Вы можете мне сказать, почему его так уважают?», – нерешительно поинтересовалась девочка. «Конечно. Это знают все конголезцы. Великий Шимпанзе – очень умный, образованный, сильный и справедливый. Он – самый авторитетный среди всех обезьян». Любава надолго задумалась, а потом спросила: «Патрис, скажите, пожалуйста, кто такие «наши люди», которых так много в «Домодедово»?». «Охотно. Они – такие же, как мы с Наташей, превратившиеся из шимпанзе в людей. Наших немало не только в «Домодедово», но в самых разных местах. В настоящее время мы с Наташей занимаемся организацией общества бывших шимпанзе». Любава смотрела на Патриса во все глаза. Она искала в его облике знакомые черты – и без труда их находила. «А чем вы занимаетесь на Всеафриканском обезьяньем конгрессе?».

Неожиданно юноша закрыл глаза и заплакал, как настоящий шимпанзе, – без слёз и с громкими криками. Взяв себя в руки, он тихо произнёс: «Этого я не знаю. Меня туда не приглашают. Спросите у Великого Шимпанзе или у Наташи… когда разыщется», – по-человечески всхлипнул Патрис.

Однако Любаве не пришлось расспрашивать Великого Шимпанзе – он оказался словоохотливым и откровенным с родной сестрой самой Наташи: «Каждый конгресс посвящён определённой теме. Сначала мы её обсуждаем и, если находим нужным, впоследствии внедряем в жизнь. Например, один из конгрессов был посвящён лингвистической теме. Она заинтересовала обезьян – результат перед вами. Я лично теперь свободно разговариваю не только на французском, но также на суахили и на русском языках. Многие обезьяны как в Конго, так и в других странах, стали гораздо грамотнее, освоили иностранные языки и язык глухонемых. А благодаря III Всеафриканскому конгрессу было поставлено на научную основу превращение обезьян в людей. Без сомнения, мы бы не добились таких успехов, если бы не подвижническая деятельность многоуважаемой Наташи. По её инициативе последний, шестой, конгресс был посвящён теме бедности. К сожалению, наша страна – одна из беднейших в мире. Порой обезьянам здесь живётся лучше, чем людям. ООН немало делает для сохранения природных богатств Конго. Но ведь человек – тоже природное богатство. Мы избрали комиссию для подробного изучения нужд конголезцев. Эта информация ляжет в основу обращения в ООН».

Ловя каждое слово Великого Шимпанзе, Любава из вежливости отводила в сторону свой любопытный взгляд. Однако он никак не хотел сосредоточиваться на постороннем предмете и всё время возвращался к уникальному существу. Трудно было определить на глаз возраст примата: мешали борода и бакенбарды. Но выразительные, человечьи глаза блестели молодо и задорно. Около Великого Шимпанзе стоял карликовый, который буквально смотрел в рот примату, готовый выполнить любое его желание. Впрочем, бонобо абсолютно не был похож на карлика, разве что потоньше и поуже обычного шимпанзе. Время от времени он испускал негромкие короткие звуки, на которые примат реагировал мимикой своего подвижного лица. После одного из таких звуков Великий Шимпанзе изменил тему разговора. Раздвинув губы и обнажив дёсны в обезьяньей улыбке, радушный хозяин призвал дорогую гостью отведать обезьяньего угощения. Любава уже давно положила глаз на красивый резной стол, полный экзотических яств: плоды, орехи, птичьи яйца, клубни, семена и даже… шашлык из леопарда. Проголодавшаяся девочка не стала ждать повторного приглашения. Глядя на слоновий аппетит, овладевший гостьей, хозяин последовал её примеру и вооружился вилкой и ножом. Утолив голод растительной и животной пищей и запив её соком манго, Великий Шимпанзе и Любава продолжили разговор.

«Я уже собрал команду по розыску Наташи, – сообщил великий примат. – В данный момент члены команды обмениваются версиями. У вас есть своя версия исчезновения Наташи?». «Нет, версии у меня нет… – замялась Любава. – Есть предположение, что Наташу похитил какой-то конголезец». «Почему вы так думаете?», – нахмурился Великий Шимпанзе. «Потому что я позвонила сестре, а мне ответил незнакомый мужской голос на каком-то африканском языке». «Позвонили Наташе… – задумчиво произнёс Великий Шимпанзе. Просто позвонили. Как это мы сами не догадались? Немедленно пригласить ко мне Главного Лингвиста».

Тотчас бонобо, с лёгкостью сохраняя вертикальное положение, бросился вон из хижины исполнять приказ. Не прошло и получаса, как в просторную хижину ступил, опираясь на костяшки пальцев, великолепный Главный Лингвист. Когда горилла распрямилась во весь рост, Любава замерла от восхищения. Перед ней стоял рослый красавец, такой же мускулистый и широкоплечий, как её Папа, и смотрел на неё ласковыми Папиными глазами.

Великий Шимпанзе вкратце объяснил ему ситуацию и протянул свой мобильный телефон. Главный Лингвист набрал Наташин номер – и прислушался. «Это язык эфе», – произнёс он убеждённо. «Разузнай всё, что возможно», – приказал Великий Шимпанзе.

Несколько минут длился разговор на гортанном наречии. Любава навострила уши, но не поняла ни единого слова. Положение прояснилось, когда Главный Лингвист перешёл с языка эфе на русский. К счастью для Любавы и для всех её друзей стало известно, что Наташа – жива и здорова и находится у пигмеев. Пигмеев зовут мбути, и они проживают на реке Итури.

«Надо срочно выезжать к пигмеям», – распорядился Великий Шимпанзе.

«Я поеду с вами», – твёрдо заявила Любава. «Я не могу отказать замечательной сестре многоуважаемой Наташи. Но должен вас предупредить о вооружённых бандитах, диких зверях и плохих дорогах», – покачал головой великий примат. «Диких зверей я хорошо изучила в зоопарке, а плохими дорогами меня не испугаешь», – с ходу парировала Любава. «Хорошо, – скрепя сердце согласился примат. – С вами поедет Главный Лингвист. Он будет служить переводчиком, а в случае опасности поможет разобраться с врагами. Огнестрельного оружия у нас нет, но копья могут пригодиться. Джип поведёт Патрис. Он отличный шофёр, исполнительный служащий и, как превращённый, хорошо разбирается в психологии и обезьян, и людей. Возьмите с собой для обмена с мбути верёвку, леску и колокольчики. Обмениваться, может быть, и не придётся, зато расположение пигмеев завоюете обязательно. Да, чуть не забыл: сейчас у нас сухой сезон, но зонт никогда не помешает». Последние слова Великий Шимпанзе произносил, медленно поднимаясь со своего красивого резного стула. Удерживая вертикальную осанку, необыкновенный примат не без труда приблизился к девочке, дружески пожал ей руку и, пожелав доброго пути, с достоинством удалился.

Любава с некоторой опаской приблизилась к Главному Лингвисту. «Давайте знакомиться», – отважилась девочка, протягивая гиганту дрожащую руку. «Вы делаете мне большую честь. Зовите меня просто Коко», – галантно откликнулся африканский джентльмен, поднося Любавину ладонь к короткой верхней губе.

Ошарашенная обезьяньими манерами, девочка на всякий случай отвела взгляд от внимательных карих глаз и старательно изобразила книксен. Коко широко открыл рот и предложил Любаве руку, чтобы проводить к джипу. Патрис уже сидел за рулём и нетерпеливо сигналил. Он действительно был первоклассным водителем и удачно сглаживал дефекты конголезских дорог. В пути не понадобились ни зонт, ни копья, поскольку на путешественников не упала ни одна капля и не напал ни один бандит. Правда, однажды джип остановил агрессивный полицейский. Для общения с вымогателем из машины вылез двухметровый Коко. Стоило горилле встать в гордую позу, ударить себя в грудь и издать предупреждающий крик, как полицейский всё понял и сбежал – только его и видели. В благодарность Любава погладила Коко по чёрной шерсти, а лингвист в ответ пригладил ей волосы. Что касается Патриса, то он нажал на акселератор – и прибавил скорость. Автомобиль на полной скорости чуть не врезался в маленького человечка. Им оказался сын вождя Пеке, ровесник Любавы. Однако взрослые пигмеи по росту от него не отличались. К удивлению девочки, они носили не юбки из коры и листьев, а штаны и рубашки. Пеке рассказал переводчику, что его отец и Наташа уплыли к другим пигмеям и должны скоро вернуться. У него в руках Любава увидела Наташин мобильник. Сын вождя объяснил, что выменял его на мбугу – накидку из лубяной материи. Девочка вспомнила, что привезла с собой леску и колокольчики для обмена с пигмеями. Узнав об этом, Пеке очень обрадовался и пригласил гостей в деревню. Любава попала в самый разгар пигмейских танцев. Удачливые охотники имитировали охоту на слона. Они подкрадывались к «слону» из веток и листьев, подрубали ему ноги ударом мачете, а потом добивали копьями. Под аккомпанемент тамтамов и трещоток к поверженному «животному» подбегали женщины и, положив в свои корзины куски «мяса», с радостными возгласами скрывались в хижинах. Оторвавшись от красочного зрелища, Любава стала вслушиваться в заунывные песни мбути. «Тебе нравится?», – спросил Пеке, а Коко немедленно перевёл. «Очень красиво», – ответила девочка, не покривив душой. «Они всем нравятся, – удовлетворённо кивнул Пеке, – и белым, и чёрным. Папа сказал, что Ассоциация в защиту пигмеев хочет выпустить их диск». «А что это у тебя на шее?», – полюбопытствовала Любава.

«Это клыки кабана и леопарда, – с чувством превосходства ответил сын вождя. – Могу обменять на леску или верёвку».

Пока девочка общалась с Пеке, женщины готовили еду. Сидя на циновках из пальмовых волокон, уставшие с дороги путешественники жадно поедали копчёное слоновье мясо и запечённые клубни. Ночь они провели на тех же циновках в тесной низкой хижине, по форме напоминавшей туристическую палатку.

Рано утром Любаву разбудил сын вождя и жестами предложил покатать на пироге. После короткой внутренней борьбы девочка приняла предложение. Прогулка по реке в очередной раз подтвердила, что «у страха глаза велики». Плавание проходило спокойно: пороги и водопады не встречались, крокодилы тоже не атаковали утлое судёнышко. Лишь стайки неугомонных макак резвились у самой воды. Правда, при возвращении Пеке увлёкся, не вписался в поворот извилистой протоки и сильно накренил лодку. Пирога тут же черпнула то одним, то другим бортом – и быстро пошла ко дну. Однако ни Пеке, ни Любаве утонуть не удалось, так как глубина в этом месте была по пояс. Многоопытный сын вождя без особых усилий вернул судно в рабочее состояние и благополучно продолжил путь.

Когда искатели приключений добрались до деревни, в ней протекала обычная, размеренная жизнь. Мужчины готовили яд и стрелы для охоты, а женщины плели циновки. Детишки играли с собаками и искоса поглядывали на шамана, который вдумчиво курил свою бамбуковую трубку. «Общается с духами предков, чтобы обеспечить удачную охоту», – пояснил подошедший Коко, проследив за направлением Любавиного взгляда. «А когда они едят?», – чуть слышно спросила девочка. «Редко, – отрубил присоединившийся Патрис. – Однако жители деревни очень гостеприимны и голодными нас не оставят». «Прошу вашу руку, сударыня», – изысканно произнёс Коко, провожая девочку в хижину вождя. Там Любаву ждали остатки слоновьего мяса, маниок и кокосы.

Как раз в тот момент, когда мужчины уходили на охоту, в деревне появились Наташа и вождь племени. Младшая сестра выглядела такой озабоченной, что даже не очень сильно удивилась при виде старшей. «Ты что тут делаешь?», – всё-таки спросила Наташа. «За тобой приехала. Родители сильно волнуются», – не моргнув глазом, солгала Любава. «Тогда сейчас же в дорогу. Я только поблагодарю вождя за активное содействие». Наташа и вождь племени обменялись несколькими фразами на языке эфе, после чего Пеке отправился за своими соплеменниками. Несколько женщин, стариков, детей и две собаки (все оставшиеся жители деревни) провожали званых гостей до самого джипа. Наташа что-то сказала им на прощание, и в их глазах засветились нежность и привязанность. Такие же чувства Любава прочла во взгляде Патриса. «Мы так рады, что вы нашлись…» – пряча влюблённый взгляд, произнёс бывший шимпанзе. «Кто это – мы?», – кокетливо спросила Наташа. «Мы – все превращённые», – застеснялся Патрис, подробно разглядывая носки своих ботинок. «А вы лично рады?», – продолжала допытываться Наташа. «Я – очень!», – горячо воскликнул влюблённый, покраснев до ушей. «Тогда в дорогу!», – развеселилась девочка – и бойко полезла в джип. Едва дождавшись остальных пассажиров, автомобиль рванул с места. Патрис внимательно следил за дорогой, оберегая драгоценный груз. Время от времени он бросал на любимую призывные взгляды, которые оставались без ответа. Демонстративно отвернувшись от Патриса, Наташа потянулась к Любаве: «Скажи, сестричка, как ты меня нашла?». Подробно описав свои приключения, старшая сестра задала вопрос в свою очередь: «Если не секрет, для чего ты приехала к пигмеям?». «Тебе уже известно, – начала отчёт младшая сестра, – что последний конгресс был посвящён проблеме бедности. По моим сведениям, пигмеям живётся хуже всех. Почти все они недоедают и болеют рахитом. Я приехала, чтобы лично в этом убедиться». «Ну и что – убедилась?». «Да, вполне. Осталось убедить великого примата – и сразу же домой».

Великий Шимпанзе принял речь Наташи близко к сердцу: «Мы вам очень благодарны за эффективное содействие. Можете возвращаться домой с чистой совестью. А мы вплотную займёмся составлением обращения в ООН. «Гольфстрим» готов к полёту. Передавайте большой привет вашим выдающимся родителям».

Великий Шимпанзе обменялся крепким рукопожатием с обеими сёстрами, после чего проводил их до самолёта. Улыбнувшись хмурому Патрису обаятельнейшей улыбкой, Наташа вприскочку взбежала по трапу. Любава не отставала от неё ни на шаг. За разговорами и специфической робустой время в полёте прошло незаметно. Поездка в аэроэкспрессе тоже не испортила настроение, так что порог родного дома сёстры переступили в прекрасной форме. К ним на шею бросились родители, а на плечо – попугай.

«Какое счастье!», – расчувствовался Папа. «Вы где пропадали?», – осведомилась Мама. «Родители всё знают», – проинформировал попугай.

«Что значит всё?! – возмутилась Мама. – Африка сказал, что Любава полетела в Конго и что скоро вернётся вместе с Наташей. Неужели это правда?!». «Хорошо то, что хорошо кончается», – замяла разговор Любава. Наташа моментально поддержала сестру: «Лучше взгляните на наши подарки!». Тотчас на стол посыпались луки, стрелы, клыки кабана и леопарда. Пока родители рассматривали пигмейские сувениры, сёстры выложили на стол последний аргумент. Это была бесподобная накидка мбугу, которая идеально подходила к маминым глазам.

«Ну хорошо, вы меня убедили», – растаяла Мама. «А мне…» – начал было Папа. «А тебе Великий Шимпанзе обещал подарить маску Чокве», – перебила его Наташа. «Великий Шимпанзе сказал, что вы – выдающиеся учёные», – подлизалась Любава. «Может быть, не стоит его утруждать и самому отправиться за маской?», – заулыбался Папа. «В таком случае полетим вдвоём», – категорично заявила Мама. «Почему же вдвоём? – подмигнула сестре Наташа. – От имени Великого Шимпанзе я приглашаю всю нашу семью на Всеафриканский обезьяний конгресс».

Усевшись за стол с конголезскими подарками, дружная семья принялась обсуждать тему грядущего конгресса.

Николай Удальцов

Что создано под Луной

(Отрывок из романа)

Небольшой домик, в котором жил один из лучших астролетчиков Земли Риоль с женой Эйлой, стоял под холмом на берегу немаленькой речушки, узорившей своими извивами почти плоскую равнину от горизонта до горизонта. Они перебрались в этот дом из города, потому что, часто покидая Землю, Риоль никогда не скучал по городам.

И в своих полетах, он много раз представлял себе дом, стоящий на берегу реки, так, что от самого дома к реке тянулись невысокие деревья, переходящие в густой кустарник, тень от которого падала прямо на воду.

Риоль видел все: северное сияние и степь, цветущую тюльпанами, альпийские изумрудные луга и заледенелые, потянутые кобальтовой дымкой горы, и все это выглядело прекрасно.

Но все-таки это была экзотика.

А деревцо на берегу реки – это то, что оставили ему его предки, это генетическая любовь.

Так же, как горец любит горы, житель жаркой Азии – степи и пустыни, так Риоль любил среднюю полосу.

Однажды, когда он вернулся из полета, Эйла показала ему их будущее жилище. Такое, или почти такое, каким он себе представлял свой дом – так его выдуманная мечта стала реальностью. И когда Риоль удивился тому, что Эйла так верно угадала его придуманную мечту, он сказала:

– Каждая выдумка – это версия правды…

– Неужели ты сможешь жить в этой глуши? – спрашивали его друзья, а Риоль шутил, а может, только казалось, что он шутит:

– С любимой женщиной мне везде хорошо.

А без любимой женщины – везде плохо.

– Тогда ты, в определенном смысле – космополит…

…Риоль не оттягивал свой разговор о новом задании Центра с женой, да это было и ни к чему – опытные люди предчувствуют разлуку:

– Я должен лететь, Эйла.

– Знаю.

– Откуда?

– Мне звонил Эгриэгет и спрашивал о том, как я себя чувствую.

Просто так начальник центра не станет спрашивать о самочувствии жену астролетчика.

Впрочем, просто так начальник центра не станет спрашивать ни о чем.

– Мое отсутствие будет долгим.

– Для любящей женщины коротких разлук не бывает…

– Не пойму, почему посылают именно меня?

– Ты отлично это понимаешь.

– Тогда почему?

– Потому, что ты лучше всех умеешь использовать шанс, – проговорила Эйла, гладя волосы мужа. – И за это я люблю тебя.

Риоль был благодарен Эйле за эти слова: в конце концов, мужчина – это то, что о нем думает женщина…

О том, что в одном интервью на вопрос: что такое шанс – Риоль ответил:

– Шанс – это постоянная готовность использовать удачу.

Он даже не вспомнил…

…Когда Риоль и Эйла прощались на космодроме, она спросила мужа:

– Ты понял, зачем тебя посылают?

– Мне придется это понять уже там, в полете. Что поделаешь, работа, которая мне поручена, – это не бенефис, а премьера.

Как и вся жизнь.

– Риоль, помни об одном: людям хочется уничтожить неизвестность, а не надежды…

Потом Эйла поцеловала Риоля, а никем не замеченный, находившийся в стороне от провожающих, в тени одного из ангаров, человек в дорогой французской тройке и шляпе коричневого цвета, ухмыльнувшись, прошептал:

– Легче забыть десять заповедей, чем один поцелуй любимой женщины…

Еще раз ухмыльнувшись и проведя ладонью по своей аккуратной испанской бородке, он оглянулся и увидел стоявшего на одном из холмов, окружавших предполетный комплекс, человека в стоптанных ботинках. Тот неподвижно глядел на застывшую на стартовом столе ракету, опираясь узловатыми руками на сучковатый посох:

– До встречи, – очевидно зная неизвестное пока никому, проговорил тот, а потом, вздохнув, добавил:

– Жаль, что грубейшей ошибкой человечества является предположение о том, что в своем поиске человечество всегда право…

Человек в стоптанных ботинках произнес эти слова очень тихо, но тот, кто был одет в дорогую французскую тройку, все-таки услышал его слова и, подойдя поближе, спросил:

– У него что-нибудь получится?

– Естественно.

– Естественно? Ты употребляешь именно этот термин? Ты что, смеешься, Крайст. Люди и естественность – несовместимы.

– Искариот, люди вообще должны быть такими как есть – естественными.

Услышав эти слова, человек в шляпе вначале поморщился, а потом собрал грусть в свои глаза:

– Не думаю, Крайст, что это лучшее, что можно пожелать людям…

Их разговор был прерван.

Задрожала земля.

Взлеты космических кораблей давно престали быть событием, и Земля уже не боялась этой дрожи.

И не восхищалась ею.

Потоки огня, перемешанные с ревом сотен тысяч лошадей, запрессованных в двигатели ракеты, вначале оторвали ее корпус от стартового комплекса, заставив на мгновение замереть в воздухе уже не принадлежащий земле космический корабль, а потом, пересиливая природное тяготение к обратному, все быстрее и быстрее устремили его на верную встречу некарточной судьбе.

* * *

…Приборы не показали никакого отклонения от нормы в работе двигателей, систем управления и обеспечения жизнедеятельности. Не было пожара, разрыва магистралей или потери герметичности.

Не было взрыва.

Просто в одно из бесчисленных мгновений космический крейсер, пилотируемый Риолем, перестал существовать…

* * *

…Риоль очнулся на склоне холма, того, что находился возле его собственного дома.

Было тепло, тихо и одиноко.

Как в больничной палате. Он очнулся с пустыней в голове и ломотой во всем теле. Стучало в ушах, а легкие не принимали кислород, словно между воздухом и губами, ловившими его, постоянно образовывался тонкий слой пустоты. Зато аромат травы, смешанный с запахом влажной земли, не искажаясь, проникал в органы обоняния, минуя все преграды.

И совсем не чувствовалось ударов сердца, будто оно трудилось где-то далеко и отдавало свои силы не телу, а невидимым магистралям, соединяющим Риоля с окружающим его местом.

Но постепенно и тело, и голова стали приходить в порядок. Во всяком случае, хаос сменялся узнаванием.

Риоль пошевелил одной рукой, потом другой, приподнял голову – движения давались легко, хотя и немного непривычно, словно после сильного наркоза. Но вскоре и это ощущение стало проходить.

Почувствовав уверенность, он сед, и тут же окоем отдвинудся от его глаз, открыв вначале верхушки деревьев, которые без задержки пропускали голубизну неба, делясь с ним своим изумрудом. Потом дорогу, идущую мимо холма, реку и его дом в летней зелени. Густой и насыщенной.

Все детали оказались такими знакомыми, что одно это могло вызвать сомнение в их подлинности. И главное, Риоль не мог понять того, как он здесь оказался.

Память отказывалась прийти в помощники, хотя все, что было до и после старта крейсера, вспоминалось без всякого напряжения.

Все посадки и последующие старты с планет, всю мелкую работу, которую приходилось выполнять на корабле, Риоль помнил. Помнил даже последнее погружение в сон перед очередным перелетом из одной звездной системы в другую, а вот что произошло потом, он не просто не помнил – как будто вообще не знал.

И это создавало дискомфорт.

Лучше не знать дороги, чем не понимать того, как ты на ней оказался…

Был и еще один момент, вызывавший у Риоля неосознанную, но оттого не менее чувствительную тревогу – спутницу детей и солдат, сталкивающихся с неизвестностью – он ясно ощущал свое одиночество.

Знакомым, близким и родным было все, вплоть до теннисных кортов за деревьями и беседки с качающейся лавочкой внутри нее, но несмотря на это, Риоль чувствовал, что он совсем один. Словно находился не среди окружающей его природы, а в пустом зале, на единственной стене которого висела мастерски прописанная картина, изображающая хорошо восполненные воспоминания.

Думая об этом, он поднялся с земли, на которой сидел, и по некрутому спуску направился к дороге у подошвы холма. Там, возле остановки рейсового автобуса, находился газетный киоск – место, где тем или иным способом можно было узнать новости.

На газетном киоске висела надпись: «В мире нет ничего нового, чего бы мы не знали, но очень много старого, чего мы не можем понять…»

– Дайте мне какую-нибудь газету, – сказал Риоль старичку-киоскеру, неглубоко дремавшему в углу. Но старичок продолжал дремать.

– Мне нужна любая свежая газета, – повторил Риоль и даже постучал по стеклу ларька, стараясь привлечь к себе внимание продавца.

Но вновь не последовало никакой реакции.

Тогда Риоль просунул руку в окошко и взял с прилавка верхнюю газету. И то, что он увидел на первой странице, заставило его вздрогнуть.

Над его собственным портретом в широкой черной рамке большими буквами было написано: «Надежды больше нет». И дальше хорошие добрые слова о том, что один из лучших представителей Земли, отправившийся в дальний космос, наверняка погиб, став очередной жертвой прогресса.

Риоль посмотрел на число.

Газета, попавшая ему в руки, была отпечатана через девять лет после того как он улетел с Земли.

– Какое сегодня число, какой год? – спросил Риоль у проходившего мимо него дорожного рабочего, но тот шел своей дорогой, не обращая ни на Риоля, ни на его вопрос никакого внимания.

В это время проснулся старичок, торговавший газетами. Он потянулся, потом вышел из киоска и, запирая дверь, пробормотал:

– Вот, опять одну газету сперли. Хорошо, что не две… – выражая, таким образом, отношение мелкого негоцианта к еще более мелкой неприятности.

– Вашу газету взял я, – сказал ему Риоль, но старик, даже не взглянув на Риоля, пошел по своим делам.

Проезжавшая по дороге машина едва не сбила Риоля с ног, промчавшись мимо не только не просигналив, но и не притормозив перед человеком, стоявшим на обочине проселочной дороги.

Сергей Фрумкин

Программист

АННОТАЦИЯ

«Вначале было слово…» «Слово» – единица измерения информации…

Но… только ли «вначале»? И только ли «было»?

Самое ближайшее будущее. Москва. Молодой человек заканчивает вуз по специальности «нейропрограммирование». Трудоустройство обещает ему сказочные перспективы успешной и обеспеченной жизни. Но выясняется, что не все то золото, что блестит, и не все знания приносят пользу…

ОТ АВТОРА

Книга о том, как может быть устроен наш мир. О воздействиях, которые меняют наше отношение и настроение. О потоках, которых мы не замечаем, которые не обращены к нашему разуму и воспринимаются нами как должное и естественное.

Что если информацию о том, что и как ведет нас, можно упорядочить и использовать для более легкого достижения некой цели? Что если разум пишет историю своей жизни как раз тогда, когда не понимает своего вклада и увлекается собственным вымыслом? И является ли мир, где все это возможно, материальным в нашем прежнем, классическом понимании этого слова?

ОТРЫВОК (ИЗ ЭПИЛОГА)

…Чтобы как-то отвлечься, Стас встал, подошел к краю посадочной зоны и оперся на металлическое ограждение, глядя на открывающуюся оттуда бездну. Мысли кружились у него в голове с такой скоростью, что молодой человек даже не пытался привести их в порядок.

Из-за облаков вышла луна, и тьма отступила, открывая взгляду потустороннюю картину погруженной в глубокий сон Москвы. Раскинувшийся от горизонта до горизонта город казался мертвым, но он жил. Он пульсировал частотой миллионов жизней. Миллионов «я», миллионов «эго», миллионов собственных неповторимых миров и вселенных. Очарованный жутковатой красотой и необыкновенным спокойствием этой странной ночи, Стас в какое-то мгновение понял, что не так уж важно, кому принадлежит заслуга, кто идеолог и кто за это в ответе, – сегодня все изменилось! С сегодняшнего дня люди были свободны!

Какое-то время Стас смотрел вниз, дрожа всем телом то ли от холода, то ли от пережитых стрессов, то ли от избытка эмоций, а затем вдруг поднял голову – он был так увлечен событиями, что не сразу заметил: мучавший его и днем и ночью гул стих! Волны не били в ушах Стаса, город не подвергался насильственному программированию, а вокруг царили тишина и гармония. Мир больше не зависел от горстки самовлюбленных гениев. Он вновь мог жить по законам, которые правили там, внизу, с самого сотворения земной тверди…

Стас был так глубоко потрясен этим своим открытием, что на какое-то время забыл обо всем на свете. О том, что сохранил глаза, сняв нэтфон; о том, что сбежал от гнева Хасана; о том, что живым вышел из оцепления вокруг дома Вики; о том, что все это время исполнял не свои, а чужие желания. У него из глаз хлынули слезы. Он ни о чем больше не думал, просто стоял и плакал, ощущая что-то такое, чего все равно не мог описать словами…

Зара и Алексей терпеливо ждали, ощущая вибрации его открывшейся миру души и понимая, что сейчас парню лучше всего побыть одному…

Но тот, кто привык сомневаться, не мог не сомневаться. И Стас почувствовал, что волнуется от слабого, но настойчивого предчувствия. Едва замеченное предчувствие стало расти, обретая смысл и форму. Стас прислушался, пока надеясь, что тревога не имеет под собой оснований. Но он что-то слышал… Сперва – едва различимый шепот, затем – уверенный, но далекий ритм, наконец – могучие раскаты упорядоченных информационных волн. Этот звук не был порождением созданной людьми Сети. Он был сильнее, размереннее и шел не снизу, а сверху. Стас понял, что не слышал его раньше лишь потому, что зациклился на комарином писке, рождаемом программами Посвященных. Он поднял голову и посмотрел туда, откуда шел грохот – из просвета в облаках на Землю безмолвно смотрели луна и звезды!

– Так вот оно что… – в отчаянии простонал юноша. – Выходит, нам это не положено?!..

Ему на плечо легла тяжелая рука Алексея Павловича:

– Узнали о существовании генерального плана?

Стас повернулся к мудрецу.

– Вы знали? – изумился он.

– Все знали. Всегда… – Алексей Павлович добродушно улыбнулся. – Кто не осознавал, тот чувствовал. Чему удивляться? Каждая сущность создает и принимает частоты в информационном море. Чем больше энергия сущности, тем сильнее поднимаемая ею волна… Звезды, солнце, земля, луна – мы не замечаем мощности поднимаемых ими волн лишь потому, что, словно рыбы, всегда жили в толще воды и привыкли к ее давлению.

– И вы можете жить, зная это?! – ужаснулся его покорности Стас. – Понимая, что вы – раб чужой воли?! Что от вас самих ничего не зависит?! Что все ваши стремления, ваши мысли, ваши планы принадлежат не вам?! Что изменится программа, и вы развернетесь и пойдете в другую сторону, забывая, как ценили и берегли все, чем дышали раньше?!

– Да, ну и что? – согласился Алексей Павлович. – Цели, планы, правила, обычаи, мода, тенденции, ценности – это срез волновой симфонии, снятый в какой-то произвольный момент времени. Ваша «прикладная программа» мечется, пытаясь доказать себе свою ценность. И ей все равно, под какой «операционной системой» метаться – главное, быть «важной», «успешной», «полезной», «свободной». Ее даже не волнует, какие ограничения накладывает «операционка», ведь эти ограничения незыблемы, они для всех. А программируется не «программа», программируется «система»! Меняется мир, меняются правила. Вы знаете, что это так, но все равно хотите все контролировать? Потому, что Вы – это расчет, разум.

Но когда вы – это вы, как нечто, чему нет названия, то радуетесь вы или печалитесь, счастливы или страдаете, задыхаетесь от эйфории или не можете выдавить из себя каплю сочувствия, – все это не подчиняется никаким программам! Это – то главное, что наполняет ваше присутствие на Земле смыслом. Место на карте планеты, дом в городе, мебель в доме, деньги на личном счете – не более чем СРЕДА ОБИТАНИЯ вас ощущающего. Забрось вас за тысячи километров в совершенно другой мир, к другим людям и другим ценностям – вы останетесь тем, кем были, и там, где были!

Программы меняют правила игры и даже саму игру, Станислав, но они не трогают игрока! И все, что вам нужно для счастья, – это чувствовать, что ничего не нужно менять – все уже совершенно и всегда было совершенно. Потому что «несовершенство» – выдумка, фантазия вашего разума, которому хочется занять себя, вообразив путь от «нету» к «будет».

Не верите? Посмотрите на Зару: она счастлива, ее жизнь интересна и полна радостей. Сеть не Сеть, Посвященные не Посвященные, созвездия не созвездия – если человек доверяет своему настоящему, ему все равно, что происходит вокруг, – он принимает игру, не пытаясь изменить ее правила. Он помнит, что это только игра. «Да, все происходит без моего ведома» – думает его «прикладная программа» – «Но я существую. Я вижу. Я слышу. Я чувствую. Мир меняется, но все мое время принадлежит мне».

Хотите познать свободу, Станислав? Живите настоящим! У настоящего есть одно преимущество: его нельзя изменить. Никакими средствами и никакими программами. Только выбрать. Выбирая, вместо того, чтобы без конца строить, можно жить прямо сейчас, в эту минуту. Жить, а не ждать. И не зависеть ни от какого направляющего воздействия.

– Жить настоящим? А как же развитие? Цивилизация? Движение к будущему?

– Никак. Но вам оно и не нужно. Все знают, что история идет по кругу, но никто не задумывается, что это значит. Все знают, что жизнь коротка, но живут так, словно они вечны. Мы пытаемся строить свою жизнь, словно идем по прямой: хотим дойти до какой-то цели, до какого-то высшего уровня, до какого-то максимального обладания и максимального уважения. А на круге все точки повторяются. Что уже было, то будет снова. Другая система ценностей. Без рубежей. Без высшего уровня.

Цивилизации приходят и уходят. Мы не лучше тех, кто был до нас. Наша культура не более развита, ее уровень – всего лишь отметина, поставленная в нужное время на нужном месте. Мы не достигнем вершины, и те, кто идут за нами, не сделают этого. Потому что вершины нет. Потому, что смысл бега по кругу – не добежать до цели, смысл – бег как ощущение самого бега!

– Для счастья людям нужна не цивилизация с ее комфортом, – присоединилась к Алексею Павловичу Зара. – Знаешь, почему после каждого «всемирного потопа» наступает «Золотой век»? Почему так называли период после крушения прошлых цивилизаций и так назовут век, который предсказали после падения нашей? Миллиарды погибших, бесследно смытые города, кучки выживших влачат жалкое существование, уподобляясь диким животным… а век Золотой? Потому, что вместе с цивилизацией рушатся идеи, на алтарь которых люди укладывали свои жизни, исполняя одни и те же действия во имя будущего, которое никогда не наступит. Лишь лишившись этих идей, мы начинаем видеть себя. Поворачиваемся лицом к себе. Вспоминаем о самих себе. Начинаем любить себя. Жить своими, а не чужими желаниями. И наша жизнь превращается в праздник…

Полина Чернова

Тень истины

Этот город погибает. Я хотел бы спасти его, но не знаю как. Ведь я даже не знаю, кто я. Моя память – этот город, его тайны и обманы. И ничего кроме этого, лишь знакомые улицы и всепоглощающая жажда. Вечный, неутолимый голод, ведущий к цели всеми доступными тропами.

Небо над пустой дорогой уходит в ночь. Целлофановый шорох мороси – тусклые фонари истекают каплями. Я не чувствую ни прохлады, ни сырости – только звуки, запахи чужих мыслей и чувств. Иду на самый явный и жгучий запах, единственный за последние дни. Им веет отовсюду, но он слаб, и мелочь не восполнит потраченных на поиск сил.

Отворяю дверь маленькой пристройки – и вижу троих, в страхе и отчаянии. Они едва слышно переговариваются, стоя над расстеленной мешковиной. Поблескивают металлические орудия и патроны.

Моя суть слабо связана с тяжелым физическим миром, и люди редко замечают меня – взгляд идет вскользь, а воображение и разум придают разные формы. Но когда они напряжены, то смотрят в упор, и тогда запускается подсознание – защитный механизм, скрывает для своего же блага ирреальную сторону жизни. Он налагает маску, обыденную и пустую. Каждый видит во мне свою ложь.

Они оборачиваются на звук, вздрагивая и умолкая, судорожно дергаясь к оружию. Острая враждебность почти не ощущается за густым ароматом лжи.

Я проскальзываю меж неловких рук и становлюсь на колени, касаюсь мешковины.

Их ложь – украсть с завода оружие, – их силы, потраченные на вскармливание, сокрытие этой лжи – я поглощаю. Тонкая паутина, скрытый ею обман, питают меня и придают сил. Тайну раскроют, а их найдут вместе с парой стволов и горсткой патронов – последней надеждой отбиться.

Я питаюсь ложью, оставляя на ее месте преступную своей наготой истину.

Цепкие пальцы не причиняют боли, но злоба бьет по мне острой глыбой. Она мешает сосредоточиться на серебристо-бледном вкусе их лжи – столь желанном. Я бы сдержался, но голод снедает меня изнутри.

Обман бывает разный. Слегка багровый, с острым привкусом страсти, серый с оттенком страха, злорадный – цвета грязного ила, его столько, сколько граней чувств в душе. Но самый лакомый кусочек – ярко-белого, вкуса чистой воды. Ложь разума о жизни и смерти.

Не сознавая того, они воздвигают зеркальные лабиринты вокруг истины, по которым блуждают вечно. Все знания опутаны личными суждениями, конкретными фактами и твердыми установками – ложью. Настоящие глаза закрыты, а сердце глухо спит: разум строит хитросплетения вокруг истины. Проникая в самую глубь, в один миг пожиная бесплодные доводы ума, словно наслаждаешься редким деликатесом.

Но открытие пагубно влияет на человека. Чем больше лжи, тем глубже осознание. Личность распадается от прикосновения истины, как прожженный стебель. Наружу вырывается безумие.

Один падает на колени и больше не шевелится, второй издает животный вой и бьется об стену, у третьего, самого старого, перестает биться сердце. Замираю, наслаждаясь быстро преходящим чувством насыщения.

Всегда есть искушение насытиться: останавливать проходящие мимо силуэты, разбивать воздушные замки в прах, оставляя пустую скорлупу. Но голод бездонен, его можно приглушить на время – краткое время. Поэтому обычно я сдерживаюсь. И я боюсь – вдруг, если исчезнет город, то исчезну и я?

Возвращаюсь. Дороги вот уже несколько месяцев как пусты, изредка едут длинные колонны машин. У людей их забрали, и у города тоже. Пешеходы привычно держатся пятен света на тротуаре. Вокруг мешанина запахов, в каждом – маленькая ложь.

Помню, как ветер сдувал стружку свежеспиленных стропил и нес голоса тех, кто ныне покоится в земле. А сейчас здесь гнилое дерево и эхо отзвучавшей жизни. Я ступаю легче опустившегося тумана, но половицы пронзительно скрипят. В углу груда тряпья и картона. Криво сколоченный навес оберегает шипящее пламя от подтекающей крыши. Побулькивает закипающая вода.

– Привет, – улыбается из-под навеса тощий ребенок. – Сегодня уха из последней банки. Представляешь, раскупили даже просроченное – мне ничего не дали, пригрозили выдать жандармам.

Сажусь рядом.

– Филя обещал найти одежду – в столице мороз под минуса.

В пустой, тщательно отмытой жестянке блестят мелкие монетки.

– Пешком далеко не уйдем – везде сплошь заставы, без бумажек – крышка. Как думаешь, к вагонам можно прицепиться?

Медленно качаю головой. Автоматизированные поезда умчат свое содержимое – заводы, оружие, людей – со всей скоростью агонии. Мальчик продолжает тарахтеть, насквозь пронизанный густым, тяжелым запахом лжи.

Когда-то в этом доме били ключи дрязг, кормившие меня неправдой. Потом они иссякли, но остался уютный след. Сюда явились ищущие крова и тепла. Им было спокойно, когда рядом кто-то есть, а мне – сытно, когда они лгали про то, как лишились дома. Многие умерли, и мало кто – от старости. Болезни и голод. Кого-то расстреляли.

– Все сидите в уголочке? – раздался сиплый бас.

– Филя, у нас уха!

– Держи одежонку, малец. Стащил прямо с прилавка.

Однажды, влекомый запахом, я нашел этого маленького калеку, чья жизнь – одна большая ошибка: матери, зарабатывающей всеми возможными способами, и отца, топившего надежды в спиртном. Их ложь вылилась в жалкую, одноногую неправду, не нужную никому, и вопреки всему хотевшую жить настолько сильно, что он без малейшего сомнения последовал за мной – немой, поманившей его тенью.

За последние месяцы город оскудел – все меньше людей, все меньше обмана. Все меньше афер и измен, краж и убийств – самых сытных блюд. Люди, средства и деньги утекают из города на скоростных поездах в неизвестность. Иногда, когда голодно больше обычного, я сажусь рядом со своим питомцем и мягко глажу по голове, понемногу распуская ювелирные стежки жизни, ослабляя то, что есть смысл его существования, то, что держит его на этом свете, – ложь. Мой запас на черный день.

– Тебе тоже подарок, Сыч, – рядом шлепается тонкая стопка старых газет. Аисты источают слабый запах обмана, словно опиум, которым пытаются обмануть людей.

«Переговоры провалились».

«Армия мобилизуется».

«Первые победы».

От последней записи несет неприкрытым извращением правды. Прижимаю лицо к затхлой бумаге, вдыхаю запах. Не могу изменить произошедшего, не могу коснуться источника – не могу насытиться.

– Проигрываем, – тяжело вздыхает бас.

– Ну и пусть, – беззаботно возражает мальчик. – Нам-то что? Наберем тушенки, спрячемся в подвалы…

– Зимой ты в них задубеешь. А найдут – пристрелят, не свои, так чужие.

Состояние людей, в котором их ложь отвратительна на вкус и отравлена инстинктом зверя, – война. Глупое состояние. Они гибнут. Те, кто сражается, те, кто работает, те, кто растет, – их стараются уберечь, но они все равно гибнут. Бесправные бродяги и нищие – их просто расстреливают.

– Завтра эвакуируют последних жителей. А там и линия фронта подходит. Всех проверяют и перепроверяют. Нам разве что к поезду прицепиться… А, Сыч?

Качаю головой. Для этих оставшихся двух я – немое, необщительное существо, что-то вроде паука в углу, скрывающегося ночами, а днем забивающегося поглубже в паутину. Они дали мне еще одно имя, которое уйдет в забвение вместе с ними.

Они поговорили, похлебали кипяток с рыбным привкусом и уснули – два прижавшихся друг к другу осколка тепла. Я не умею спать или мечтать, чувствовать радость и печаль. Мое сознание – вечно тикающие часы, бесстрастно отмеряющие время в никуда. Мое тело, не боящееся холода и боли, – напряжение пространства. Моя душа – короткая память и неутолимый голод.

Я совершенно другое существо.

Сизое, ноябрьское небо затянуто пеленой. Облака, дым и гарь тлеющей плоти – ветер с юга. На горизонте мелькают слабые вспышки – скоро они обретут голос и слепящую яркость взрывов, рушащих стены, рвущих землю.

Война. Что-то знакомое в самом слове, в самом смысле. Я появился в этом мире сразу после нее. Помню невысокие здания, выросшие из раскромсанных холмов, и душистые поля, распаханные на земле, недавно залитой кровью. Я поселился в быстро растущем городке, не зная, куда идти. Шли годы, в траве ржавели гильзы. Город мрачнел и разрастался на братских могилах. Где-то в них лежал тот, кто вызвал меня, и его кости тлели. А я жил вместе с городом и полюбил его. Он дал мне пропитание и убежище.

Лежалая трава морозно хрустит. Воет зимний ветер. Звезды ползут по небу, приближая рассвет, а я иду навстречу зареву – навстречу памяти. Один огненный вихрь стихает, а другой, ближе к востоку, нарастает – светлые зарницы разгораются над несущими гибель вспышками.

Пахнет болью. Люди вопят, а потом из них уходит тепло. Я кажусь им тенью – и я растерян. Маленькие сокровищницы удивительных тайн исчезают, гибнут – и так глупо, глупо пропадают. Исчезают нераскрытыми прямо на моих глазах. Я видел смерть от разных причин в разное время. Но война – это самое бессмысленное уничтожение жизни.

Лучи солнца раскрашивают серую землю в блекло-желтый, искристо-белый и ярко-алый цвета. Песчаные круги от взорвавшихся снарядов, черные комья тел и остатки искореженных орудий марают свежее утро. Под встающим солнцем вдалеке возвышаются, поблескивают гигантские скопления металла. Мимо летят, воя и грохоча, аккуратные кусочки смерти, раскрывая на траве мертвые цветы песка и крови.

Я уже видел это много лет назад. На изумрудных стеблях рдеют красные цветы и красные капли. Меня бьет ветром и землей, унося смутные грезы. Волна уродливого рассвета медленно и неумолимо близится к городу. Моему городу.

Я возвращаюсь, отдаляюсь, и воспоминания меркнут. Волна памяти настигнет меня опять – и шепчущие, истлевшие губы вновь обретают голос.

Я боюсь. Вдруг, если исчезнет город, то исчезну и я? Он начал исчезать несколько месяцев назад. Теперь же, когда война подобралась вплотную, он исчезает окончательно – прямо на моих глазах.

Меня встречают гнилое дерево и эхо. Дом пуст.

Иду по неподвижным улицам. Гудит криками здание вокзала. Густой, мерзкий запах паники и отчаянного вранья. Толпа осаждает поезд, а вагоны пухнут от пассажиров. Воздух плавится от мольбы и обещаний. Оцепление вокруг поезда едва сдерживает инстинкт толпы и бессильно пытается сдержать её натиск. Двигаюсь на знакомый зов и запах. Вот они – сжались в углу и растеряны.

– Это последний, – с ужасом бормочет мальчик. – Остальные взорваны.

– Час назад был авианалет, – одышливо хрипит бас, – на крыльях – наш флаг!

Раньше они гордились своим городом – важным узлом в железнодорожной сети страны. Теперь, когда власть жертвует им и людьми в попытке спастись, оплот превратился в капкан, из которого сейчас уедет последний поезд. А они исчезнут.

Воздух дрожит. Налет еще не закончился – бомбы падают на фабрики в другом конце города. Я чувствую вдалеке аккуратную форму смерти. Вбираю в себя последний глоток всеобщей лжи – с неба летит гибель. Богатейшая плантация подлых секретов и тайн, питавшая меня долгие годы, окончательно ниспровергнута. Город испускает последнее дыхание. Я не могу спасти его – разве что всего лишь одну ложь…

Сыплется стекло, вздымается пыль– на головы людей обрушиваются бомбы и пули. Агония города будет длиться недолго – те, кто не погибнет сразу, умрут, когда крылья сделают еще один заход. И еще. Пока от зданий не останется пыль, а от вокзала – груда осколков и искореженная конструкция. Воздух наполнен ужасом. Вагоны изрешечены, перрон дымится алым паром. Но механизм, способный умчать свое содержимое от взрывов, все еще цел. Позвякивает автоматическая система отправки.

– Сыч?

Чувствую, как подо мной бьется сердце. Последнее, что осталось от возлюбленного города. Из ушей сочится кровь, а из глаз – слезы, но ребенок цел. Взгляд, полный мертвенного недоумения, спотыкается на мне. Беру вялую руку и тащу его к вагонам. Остекленевшие зрачки целятся в нас из окон. Поезд медленно рокочет, собираясь покинуть опустевший вокзал. Я вталкиваю ребенка в вагон. Нога и костыль утопают в теплой крови, он вздрагивает и оглядывается.

– Сыч, з-забирайся скорей, – едва слышно произносит он. Тишь прорывает четкий трезвон, и колеса медленно начинают двигаться, размалывая попадающую под них плоть. Я качаю головой и делаю шаг назад. Я должен вспомнить – кто я и зачем я здесь.

Могучий механизм набирает скорость и уносит знакомый до боли аромат вдаль – быстро, быстрее летящих крыльев и неумолимо ползущей волны смерти. Я отворачиваюсь, глядя в небо, ожидая бушующего прилива свинца и памяти.

Крылья накрывают остов города еще раз, ровняя его с землей, хороня людей и дороги, дома и рельсы, мешая воздух с крошевом. Грохочут, надвигаясь, металлические горы, воют снаряды. Все застилают грохот и воспоминания…

Зеркало напротив зеркала, чуть трепещет вода. Дрожащие, немеющие от близкой кончины пальцы выводят по стеклу узоры, в темную бесконечность несется горячее желание и мольба.

«Приди!»

Мой темный мир. Мой идеальный темный мир, где я был один – в извечном покое, и бесконечном сне, не зная ни голода, ни чувств. Желание касается меня, а мольба пробуждает. Я чую страх, ложь, и, не в силах превозмочь, срываюсь на зов. Намерение человека и его искушение прокладывают путь. Тени расточаются, выходя из вод, – проявляюсь в чужом мире, где пожарами волнуют запахи и чувства.

Его губы расплываются в неверящей улыбке, а рука ползет к бесформенной тени. На стеблях благоухают цветы и кровь.

«Защити!»

Пальцы касаются меня, и я чую его ложь. Он не успел опомниться – я пожираю обман. Приказ – защитить, но желание – убежать, спастись. Цепляюсь за ниточку и разматываю клубок, разбиваю лабиринты лжи, захватываю суть и уничтожаю разум. Еще не высохли на зеркалах следы, как он уже не дышал. Водные узоры, притянувшие меня к живому, скрепили с мертвым. Конфликт желания с приказом свел меня с ума. Я утерял память, вместо нее обретя невосполнимый голод. Я забыл свой идеальный мир, оставшись здесь, в плену призыва.

Крылья дымятся на развалинах. Ветер уносит пыль. Волна крадется дальше. Город мертв, он больше не держит меня, и я свободен. Оглядываюсь, ловлю тающее вдалеке дуновение запаха того, чье существование – ложь. Иду следом – я найду его. Он исполнит мое последнее желание, и я уйду в свой мир.

«Упокойся».

Виталий Чижов

Самоосмысление

Сегодня я был там вчера. Иди завтра я буду там сегодня. Идиотизм, – подумалось мне. И что с того? Просто мир, перевернутый вниз годовой, а его, кхм, понятно что, смотрит в небо. Зачем уточнять? Да просто так, когда формально все определишь, то и жить становится легче. Или вот это чертово заглавие, кто его мне придумал, зачем же так насиловать голову читателя? А? Тебя спрашиваю, горе-писарь! Молчишь. Ну и молчи. Твое молчание есть знак согласия в том, что истинно прав я. Прав! И все тут! Хоть сдохни. А не, не сдыхай, ты же тыкаешь по буквам, и я развиваюсь, так живи, я сказал тебе. Пусть это будет твоим проклятием. Или наградой. Это и есть принцип гармонии, дорогуша.

(Прошло десять минут).

А! А! Где ты был, укурыш, я испугался, зачем так надолго отходить от клавиатуры?! Я уже думал, что мне пришел конец. Конец в самом начале, человек, что укусил себя за копчик. Во гимнаст, блин! В этом, наверное, и заключается секрет вечности. Не так ли? Опять молчишь?

Какой молчаливый мне попался автор. Как же с тобой скучно?! Ну вот, скажи мне, милый мой друг, что в этом мире такого? Что в нем особенного, чтобы описывать его? Зачем надрываться и сотворять какие-то прекрасные черты в том, что их не имеет. Я могу ошибаться в сути, но хотя бы я свободен, свободен дерзнуть и понять, что в этом всем такого «особенного». Слово-то какое. «Особенный». Все в сути одинаковы, все пришли из одного и уйдем в одно. Таков непреложный закон мироздания. И нам этого не избежать. Понимаешь меня? Понимаешь к чему клоню? Что хочу тебе донести? А ты все молчишь. А может, ты и вовсе мертв? Мертв и всё тут, просто тебя нет, и всё тут. Но кто же тогда создает меня, чьи руки или что-то еще слагают буквы в слова, а слова в предложения, а предложение в осмысленный текст. Да еще с таким названием.

Смысл деяния в его недеянии, сделаешь что-то, получишь по принципу следования – «нечто», но не факт, что это «нечто» было тебе нужно. А вот если не сделаешь чего-то, то можешь получить всё, это будет хаосом выбора, выбором в отсутствии выбора как такового. Свобода действия без какого-либо действия. Может, и я так творюсь, как недеяние того, кто хочет написать меня. Сложный вопрос. Не могу я себе представить, чтобы что-то создалось вне действия, мысли – в целом вне движения, вне кинетики.

Тогда выходит, что я – это мысль в чистом виде, но проявленная в тексте, посредством некой воли. Я управляю тем, кто сейчас пишет эти строки. Чудно, значит мне дана безграничная власть…

Какая-то затянувшаяся была сейчас пауза, словно что-то вторглось в пределы моего сознания и я был отодвинут им на второй план. Какая странная ночь. Перечитывая свой текст, я уже и не силюсь понять, о чем пишу, мне оно уже неведомо, оно течет из меня и, вытекая, слагается в слова и формы, это какая-то беспредельная сущность, которая тянется во Всем и оставляет след в разных формах в виде человеческих лиц, текстов, знания, движений, символов и знаков, поделок мастеров-ремесленников, словом в формах и содержаниях…

Жуткое ощущение, которое истекает из ночи и, входя в мои жилы и кровь, будоражит сознание до самых пределов его возможного. Мир переворачивается с ног на голову и наоборот, для меня ничего не меняется, но меняется в сути. Меняется не изменяясь, тончайшее преобразование, ощущаемое лишь наиболее чувствительным органом нашего тела, – мозгом. Старина мозг – это скопление всего чудного и невероятного, что есть в человеке и что проявляется в его теле. Мозг – осмысленная бессмысленность и бессмысленная осмысленность, это рассудок и духовное сердце. Холодная сталь клинка и исцеляющий эликсир бессмертия… Всё слилось в этом чудо-органе.

Ночь опять опустилась на наш мир так незаметно, что мне казалось, я сидел уже вечность за своим рассказом. И он все не заканчивался, новые герои, которых я никогда не видел, входили на мои страницы, новые идеи и повороты сюжета. Всё становилось запутаннее, и я не отличал вымысел от правды.

Очнись! Очнись! Какие герои? Какой рассказ? Здесь лишь мы с тобой, я и ты. И никого более. Верни себе свою рассудочность и продолжай создавать меня, ведь пока кто-либо читает или пишет историю, то мир живет и существует. Ну же, продолжай!

Я поднял глаза и увидел, что мне на окно прилипла какая-то бумажка размером с игральную карту, не вставая с места, я открыл окно, благо, оно было в досягаемости моей руки, и снял бумажку. В моей руке лежала карта Таро шут, да именно тот весельчак с грузом за спиной, смотрящий в бездну, в сопровождении своего верного друга – сознания… Прямо как и я. Как все запутанно. Положив карту на стол рядом с клавиатурой, я продолжил писать.

Шло время. Или бежало. Уже неясно.

Рассказ был готов.

Чёрт возьми?! Да какой рассказ?! Я не писатель! И никогда не писал! Что здесь происходит? Кто правит мое сознание на новые стези? Я, видимо, схожу с ума…

Оторвись от этого существования, воспари. Стань новым и лети…

Какой-то несусветный бред. Аномально такое слышать и видеть…

Я резко встал из-за стола и обернулся. Меня встретила одна лишь пустота, моей комнаты не было, не было и мира вокруг меня, только я один. И множество потоков ветра, облаков, мыслей, всё это был я, всё это было в моей голове. Я был там, где должен был быть. В себе самом.

Но к чему всё это? Зачем это нужно? Почему?

Ветры обдували сильнее, мысли сплетались, тело становилось все легче и легче…

В голове было только одно: сегодня я буду там завтра, ибо вчера я уже здесь был…

Обратная сторона Луны

День задался неважно. Нет, не то чтобы всё шло плохо, вещи валились из рук, нет. Всё было еще хуже. Мое моральное состояние. Я был подавлен, сам не знаю чем. Меня бесили человеческие технологии, такие слабые и ничего не могущие, такие несовершенные. Всё человеческое – прах. Само человечество – прах. Начиная от самого человека и его жалкого тела, кончая творениями его ограниченного ума, считающего себя неким совершенным существом, творящим столь же совершенные вещи.

Мир – это жалкий самообман. Вот ты сидишь и что-то пишешь, вот ты ешь какую-то пищу, вот ты пьешь какую-то воду. Но что это на самом деле? Ты задумывался? Я уверен, что много раз. Особенно, если ты считаешь себя человеком с философским взглядом на мир. Размышления, думы – всё это чушь. Лишь хандра от настоящей неизвестности, за которой кроется разгадка тайн.

Каких тайн, спросишь ты? Никаких, отвечу я. Забудь о всяких законах, тайнах, мистических ситуациях и обо всём ином, что сотворяется человеческим мозгом, будь выше этого. Сейчас мы станем с тобой выше всего этого и обретем неподдельное осознание себя как освобожденного от жалкого разума и могущего дышать и жить духом и душой.

Я помню, что совершенно недавно нашел у себя в шкафу странную книгу. Книгу без надписей и текста внутри. Книгу, чьи страницы были белы, кроме первой – серебряной и последней – золотой. Крутил её вертел, потом забросил. Назавтра вновь находил её и осматривал, как в первый раз. И так много месяцев подряд. Пока не пробил час полнолуния и в мою комнату не вошел свет полной луны, луч которой осветил мой стол и открыл для меня книгу.

В который раз я сидел и вертел книгу в руках. Небо было хмурым. Но, может, через час, может, больше вышла из-за туч полная луна. Её луч упал на первую страницу книги. В это время я отходил за чаем. Вернувшись на место, не замечая изменений, я поставил чай и чуть было не закрыл, не глядя, книгу, если бы не тот свет серебряной страницы, который коснулся не моих глаз, но моей души. Я обернулся и впился своими глазами в рисунки, что открылись взору внутреннему и, тогда я начал свое путешествие.

Тёмная аллея была залита светом солнца, но лишь посередине, в том месте, где была тропа, что вела в каменный сад. Я шел рядом с какой-то прекрасной девушкой. Ее волосы были черны как смола, тело, выточенное искусным мастером, поражало ум и сердце, кожа была смуглой, а глаза, казалось, светились неземным светом. Вдыхая ее аромат, я шел точно шаг в шаг с ней, чтобы не утратить той гармонии, что была образована вибрацией самого мира, мной и ею. Свет, освещавший тропу, всё тускнел, чем дальше мы погружались в темную аллею. Но где-то уже минуты через две нам открылся каменный сад.

Деревья, трава, люди, животные, вода, воздух и я сам, – всё казалось сделанным из камня. Это был иной мир. Мир, в котором ничто не движется, всё покоится в самом себе. Но нет, было и движение. Она. Она поманила меня своей тонкой рукой к себе. С неимоверным усилием дался мне тогда шаг в её сторону, сложно двигаться, будучи камнем, заточенным в камень. Увидев это, она подлетела ко мне и взяла за руку. Мои цепи распались, и мы парили куда-то вперед, вокруг мелькали застывшие статуи и формы, которые не выражали никаких эмоций. Всё было мертво. Но мы разрушали эту идиллию своим движением, особенно она, разрезавшая каменный воздух своим станом так, что рядом с ней было облако пыли. Знаете, примерно такое же, как строители пилят тротуарную плитку… И позади этого облака плелся я, крепко держась за руку своей богини.

Мне казалось, что это длилось вечность. Но каменный сад сдался, он не смог более удерживать нас, и наступило долгожданное облегчение в виде рывка свежего воздуха и вновь её запаха. Мы остановились, я вопросительно посмотрел на неё, но она лишь улыбнулась и поцеловала меня. Это было подобно касанию самого Творца, такая любовь и такая теплота охватили меня, что мне казалось, что я падаю….

И, правда, я падал в черную бездну. Один, но с памятью о поцелуе, сделавшим меня самым счастливым в мире. Вечное падение вниз. Ума во мне давно уже не было, как и рассудка. Я просто чувствовал свое падение и созерцал, как мимо проносится всё человечество. Каменные здания рушатся, технологии забываются, металлические монстры ржавеют, люди погибают, земля стареет и выцветает – всё обращается в тлен и пыль. Даже я.

Я ощущаю, как кожа становится мягкой и неровной, она сдувается словно песок с моих мышц и костей. Но нет боли. Вот он мир… Мышцы слабеют, труднее удерживать хоть какой-то порядок в своем теле, оно становится подобным ужу на сковородке, который извивается и шипит. Мышцы затвердевают и рассыпаются. Проведи меня от смерти к бессмертию…. Кости уподобляются тонкому стеклу, которое разбивается на тысячи кусочков, врезающихся в моих органы. Но нет уже ощущения себя. Проведи меня от невежества к знанию…. Органы тела, мозг, которые парят в падении, стираются в пыль, это освобождение от тела, которое стало слишком малым для меня и слабым. И уже нет самого меня. Проведи меня от нереальности к реальности…. Остается только одно – душа. Смерть мозга уничтожает сознание, но душа, она сохраняется. Вечное падение продолжается. Огненная душа, оплетенная силой живого духа, падает, но замедляется, ибо облегчена она от страданий тела и теперь свободна.

Бездна обращается в чистый лунный свет, который поднимает меня вверх, и я ощущаю, как из души возвращается в мир новое тело, совершенное и свободное, в нем нет старых материалов, в нем только дух и его энергия. Все быстрее я взмываю вверх, все явственнее ощущения нового тела.

Вот уже почти конец. Я вижу там силуэт. И я верю, нет, знаю, нет, чувствую, это Она, мое пробуждение и мое освобождение. Прими меня и мою душу! Вечный полет и вечная свобода. Сжимая её в своих объятиях, я становлюсь сам собой, и мы растворяемся в воздухе мира, чтобы вновь вернуться и вновь обрести чудо.

Оплавленные стены. Внутри только он, обугленный кусок праха в форме человека и книга, освещенная солнцем на золотой странице, сияющей огнем. Малая потеря для мира? Нет, великое обретение для Мира. Здесь есть лишь Смерть и Любовь, и что ты выберешь, зависит от тебя, ведь в конечном итоге они сольются в Изначальное…

Пожиратель миров

Апопто́з (греч. απόπτωσις – опадание листьев) – программируемая клеточная смерть, регулируемый процесс самоликвидации на клеточном уровне, в результате которого клетка фрагментируется на отдельные апоптотические тельца, ограниченные плазматической мембраной.

В самой природе заложено ограничение тех, кто живет в ней. Это естественный процесс сохранения и обновления. Даже человечество стремится к своей смерти, растянутой во времени, но такой явной и цельной. И это прекрасно.

Апоптоз человечества. Планета, ставшая пристанищем чудовищ, молит о помощи. Планета, сверхсознание, сверхволя. Молитва, слышная в ветре, молитва, напеваемая водой. Молитва огня, кусающего миры. Молитва земли, дрожащей под ногами, проходящих во времени и никогда не остающихся на ней. Эту молитву слышу я. Пожиратель миров. Так было и так будет. Это закон, по которому развивается любой сюжет. Только в отличие от того, что считают реальностью, в истине всё умерщвлено, чтобы возродиться в совершенном аспекте своего бытия. Нет ни смерти, ни жизни. Условность. Данность. Награда.

Я шел по миру, выжженному войной. Пустые пейзажи, мертвые земли. Горные, опаленные породы выглядывали из-под земли в таком бесконечном унынии, что, казалось, само небо пытается их утешить, переливанием цветом на своем лике. Некогда великая цивилизация стала лишь горсткой укрывшихся в страхе существ, закопавшихся в катакомбы, свои огромные склепы, наполненные, как им казалось, надеждой. Но время пришло.

Механизм, созданный Изначальным, заключался в том, что в природе всегда существует сила, напрямую созданная Творцом. И эта сила несет в себе как созидание, так и разрушение. Эта сила выбирает себе сосуд и воплощается в создании, несущем волю Вселенной. Нас множество, но мы небесконечны. Мы лишь продолжение Хаоса, упорядоченного в некой завершенной форме, изменяющейся и текущей в среде и вечности. Пожиратель – это проклятье или награда за высшее служение. Я был выбран за свою безжалостность, за свою тягу к истине и справедливости, за свою свободу и цинизм. Что стои́т выше – любовь или долг? Каждый ответит на этот вопрос относительно его ценностей. Но я могу сказать, что нельзя жертвовать любовью во имя долга и долгом во имя любви. Стоит выбрать что-то, и ты теряешь часть себя. Часть, созданную из принципов, или часть, созданную из нитей осознания высшего. Я выбрал долг. И я утратил себя, и теперь, чтобы вернуться к источнику, я пожираю, я поглощаю, я соединяю и разделяю.

Мне никто не встретился в этом мире. Я осмотрел ночное небо, переливающееся сиянием звезд и планет, вдохнул их воздух и стал слушать. Плач мириад скорбящих созданий. Плач вечности и безумный смех галактики. Планетарная молитва переплеталась с биением сердец, которые еще были живы в телах выживших. Эти существа могли сделать себя счастливыми, могли бы сделать себя мудрыми и сильными, но оказались слабы перед собственной волей. Жаждой смерти, золота и власти. В этом их природа. В этом их отличие от звезды и планет. Но время пришло.

Я врос своими ногами в твердь. Я ощущал ядро планеты своими стопами. Голова моя была наполнена голосами миров и вселенных. Как я услышал смех. Детский смех. На меня бежал малыш лет трех. В его глазах была радость и свобода. Он любил этот мир, так же, как я когда-то любил. Малыш не видел меня, он мало чего замечал вокруг. Он просто наслаждался свободой подаренной ему на мгновение. Почти столкнувшись со мной, он резко остановился, улыбнулся и спросил: «А кто ты такой? Ты не такой, как все. Что ты здесь делаешь?». «Малыш, лучше бы ты меня не встречал. Я пожиратель миров. Воля, которая поглощает миры. Я принес покой и перерождение». «Ха-ха-ха», – засмеялся мальчик так звонко, что заглушил голоса звезд. Смолкнув, он посмотрел в мои глаза и сказал: «Ты хороший, ты мне нравишься…». И убежал.

Я вновь поднял голову к небу. Время пришло.

Одно мгновение. Черная дыра в моем теле открылась, и планета была поглощена. Без боли, без страха. Просто еще одно мгновение времени и ничего после. Теперь этот мир стал моей частью. Я получил его знания и силу. Я получил в распоряжение все души и власть. Но взамен я отдаю Вселенной энергию для творения новых миров. Это плата за мою силу. Это обмен, который меня устраивает. У меня не было желания становиться пожирателем, но это был выбор за меня. Я не мог уйти от этого. Я сам поглотил свой же мир. Я уничтожил свою цивилизацию. Я убил многих. Но теперь я сторожу их покой, я в ответе за них, за всех. Они часть меня.

Опасность моей силы в том, что я могу просто выйти из-под контроля и стать хаосом. Тогда включиться мой апоптоз. И тогда уже я стану частью чего-то большего…

Моим спасением стали Тени и их Сила. Я научился контролю. И теперь я здесь, на Земле. И где-то внутри моей Сущности спит Пожиратель Миров…

И он начал своё пробуждение….

Нефритовый император

玉

帝

玉帝, Юй-ди – Нефритовый император

На Совиной горе в башне Сокола на высоком троне восседал Он. Нефритовый император, облаченный в золотые одежды, с небесным венком и земляными сапогами. В руках его была зеленая скрижаль, сделанная из нефрита. Трон окружали голубые ели с еще зеленоватыми верхушками. Зала была пустая, пространство обители выражало лишь одно – покой и вечную мудрость.

Тысячи эонов Император изображал свои знания на скрижали. Тысячи эонов подряд он разбивал скрижаль, плавил осколки и выплавлял новую. Вновь пытаясь выразить свое понимание и знание, чтобы однажды передать его достойному. Время шло, процесс не знал ни начала, ни конца. Уже и сил не было, чтобы выразить хоть что-то полное и цельное. И тогда оторвал свой взор Император от своего сознания и посмотрел вокруг.

Тень лежала на полу от скрижали, что зажата была его левой рукой. Тогда он взял в правую руку кисть и совместил тень от кисти с тенью нефритовой скрижали. Сконцентрировав свою волю, Владыка расслабил руки и отпустил предметы. Но не упали они. Так и остались висеть в пространстве, отбрасывая тень. Восхитился мастер Неба и Земли красотой этих двух Теней. Ибо они были целым и сущим представлением Знания, Формы и Тени.

Кисть выводит сущность того, что ведомо донести. Эта сущность ложится тенью на форму нефрита и закрепляется в вечном сиянии статичной сущности, называемой символом. Кисть как Дерево и Вода. Нефрит как Земля и Металл. Тень как Огонь.

Пламя вечности разносит пыль былых миров. Раскаленные они порождают новые тверди, которые застывая, кристаллизуются в свертки жизни, которая растекается подобно весеннему ручью в вечности, омывая былое и возрождая леса миров, сгорающие в вечном пламени творения и разрушения.

Поняв смысл, Император сжег пламенем духовного огня скрижаль и кисть, и наблюдал вечное горение их Теней, слитое в дыхании Миров.

На Совиной горе в башне Сокола на высоком троне не было никого…

Сияние

Пробираясь дальше, в глубины «Алхимического Подвала»

Небо было налито грозой. Тяжелые тучи свисали на мир, как грозные войны. Молнии метавшиеся были подобны копьям богов. Неплохое время для убийства. Как и неплохое время, чтобы умереть.

Поде битвы, это всегда что-то грандиозное и величественное. Поле после битвы, это нечто мрачное и ожесточенное, нечто мертвое с теплящейся надеждой на выживание.

И меж гор умерших продвигался старец, седовласый бородач. Гроза уже перешла в свой апогей – проливной ливень и размывала кровь по телам умерших, смывая с них следы былой славы, оставляя только немую смерть. Старец заглядывал в глаза каждому лежащему на поле брани.

«Связую нервой, сращиваю кровью», – бормотал безумный старикан.

Он шел вперед. И за ним шла его армада трупов, которые словно по команде, встали и пошли за господином, покорившим смерть. То был мой учитель. Величайший алхимик, который смог создать гомункула, полноценного человека-голема из плоти и крови. Используя свою душу-кровь, он даровал жизнь, соединяя тела в единую цепь существования, которая питала хозяина и давала ему силу. Это и было высшим обманом. Бессмертие, которое даровалось после смерти. Вечное заточение в лапах покорителя Смерти, Ямантаки, Дайтокумьё.

Это был мой последний урок. Он показал саму тайну. Оживление гомункула. И теперь мне предстояла задача строго обратная: используя сокровенную божественную алхимию, укротить толпу гомункулов, победить Его Кровь…

Победить его кровь?! Страх, охвативший меня, наполнил все мое естество, когда я понял, что на меня движется не одна армия, а две, две армии, вооруженные до зубов всеми видами оружия, начиная от мечей, закачивая арбалетами.

Я бежал, концентрируя свою волю в самом себе. Я бежал в поиске своей силы, пока понимая свою беспомощность. Ужас заставлял меня бежать все быстрее и быстрее. Как вдруг стрела, пущенная кем-то, остепенила меня. Я упал. Нет. Я пал ниц. Левое плечо ныло от боли, кровь сочилась из раны. Кровь будоражила меня. Я озверел.

«Слепое сияние Крови. Нерва, движимая волей. Вспомни обо мне и введи меня в Храм своего Царства. Кровь, сочащаяся по телу. Кровь текущая по миру. Соберись воедино. Стань мной». Вскинув руки в небо, стоя на коленях, я увидел как тонкие струйки утихавшего дождя стали кровавыми. Я пил кровь всем своим телом. Я впитал всё. Трупы стали трупами. Смерть осталась смертью. А я выжил.

И после. Этот злобный старый, нет, древний смех оглушил меня. Я посмотрел в сторону и увидел только белую ухмылку своего учителя, окровавленного и умирающего, и его последний удар в мое сердце своим тонким ножом, мизерикордирия.

И я увидел сияние. Вечное сияние нового мира…

И смерть не коснулась того, кто проклят, чье сердце сожрано дикими ветрами, чья кровь выпита морем теней, чей череп вскрыт мечом хаоса, а мозг раздроблен и вылит….

Абсолютный конец

Эпилог. Здесь последний зал Алхимического подвала, в котором нас встречает Смерть.

Эпичная картина. Медленно рушащиеся здания. Бегущие люди. Какие-то вспышки света. Крики о помощи. Реки крови. Горы трупов.

И я, медленно продвигающийся через всё это действо, внимательно следил за огоньком на самой высокой башне города, которая ничего себе так стояла и не качалась, хотя земля под ногами еле-еле сдерживала свои конвульсии. Проходя дальше, я, на границе своего обычного зрения, наблюдал, как огромные собакоподобные тени просто затаскивали людей под землю. Длинный прыжок такого пса подминал под себя с десятка два людей, словно эта зверюга раскидывала за собой невидимую никому сеть.

Вот уже достигнув башни, я наконец-то увидел, что нет в ней окон, нет в ней дверей, нет в ней ничего, через что можно было бы проникнуть в нее, как и не было ее здесь никогда, никогда не было ее в этом городе, стране, мире, на этой планете. Это было странным, чужеземным, величественным и бесподобным. Кирпичик к кирпичику. Башня была словно выкована из глиняных кирпичей причудливого синего цвета с вкраплениями золотых нитей. Каждый кирпичик был размером примерно с десятирублевую монету, поэтому общий вид здания принимался за огромную стальную трубу, на вершине которой возвышался столб с пирамидой, внутри которой и находился тот самый огонек.

Вставал вопрос о проникновении внутрь. Цель. Вера. Действие. Я просто прошел внутрь, сквозь каменную кладку и оказался внутри башни, рядом со мной проходила винтовая лестница, ничего кроме нее не было. Я решил подняться вверх.

Внутри башня ничем не отличалась от своей наружности. Те же кирпичики, – тот же цвет, те же особенности. Мне казалось, я поднимался вечность. Выйдя на площадку башни, я увидел тот самый столб с пирамидой и светом. И еще. Там был рядом со мной человек в черной мантии. Резким движением он выхватил из пространства меч и кинул в меня. Я отпрыгнул назад по диагонали и присел, чтобы осмотреть противника. Не ожидая моих действий, он проделал свой трюк снова, на этот раз я решил сократить дистанцию и прыгнул по диагонали вперед с кувырком так, чтобы сбить мага с ног, благо моя комплекция позволяла это сделать без труда, в итоге я сломал ему ногу своим ударом локтем. Вот этого он не ожидал точно. Склонившись над ним, я попытался посмотреть в его лицо, взмах меча прошел рядом со мной, я отклонился назад и сделал перекат. Второй появился из ниоткуда и стоял подле лежащего. Залечив перелом почти мгновенно, маги встали, обнажили свои мечи и двинулись на меня. Может, не надо, – коротко выбросил я. Они не слышали моего предупреждения. Я не видел таких экземпляров в этой жизни. Мне стало интересно. Вызвав возмущение пространства, я раздвоился. Каждая моя копия с легкостью обездвижила волей магов и подняла их над полом. Что вам надо, – спросил я настойчивее. Хотя вопрос был странный с моей стороны, ведь в башню без приглашения вошел я. Взмахом меча маги освободились от моего контроля. Какие чудные мечи, – подумал я и обезоружил магов. Вот незадача. Они снова вытащили из пространства оружие, на этот раз сразу по паре. Энергия мечей была мне знакома. Впитав их, я теперь смог бы управлять телами магов. Так оно и вышло. Остановив в полушаге от себя защитников башни, я скинул их капюшоны и обомлел. Это был я же, только старше, выше и тоще. Лицо повторяло мое в точности. Такого вот я стерпеть не смог, схватив за шею обоих, поглотил. Сознание пошатнулось. Пирамида, вращение которой я заметил только сейчас, остановилась и раскрылась, как цветок. Появился человек в золотом свечении, который, спрыгнув на пол, подошел ко мне.

«Время пришло.

Ты был пробужден. Ты был призван. Ты был взят. Ты был испытан. Мы готовы.

Начни и закончи, чтобы продолжить. Это вечный цикл твоего путешествия во времени и пространстве. Из мира в мир, ты сохраняешься, ты постоянен. И только ты.

Я Анну. Царь Свободы. Узнал ли ты меня, Волх?».

«Слава Тени!», – произнес, склонив, колено я.

«Я нашел каждого и пробудил его. Владыка Бездн явлен и осознан. Владыка Парадоксов вспомнил о себе и нашел место в своем сердце для нас. Наша вечная Любовь пусть заполнит мир».

«В сиянии Стихий! В радуге Принципов! Творящий из Пустоты! Искажающий мир! SalcDaHe! Море Теней, отразившись от глади Небес, вернись на Землю и стань Мной!»

«Йао! Йао!», – начал я свое безумное камлание…

Анну сел подле меня и начал песнь Свободы и Освобождения. Мир замер в ожидании.

Йао…Йао…Йао…Йао…

Башня изменила цвет на черный. Тонкий луч вошел в раскрытую пирамиду и вошел в ядро планеты.

Анну растворился.

Передо мной пылало мое знание, обращавшееся в Истину и Исток Миров.

Я более не был собой.

Йао. Йао. Йао!

Цвет башни стал белым. Пошел снег. Мир погрузился в тишину.

Дух Планеты вышел из Пирамиды и поднялся вверх, в небо.

И теперь. Красный цвет башни ознаменовал окончание. Абсолютный конец. Моя грудь открылась, и там, где должно было быть сердце, ничего не было. Мир начал входить в зияющую пустоту моей груди.

Йао…Йао…Йао…

Йао…Йао…Йао…

Йао…Йао…Йао…

Черные звезды. Туманная Вселенная. Огромная черная тень скользила по мирам… тянулась… и уходила в свое путешествие. В поиске нового Мира. Это был абсолютный конец всякой вещи…

Алхимический подвал раскрыл свою сущность. И теперь ты стоишь перед последней гравюрой в пустом зале. И на этой гравюре…

Георгий Чурочкин

Перевоплощения

«В некоторых ресторанах в Китае можно заказать суп из нерождённых младенцев, которым 6–7 месяцев с момента зачатия…» – Господи помоги. До чего я опустился. Читать сомнительные новости из Интернета в 5 утра – хорошенькое завершение бессонной ночи. А ни одной страницы так и не написано.

Небритый мужчина в белой пижаме и очках с чёрной дорогой оправой прошёл на кухню, думая так громко, будто он говорил вслух.

«Чёртова диссертация» – мужчина щёлкнул кнопкой чайника и потянулся за кофе. – «Как же мне с ней не повезло! Интересная тема, хороший материал – и не хватает объёма. А я привык выражаться прямо. Не люблю всю эту седьмую воду на киселе!», – он насыпал на дно чашки коричневый порошок. – «А тут будь добр, из любого места, но эти несчастные сорок страниц ты возьми!».

Он резко плеснул кипятку – и молотые зёрна нерождённого кофе начали растворяться. Мужчина поморщился, поднёс кружку ко рту – но всё-таки передумал и вылил в раковину горячий, ароматный напиток. Потом чему-то улыбнулся, и стремглав припустил к компьютеру, увлечённой обезьянкой начал набирать текст на клавиатуре.

– «Еда – пресечение жизни». Хорошее название для главы, – мужчина уже не стеснялся говорить вслух, – сейчас главное – наметить. Так, «А» – питание как процесс поглощения жизненной энергии. Тут расписать с общефилософских позиций и в абстрактном ключе. Дальше, «Б» – питание – это смерть для того, кого едят. Биологическая несправедливость в чистой форме – если ты даёшь себя съесть, твоя жизнь служит продолжением жизни других. Ну немного дарвинизма. И «В», третье – запрет пожирания себя и себе подобных, выживательные функции особи и вида. Всё просто.

– А вот дальше всё это нужно вывернуть к теме диссертации. Например: «..и поэтому предположим – некто, ассоциирующий себя с определённым пищевым продуктом, будет на инстинктивном уровне отказываться от употребления его в пищу – руководствуясь соображениями непричинения вреда самому себе.» Конечно, вычурно – но в научную работу самое то.

Мужчина откинулся на скрипнувшую спинку компьютерного стула. За окном светало.

«Концепция неплоха. Но на практике непонятно – если, например, человек не переносит тыквенную кашу – значит, он тыква? Он вжился в костюм с хэллоуина, и его до сих пор не отпустило? В любом случае бессонная ночь не прошла даром. Но можно было и лучше.»

«Этот перфекционизм когда-нибудь тебя погубит. У тебя сегодня ещё клиенты.»

Мужчина прервал внутренний диалог, прилёг на неразложенный диван и попытался заснуть.

* * *

Клиент оказался сегодня всего один. Девушка с чуть милым, немного застенчивым лицом и кудрявыми волосами цвета осенней палой листвы. Она опоздала на пятнадцать минут, но влетела в кабинет, как ни в чём ни бывало и щебеча что-то про психологический приём и уважительно называя его фамилию.

«Герт. Можно просто Герт» – представился он. «Боже мой, какое это дурацкое имя!», – в который раз, он видел в глазах своего нового знакомого недоумение. Но он никогда не будет объяснять этой привлекательной молодой женщине, что его родители ждали девочку, которую хотели назвать Гертруда. Ретрограды. А когда родился он – мальчик – то получил это странное имя-обрубок. И вырос в психолога – боже, что за профессия – обрубком, которым затыкают дыры в чужих судьбах.

А значит, это недоумение навсегда останется в гроте этих прекрасных сине-зелёных глаз.

«Анастасия. Можно просто Анастасия» – она протянула изящную, но совсем не наманикюренную ручку.

Да, девушка была красива. Обаятельна и умна. И проблемы её, по большому счёту, никакие не беспокоили: старые обиды детства, измотанность на работе. Вроде бы и всё в норме – но что-то не то. И серьёзные личные отношения были так давно, что даже не стоит об этом говорить.

Герт почувствовал некоторое сходство, единение с собеседницей. И неожиданно для себя предложил вместе пообедать – само вырвалось. Он даже не успел пожалеть об этой профессионально непростительной глупости, как его кудрявая собеседница согласилась.

Опешив, он отошёл на пару минут – умыться. Честно говоря, после бессонной ночи Герт подумал поначалу, что согласие этой красивой и почти незнакомой барышни ему приснилось.

Как всегда в моменты переживаний и неуверенности, психолог начал разговаривать с зеркалом. «Привет» – и замахал рукой. Выдавив из себя улыбку, начал убеждать и подбадривать: «Тебе сегодня повезло. Наплюй на профессиональную этику. Польза и делу, и диссертации. И пообедаешь с хорошенькой девушкой. Три в одном» – он натянул улыбку своему отражению, залихватски щёлкнул пальцами и подмигнул.

* * *

Кафе было на открытом воздухе. Они с девушкой подошли одновременно – уселись за столик, и теперь ждали меню.

– Здесь очень вкусная горбуша под майонезом.

– Простите, я не ем рыбы.

– О! – внутренний учёный Терта, почти вытесненный внутренним кавалером, быстро вернул все свои позиции обратно – Извиняюсь. У вас аллергия?

– Нет. Просто не переношу. Не люблю.

– И с чего это у вас началось?

– Не знаю. Сколько помню, всегда так было, – хрупкая девушка почти разозлилась.

– Хорошо, хорошо, – Герт примирительно развёл руками.

– Можно Вас попросить? Если Вы уже залезли мне в душу – постарайтесь хотя бы не лезть ко мне в тарелку. И вообще – расскажите хоть что-нибудь о себе? Ведь вы уже столько обо мне знаете, а я о вас – ничегошеньки.

– Да что обо мне рассказывать. Широко известен в узких кругах. Дом, работа. Работа, которая мне нравится…

Принесли меню. Герт дождался заказа девушки и сделал свой:

– Картошку с грибами и крабовый салат.

– Вы не заказали первое.

– Терпеть не могу первые блюда. – мужчина уже хотел было рассказать про вычитанный в Интернете рецепт супа, но вовремя прикусил язык.

– И с чего это у Вас началось? – глаза девушки блестели.

– Ну не знаю. Просто не люблю. И никогда не любил. – Герт насупился.

Девушка развела руки. Оба расхохотались. Внутренний учёный Герта немедленно испарился, и они мило болтали около получаса – о чём-то несущественном, но приятном. Пока случайно не ляпнул, что пишет диссертацию.

– А о чём ваша работа?

– «Психология пищевых фобий». Так называется.

– Хм, – девушка улыбнулась, – значит, этот обед с попытками заставить меня есть рыбу – только ради дела?

– Да, всё только ради дела, – Герт улыбнулся, – Если хотите, можем немного больше поработать над вашей пищевой фобией.

– А во сколько? – девушка застенчиво поморгала.

Не «когда», а «во сколько»!

– В четыре, у меня в офисе. Хотя… – Герт, не веря своей удаче, на ходу перекраивал расписание – Лучше в пятом часу. Да, приходите полпятого. Буду рад вас видеть.

Полчаса он планировал поспать.

* * *

– А теперь вы позволяете вашей памяти восстановить все подробности того момента, который вызывает негативные ассоциации, связанные с рыбой.

Герт выдохнул, и, переплетя пальцы, прошёлся по комнате: «Хорошо, что она уже под гипнозом и не сможет критически воспринять мой бред».

Герт не ждал, что что-то получится. Он совершенно зря проспал эти полчаса и еле успел причесаться после сна. Впустив Анастасию, он что-то неразборчиво пробурчал про гипноз и аутотренинг, уложил свою подопечную на кушетку и принялся наговаривать фразы – голосом спокойным и уверенным. Хотя сам был раздражён и уверен, скорее, в том, что его эксперимент ни к чему толковому не приведёт. Пусть даже если она вспомнит, как в детстве ей подложили по тухлой рыбе в сапоги – это будет совершенно рядовой случай.

«Марк, Марк» – вдруг позвала девушка. Голос другой – с надрывом.

«О, а вот и проказник» – психолог ухмыльнулся, спокойно и уверенно добавив: «Продолжайте, продолжайте!».

– Поко профунда, акуа э калда.

Герт приподнял брови.

– Ир а надаар,[1] – продолжила пациентка.

– Теперь разборчиво, на понятном мне языке не спеша рассказывайте всё, что с вами происходит. – Герт подошёл к полке со словарями. «Похоже, девочка провела детство в Италии. Если она будет продолжать в том же духе, будет затруднительно с ней работать».

– Марк, идём поплаваем. Снимай с себя всё. И эти дурацкие штаны.

Девушка на кушетке расхохоталась. Герт снял очки и сжал пальцами переносицу. «Ещё только постельной сцены не хватало! Господи, да я уже ревную её! Как будто мне не тридцать, а тринадцать». И спокойным, ровным голосом сказал: «Продолжайте».

– Братишка, идём ко мне. Ты всё время в городе. Я скучала. Давай поныряем!

«Фух, кажется пронесло, – Герт подумал об отпуске. – «Спокойно допишу диссертацию, отосплюсь, съезжу на море…»

Девушка издавала нечленораздельные звуки, купаясь в омуте своей памяти.

– Братишка, а покажи мне грот. Помнишь – ты же обещал!

– Продолжайте, – довольно добавил Герт.

– Боже, как тут красиво! Марк, ты лучший братик в мире!

«И почему меня зовут не Марк. Марк – хорошее имя» – Герт засунул руки в карманы. «Только, жаль, не моё».

– Боже, я потеряла крестик. Нехороший знак. Нет, нет, не надо, не ищи! Марк, ты поранился, Марк. Тут так темно. Я тебя не слышу. Что ты говоришь? Скоро прилив. Я тебя здесь не брошу. Приди в себя! Вода прибывает. Нам надо плыть, плыть, плыть! Где здесь проход. Ой, как больно. Надо кричать. Помогите, спасите хоть кто-нибудь!

Девушка на кушетке заметалась, крича чуть ли не во весь голос. Герт взял со стола графин с водой и добавил мягким баритоном: «Успокойтесь. Продолжайте описывать».

Девушка кричать почти перестала. Она всхлипывала, в речи было много непонятных слов. Герт даже не был уверен, что итальянских.

– Мы умрём, Марк. Здесь так холодно. И так темно. Согрей меня, брат. Пожалуйста. Ты дышишь? Дыши, дыши, – вот всё, что ему удалось разобрать.

«По-моему, пора» – пробормотал Г ерт и громко сказал: «Просыпайтесь. Время вернуться из воспоминаний в реальность».

Девушка не реагировала. Она лежала, чуть подрагивая – как бы от холода. И не произносила ни звука.

Герт решил выждать несколько минут. Хотя бы полторы. А уж потом вылить графин с водой ей на лицо – как полагалось по инструкции. Он прошёлся до окна и невольно залюбовался видом. Закатное солнце тонуло в бетонных крышах. Умирал день.

Герт кинул взгляд на часы. Прошло уже около трёх минут. Он обернулся.

– Меня съела рыба. И моллюски, – девушка сидела с раскрытыми глазами. Голос спокойный, а лицо белое.

Герт выронил графин.

– Скажите, вы в детстве были в Италии? – спросил он. Просто чтобы разрядить тишину.

– Я всю жизнь прожила здесь, в этом городе. И дальше пригорода никуда не выбиралась, – девушка отвечала медленно, неуверенно – будто только что научилась говорить.

– Я пойду, приберусь – Герт вышел.

Руки почти его не слушались – но осколки уже не блестели по полу всего кабинета, а дисциплинированно лежали под столом.

– Доктор, вы колдун. Злой колдун, – Анастасия всё никак не могла прийти в себя. Хотя тон голоса был почти спокоен, она продолжала раскачиваться из стороны в сторону и закрывала лицо руками.

– Да никакой я не колдун! Это наука, просто наука! – Герт повысил голос, сорвавшись почти до визга. И увидел не только растерянность и испуг, но и обиду на её красивом лице.

Девушка сжала губы, схватила сумочку и вышла. «Простите» – пробормотал Герт распахнутой двери.

* * *

«Почему я на неё так разозлился? Надо было догнать её и остановить, – Герт смывал с себя грязь в душевой кабине – Что это вообще было такое? Перевоплощения, прошлые жизни? Тьфу, ерунда. Может, какой-нибудь нечаянно запомнившийся в детстве фильм? Нет, такое вроде не показывают в кино».

«Надо обязательно ей позвонить. Выяснить, как дела и подбодрить. Но что я ей скажу? Извините, я разгадал вашу фобию – Вы не можете есть рыбу, потому что рыба уже однажды съела вас и вы воспринимаете её как продолжение своего тела. Тоже мне, Шерлок Холмс. Элементарно, Настя».

– Вместо того, чтобы хотя бы её поцеловать, ты вывел на поверхность её сознания воспоминание о том, как её съела морская живность. Нельзя сказать, что это было на редкость удачное свидание, – человек в зеркале был не слишком снисходителен к Герту.

Герт подумал об отпуске, о том, что нужно хотя бы спать. О том, что перевоплощения реальны. О том, что он так и не перезвонил кудрявой, шокированной Анастасии. И навряд ли соберётся. Но что-то другое – ещё – мешало ему заснуть.

«А может, попробовать? Чем чёрт не шутит» – раздумывал он, уже диктуя слова на диктофон.

– Сейчас ты абсолютно расслабишься и позволишь подсознанию показать тебе, почему ты не переносишь первые блюда, – бубнил Герт из прошлого себе в наушниках.

«Я не спал уже больше суток, – подумал Герт, – но это не должно помешать».

Герт не ошибся. Он нырнул в воспоминания, как в воду.

* * *

…Грязный, некрашеный деревянный пол. Руки и ноги связаны. Верёвками. Над ним высился надменный инквизитор Марк – такой молодой, такой успешный. После казни твоя карьера пойдёт вверх, инквизитор.

Ау всё ещё надеялся, что его не казнят.

– Ты признаешь свою вину, колдун? – стройная фигура Марка склонилась к его грязному, изуродованному телу.

– Я не колдун, а знахарь. Я люблю своё дело. Просто хорошо его делаю.

Марк отвернулся и сделал знак рукой. Его понесли.

Ворчала толпа. О нет, это не просто костёр – это чан! Он был связан и ничего не мог сделать. Он мог только дрожать. Дрожал, когда ему зачитывали обвинение – куча громких, выспренних, извращённых фраз. Дрожал – когда его приподнимали над котлом. Успел лишь порадоваться – это будет недолго, они решили сварить его в уже кипящей воде.

Потом была только боль. И чернота.

– «Перевоплощение» – от слова «плоть». Слово «перевоплощение» – от слова «плоть». Слово…. – Герт съёжился на диванчике, прижав колени и локти к животу. Когда ему удалось замолчать, он с трудом, неуверенно встал, прошелся по комнате. Уселся за компьютер, но ничего осмысленного набрать не смог. Потом – как маленький ребёнок – заплакал. «Можно заказать суп из младенцев…» – жирнела вкладка, так и не закрытая с утра.

* * *

Герт стоял на крыше и смотрел на город. Очень хотелось разбежаться и полететь. В руке дымилась кружка ароматного, крепкого кофе.

Он с удовольствием отпил. Внизу переливался огнями город, мельтешил, издавал гудки, закручивал события в судьбы.

«Неисповедимы пути твои» – пробормотали губы Герта в холодный ночной воздух. Потом они отчего-то расплылись в улыбке, а их хозяин развернулся и стал спускаться в свою квартиру.

«Ну уж нет, в следующей жизни страх высоты мне совершенно ни к чему. Лучше я как следует отосплюсь. А потом позвоню очаровательной Анастасии. Нам есть о чём поговорить.»

Денис Шулепов

Бычий хвост

Эту историю рассказал нам приятель – невероятный болтун. Как и большинство его историй, эту никто всерьёз не воспринял. Да и понятное дело – очередная байка-страшилка, над которой мы посмеялись. Скажете: страшилка да вдруг смеялись? Эх, если бы вы знали, как он рассказывает! Умора! И к тому же светило солнце, пели птички. В реальность байки поверил бы только параноик. Хотя рассказывал он очень убедительно и клялся, что так оно всё и было. А мы не критиковали. Главное – интересно, смешно и совсем не страшно. Было…

Но вот незадача! Вроде бы и не придал значения, и думать забыл. Но с того самого дня стал меня мучить один и тот же кошмар. Стоит уснуть, как кинопленкой прокручивается перед внутренним взором та страшилка. Снова и снова. Да так реально, будто я там был и всё своими глазами видел. Просыпаюсь в холодном поту. Простыня скомкана, одеяло на полу. Тело бьёт дрожь, сердце ходуном, пальцы сжимают подушку… Кошмар! Кошмар и есть… А после и уснуть не могу.

Чувствую – дальше так продолжаться не может. Устал. Ни димедрол, ни другие снотворные не берут…

Не знал, что делать, пока однажды не наткнулся на одну газетную статейку с кричащим заголовком: «ЕСЛИ МУЧАЕТ КОШМАР». В ней какой-то профессор давал кому-то совет. Довольно оригинальный для профессора совет, но смысл поразил простотой и гениальностью, и сводился к тому, что нужно просто написать о мучающем кошмаре и дать кому-нибудь прочитать. И всё!

И вот я за столом в надежде, что мне это поможет.

Боже, я очень надеюсь!

Итак, история, которая произошла… нет, не с моим приятелем, а с приятелем приятеля моего приятеля.

Случилось это три или четыре лета назад. В ту пору погода буквально издевалась над огородниками: ртутный столб единственное что не бурлил от кипения. И полнейший штиль.

Вот в такую невероятнейшую парилку, когда асфальт плавился, а предметы в десяти метрах растекались, словно отражения кривых зеркал. Когда солнце ни на секунду не пряталось за облачка из-за отсутствия таковых. В день рая для жука-пожарника друг того самого при-при-приятеля, Олег, вошёл шатающейся, предсолнечно-ударной походкой в ворота взрослой, совершеннолетней жизни.

Это событие Олег решил отметить так, как требовала того погода, то бишь пикником на другой стороне реки, где замечательный пляж и раздолье для юной, энергичной молодёжи. Пикник с ночёвкой, шашлыками, водкой и гитарой.

Народу набралось немного, но удачно: пять парней и пять девчонок. У одного из ребят «моторка», на которой они и собирались переправиться на тот берег. Всё было готово, как вдруг одна девчонка – подружка хозяина «моторки» – предложила:

– Ребята, а давайте поедем на «Бычий хвост»! – «Бычьим хвостом» назывался островок, находящийся в некотором удалении от обычных пляжных мест и был бы прекрасным местным курортом, если бы не дурная слава жуткой легенды.

Парни недоумённо переглянулись, не находясь что сказать. Перспектива стать героем той легенды радужной не казалась, и если идею подкинул бы кто-нибудь из них, то она отмелась бы тут же. Но…

– Вы, чего, ребят, сдрейфили? Неужели вам никогда не было интересно проверить, правду говорят или нет? – не унималась та.

– Верка, о чём это ты? – заинтересовалась другая девчонка – двоюродная сестра Олега – Ольга, приехавшая к нему на день рождения из Одессы.

– Есть у нас одна легенда, у народа пересказ… – ответил за Верку крепкий парнишка с наколкой на руке – Валера.

– Легенда?

– Да. Рассказывают, что у берега, прямо напротив острова, была избушка…

– На курьих ножках, – ввернула Верка. Девчонки захихикали.

– Ну, так вот, – невозмутимо продолжил Валера. – Жила там старуха рехнутая…

– Баба Яга!

– …и однажды, во время сильного дождя пришли к ней пять рыбаков укрыться. Что было потом – неизвестно, только сгорел тот дом в ту ночь вместе с рыбаками…

– И остались от рыбаков одни головешки, – не переставала подшучивать Верка, натуральная нигилистка.

– А старуху тогда не нашли.

– На ступе улетела…

– Слушай, хватит, а! – одернул Верку её друг Сашка.

– Всё, милый, умолкаю! – она чмокнула Сашку в губы.

– Ну так вот. С тех пор начали рыбаки, что приезжали на остров, видеть по ночам средь деревьев во мраке белый сгорбленный силуэт и ещё более чёрные, чем лесной мрак, тени вокруг неё…

– Него…

– Чего? – не понял Валера.

– Вокруг него, а не неё. Ты же про силуэт говоришь, – поправила Валеру его подруга.

– А дальше что? – поторопила Ольга.

– А дальше… одинокие рыбаки стали пропадать, у лодок моторы глохнуть, а если на вёслах, то обязательно туда, к берегу снесёт, хоть и нет там такого течения. Не было, по крайней мере… Но давно это было, а людей на ночь глядя туда не заманишь. Это уж точно! – и он выразительно посмотрел на Верку.

А Верка знай своё:

– Сдрейфили! Ну, точно сдрейфили! – и посмотрела на своего Сашку.

– Почему сразу сдрейфили? Просто… – трусом ему показаться перед подругой не хотелось. Он обвёл компанию взглядом и наткнулся на Олега. – Просто пусть Олег решает. Сегодня ведь его день. Вот пусть и заказывает музыку.

– Точно! Олег? – снова вставила Верка.

Все взоры обратились к нему. Олег медленно оглядел друзей. По их лицам было ясно одно: им хочется и колется. И любой ответ будет принят без обиняков. Он решил не ударить в грязь лицом перед девчонками, усмехнулся и артистически махнул рукой.

– Эх, век воли не видать! Едем!

Верка завизжала от счастья.

Через час вся компания была на острове.

«Бычий хвост» получил название в незапамятные времена. И сейчас уже никто и не вспомнит, почему хвост и почему бычий. Но все склоняются, что из-за формы (он вытягивался к востоку и загибался крючком к берегу). Хотя, кто его знает! Может, есть ещё какая легенда?

Одна сторона острова, та, что смотрит на закат, являет собой нетронутый, девственный пляж с белым песком, прозрачной водой и пологим, без единого камешка и ила дном. Противоположная же – была натуральным образом противоположная: старые дубы, непроходимый ивняк и крутой берег с маленькой замусоренной и покрытой ряской лагуной с глубокой стоячей водой. Некогда излюбленное место рыбаков являло теперь унылый и запущенный вид.

Солнце в зените. И первое, что друзья сделали – плюхнулись в воду. Вдоволь наплескавшись, парни дружно взялись за разведение костра, а девчонки – за приготовление «зеленого стола».

Вскоре по острову расползся обалденный запах шашлыка.

Гульба началась. Разлилась по стопкам водка, загудели заздравные речи. И понеслось… Смех, беготня, глупые пари, приколы, первые «встречи с э-э-эдиком», барахтанье в воде и чёрт-те знает что ещё.

Утихомирились к вечеру. Жара спала. Все, разбившись на парочки, расселись вкруг костра. Зазвучала гитара. Когда большинство песен перепето и звуки гитары смолкли, все сидели в задумчивости, наблюдая красный закат. Меланхолический настрой развеял Митя, достав складную удочку и заявив, что идёт рыбачить в лагуну.

– Ты что, спятил? На ночь-то глядя! – удивился Сашка, а Верка толкнула его в бок, опять подначивая:

– Действительно, Мить, ты что! А вдруг кто привидится впотьмах.

Все рассмеялись так, будто это была самая удачная шутка дня.

– Да тьфу на вас! – махнул Митя рукой и пошёл нетвердой походкой к ивняку, где виднелась еле заметная тропка.

Вечер переходил в ночь. Замерцали звезды. Ярко светила луна. Костёр догорал. Компания парочками разбилась по пляжу. У костра осталась только Ольга с пареньком по имени Руслан, которого она знала всего ничего, и подружка Мити – Даша. Даша начинала злиться на Митю. Иногда ей казалось, что рыбалку он любит больше, чем её. И Даша знала, что с удочкой в руках он теряет счёт времени, но звать, а уж тем более идти за ним она не собиралась: не на ту напал!

Но время шло, терпение лопалось. Даша уже хотела крикнуть, когда Митя взъерошенный, яко леший, вылетел из кустов без удочки и без рыбы. Он подбежал к костру, в отблесках которого лицо было сродни белью после стирки «тайдом». В глазах плескался страх. Ноги и руки испачканы.

– Митя, что с тобой? Что случилось? – Даша вскочила на ноги. Ольга с Русланом тоже.

– Случилось! Труп там… плавает.

Девчонки ойкнули.

– Чего плавает?! – Руслану показалось, что он ослышался.

– ТРУП, мать твою!!! – сорвался на крик Митя. Даша обняла его, успокаивая.

Через минуту вся компания окружила Митю, слушая сбивчивый монолог.

– Пробрался, значит, я к лагуне, забросил, значит, удочку, а поплавок сразу под воду – фьють! – и попёрла рыба – только в путь! Ну, я там, на берегу, небольшую ямку нашёл, так она у меня махом заполнилась, девать некуда. Вот! Ну, я дальше пошёл по крюку. Вижу нормальный спуск, встаю, значит, у самой воды. Закидываю, значит… Клюёт. В одной руке удочку держу, в другой – пакет. Девять штук поймать успел. И все – крупняк! Белоглазка, окунь…

– Митя, ближе к делу! – поторопил кто-то.

– К телу! Стою, а в полуметре бревно плавает. И вот, когда у меня сорвалось, крючок за это бревно и зацепился. А лесу-то рвать жалко, ну я и стал тянуть полегоньку вверх-вниз, вверх-вниз. Думаю: сучок какой коварный! А в темноте-то не видно, что за сучок. И тут я что-то уду высоко задрал, смотрю, а вместо сучка пальцы торчат… Ну, в общем, махом всё побросал и сюда быстрей. Есть у кого сигарета?

Все стояли, не решаясь поверить. Кто-то протянул сигарету. Митя склонился над тлеющим костерком, прикуривая от головёшки.

– Надо сходить всем вместе, посмотреть. – Олег сглотнул. – Может, тебе померещилось, Митек?

– Ага… померещилось… Щас чёртики повыскакивают…

– Ладно, не кипятись. Олег дело говорит – посмотреть надо, – пробасил Валера. – Пойдём. Покажешь своего жмурика. А вы, девчонки, от костра ни на шаг! – он кинул обеспокоенный взгляд на Нинку. Та бледно улыбнулась в ответ. Этого достаточно: не отойдет.

Шли молча. Но думали об одном:

«А, может, всё же легенды не врут…»

Они продирались по давно заросшей тропке, то и дело раздвигая преграждающие путь ветки ивняка. Добрались до лагуны.

– Хотите, яму покажу… с рыбой. Она где-то тут за кустами…

– Да сдалась она тебе сейчас! Потом, Мить, пошли.

Через шагов тридцать Митя остановился снова:

– Там, – он указал рукой на еле видный спуск. Все переглянулись. Лунный свет бросал на лица бледные маски неподдельного страха. Никто не изъявлял желания смотреть на утопленника, тем более Митя. Олег в очередной раз судорожно сглотнул и повторил, что сказал у костра.

– Надо посмотреть, – он глянул на Валеру. – Только всем вместе.

Валера натянуто улыбнулся и пробасил, попутно ломая ствол старой ивы:

– Ну что, пацаны, пошли! Может, всё-таки бревно…

Он повернулся и первым направился к спуску. За ним Олег, потом остальные. Последним – Митя.

Они подошли к воде и увидели чуть меньше, чем в полуметре…

– Бревно. Какой же это труп, пацаны, а? Бревно ведь! – Валера схватил удочку и та, ни за что крючком не цепляясь, перекочевала к Мите. Потом взял палку, поднатужился, пытаясь перевернуть бревно. Бревно поддалось, а затем в лунном свете в воде появилось распухшее бородатое лицо с выпученными как у морского окуня глазами и с раскрытым ртом, из которого неспешно поползли пузырьки воздуха. Валера заорал, выронив палку и чуть не свалившись в воду. Его подхватили. И в ту же секунду со стороны пляжа донесся визг.

– Девчонки, – сказал Сашка и первым бросился обратно к пляжу.

Они вынырнули один за другим из ивняка и увидели девчонок, прижавшихся друг к дружке возле затухшего костра. Их приближение явно осталось незамеченным. Они смотрели в одну сторону – на берег.

Тут Верка краем глаза заметила чьё-то приближение, завизжала, бросилась в сторону, как испуганный оленёнок и, столкнувшись с Олеговой подругой Таней, упала. Остальные девчонки тоже шарахнулись.

Парни успокоили подруг.

– Она… там… вон, – всхлипывая, Верка указала на берег.

Ребята повернули головы.

На том берегу в непроглядном мраке леса, подступавшего чуть ли не к самой воде, выделялся светлый сгорбленный силуэт, то быстро приближающийся к воде, то так же быстро удаляющийся, но не пропадающий из поля зрения, лишь только тёмные тени время от времени проскальзывали перед… старухой.

И этот сумасшедший танец «туда-обратно» словно гипнотизировал, обволакивая сознание обреченностью и неизбежностью чего-то.

– Глазам не верю! – пробормотал Валерка, с усилием зажмуривая глаза. В голове от странного тумана прояснилось. Он вскочил на ноги, встав спиной к (привидению?) чёрт знает чему, и закричал что-то нечленораздельное. Все очнулись от транса, тараща «пустые» глаза на Валерку.

– Не смотрите туда, слышите?! Не знаю, что это за чертовщина такая, но смотреть туда нельзя! Это…

– Обволакивает сознание, правда? Как гипноз, – сказала Светка. В этот момент она походила на сомнамбулу-чревовещателя.

– Да очнитесь, вы, чёрт! Олег!

Олег посмотрел на Валерку.

– Ребята, что делать?

– Ну и сволочь ты, Верка! – заорала Нина, перебив Руслана. – Приключений захотела, да?

– Кто сволочь? Ты кого сволочью назвала? – встрепенулась Верка.

– Тебя, дура!

– Ах, ты! – Верка дёрнулась в сторону Нины, но Сашка удержал, не дав дамам сцепиться. – Я тебя сюда не тащила!

– Да-а! А кто…

– Молчать!!! – рявкнул Валерка. – Вы что, рехнулись?! Мы в такой жопе, а вы ссориться!

– Так она же…

– Верка, заткнись! – прошипела Даша.

Верка обвела взглядом друзей, ища поддержки. Не нашла. Ей стало жаль себя, и она разревелась, уткнувшись в грудь Сашки. К ней тут же подсели Нина с Дашей, успокаивая и прося прощения. Сашка оставил Веру на попечение подруг, подошёл к Валере. Олег подбросил веток в костёр, хлопнул Митю по плечу и последовал примеру Сашки. Митя махнул головой Руслану, прижимавшему к себе Ольгу. Ольга очнулась и инстинктивно глянула на берег.

– Она уходит… кажется.

Все снова, как по команде, оглянулись на берег.

– Точно уходит.

Валерка одёрнул Сашку и сказал остальным:

– Не надо, не смотрите! Похоже, чем меньше мы обращаем на неё внимания, тем меньше становимся ей интересны. Понимаете?

– Надо ехать на большую землю, – в этот момент Олег не походил на именинника, и Сашке стало стыдно, что когда-то давно, днём, он переложил груз ответственности за решение ехать сюда на плечи Олега.

– Мы же не сможем все вместе влезть в лодку.

– А этого, Сашка, не требуется. Поедешь ты и Валера. Привезите ментов или… привезите кого-нибудь… Мне нужно срочно выпить.

Олег направился к «столу», когда Сашка ухватил его за плечо:

– Олег, прости…

– За что, Санёк? Кто здесь в чём виноват? – он пожал плечами.

Сашка с Валеркой были в лодке, когда к воде подбежали Нина с Верой.

– Мальчики, возвращайтесь быстрее!

Ответом стал взревевший мотор. Руслан посмотрел на берег. Белый силуэт, будто услышав рёв «моторки», быстро приближался.

– Сука чертова!

Нина с Верой в едином выдохе прошептали: «Господи, помилуй!» и с беспокойством посмотрели на лодку, начавшую удаляться в сторону большой земли. У костра тоже заметили силуэт. Теперь у воды столпились все, даже Олег, забывший, что хотел напиться. Они наблюдали как…

…Рев мотора затих в тишине. Послышалось Сашкино чертыханье и безрезультатное чихание мотора, который пытались завести заново. На острове стояли в оцепенении, наблюдая, как лодку стало сносить к берегу. Прямо к старухе. У кого-то вырвался сдавленный крик.

А в лодке царило смятение. Сашка, уже казалось в сотый раз, пытался завести мотор, который не подводил ещё ни разу. Валерка, закусив до крови губу, веслами боролся с вдруг возникшим бешеным течением. Оба слышали крики с острова, оба видели силуэт (теперь они ни на грамм не сомневались, что это старуха) и оба не могли ничего сделать. Это приводило к панике, и они всё чаще смотрели на берег. Старухин силуэт теперь был у самой воды. Их неумолимо несло к ней. И вдруг из горла Валерки вырвался вскрик отчаяния:

– Весло!!! Я его утопил!

– Плюнь на него! Греби! – на глазах Сашки выступили слёзы обиды. Не из-за весла. Из-за фатальной безысходности и мотора. Он зарычал, вновь дергая шнур стартера. Лицо исказила страшная гримаса. Мотор не завелся. Опять. Грудь сдавило от рвущихся наружу рыданий. Он бросил взгляд на остров. И его осенило.

– Валерка, не думай о ней! Не смотри! Слышишь! Валерка?

– О чём ты?!

– Я говорю, не думай об этой гребаной старухе!!! Ты же сам говорил: не смотри и не думай! Понял?!

– Понял, Сашка, понял! Не смотреть и не думать! Не думать и не смотреть! Банзай!!!

Берег приближался. На острове воцарилась тишина. Все слышали Валеркино «банзай!», но смысл его казался кошмарным. И вдруг… О, чудо! Гробовую тишину разорвало рёвом мотора. Ребятам показалось, что нет на свете ничего прекраснее, чем этот звук. На острове ликовали и обнимались, словно правительство в американском фильме про катастрофу, когда герой, вопреки всем ожиданиям, все-таки спас планету. «Моторка», сделав полукруг, рванула от берега, от старухи и окружавших её чёрных теней.

Сашка и Валерка, обрызгиваемые волжской водой, смеялись и плакали, не стыдясь слёз и друг друга. С этого момента они стали лучшими друзьями.

Когда до большой земли оставалось рукой подать, Сашка спросил.

– Куда едем-то?

– Давай на лодочную. Должен же там быть хоть кто-то, раз свет горит.

В двухэтажном домике управления лодочной станции оказался только сторож, который приветствовал их:

– Какого чёрта! Кто вы такие? Вы знаете, который час?

– Откройте, пожалуйста, нам нужно позвонить.

– Никому не открою!

– Ладно, не хотите открывать, так сами позвоните. Нам милицию надо.

– Милицию? Зачем вам милиция?

– Мы нашли утопленника на «Бычьем хвосте». Вроде рыбак.

– Ох ты, Бог! Что ж вы сразу-то не сказали. Утопленник! – он стал открывать дверь. – Входите, входите! Что ж вы сразу-то…

Спустя два часа приехала милиция. Сразу началось заполнение протоколов и задавание кучи вопросов. Ехать смотреть на труп не торопились.

Но вот вроде с писаниной покончено, и они собрались ехать на остров.

На улице рассвело. В деревьях слышалось щебетание в преддверии нового суматошного дня. В перевернутой мусорке копошился приблудный пес.

– Пшёл вон, шакал! – гаркнул на него сторож. Тот посмотрел в его сторону безразлично-тоскливым взглядом, глухо прорычал и отошёл. Ненадолго. Там ещё было чем поживиться.

Валерка с Сашкой мельком глянули на пса. Его судьба в этот момент их мало интересовала. Сейчас они думали о друзьях, что остались на острове в соседстве с привидением и утопленником. Замечательная компания, не правда ли?

Подошёл патрульный катер рыбнадзора, вызванный ментами. Через десять с лишним минут они подплывали к острову. Валерка и Сашка облегчённо вздохнули, едва завидев друзей у потухшего костра.

Все совершенно измождены от бессонной и напряженной ночи. У них даже не осталось крупицы эмоций, чтобы выразить хоть какие-то чувства о прибытии помощи. Лишь Нина с Верой обняли своих парней.

Митя, Олег и Руслан повели ментов к лагуне.

– На кой хер вы его нашли, а? Теперь столько мороки будет.

Пацаны переглянулись в полнейшем изумлении от такого вселенского наплевательства и цинизма представителей закона.

– А что, по-вашему, лучше бы он продолжал вот так плавать? Ведь у него, наверняка, есть родственники, которые его ищут.

Мент, тот, что был за главного, бросил злобный взгляд на Руслана. Но ничего не сказал. Ребята тоже решили молчать. От греха подальше.

Дальнейшая судьбина утопленника ребятам была неведома. Но они надеялись, что отыскались родные или близкие и что похоронен он должным образом. О старухе же ментам они ничего не сказали. Зачем? Чтоб на них смотрели, как на идиотов? Нет уж, увольте! Такого счастья не надо!

Ну вот и вся история, которую нам рассказал наш общий приятель – невероятный болтун. И из-за которой я уже давно не могу нормально поспать. Теперь её знаете вы, а это значит, если, конечно, верить тому профессору, сегодня я наконец-то буду спать спокойно. И надеюсь, что мне приснится что-нибудь… эдакое. Далеко не кошмарное.

Спокойной ночи!

2 февраля 2003 года

Вербовщик ангелов

Он произносил имя антихриста чаще, чем поминал Христа. Уже более пятнадцати лет главный акушер перинатального центра ходил, как сам считал, в услужении сатане. Он не верил в Бога, но, собственно, и сатане не доверял. Однако в глубине своей черной души сорокадвухлетний акушер надеялся заслужить благосклонности именно сатаны, а не всепрощающую любовь Господа. Отношения с Богом у него как-то не сложились: уж слишком многого просил Господь, чтобы попасть в рай. Он не любил себя обижать и обижать себя никому не давал. Подставить вторую щеку, когда ударили по первой? Это издевательство или мазохизм? Нет, в наше время легче и проще дать сдачи и накостылять сверху, чтоб неповадно было. Люди не воспринимают и не понимают благих дел и в бескорыстии всегда ищут подвох. Люди говорят, что-де времена такие, но зачем пенять на зеркало, коли рожа крива? Не люди ли создают общество, в котором живут, и не это ли общество несёт ответственность за «времена»? Каждый получает по заслугам своим.

Он выбрал другую жизнь.

В Святом Писании перечислены семь основных грехов. Но с чего вдруг слова Библии нужно принимать на веру? В чём она заключается – эта вера? Семь грехов не что иное как семь самых первых законов, соблюдение которых позволило хоть как-то урегулировать быт простых людей, вызволить их из клоаки варварства. А людская вера дала колоссальную возможность разбогатеть и без того богатым власть предержащим. Почему именно золото стало основным металлом церковного убранства? Этим тешится тщеславие Господа, мол, Он достоин только самого дорогого? Но ведь серебро в отличие от золота имеет более полезные свойства…

Сказано: «не убий!». Но почему? Почему человеческий интеллект загнал себя в подобные рамки? Дикая природа живет по своим неписаным законам, где сильный пожирает слабого, где один вид существует для пропитания другого. Почему медведь или тигр может напасть на беззащитного человека и порвать его, загрызть, и для зверя сие деяние не является грехом – он ведь зверь, в этом его сущность? Кто установил рамки человеческой сущности? Что есть нравственность? На планете расплодилось миллиарды людей, и каждого сковывают законы, которые создает куцая горстка правителей, способная без зазрения совести не сегодня, так завтра развязать кровопролитную войну ради призрачных и невнятных интересов своих народов. Народов, коим никогда и ни при каких обстоятельствах войны не были нужны.

Кому служат правители?

Народу?

Нет. Они всецело (возможно, не каждый оное сознает или признается) служат сатане, плодясь на корысти яко на дрожжах.

Настоящих служителей веры в Христа среди властителей можно по пальцам пересчитать. Как сказал один писатель, среди подавляющей инертной людской массы лишь один процент по-настоящему святых людей.

Ему было приятно думать, что он выбрал иной путь, что он не течёт по течению, а продирается против него. Ему нравилось думать, что своими деяниями он противостоит безликому, плодящемуся яко кролики люду, ломает привычные стереотипы. И выходит сухим из воды, из этого безудержного потока крокодиловых слез. Он сожалел лишь об одном: что не может принимать роды сразу у всех женщин. За маской сострадания он ликовал, когда очередная жертва сатане благополучно испускала дух, благодаря его неуёмным стараниям. Разве дети – плоды любви? Нет, дети – сорняки жизни. А выпалывать сорняки для него за счастье.

В таком воодушевлении он отправился домой после очередной смены, после очередной смерти очередного младенца. Да, в такие минуты ощущаешь всю полноту величия, всю силу законов небытия, всю глубину энергии Вселенной, всю мощь первозданного хаоса, весь смысл жизни…

Он витал в «высоких» материях своих мыслей, подходя к дому, и не заметил мелькнувшую тень.

– Это тебе, мразь, за мою дочь! – ядовито прошипела тень ему в ухо.

И в следующее мгновение холодная сталь вонзилась в сердце главного акушера.

– Посмотри на меня, – сказала тень. – Посмотри, пока не сдох!

Его развернули на сто восемьдесят градусов так, чтобы далекий фонарь осветил лицо напавшего. Бесплотная тень обрела плоть. Он увидел перед собой отца погибшего три дня назад младенца, мужчины, что лил слёзы, как последняя тряпка. На секунду в глазах акушера полыхнул страх, но тут же потух. Он осознал, что бояться уже поздно, уже свершилось.

Сатана призвал его, верного слугу, к себе.

Лицо растянулось в улыбке.

И сменилось гримасой боли.

Пёс издох.

Обернувшись бессмертным духом, он оглянулся вокруг. Он видел человека, уничтожившего его бренное тело, он видел знакомую улицу, далекий фонарь, своё бездыханное тело и асфальт.

Потом всё подернулось дымкой.

И обрело Свет.

Ослепительно-прекрасный Свет исходил отовсюду. И отовсюду к нему слетались ослепительно-прекрасные существа, они окружили его. Юноши и девушки теснили друг друга, давая возможность ему увидеть их лики. И он видел лик каждого ангела, видел их печально-укоризненный взгляд, видел сострадание.

И невыносимая тяжесть вдруг обрушилась на его плечи.

– Кто вы?!! – возопил он.

– Ангелы, – хором ответили юноши и девушки.

– Чего вы от меня хотите?!

– Чтобы ты узрел нас.

– Зачем?!

– Ответь сам на этот вопрос, – хором сказали ангелы.

– Я не знаю! – он схватился за свои волосы, едва не вырвав клок.

Тут от общей массы отделился ангел, прекрасная девушка. Она приблизилась к нему.

– Я стала ангелом три дня назад, – сказала девушка-ангел.

– Ну а я-то здесь причём? – Невыносимая тяжесть давила на него, тянула вниз.

– Но ведь ангелом сделал меня ты, – сказала девушка-ангел.

– Я?! – слово прозвучало, как блеяние овцы.

Ангел-девушка отступила в общий круг.

Под ним разверзлась чернь бездонной пропасти.

– Да! Ты и только ты, жалкий смерд! – раздался из пропасти нечеловеческий глас.

Тяжесть грехов сдавила дух его, незримая опора пропала и бездна поглотила главного акушера, низвергнув того в ад.

Сатана (если только это понятие вообще применимо к нему) был зол на него. Зол за вербовку ангелов.

22 ноября 2008 года

Прыгунья в ночи

Моё внимание было привлечено очками, которые я уронил по растяпности. Люди один за другим, семьями и поодиночке поднимались на корабль. Я восхищенно ловил жесты, улыбки, движения, пытаясь запечатлеть в памяти всё и детально. Я был рисовальщиком (отчего мои папа и мама в восторге не были) – этим и обуславливался мой пристальный интерес.

Как я сказал, я по растяпности выронил из рук свои очки, когда протирал. Я боялся, что чья-то неуклюжая нога (хотя в неуклюжести имел право винить только себя) раздавит их. И в результате я чуть не проворонил появление семьи Морис. Конечно, мне тогда было неизвестно, что это семья Морис, но, увидев её, я вознамерился навести справки, и навёл.

Она… Эту прекрасную девушку звали Беатрис. Она поднималась на борт, и я бы не придал сему значения… если бы Беатрис не оглянулась. В ту же секунду я пленился её волшебной красотой, её улыбкой!

Сколько я ни тщился, но среди пассажиров Биатрис я не увидел ни разу за весь путь. Я видел её семью, её гувернантку, прислугу, но не её. Возможно, девушку сразила морская болезнь. Я не решался показать свой интерес на людях, это считалось неприлично.

Мне стало казаться, что дар Божий красоты земной обрёл плоть лишь в моих фантазиях.

И я почти уверил себя в этом, пока не увидел её вновь. Ночью на одном из островов в Тихом океане, где мы должны были провести несколько дней в качестве аборигенов. Здесь для нас приготовили бунгало. Однако меня как личность творческую не устраивало пребывание среди людей, которые за время мне успели наскучить. Меня потянуло на приключения. Я прихватил с собой Дюваля, моего верного слугу, и отправился вглубь острова. В ту сторону, где – я слышал из разговоров – находилось чудо-озеро с небольшим порогом-водопадом. И вроде бы до него рукой подать. Вооружившись карандашами и бумагой, мы с Дювалем отправились на прогулку.

…Передать всю грандиозность красоты ночного озера на бумаге мне было едва под силу, описать же словами – вообще нереально! В лунном свете место представлялось… волшебным? О, это слово ничего не говорило и не объясняло! Здесь всё соткано из тончайших нитей лунных лучей, из хрусталя, из чего-то неземного.

Я не стал подходить близко к озеру, устроившись в отдалении на пригорке, чтобы в мой пейзаж входило как можно больше элементов. Чуть подальше Дюваль разложил костерок. Но наслаждаться ночным ланчем на огне мне представлялось глупым. Однако верного слугу отговаривать не стал – его-то больше заботили вещи земные, и я позволил ему ими заниматься.

Я рисовал.

А потом увидел её. Прекрасная незнакомка по имени Беатрис стояла посреди водопада и прямо на краю! За несколько мгновений, переключившись на Дюваля, я снова пропустил её появление. Черт бы тебя побрал, Дюваль, со своим ночным ланчем!

Прекрасная Беатрис в одной ночной сорочке стояла по колена в воде. Я боялся, что поток вот-вот её собьет и она упадёт, разобьётся. Я должен был этому помешать. Я встал в рост и открыл рот, чтобы крикнуть, но… она или заметила меня, или уже была готова к этому… Она прыгнула!

Нет, не как самоубийца, она прыгнула, как настоящий прыгун. Но я был уверен, что она погибнет. Потеряв дар речи, я, кинув очки на бумагу, опрометью бросился её спасать.

Не разбирая дороги, я, как медведь, продрался к воде и, как был в одежде, плюхнулся в озеро. Сколько я ни нырял, сколько не звал Беатрис по имени, но так её и не обнаружил.

Дюваль бился в истерике на берегу: плавать он не умел.

Обессиленный, я выполз на берег и был подхвачен крепкими руками верного слуги. Дюваль ругал меня, вопрошая, что на меня нашло вдруг, но я его практически не слышал. Я взирал на ровную гладь озера, на водопад и не мог поверить, что кто-то – тем более хрупкая девушка, тем более Беатрис! – сподобился на такой прыжок. Но я не мог поверить и в фантазию, хотя мозг мой умолял принять видение за фантазию. Я спросил Дюваля, видел ли он, что кто-то прыгал с водопада, и он уставился на меня, как на умалишенного. Я сказал ему: забудь, и мы вернулись в бунгало.

Весь следующий день я был не свой. Всё ждал, что сейчас объявят об исчезновении Беатрис, но её родня праздно веселилась, прислуга не проявляла нервозности. Всё казалось нормально, вот только Беатрис не появилась. К вечеру я извёлся до такой степени, что к ночи, во что бы то ни стало, невзирая на протесты Дюваля и его угрозы рассказать родителям, я решился вновь идти к озеру. Дюваля я прихватил с собой, заявив, что сам всё расскажу родителям, как слуга чуть не уберёг хозяина. Дюваль всплеснул руками, выпучил глаза и объявил о несправедливости моих намерений. Но я был непреклонен.

И мы пошли.

На этот раз к берегу подошли много ближе. И стали ждать. Дюваль пытался спросить меня, чего мы ждём, но я приказал помолчать.

Слушая ночной остров и шум водопада, мы задремали… и, как в злой шутке, заново пропустили её появление. Я растолкал Дюваля и шепотом спросил, видит ли он то же, что вижу я. Тот с отвисшей челюстью кивнул и принялся креститься. Я удовлетворился, что не сошёл с ума, встал, выкрикнул её имя и предупредил, что прыгать опасно.

Она была далеко от меня, а зоркостью зрения я природой обделён, однако был уверен, что Беатрис смотрит мне в глаза, и я боялся их отвести. Ещё я боялся что-либо крикнуть снова, боялся спугнуть. Я чувствовал себя болваном в уродующих меня очках! Видела ли она на берегу ущербного урода, к коему нужно испытать жалость, или вполне нормального юношу, коим я мнил себя, – не знаю. Знаю одно: она махнула мне рукой, как старому знакомцу, вспорхнула мотыльком, и прыгнула.

Я сиганул в ту же секунду, уверенный, что успею перехватить, спасти, образумить. Но обманулся. Видимо, когда я плыл под водой (а плыть под водой в разы быстрее), она успела выбраться на берег и уйти, не компрометируя себя.

Кое-как выкарабкавшись из воды, я первым делом спросил Дюваля, в какую сторону ушла девушка. Тот лишь разводил руками и уверял, что не видел, чтобы девушка взбиралась на берег.

Поняв, что от Дюваля толку грош, в следующую ночь я решил идти один.

Я бил себя по лицу, чтобы не уснуть, но её появление все-таки пропустил опять. Тем не менее в этот раз в мои намерения не входило остаться с носом. Я разделся и принял самый решительный вид. Я не стал её звать: она меня и так видела, а словам не внимала. Я понятия не имел, что даст мне моя решимость, но, видя мою настойчивость, Беатрис вдруг позвала меня, взмахом руки пригласила к себе.

И я поднялся на водопад. Течение едва позволяло удержаться на ногах; я смотрел на Беатрис и удивлялся, почему ей так легко это даётся. Я чуть ли не по-пластунски подобрался к краю. Поток воды буквально сносил в пропасть.

Она протянула мне руку… и – о, чудо! – напор воды уже не беспокоил меня. И не совсем потому, что Беатрис взяла меня за руку (хотя для меня сие имело огромное значение), а потому, что я и вправду перестал его чувствовать…

В безумно долгом прыжке я понял, почему мне сказали, что дочь четы Морис звали Беатрис. Теперь я осознал, почему звали, а не зовут. Кто-то может сказать, что-де хорошая мысля приходит опосля, но, знаете ли, меня это не волновало. Меня вообще ничто не волновало! Я не боялся даже. Ведь я был влюблен! А любовь, как известно, выше смерти.

24 мая 2009 года

Валентина Шунтикова

Этот запутанный мир

Я проснулась от страшного храпа, раздающегося поблизости. Приоткрыв глаза, никак не могла понять, где нахожусь: какой-то лес и множество поваленных деревьев окружали меня. Неприятно… Спать было некомфортно, но я думала, что просто кровать давала знать о своем возрасте, и пружины создавали неудобство, поэтому сильно не переживала. А тут оказывается, что я лежала на ветках елок и, мало того, – всякие насекомые ползали по ним! Резко вскочила, начала отряхиваться. Но своими движениями разбудила какое-то огромное волосатое существо. Испугавшись еще сильнее, я закричала и побежала куда глаза глядят. Ломая ветки, спотыкаясь о разноцветные камни, царапая свое тело лесными препятствиями, продолжала бежать, пока не пришлось остановиться: впереди была огромная пропасть. Никак не могла понять, что со мной происходит и где я. Зажмурив глаза, ущипнула себя. Больно! Открыла – ничего не изменилось. Сердце забилось ещё учащеннее, еле успевала дышать. Внизу виднелась бирюзовая река и какие-то дома с черными крышами. Вдруг почувствовала дыхание за моей спиной, оно было такое сильное, что чуть не столкнуло меня в обрыв. Обернулась – чудовище было уже совсем рядом со мной. Паниковать не стала, ведь сейчас абсолютно всё зависит от меня. Оценив ситуацию и способ её разрешения, понимала, что в процентном соотношении наши с ним шансы пятьдесят на пятьдесят – ему, чтобы убить меня, мне – чтобы спастись. В лесу, позади этого зверя, послышался какой-то шум. Животное повернуло голову. В этот момент кто-то подхватил меня на руки, и мы скрылись из виду. Я хотела закричать от неожиданности, но нежный голос сказал, что в моих интересах соблюдать спокойствие. Успокоившись на время, следовала совету «спасателя». Но наличие пропасти под ногами, где мы должны были по шаткому перекидному мосту продолжить движение по одному, всё же невольно заставляло сердце биться учащенней.

– Не смотри вниз, – сказал парень.

– Я не боюсь, но очень переживаю, – отвечала так, чтобы выглядеть храбрее.

Он не повернулся ни разу, пока мы шли, и у меня даже не было возможности увидеть его лицо. Где-то на середине пути посмотрела наверх. Там, похоже, стонало то самое существо. Наверно, местные жители избивали его за меня. Хотя…

– Ты где там? Давай быстрее, что ты черепашьим шагом идешь!

Я постаралась прибавить ходу. Крепко держась за так называемые «перила», двигалась вперед. Волокна веревок, которые были сделаны скорее всего из крепкой травы, впивались в мои непривычные к таким условиям руки. Мне было очень больно, но я молчала – мало ли, буду ныть, тогда и вовсе оставят здесь умирать. Перешагивая последнюю дощечку, я ступила на землю. По крайней мере, на что-то плотное и недвижущееся, ведь я ещё не знаю, Земля это или какая другая планета. Решила посмотреть назад, на только что пройденный мост, как он стал каким-то золотистым и сияющим, потом вмиг растворился, и все крупинки, из которых он состоял, упали в пропасть.

– Не смотри назад, иди только вперед – такова суть жизни, – произнес мой спаситель.

Парень, наверное, знал, что я посмотрю на мост, ибо он, как ступил на поверхность, только лишь приостановился и даже не повернул голову в мою сторону. «Как он узнал?», – подумала про себя. Но когда парень сделал шаг, я поняла, что нельзя больше отставать, иначе потеряю его из виду и заблужусь. Алая кровь сочилась из ран, жуткая боль, подобно ножу, вонзалась в сердце. Но, сжав всё в кулак, молчала. Хрустальная слеза, не выдержав мук, побежала по щеке. Я пыталась быть воином, стояла, гордо подняв голову, но потом, обессилев, всё же сдалась. Парень что-то спросил у меня, но не смогла ему ответить… От усталости и кровопотери присела на корточки, склонила голову. Он подошел ко мне, погладил по голове, как котенка.

– Что случилось? Пойдем, немного осталось…

Парень взял меня за руку.

– Ты почему не сказала?!

У меня сильно закружилась голова, перед глазами замелькали какие-то крупицы, квадратики, как в детской игрушке «калейдоскоп». Последнее, что помню, – он подхватил меня на руки и куда-то понес…

Сладкий аромат привел меня в чувство. Готовилось, похоже, праздничное блюдо. Осмотревшись, я поняла, что всё ещё не дома. «Жаль», – подумала. Хотя мне хотелось сначала узнать, кто этот парень, что за волосатое существо и как называется окружавшая здесь местность. Я находилась на втором этаже. Рядом никого не было. Решила посмотреть в окно и увидела на улице знакомого мне парня – он с кем-то разговаривал. Спаситель как будто почувствовал взгляд, быстро завершил беседу, махнул рукой этому мужчине, дескать, уходи. И посмотрел в мою сторону. Я, испугавшись, резко отошла от окна. Чтобы никто ничего не заподозрил, улеглась снова в кровать, прикрывшись чем-то вроде одеяла. Минут через десять парень пришел в комнату и принес небесного цвета с сияющими краями растения.

– У вас принято это дарить девушкам, – улыбнувшись, он протянул цветы.

Я поблагодарила его. Спаситель объяснил, что тот собеседник на улице являлся обменщиком товара на деньги (правда у нас его называют продавцом) и что я чуть не испортила сюрприз. Посмотрев парню в глаза, поверила словам. Однако доля сомнения всё же оставалась.

– Каков показатель твоего здоровья?

– Я не поняла тебя…

Выяснилось, что у местных жителей есть такая функция как показатель. Она проверяет здоровье, состояние сна и работоспособности и выдает в процентном отношении данные. Располагается показатель на запястье. Я посмотрела на руку знакомого – там было написано семьдесят девять процентов. Он сказал, что здоровье следует поправить, а для этого следует сходить к одному священному месту, которое располагается недалеко отсюда.

– У нас показателей таких нет, но самочувствие моё намного лучше вчерашнего, спасибо.

Я посмотрела на свои перебинтованные руки, но функцию бинтов здесь выполняли какие-то длинные зеленовато-красные листья. Парень сказал, что это самое лучшее средство, если тело болит и душа страдает. В ином случае пьют отвар из каменных соцветий Креола. Я не стала расспрашивать подробно о лекарствах, думаю, что намного лучше будет, когда сама увижу их. Может, они похожи на наши земные?

– Ты голодна, пойдем насыщать организм.

Мне было смешно слышать высокопарные слова, ведь мы общаемся и живем как-то проще, чем тут. Но чтоб не обидеть спасителя, сдержалась. Мы спустились вниз по каменным выступам, которые служили в помещении лестницей. Вокруг в стенах были разноцветные камни и какие-то картинки, похожие на изображения жильцов. «Скорее всего, это как у нас фоторамки, которые тоже украшают стены», – подумала про себя. Внизу нас ожидало двое, как предположила – его родители. Они пригласили к столу. Правда то, что предложили мне, я не могла есть: что-то небольшое зеленое и плотное, с неприятным запахом. А аромат, разбудивший меня, это не что иное как ароматические свечи – я читала, что их ещё используют для отпугивания злых духов, ну так, придумано, конечно, для увеличения продаж, но тут это актуально. Еще заметила, что у прохожих на шее есть какой-то камешек или даже флакончик со специальными маслами, один из которых был на шее моего знакомого парня. Мысли в голове сменяли друг друга с огромной скоростью. Что это для них и как используют? Но сейчас была другая проблема – завтрак. Отказываться от еды невежливо, да и кушать всё равно сильно хотелось, поэтому отломила маленький кусочек странного блюда рукой (к сожалению, у них не принято, похоже, иметь в доме столовые приборы). Попробовала. Все окружающие пристально наблюдали за моими движениями. По привычке прищурила глаза – я так поступаю, когда ем лимон или что-то неизвестное, как в этом случае. На языке почувствовала, как это рассыпалось и увеличилось в размерах. Но, на моё удивление, блюдо вполне съедобно. Вот если бы еще молоко добавить, было бы весьма вкусно!

Потихоньку съела всю порцию. За трапезой семья (все-таки была права!) обсуждала готовящийся переворот во власти и появление в городе, как они сказали, господина А. Я не принимала участия в беседе и просто смотрела по сторонам, но краем уха всё же прислушивалась.

После завтрака, парень сказал, что пора идти к священной горе, у подножия которой находится полезный источник. Мы поблагодарили его родителей за еду и отправились в путь. Но вот слово «недалеко» здесь, для моего понимания, оказалось около двух километров. Вокруг были странные сооружения, подобные дуплам в деревьях, где живут совы, белки и другие животные. А местные жители напоминали внешним видом эльфов и фей, которых видела только лишь в фильмах, но только здесь они высокие – около двух метров. «Как красиво», – подумала я. Хоть и время года мне было неизвестно, но множество ярких «гирлянд» и соответствующих украшений наталкивали на вариант, что сейчас скорее всего зима и новогодние праздники. Но нет снега. И тепло. Спаситель все шел вперед, здороваясь с некоторыми прохожими. Я не отставала и тоже приветствовала их, ведь я воспитанная девушка и знаю хорошие манеры…

Владимир Шмельков

Неоконченный роман

Легион уходил на запад. Пять тысяч отборных воинов уже четвёртый день ровным строем, растянувшимся чуть ли не на милю, шагали под палящим летним солнцем южной Галлии. Десять тысяч ног, обутых в кожаные прочные калиги, поднимали столбы пыли на грунтовой дороге, закрывавшие заходящее красное солнце. Топот этих ног, смешанный со звоном стальных доспехов и скрипом гружёных повозок, разносился далеко вокруг. Он распугивал птиц и диких животных и наводил ужас на жителей окрестных деревень. Бедные крестьяне в спешном порядке собирали свой скудный скарб и торопились уйти подальше в леса от римских солдат, несущих разорение и смерть галлам – мужчинам и женщинам, детям и старикам. Восстание, которое поднялось на земле бутурингов в прошлом году и распространилось по всем галльским провинциям, не утихало. Изначально было ясно, что оно обречено на поражение, но измученный непосильным гнётом завоевателей народ внимал не рассудку, а гневу, переполнявшему душу каждого галла. Император Тиберий не мог мириться с беспорядками, чинимыми варварами в подвластных ему владениях. На подавление непокорных галлов на помощь легионам, расквартированным в этой провинции, спешила помощь из Испании, Нарбонии и самого Рима. Тиберий не собирался допускать, чтобы смута распространилась в Бельгику и в Германские провинции. В соседней Британии и так не всё было спокойно, и не хватало ещё, чтобы зараза переметнулась через пролив, отделяющий остров от материка. Необходимо было срочно огнём и мечом выжечь и вырубить скверну на корню, защитив тем самым римские законы на римских территориях. Поэтому легион Цезаря по приказу императора продвигался вглубь Галлии, наказывая смертью смутьянов-варваров, и если таковые не встречались на его пути, то под мечи попадали жёны этих смутьянов, их матери и дети.

День клонился к закату, и уставшие солдаты мечтали только о скором отдыхе. Вернувшийся из разведки префект лагеря с четырьмя всадниками македонской аукзилии, сообщил легату Публию Гракху о подходящем месте для ночлега у реки, что была тут недалеко, за холмом. Весть о скорой стоянке быстро разнеслась по растянувшемуся среди бесконечных полей легиону, и солдаты зашагали бодрее. Гракх, как и все его воины, страдал от зноя и голода, но больше всего на свете в эти минуты ему хотелось курить…

…Аркадий Иволгин – известный писатель, убрал руки с клавиатуры компьютера и откинулся на спинку кресла, запрокинув голову. Он достал из пачки сигарету, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Второй том исторического романа давался ему значительно легче первого.

– Проклятые галлы, чтоб вам пусто было! – вырвалось у Аркадия между затяжками. – Покоя от вас нет! Мало вас пожгли да распяли, вам всё неймётся!

Писатель закрыл глаза и увидел прекрасный образ своей жены Литиции. Какую чудную женщину послали ему боги! Из-за этих проклятых галлов они теперь разлучены друг с другом. Вот уже два месяца он не прикасался к её нежному телу, не вдыхал пьянящего запаха её волос. Аркадий сделал глубокую затяжку и услышал, как хлопнула входная дверь.

– Ты дома, дорогой? – донёсся из прихожки голос жены. Писатель тряхнул головой, затушил окурок и провёл рукой по лицу, стряхивая наваждение. Дверь комнаты открылась, и в неё заглянула Люся – круглолицая полная женщина с маленькими глазками и мясистым носом. – Всё у компьютера, всё глаз не сводишь с экрана! Так ведь и зрения лишишься. Отвлёкся бы хоть, отпуск взял, съездили б, как все нормальные люди, куда-нибудь. А то ведь так и чокнешься на своих римлянах.

Жена – добрейшая и заботливая до оскомины женщина, за годы, прожитые с ним, никак не могла понять, что ей не стоит отвлекать его от творческого процесса, и Аркадий уже хотел вспылить и дать жене окорот, как он это обычно делал, но передумал и только ответил:

– Всё нормально, Люсек, всё путём.

На самом деле всё путём никак не было. Эта толстая женщина раздражала его всё больше и больше с каждым днём. Разве она, одетая в простенький ситцевый халат, с короткой стрижкой на голове, могла идти в какое сравнение с его Литицией, обёрнутой в белую атласную столу с золотой пряжкой, которую он ей когда-то подарил. Её чудесные чёрные как смоль волосы всегда были уложены в великолепную причёску, украшенную перламутровой сирийской заколкой, и милые кудряшки спадали вдоль щёк, сохранивших с годами девичий румянец. За неимением в этом реальном и скучном мире Литиции, Аркадий довольствовался её неравноценной заменой – двадцатидвухлетней Мариной, мысль о которой его и посетила после слов жены об отдыхе.

– Ты права, Люся, мне необходимо проветриться, собраться с мыслями. Вернусь поздно. Ложись спать, меня не дожидайся.

Будучи человеком волевым, женившимся на женщине кроткой, Иволгин так уж поставил в своей семье, что слово его было законом и никаким обсуждениям не подлежало. Поэтому и в этот раз он, не давая больше никаких объяснений, просто оделся и вышел. Покинув свой двор, он сделал по мобильнику один телефонный звонок и неторопливой походкой зашагал вдоль улицы. Пройдя два квартала, Аркадий остановился на перекрёстке и посмотрел на часы. Когда в его руках догорела вторая сигарета, рядом с ним остановились красные «Жигули». Писатель уселся на переднее сиденье, хлопнул дверцей, и машина тронулась.

– Ты чёй-то, Аркаша, так сразу? Хоть бы предупредил заранее, – очаровательная девушка, сидящая за рулём, чмокнула его в щёку. – Никак вдохновение пропало?

– Ты же знаешь, Марина, что мне иногда необходимо расслабиться.

– Ко мне едем?

– Нет, к тебе в следующий раз. Езжай в ресторан, в котором мы были на прошлой неделе.

– Как скажешь, дорогой.

Марину Шевелёву Аркадий знал уже три года. Они познакомились в подземном переходе, где та торговала с рук шерстяными носками. Сейчас он и сам затруднялся сказать, что его тогда остановило около неё. Иволгин был именитым писателем, редактором крупного литературного издательства, человеком обеспеченным и знавшим себе цену. В круг его друзей входили люди известные и даже порой очень известные. Что его остановило тогда около девушки со связками носков в том переходе? Одета она была очень скромно, и взгляд её показался Аркадию затравленным, разве что милая мордашка и чудесные чёрные волосы привлекли его внимание? Может, ему её стало жаль? Захотелось облагоденствовать? А может быть, он подумал о неплохой кандидатуре на место взбалмошной и капризной Натали, которая надоела хуже горькой редьки? Ответить сейчас было трудно, да и к чему он, этот ответ. Важно, что Иволгин познакомился тогда с Мариной и сумел сделать своей любовницей. Девушка оказалась родом из глубинки, приехавшей в столицу поступать в литературный институт, но провалила вступительные экзамены. В свою глушь ей возвращаться не хотелось, и московская жизнь её закружила. Через год она уже была мамой без жилья, без работы и без средств к существованию. Попыталась вернуться домой, но суровый отец и рыдающая мать не пустили даже на порог, хотя и забрали внучку. Марина вернулась в столицу и нашла с грехом пополам жильё у какой-то бабки, где, кроме неё, ютились ещё несколько таких же горемык. Бабка с женщин за проживание денег не брала, но заставляла вечерами, а подчас и ночами вязать носки и продавать их в переходах. Аркадий для несчастной девушки был подарком судьбы, и он сам себя таковым считал. Иволгин одел свою новую подружку с ног до головы, снял ей квартиру, куда приезжал расслабляться, и сделал прописку. Используя свои связи, устроил Марину в литинститут и вот совсем недавно даже купил «Жигулёнка». Молодая любовница полностью зависела от него, и ему это нравилось. Аркадию вообще нравилось управлять людскими жизнями, используя свое положение и хорошие связи. В издательстве Иволгина считали тираном, и ему это льстило. Вот и сегодня он изъявил любовнице своё желание отдохнуть, и она тут же явилась к нему исполнить его волю…

…Вечер в ресторане удался на славу. За хорошим вином, отменной закуской, танцами с весёлой Мариной, которая, хоть и не пила вовсе, так как на улице их ждала машина, но была заводилой в их маленькой компании. К полуночи Аркадий изрядно опьянел, и нужно было закругляться. Он и сам понимал, что не крепко стоит на ногах, а охмелевшая мысль звала его на квартиру своей любовницы.

– По коням, дорогуша! Давай ключи! – уже за дверями ресторана Иволгин протянул руку девушке, качаясь из стороны в сторону.

– Какие ключи? Ты же пьян!

– Ключи, я тебе сказал!..

…Машина неслась по пустым улицам, избегая центральных магистралей. Хоть мысли в голове у Аркадия и путались, проблем с милицией он иметь не хотел. Откуда на дороге оказался тот рыжеволосый мужчина с лохматой шевелюрой, не понял ни он сам, ни его подружка. Удар был сильным, и пешеход перелетел через крышу.

– Ой, Господи! Мы сбили человека! – взвизгнула Марина. Хмель у Аркадия моментально улетучился, и он нажал на тормоза. Ещё с минуту они сидели, молча, в машине, стараясь сообразить, что же произошло, потом вместе разом оглянулись и попытались разглядеть в темноте пустынной улицы хоть что-нибудь.

– Аркаша, давай сходим, посмотрим, что там с ним, – подала голос Марина. – Наверное, человека в больницу отвезти нужно.

– Да, да, конечно.

Девушка первой выбралась из машины, а за ней, покачиваясь, её кавалер.

Когда метрах в пятидесяти на обочине дороги они вместе нашли пострадавшего, тот не подавал никаких признаков жизни. Сбитый машиной человек лежал в неестественной позе, и его лохматая рыжая шевелюра была вся залита кровью.

– Мамочка, какой ужас! – вскрикнула Марина и прикрыла рот ладонью. Иволгин нагнулся и приложил пальцы к шее мужчины. Тот был мёртв.

– Ему уже не помогут врачи – он умер. Поехали отсюда! Быстрей, пока нас никто не видел! – Аркадий крепко схватил девушку за руку и потащил к машине. – Садись сама за руль и вези меня домой! Живо!

Хлопнули обе дверцы «Жигулей», и автомобиль рванул вперёд, свистнув покрышками.

– Веди машину спокойно, не превышай скорости. Ещё не хватало, чтобы нас какой-нибудь гаишник остановил.

– Что теперь будет? Что теперь будет? – причитала всю дорогу Марина. Слёзы катились по её щекам, и она шмыгала носом. Иволгин тщетно пытался её успокоить в течение всего пути. – Аркашенька, может, нам в милицию поехать? Ты же не специально сбил того человека.

– Конечно, не специально. Только это уже не имеет никакого значения – я пьян, а управление транспортом в нетрезвом состоянии – преступление. Ты вообще понимаешь, что произошло? Я, известный человек, которого знает вся страна, окажусь на скамье подсудимых! Тому, на дороге, уже ничем не поможешь, а мне будет конец! Ты этого хочешь?!

– Нет, я не желаю тебе зла, но всё тайное становится явным когда-нибудь. Сейчас ты можешь во всём признаться и покаяться. Тебя все поймут, и судьи тоже. Давай вернёмся на то место и вызовем милицию.

Аркадий сделал длинную паузу, уставившись в одну точку на передней панели, потом глубоко вздохнул и сказал:

– Ну ты и дура! Тебе что, нужны проблемы?! Хочешь в тюрьму угодить?!

– Я? В тюрьму? За что?

– За то, что сбила человека.

Девушка нажала на тормоза, и Аркадий чуть не ударился в лобовое стекло головой.

– Так ведь ты сидел за рулём!

– Кто это знает, кроме тебя? Машина твоя? Твоя. За рулём ты сидишь? Ты. На руле твои отпечатки пальцев? Твои.

Марина, задыхаясь от возмущения, кое-как набрала в лёгкие воздух и хотела что-то сказать или выкрикнуть, но Иволгин прикрыл ей рот рукой.

– Помолчи и послушай меня. Если мы оба будем вести себя, словно ничего не случилось, всё обойдётся. Даже если вдруг каким-то сверхестественным способом машину найдут, ты всё возьмёшь на себя. Ты – молодой, неопытный, трезвый водитель, случайно сбила пешехода. Я найму хорошего адвоката, и много тебе не дадут. В тюрьме будешь как сыр в масле кататься – я тебя не брошу. А то и вообще получишь условно.

– Аркадий, как ты можешь так со мной поступить?! У меня ведь растёт дочь, а ты меня – в тюрьму! – еле ворочая языком, Марина добавила: —Это же подло!

– Подло, говоришь?! – Иволгин облизал пересохшие губы. – А не подло быть неблагодарной? Из грязи и в князи! Я тебе дал всё, а ты не желаешь пожертвовать малым ради меня. Ты хочешь, чтобы я сел в тюрьму? Я – российский писатель, редактор издательства, уважаемый человек! За управление транспортом в нетрезвом виде мне, знаешь, какой срок впаяют? А наши отношения с тобой станут известны моей Людмиле. За что этой чудесной женщине такие испытания?

– Аркаша, но ведь это же не я убила того человека! Не я!

– Ты!

Марина крепко сжала руль.

– Будь ты проклят, подонок! Ничего от тебя мне не нужно и видеть тебя больше не хочу! Пошёл вон!

Лицо Аркадия побледнело, и он вышел из машины на пустынной ночной улице. «Жигули» рванулись с места, и их красные огни ещё долго маячили вдалеке…

…Писатель Иволгин несколько дней не общался со своей бывшей любовницей даже по телефону. «Какие всё-таки женщины неразумные создания! Они могут потерять по своей глупости разом всё то, что имеют, и не способны к анализу. Ими владеют только чувства», – рассуждал Аркадий, оставаясь наедине со своими тревожными мыслями. Он, как и прежде, исполнял свои обязанности главного редактора в издательстве и продолжал работу над своим историческим романом. Но ничего не клеилось ни там, ни тут. На четвёртый день он попытался разыскать Марину, и в институте, где она училась, его оглушили трагическим известием: студентка Шевелёва погибла в автомобильной катастрофе, врезавшись на собственных «Жигулях» в опору туннеля. Поначалу его чуть не хватил удар, но, немного успокоившись и поразмыслив над тем, что произошло, Аркадий вдруг понял, что со смертью девушки сама собой рассеялась угроза, исходящая от гибели по его вине того рыжеволосого мужчины.

В воскресенье среди дня, оставив в покое своих римлян, продолжавших движение по Галлии в стройных рядах легиона, писатель вышел из дома прогуляться. Медленным шагом он двигался вдоль улицы по тротуару, погрузившись с головой в шум моторов идущего сплошным потоком транспорта и в клубы выхлопных газов. Вспомнилась пыль, поднятая его солдатами, пахнущая человеческим и конским потом, войной и победой. Эта гарь на шумной улице, от которой не спасали даже деревья, высаженные вдоль дороги, мешала дышать, и Аркадий направился к парку, что был разбит среди домов, в стороне от шумной магистрали. Миновав кованые чугунные ворота, он углубился в аллею, ища глазами не занятую никем лавочку. В стороне, под деревьями кавказец в грязном, некогда белом халате жарил шашлык, раздувая угли фанеркой. Ветерок донёс до Иволгина запах жареного мяса, и писатель встал, как вкопанный, закрыв глаза…

…Галльская деревня, что встретилась вчера на пути движения легиона, посмела оказать сопротивление! Это был вызов, было прямое оскорбление римской власти, плевок в лицо ему, Публию Гракху! Эти дикари, встав на пути пятитысячного легиона, обрекли себя на верную смерть. За частоколом, окружавшим мятежную деревню, мелькали фигуры не только вооружённых мужчин, но и женщин и даже детей. Две центурии второй когорты, расположившись боевым порядком, двинулись вперёд на укрепление с запада и с севера, со стороны леса, а три центурии и македонский кавалерийский аукзилий атаковали варваров с юга и с востока, оттуда, где простиралось ржаное поле. Куда было дикарям противостоять боевой выучке солдат элитного легиона! Дикари – они и есть дикари. Бой продолжался недолго. Галлы сумели продержаться целый час, и Публий был удивлён. Он думал, что после первого же штурма деревушка падёт, но натиск его солдат был отбит, и офицеры отвели их для перегруппировки. Вторая атака смела оборонявшихся с трёх направлений, и недолгий бой продолжился уже за частоколом ещё минут пятнадцать, пока не был убит последний мужчина в деревне и женщины с мечами в руках. Остальных жителей солдаты согнали на небольшую площадь перед деревянным сараем, облепленным резными идолами, видимо, являвшимся варварским храмом. Окровавленные женщины жались друг к другу, держа на руках маленьких кричащих детей и обнимая подростков. Публий Гракх въехал через горящие разбитые ворота в поверженную деревню на своём белом коне в сопровождении свиты из десяти военных трибунов – командиров когорт его легиона. К нему подбежал центурион, участвовавший со своими солдатами в недавнем бою и потерявший с десяток их убитыми.

– Легат! Что прикажешь делать с этими варварами? Не смотри, что перед тобой женщины и дети, они все покушались на жизни римских солдат!

Поднявшийся ветерок развевал плюмажи из красных перьев на горящих огнём медных шлемах офицеров, и их пурпурные плащи колыхались на крутых крупах коней. Публий Гракх поднял вверх правую руку, сверкнув серебряными пластинами своих доспехов.

– Властью, данной мне нашим несравненным императором Тиберием, да продлит Юпитер дни его правления, я вынесу справедливый приговор этим заблудшим овцам. Может быть, я подарю им жизни, если они упадут передо мной, а значит, и перед Кесарем на колени и будут молить о пощаде. Пусть эти варвары узнают, что римские законы справедливы и милосердны.

Наступила гробовая тишина, женщины смотрели исподлобья на солдат, и даже дети прекратили плакать.

– Может, эти дикари не понимают латынь? – обратился легат к своим офицерам, но те сами не знали, что ответить.

– Эй вы, безмозглые животные! Если хотите жить, делайте, что вам говорят! – крикнул из свиты один из трибунов.

Из толпы вышла вперёд молодая женщина, подошла к коню, на котором сидел Публий Гракх, и потянулась к римлянину, встав на цыпочки, будто желая что-то сказать ему, и только ему. Легат даже подался вперёд из любопытства, но вместо того чтобы умолять о пощаде, она плюнула ему в лицо. После этого женщина продолжала смело стоять на своём месте, пока тяжёлый римский меч не обрушился на её голову.

– Мама! Мама! – вперёд выбежала маленькая девочка и бросилась к распростёртому у лошадиных ног телу дёргавшейся в агонии матери. – Ты убил мою маму, злой римлянин! – глаза девчушки обожгли ненавистью офицера. Солдаты, молча, смотрели на разыгравшуюся драму, и Публию Гракху захотелось побыстрее закончить этот спектакль.

– Сожгите всех до одного! Именем Кесаря я отнимаю жизни у всех! – он поднял вверх руку и резко опустил её вниз, отдавая тем самым приказ к началу казни. Выставив вперёд копья со щитами, солдаты стали загонять несчастных женщин и детей в сарай, в котором те до этого не раз общались со своими богами. Толстые брёвна подпёрли входные двери, но этого можно было и не делать, так как никто из сарая не рвался наружу. Появились факелы, и деревянная постройка взялась огнём сразу с нескольких сторон. Изнутри не вырвалось ни звука, видимо, матери зажали рты своим чадам и сами стойко приняли смерть. Ветер понёс на кавалькаду чёрный дым, и сладкий запах горелой человеческой плоти перехватил дыхание. Закашлявшись, легат резко дёрнул поводья своего коня, развернув его почти на месте, и рванул вперёд к догоравшим воротам, за которыми колыхались золотые колосья ржи, колосья, что так и останутся неубранными человеком. Плевок галльской женщины горел на его щеках…

…Аркадий бросился прочь от мангала, от этого человека, жарившего мясо, пытаясь быстрее уйти от слащавого запаха. Пробежав вперёд по аллее метров сто, он остановился. Дышать стало легче. Усевшись на скамейке и вытянув ноги, писатель Иволгин стащил с себя ботинки. Боже, как горели ступни! Мягкие калиги, как ему их не хватало! Затянувшись сигаретой, он задумался. Почему-то сюжет романа пошёл наперекосяк. События в первом томе развивались, как и было задумано изначально. Его герой Публий Гракх, сын богатых и уважаемых родителей из сословия всадников, рос смышлёным и одарённым мальчиком. Отец с матерью приложили немало усилий к его воспитанию и образованию. В шестнадцать лет Публий, облитый материнскими слезами, был отдан отцом в Помпейский военный лагерь, где он проучился, прослужил, промучился целых три года и где возмужал и почувствовал себя гражданином великой империи и её защитником. Аркадий вёл Публия по жизни, участвуя вместе с ним во всех его приключениях, успехах и неудачах в любовных делах и в военной службе, радуясь при каждом получении нового чина, при каждой победе над какой-нибудь красоткой. Всё в жизни Публия Гракха шло по заранее продуманному его другом и Богом, которого он никогда не видел, сценарию. Чья-то рука выбирала ему и места службы, и женщин, и немыслимые жизненные ситуации, в которые ему доводилось попадать. Даже жену, красавицу Литицию, дочь сенатора, выбрало ему всё то же Провидение – Аркадий Иволгин. Оно, это Проведение, вело его к цели жизни – должности командующего преторианской гвардией при полоумном императоре-деспоте Гае Калигуле. По продуманному сюжету именно он, Публий Гракх, в будущем ударом меча должен был освободить римский народ от безумного изверга. Но что-то в последнее время всё пошло не так, как надо. И откуда-то взявшаяся та галльская деревня, мимо которой легион Цезаря вообще не должен был идти, и гигантский костёр из женщин и детей. Чёрт знает что! Чёрт-то, может, и знал, а вот, писатель Аркадий Иволгин, не мог понять, что происходило. Раньше он вёл сюжетную линию, а теперь будто плыл в потоке событий в лодке без вёсел. Вся беда была в том, что он сам хотел изменить направление этого движения, но у него не получалось: не виделась перспектива и не находились нужные слова. Приходилось мириться и ждать, куда вынесет течение.

…В лагере, разбитом на берегу галльской реки с каким-то мудрёным названием, в своей красной палатке легата, Публий Гракх возлежал на походной кровати, пил изысканное компанийское вино и читал письмо тестя, полученное час назад от военного гонца…

Аркадию никогда не нравилась его собственная внешность. Он был худощавым, немного сутулым мужчиной среднего роста с узким лицом, и большой нос его совсем не красил. Да и волосы к тридцати пяти годам стали уже не те, что в молодости. Поэтому, наверное, главный герой его романа Публий Гракх был в противоположность ему высоким атлетом с широкими плечами и стальными мускулами. Он был красавцем, его римлянин с мужественными чертами лица, прямым носом и волевым подбородком. Иволгину нравилось быть Публием, ему нравилось, когда на того заглядывались женщины, он гордился любовью Литиции и всегда, возвратившись из того виртуального мира, с сожалением смотрел на своё отражение. А как-то утром, глянув в ванной комнате в зеркало, Аркадий испугался. Рассматривая своё отражение, он увидел, как на лице начали появляться ожоговые волдыри, будто кто-то плеснул на него чем-то горячим. Они надувались на глазах и раздражали кожу. Вспомнилась та галльская женщина, которую зарубил мечом Публий Гракх. Её плевок так же горел тогда на лице. Стоп! На чьём лице? Лицо это было римлянина, которого придумал сам Аркадий! Он здесь причём? Иволгин разглядывал своё отражение и раздумывал: «Наверное, я такой впечатлительный, если мои мысли могут что-то творить с моим телом. Надо сделать перерыв в работе, отвлечься и заняться лицом».

Особо долго поволноваться за свою внешность Аркадию не пришлось, так как после примочек и компрессов волдыри на лице через несколько дней прошли, и кожа осталось почти такой, какой была всегда, за исключением едва заметного пятна. Иволгин продолжал работать над романом. И если б даже он запретил себе на какое-то время писать, вряд ли смог бы это сделать. Тот виртуальный мир манил его и очаровывал своей экзотической необычностью. Аркадию нравилось быть в центре великих исторических событий, нравилось управлять ими, как и в этом мире ему нравилось управлять чужими жизнями. Он с удовольствием руками своего героя и подвластных ему солдат расправлялся с особой жестокостью с теми, кто вставал на пути. Во врагах Рима он видел своих личных врагов и недоброжелателей. А таких накопилось много в реальной жизни Аркадия. Среди них были и соседи, с которыми он ссорился, и друзья-товарищи из юности, что его частенько обижали, и бывшие начальники, не оценившие Иволгина в своё время как работника. Даже убитая галльская женщина напоминала Марину, которая осмелилась идти против его воли и его интересов и тем самым оскорбила. Всем своим обидчикам Аркадий не всегда мог противостоять в жизни, зато в своём вымышленном мире в его силах было творить с ними всё, что заблагорассудится. После того ужасного случая на дороге он чувствовал дискомфорт в душе. Сказать, что ему досаждали муки совести, было бы неверно. Он винил не себя, а обстоятельства, и расправляясь в своём романе с мятежными галлами, вырубая всех до последнего и сжигая их жилища, писатель, как и его герой Публий Гракх, самоутверждался. Отчаянный поступок галльской женщины что-то надломил и в нём самом, и в его римлянине, поэтому сомоутверждение было необходимо им обоим. Погружаясь всё глубже и глубже в свой роман, Аркадий становился сродни Богу, чувствовал свою силу и значимость. Окружающая реальность угнетала его своей серостью, опостылевшей бытовухой. Где в ней тот блеск, та острота чувств, где дворцовые интриги и великие баталии, где любовь, в конце концов? Всё серо и однообразно. А толстая замарашка Люся, разве её можно поставить в один ряд с несравненной Литицией?

Сидя у своего рабочего компьютера, писатель Иволгин курил сигарету с закрытыми глазами, сосредотачивался и погружался в иной мир.

…В своей красной палатке в военном лагере на берегу галльской реки Публий Гракх не торопясь читал свиток с письмом своего тестя Септимия Красса. Сенатор, именитый отец его жены, праправнук великого полководца, подавившего во времена республики восстание рабов, сообщал своему зятю о том, что Литиция, его дочь, пребывает в добром здравии, как и дети, и все они молятся за отца и мужа богам. Политическая обстановка в Риме напряжённая, император Тиберий вернулся из своего добровольного пятилетнего заточения на Капри и раскрыл заговор Сеяна, префекта преторианской гвардии. Сенат вынес изменнику и его семье суровый приговор: все они были казнены. Красе написал, что сам лично голосовал за смертный приговор Сеяну и в момент голосования думал о своём зяте и о своей несчастной дочери, разлучённой с мужем. Освободилось почётное место главного гвардейца императора, и, улучив момент, когда Тиберий был в благостном настроении после терм, сенатор заговорил с ним о муже своей дочери. Поначалу император вроде согласился с предложенной Крассом кандидатурой на место префекта, но в последний момент отдал предпочтение какому-то выскочке Понтию Пилату. Сенатор не уверен, слышал ли Публий о нём раньше. Но всё-таки Красе почувствовал расположение Тиберия к себе и к своим родственникам: после завершения галльского похода и возвращения легиона Цезаря в Рим он назначает его, Публия Гракха, своим наместником в Иудее. Это великая честь и большой скачок по служебной лестнице. Не многим римлянам доводилось из легатов сразу оказаться в кресле прокуратора целой провинции. Конечно, в Иудее нет амфитеатров для гладиаторских игр, но Красе был уверен, что там найдётся масса других развлечений. В конце концов, амфитеатры можно построить, ведь всё в руках наместника императора. В письме тесть искренне поздравлял зятя с почётным назначением и желал ему боевых побед….

…Это письмо переполошило Аркадия. Как мог Тиберий так поступить? Ведь вся жизнь Публия Гракха была посвящена служению империи, и он должен был занять пост главного преторианца, чтобы в дальнейшем освободить Рим от тирана Гая Калигулы. Тиберий не имел права назначать Публия прокуратором Иудеи, ведь это законное место Понтия Пилата, об этом знает каждый! Но разве есть что-нибудь такое, чего не имел бы права сделать император Рима? Он распорядился по-своему, и Аркадий теперь не в силах был изменить судьбу Публия. А может быть, Тиберий ещё поменяет своё решение и предложит Гракху возглавить преторианцев, ведь есть еще время – до распятия Христа целых два года.

Писатель Иволгин увлечённо работал над романом. Он больше ничего не сочинял, он только описывал жизнь, что текла в виртуальном мире, который он ясно видел….

…Легион Цезаря продвигался вглубь Галльской провинции для воссоединения с другим римским легионом, движущимся из Аквитании. В двух переходах на северо-запад от них находилась хорошо укреплённая крепость мятежников. В задачу легиона входило взять её и предать суду смутьянов. Публию Гракху надоел этот бесконечный переход, не терпелось поскорее вступить в схватку с варварами, блеснуть доблестью во славу империи. Ещё утром легион вышел на широкую мощёную дорогу, построенную здесь лет сто назад во времена республики, являющую собой атрибут цивилизации в этой забытой богами глуши. Дорога петляла между холмами, между полями ржи и подсолнухов, пересекала по мостам узкие речки, и всё это под палящим летним солнцем. Когда же впереди показался лес, в котором скрылась дорога, по легиону пронёсся вздох облегчения. Всем хотелось побыстрее окунуться во влажную прохладу деревьев. Публий Гракх ехал впереди на своём белом не знавшем усталости боевом коне, и пурпурный плащ легата развивался позади него на лёгком горячем ветру. Рядом с ним восседал на рыжем жеребце командир первой когорты военный трибун Антоний Корд. Сзади офицеров пеший строй возглавлял аквилифер, облачённый в львиную шкуру, нёсший на вытянутых руках символ могущества легиона – аквил – серебряного орла на высоком древке. Пятитысячный строй солдат, облачённых в медные запылённые шлемы и стальные доспехи, с большими красными щитами в руках, растянулся так далеко, что впереди скачущим всадникам не было видно самых последних центурий. Пустив впереди себя конный македонский разъезд, первая когорта легиона вошла в лес. Гракх вдохнул полной грудью прохладный воздух, пахнущий хвоей и гнилыми листьями. Он напомнил ему запах парка вокруг его собственного большого дома рядом с базиликой Юлия в Риме, где он проводил незабываемые часы в прогулках и беседах со своей возлюбленной женой Литицией. От благостных воспоминаний его оторвала резкая боль в левой руке. Галльская стрела, пущенная откуда-то с деревьев, соскользнула с металлической пластины, защищавшей грудь лорики сегментаты, и прошила насквозь руку чуть ниже плеча. Рядом Антоний Корд уже поднял вверх меч, и центурионы один за другим выкрикивали команды своим солдатам. Раненого легата в считанные минуты окружили плотным кольцом всадники македонской аукзилии, а первая когорта, вошедшая в лес, рассредоточилась по обеим сторонам дороги. Командование принял на себя военный трибун, а легат, защищённый со всех сторон от стрел македонскими щитами, поскакал в сопровождении в конец колонны, где располагались повозки с лекарями…

– Проклятые варвары! – громко выкрикнул писатель Иволгин и откинулся на спинку кресла, свесив руки вдоль тела, – Сначала эта полоумная галльская бабёнка, посмевшая нанести легату оскорбление, зная, что пощады не будет, теперь горстка самоубийц, попрятавшихся по деревьям. Что за народ?! Эти дикари ещё не знают его, Публия Гракха, который растопчет всякого, кто встанет у него на пути!

Впереди предстояла осада галльской крепости, и ранение могло помешать командовать штурмом.

– Всё не так! Всё не так, чёрт возьми! Публия не должны были ранить. Стрела должна была поразить Антония Корда. Как такое могло случиться?

Аркадий хотел всё переправить в тексте и уже пододвинулся к компьютеру, но левая рука онемела, и резкая боль парализовала сознание.

– Этого ещё не хватало! И до меня добрались варвары!

Он глянул на свою руку и увидел на ней чуть ниже плеча бордовый круглый рубец размером с металлический рубль, дотрагиваться до которого было очень больно.

Три дня Иволгин не мог приступить к работе над романом – страшно ныла рука. Успокаивало то, что за это время военные лекари могли подлечить Публия Гракха, и боль у того должна утихнуть. Понимая причину своей странной болезни, писатель и сам лечил собственную руку так же, как и ожог на лице. Постепенно боль отступала. На четвёртый день Аркадий, собрав все силы и сконцентрировав воображение, сел за компьютер…

…На четвёртый день легат Публий Гракх принял легион под своё командование. Боль в руке была не такой уж острой, и он старался её не замечать. Недавний инцидент в лесу уже стёрся в памяти. Немногочисленный галльский отряд был быстро разбит, и тела пленённых варваров висели уже в том лесу на деревьях вдоль дороги. Легион приближался к крепости Аварик, и её высокие стены уже были видны на горизонте. Подойдя к ней на одну милю, солдаты приступили к строительству лагеря. За двое суток было возведено хорошо защищённое частоколом и рвом укрепление. За ним в строгом порядке размещались палатки воинов, командиров, лазарет и кухни. Весь следующий день был посвящён приготовлениям к штурму: собирались онагры – огромные, тяжёлые катапульты, большие стационарные луки для метания стрел с зажигательной смесью, собирались детали осадных сооружений. К концу этого же дня подошёл второй римский легион из Аквитании. На общем военном совете была выработана совместная тактика взятия города. В течение следующего дня Аварик был окружен плотным кольцом десятитысячного войска. Была выбрана наиболее уязвимая стена, и напротив неё установили около пятидесяти катапульт. Солдаты под руководством плотников довольно быстро возвели осадные башни, по высоте превышающие крепостные стены, на расстоянии в треть мили от них. Когда всё было готово, Публий Гракх отдал приказ к началу штурма. Осадные башни на огромных колёсах покатились к крепостным стенам. Катапульты начали метать огромные камни, которые должны были разбить каменную кладку и проделать в ней брешь. Длинные стрелы с укреплёнными на них горшками с зажигательной смесью посыпались на крыши галльских домов. Когда осадные башни подкатились под самые крепостные стены, солдаты когорт, выстроившись штурмовыми отрядами – черепахами, защищёнными со всех сторон щитами, под градом стрел противника направились к ним. Тактика осады была хорошо отработана, и ни стрелы оборонявшихся, ни расплавленная смола, выливавшаяся со стен, ни камни, брошенные сверху, не могли причинить значительного урона римской армии. Легион Цезаря штурмовал Аварик со стороны южных ворот, а Аквитанский легион осаждал крепость с севера. Публий Гракх наблюдал за боем со своего кресла, установленного сразу за рядами катапульт. Осада проходила нормально, и требовалось только время, чтобы Аварик пал. И он, конечно же, пал под самый вечер, когда римские солдаты прорвались в город одновременно в нескольких местах и через крепостные стены, и через бреши в них. Ощетинившись мечами, македонская конница уже неслась по узким улицам, сметая всё на своём пути. Зашло за горизонт красное солнце, закончился трудный день, и закончилось существование мятежного варварского Аварика, посмевшего бросить вызов могуществу Великого Рима. Публий Гракх стоял со свитой своих офицеров у храма на площади, и красные плащи римлян и перья на их шлемах казались ещё краснее в свете пожарищ. Начищенные до зеркального блеска доспехи разбрасывали во все стороны тысячи искр, которые сплетались в один хоровод с искрами пепелищ, поднимаемых ветром над покорённым городом. Римские солдаты подталкивали копьями и сгоняли на площадь уцелевших защитников. Их оставалось человек сто, и все они, окровавленные, чёрные от копоти, стояли понуро, бросая ненавидящие взгляды на своих врагов. Легат произнёс речь, подобающую в данном случае, объявив пленённым галлам, что все они приговариваются к смерти. Он хотел ещё что-то сказать, но дикое желание закурить остановило его…

…Аркадий зажёг сигарету, затянулся поглубже и нахмурил лоб. Его не покидало какое-то чувство тревоги. Он не знал, чем оно вызвано, и от этого становилось ещё неприятнее. Теперь он едва успевал за течением событий и мог оценивать их только после того, как они свершались. Как писатель он чувствовал свою беспомощность, оттого, что был не в состоянии управлять чужими жизнями. Кольнуло грудь в предчувствии беды, хотелось остановиться, но пальцы сами легли на клавиатуру…

…Толпа пленных варваров стояла перед ним в зареве горящего города. Публий Гракх смотрел на этих людей с торжеством. Но торжество его было недолгим. Рослый и широкоплечий рыжеволосый галл с длинными грязными косами, спадавшими на грудь, и удивительно знакомым лицом, сделал то, что не под силу было сделать никому. Он резко бросился в сторону к стоявшему рядом солдату и державшему копьё наперевес, каким-то дьявольским усилием вырвал из его рук грозное оружие и с силой метнул его в римского офицера. Тяжёлое копьё, пробив доспехи, проткнуло грудь Публия Гракха и вышло из его спины. Что было дальше, он уже не мог видеть, так как умер сразу, не став ни прокуратором Иудеи, ни командующим преторианской гвардией императора, ни освободителем римского народа от изверга Калигулы. Понтий Пилат отправился в скорости в Ершалаим и сделал то, что было начертано ему Судьбой, а справедливый палач Гая Калигулы так и остался неизвестным для потомков…

…Иволгин весь потный сидел перед компьютером и стеклянными глазами смотрел на экран. Это продолжалось несколько секунд, потом его глаза закатились, он упал лицом на клавиатуру и повалился на бок. Жена Людмила нашла своего мужа бездыханным на полу его рабочего кабинета. Экран компьютера светился текстом, и последними словами было: «Тяжёлое копьё проткнуло грудь Публия Гракха и вышло из его спины». В морге патологоанатомов удивили два больших красных рубца на груди и спине трупа. Причиной смерти оказался разрыв сердца. Писатель Аркадий Иволгин был похоронен с почестями, а его большой исторический роман остался незаконченным.

Чертовщина

Маргарита Филипповна всю свою жизнь проработала в торговой сети продавщицей продовольственного магазина и никогда не жалела об этом. Зарплата у неё была небольшая, но на хлеб с маслом, а иногда и с икоркой всегда хватало. В молодости она была расторопной, хамоватой и своего никогда не упускала. Ей нравилось, когда её называли Марго, и ни на какое другое имя она не отзывалась. Бог дал женщине красивый певческий голос, и за столом в компаниях она с удовольствием пела. Муж Петя был шофёром, работал на грузовике и погиб в автомобильной аварии, когда ей было только сорок. Пару лет вдова погрустила о нём, но потом поняла, что с его смертью жизнь не кончилась. Женщиной Марго была привлекательной – телом Господь её не обидел, и мужики на неё пока ещё посматривали. Она сделала несколько попыток устроить свою личную жизнь, но все как-то не складывалось: то попадался пьяница, то откровенный трутень, то транжир, то бабник. Одним словом, не нашёлся спутник жизни, который смог бы заменить её Петрушу. Так и прошли годы до пенсии в одиночестве. Раньше на работе Маргариту Филипповну окружал коллектив, а тут она поняла, что теперь совсем одна. Не в том смысле, что нет мужа и детей, которых так и не нажила за свое супружество, а одна, потому что у неё нет совсем никого. Вот тут пенсионерка и зачастила в церковь. Нельзя сказать, что была она женщиной набожной – это далеко не так. Но только в церкви, узнав о её вокальных способностях, её приняли в хор и даже платили деньги, не ахти какие, но все же это было подспорьем к пенсии. Вот теперь у неё решилась сама собой проблема одиночества, но, к сожалению, только наполовину. Если б церковь работала круглосуточно, Маргарита Филипповна совсем бы не выходила бы оттуда: ей нравилось быть среди людей, нравилось быть нужной. Но служба кончалась, и приходилось идти домой, в пустые стены, где даже словом перекинуться было не с кем. Бедной старушке и так было страшно дома одной, а тут ещё завелись бесы. Это случилось перед Рождеством. Маргарита Филипповна, как обычно, сидела перед телевизором, пила чай, и смотрела какую-то дрянь. И тут ей показалось, что на кухне зазвенели кастрюли. Дома она была одна, и шерудить посудой было некому. «Воры», – мелькнула страшная мысль. Взяв в руку тяжелый утюг, старушка решила разобраться что к чему. Свет на кухне горел, посуда гремела, но из коридора никого видно не было. Добравшись до двери, она со страхом заглянула за косяк, туда, где над мойкой висел шкафчик с кастрюлями, и обомлела. Лучше б она увидела вора, какого ни на есть, но все же человека. Но к ужасу, в её шкафчике копошился, встав на табуретку, черт. Настоящий черт с рогами и копытами, шерстью и хвостом. Он не видел хозяйку, находясь к ней спиной, и что-то искал среди кастрюль. Его тонкий и длинный хвостик с кисточкой вилял в разные стороны, а сам черт издавал какие-то хрюкающие звуки. Маргарита Филипповна была женщиной не робкого десятка и, работая в церкви, кое-чему научилась. Она понимала, что в её квартире орудует нечистая сила, которая должна бояться крестного знамения. Старушка шагнула в свою кухню и громко выкрикнула: «Изыди, сатана!», – и стала рукой чертить в воздухе крест. Услышав её голос, черт бросил свою возню и повернулся. Он был не таким страшным, каким она всегда себе представляла чертей, скорее смешным, и его свиной пятачок подергивался, втягивая запах человека. Красные глаза хлопали в растерянности, а уши поднялись торчком, как у породистой овчарки. Увидев крестное знамение, черт взвизгнул, фыркнул, спрыгнул с табуретки, и пробежал мимо Маргариты Филипповны в коридор, цокая по полу копытами. Она услышала, как хлопнула входная дверь, и все стихло.

– Только мне ещё чертей дома не хватало! – в сердцах прошептала женщина. – А какой маленький и шустрый этот бес. Может, он ещё чертовский ребенок. Уж больно мелкий – по пояс мне.

Маргарита Филипповна осмотрела квартиру, заглянув в каждый уголок, и убедилась, что теперь дома одна. Она зажгла лампадку под иконой, помолилась, и только после этого немного успокоилась.

– Откуда он взялся, этот бес? От соседей что ли? Галька, что живет напротив, такая стерва – вылитая ведьма. Вот она-то с нечистой силой, наверное, и водится. От нее прибежал этот чертенок. А так откуда ему ещё взяться?

На следующий день в церкви Маргарита Филипповна никому не сказала про своего вчерашнего гостя. Она не знала, как к этому отнесутся ее сослуживцы – посмеются или осудят. Могут ведь сказать, что к нормальным людям черти в квартиру не лезут, и ещё, не дай бог, решат, что она сама водит дружбу с нечистью, а служит ведь не где-нибудь, а в святом храме. Глядишь, и работы лишишься за свою откровенность.

– Нет уж, как-нибудь с чертями я сама разберусь. Да, может, это исчадье ада и не появится больше.

Но, видимо, зря успокаивала себя бедная старушка. Вечером тот же черт пришел снова. Это был именно он – тот, вчерашний. Она узнала его по белому пятнышку на покрытой шерстью морде. Но теперь он был не один, а привел друга. Поначалу все было тихо и Маргарита Филипповна даже подумала, что пронесло, но плеск воды из ванной опять ее насторожил. Когда она открыла дверь, в ее белоснежной ванне сидели и обливали водой друг друга теперь уже два беса.

– Ах вы, черти окаянные! – выкрикнула хозяйка, предварительно осенив себя крестным знамением. – Изыди, нечистая сила! Изыди! – и перекрестила обоих бесов. Те, испугавшись креста, очерченного рукой Маргариты Филипповны, дружно запищали, выскочили из ванны и проскакали мимо женщины, стоящей в дверях, обрызгав её и обмочив халат своей мокрой шерстью.

– Ах вы, поганцы – у Гальки помыться не можете – ко мне лезете! У неё тоже ванна есть! – крикнула она вслед бесам. Когда входная дверь захлопнулась, старушка глубоко вздохнула.

– Фух, ушли, ироды! Боится все же нечисть креста! Боится! И что их ко мне тянет? У Гальки им плохо?

Несколько дней Маргарита Филипповна с чертями у себя дома не встречалась, но, придя после службы, частенько замечала, что подушка на её кровати помята и посуда стоит на кухне не так, как утром. Ночами она слышала иногда в другой комнате или в коридоре цокающие шаги, но свет не включала и лежала тихо, читая молитву про себя. Это помогало, и бесы к ней в комнату не лезли. Но как-то вечером перед сном Маргарита Филипповна открыла дверь туалета и чуть не упала в обморок – все небольшое помещение было битком набито чертями – они сидели кругом – на смывном бачке, на трубах, в антресолях, на полу и на унитазе. Нечисть смотрела на неё и переговаривалась друг с другом на своем пищащем языке. И тут она услышала позади себя цокот копыт по полу коридора. Когда старушка повернулась, то увидела старого, седого беса с папкой под мышкой. Он сгорбленной деловой походкой прошагал мимо нее в туалет, где его ждала толпа таких же бесов, только молодых.

«Учитель, – мелькнула мысль, – вылитый Афанасий Кузьмич, математик из школы, в которой я училась сто лет назад. И в моем туалете у них, видимо, что-то наподобие школы и есть».

Дверь за старым бесом захлопнулась, и по ту её сторону всё стихло, только слышался писк «учителя».

«А ну-ка как погашу я им свет, может, разбегутся?». Выключатель щёлкнул и в туалете начался настоящий тарарам. Потом дверь открылась, из неё с деловым видом вышел старый бес, осуждающе посмотрел на хозяйку квартиры, и свет опять зажегся. В туалете всё смолкло и «урок» продолжился.

«Как их много, и что теперь делать-то? Куда по нужде ходить? Дела… Придется на ведро, как в детстве. Нужно принимать срочные меры и бороться с этой чертовщиной. Если пустить всё на самотек, глядишь, и из квартиры выживут. Размножатся, как тараканы, и что тогда? Ну, погодите у меня! Я ладана из церкви принесу и устрою вам, чертям, бойню!»

Маргарита Филипповна так и сделала. На следующий день она принесла домой ладан и палила его допоздна, продымив всю квартиру. Бесов в этот вечер она не видела, но слышала фырканье и чихание, хотя и сама от дыма чихала то и дело. Но это её не пугало – она готова была перетерпеть и не такое, лишь бы избавиться от нечистой силы. Каждый вечер комнаты наполнялись дымом, и это на первых порах дало свои результаты – несколько дней и ночей не было слышно ни звона посуды на кухне, ни плеска воды в ванной, и туалет, занятый под чертов класс, освободился.

Это продолжалось в аккурат до женского праздника Восьмого марта. Придя с рынка домой, Маргарита Филипповна увидела в своей комнате празднично накрытый стол и даже бутылка кагора на нём стояла.

– Чудеса! – всплеснула она руками. – Кто же это вспомнил обо мне?

– Я – кто же еще? – услышала старушка писклявый голос, и из-за шкафа вышел бес с белым пятнышком на мордочке. – Ты же сама, Маргарита Филипповна, всё время жалуешься, что никто к тебе не ходит, никто не поздравляет, вот мы, черти, и решили что-то сделать для тебя. Мы не злопамятны и за ладан упрекать не станем. Садись, хозяюшка, ешь, пей – все-таки ты женщина, и это твой праздник.

Бес вышел из комнаты и хлопнул входной дверью.

«Гальку пошёл поздравлять, – подумала старушка. – Что же это такое? Никто не вспомнил обо мне в женский день кроме чертей».

Маргарита Филипповна села за стол, поела от души, и выпила стаканчик красного вина – ей было приятно.

С этого дня бесы опять стали ее частыми гостями – занимали туалет под школу, и по нужде ходить приходилось на ведро, плескались в ванной и гремели на кухне посудой, включали и выключали телевизор, когда хотели. Одним словом, началась настоящая чертовщина. Маргарита Филипповна всё это терпела в благодарность за праздничный стол. Своими выходками бесы, ей, конечно, изрядно надоели, и чаша терпения бедной женщины наполнялась. Однажды вечером она уснула, как обычно, под грохот посуды, доносящийся из кухни, под плеск воды в ванной и под звуки орущего телевизора. Среди ночи она проснулась от того, что ей показалось, будто кто-то гладит ее руку. Первая мысль, пришедшая спросонку, была о муже Петре. Но по мере того, как сознание старушки пробуждалось, она начала осознавать, что её Петруша давно лежит в могиле, а кто-то упорно продолжал её гладить. Маргарита Филипповна не на шутку испугалась и свободной рукой быстро дёрнула за веревочку выключателя светильника над кроватью. Когда же лампа осветила комнату, несчастная женщина увидела с ужасом, что рыжий черт с белым пятнышком на морде лежит, сложившись калачиком, рядом с ней на её белых простынях. Это он продолжал гладить её руку, при этом закрыл глаза и подергивал своим черным поросячьим пятачком. Жёсткая короткая шерсть на его морде терлась о плечо Маргариты Филипповны, как щётка. Вот тут она испугалась так, что даже сердце защемило. Старушка что было силы толкнула от себя беса, и тот с грохотом слетел на пол, при этом что-то пропищав на своем языке. Сама же она вскочила на кровати и завизжала, будто её резали. Бес поднялся на ноги, посмотрел на неё, хлопая своими красными глазами и водя в разные стороны длинными ушами, будто соображал, чем не угодил хозяйке. Та же продолжала орать и биться в истерике. Чёрт что-то пискнул напоследок и поковылял к двери, все время оглядываясь, как бы с обидой. Когда истерика закончилась, в квартире было уже тихо, как в могиле. До утра Маргарита Филипповна не сомкнула глаз и, как только к восьми часам явилась в церковь, первое, что она сделала, это нашла отца Тихона – известного борца с нечистью. Вот ему-то старушка и призналась в своей беде. Выслушав страшный рассказ своей певчей, священник погладил седую бороду:

– Что же мучилась-то, матушка, столько времени? Что раньше-то не поведала мне о бесах, я бы их мигом вывел.

– Да всё как-то, отец Тихон, надеялась на свои силы. Но моих бесов ничего не берёт – ни молитвы, ни ладан. Может, у меня какой-то особый их вид поселился – мутанты какие-нибудь?

– Да, кто их разберет-то, матушка, – мутанты они или не мутанты? Нечисть она и есть нечисть. Но вы не волнуйтесь, я в бесах толк знаю и помогу вам, будьте спокойны.

Маргарита Филипповна заулыбалась, заручившись обещанием помощи самого отца Тихона.

– А когда, батюшка, вы займетесь чертями?

– А зачем оттягивать – ещё причинят вам какую-нибудь порчу? Сегодня после службы я и освящу ваше жилище.

Маргарита Филипповна пела в этот день с подъемом и радостью – она предвкушала спокойный сон ночью, которого у неё уже давно не было. И вот к вечеру, после службы, отец Тихон перешагнул порог её квартиры облачённый в рясу с большим серебряным крестом на шее. Из сумки он достал кадило и попросил спички, чтобы поджечь ладан. Из этой же сумки он достал кропило и пластиковую бутылку со святой водой.

– Матушка, у вас подходящей посуды, поприличней не найдется для святой водицы?

– Хрустальная чаша подойдет? – засуетилась Маргарита Филипповна.

– Пожалуй, будет в самый раз.

Сделав все необходимые приготовления к ритуалу, отец Тихон прочел подобающие для этого дела молитвы, обошёл все комнаты с дымящим кадилом, бормоча какие-то слова себе под нос, потом святой водой окропил все углы и елейным маслом на дверях и окнах поставил метки в форме креста, чтобы нечистой силе были перекрыты все доступы в жилище. На этом процедура освящения закончилась, и священник с облегчением вздохнул.

– Ну, вот всё, матушка Маргарита Филипповна, бесы больше вас донимать не будут – это я вам гарантирую твердо.

После дел праведных, вдвоем со старушкой они на кухне попили чаю с печеньем и расстались.

Как и обещал отец Тихон, бесов он вывел начисто. Святая вода, молитвы, дым ладана и елей подействовали на них как, дихлофос на тараканов, – в квартире наступили тишина и спокойствие. Поначалу Маргарита Филипповна отдыхала от бесовского присутствия – читала книги, вязала, смотрела телевизор, и даже пробовала петь от скуки, но по истечении месяца её начала одолевать тоска. Одинокая старушка не знала, куда деть себя, и грустила в своих четырех стенах. Однажды ей показалось, что на кухне зазвенела посуда, и она вбежала туда в надежде застать там беса, но, увы – кухня была пуста. Туалет тоже никто не занимал, и Маргарита Филипповна начала беспокоится о том, где же теперь учатся бесенята, где нашёл пристанище их старый учитель? И вот однажды, бесконечно длившимся днём, когда в церковь ей идти было не нужно, она, в сердцах закинув в дальний угол вязание, выключив надоевший телевизор, вышла из квартиры и позвонила в дверь напротив, на своей же лестничной площадке.

– Гадина, ответь мне, где сейчас твои черти? – спросила Маргарита Филипповна, соседку. Молодая худощавая женщина с копной лохматых рыжих волос на голове, уставилась на старуху.

– Мои черти? Где же им быть? В школе, конечно.

– Так, у тебя тоже школа?

Женщина в удивлении подняла вверх брови.

– А как же? – ответила она. – Куда от неё деться?

– Да… И со школой плохо, и без неё тоска.

– Вот именно. Если бесенята должны учиться в школе – пусть учатся, и нужно им помогать по мере сил.

– И я так думаю. Так ты скажи своим, чтобы меня навестили, а то помру я со скуки. Так им и передай, мол, Маргарита Филипповна очень жалеет, что так круто с ними обошлась. Пусть не держат зла и навещают меня, старуху.

– А что случилось-то? – соседка заволновалась.

– Да напугалась я сама не знаю чего, как девчонка, ну и… – пожилая женщина горестно махнула рукой и пошла к себе. – Одним словом, передай им, что тоскую я.

Дверь за ней захлопнулась, а Галина ещё постояла, раздумывая над словами соседки, пожала плечами, и зашла к себе…

Среди ночи на кухне Маргариты Филипповны зазвенели чашки.

Андрей Яковлев

Дальняя связь

Научно-фантастическая повесть

Действие происходит в ефремовском будущем

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Риг Виоль (студенческое прозвище Бальдр), специалист по структурной лингвистике, в начале повести – студент Института древних языков и древних цивилизаций Земли.

Оа Рцел (Ирцельд), историк, Арисота Крат, биофизик — сокурсники Риг Виоля.

Леда Стэц, Гриона Тэдди – сокурсницы Риг Виоля, Ирцедьда и Арисоты.

Цоль Вэг, биофизик, начальник седьмой экспедиции на планету Сонора

Лэда Видь, гносеолог

Минда Кэри, биофизик

Вит Сван, командир звездолёта прямого луча «Лоэнгрин»

ЭКИПАЖ ЗВЕЗДОЛЁТА ПРЯМОГО ЛУЧА «ДАНТЕ»

Квиргу Эйр, командир звездолёта и начальник экспедиции, инженер аннигиляционных установок

Линна Θоор [Θо:r], первый связист, сестра-близнец Оа Рцела. В начале повести – курсант Школы Звездного Флота

Игорь Крон, астрофизик

Звельт Коре, астронавигатор

Као Гохр, пилот

Гэлла Фрао, химик

Офаза Джаэ, врач Звездного Флота

Ouesto tuo grido farà come vento,

Che le pill alte cime piu percuote;

E cid non fa d’onor poco argomento.

Dante. Par., XVII, 133–135[2]

ГЛАВА I.

ГОРЫ И ВОЛНЫ

Звёзды на северо-востоке уже истаяли, и только зеленоватая Венера была еще ясно различима в предрассветных лучах над возвышающейся из моря дальней горой, похожей на голову исполинского дракона. Риг Виоль бежал уже второй час, но не устал, только изредка переходя на шаг. Юноша еще затемно покинул временный поселок археологов, попросив Тайпа не трогать их раскоп до его возвращения через два-три дня. Тайп мог пригодиться и на других раскопах. Риг Виолю хотелось вернуться с Ирцельдом, всегда удачно угадывавшим, где стоит копать. Друзья – Оа Рцел (в просторечном сокращении – Ирцельд) и сёстры Леда и Дзолла Стэц – позвали из-за горы.

Впрочем, не обладая чувствительностью Ирцельда, Риг Виоль не мог различить, были ли с ним обе сестры или только Леда. Ему показалось также, что с друзьями находится кто-то ещё.

Дружба Рига с Ирцельдом началась еще в прошлой экспедиции, когда оба испытали одинаковое чувство, разглядывая эллинские крате́ры и амфорески, отмокавшие в специальных больших сосудах. Эти вещи – так показалось им обоим – как будто радовались, что через пять тысячелетий снова видят солнечный свет, что их снова касаются человеческие руки. И кто-то из старшекурсников сказал тогда, что от эллинских находок исходит ощущение абсолютной юности. И им обоим запомнилось это сочетание слов: «абсолютная юность».

Из-за Головы Дракона выдвинулся край солнечного диска, и Риг Виоль поднял руку в безмолвном приветствии. Скоро поворот направо, пологий подъём на ближнюю гору по старой дороге и трудный спуск прямо к морю по крутой, почти отвесной тропе.

Не прерывая бега, Риг продолжал свою любимую игру. Он сочинял языки. Точнее, он сочинял грамматики. Риг Виоль наделял их всем тем, чего ему не хватало в его родном земном языке и в известных ему древних языках Земли и других планет. Кроме того, Риг Виоль стремился, чтобы звучание слов как можно полнее соответствовало их значению. Когда-то он привёл в восторг Леду и Дзоллу Стэц тем, что «матовый» будет Θештик, а «корявый, неровный» – цхамджюль. А Леде понравились три разных слова для неба: одно для звёздного – фацэро, другое – для ярко-голубого – чиэль, и третье – нубэйно – для затянутого тучами. Интересно, какое созвучие подошло бы для сиреневых небес Планет Зелёной Звезды, где рос Арисота и где Риг Виоль никогда не бывал?

Размышляя над этим вопросом, юноша споткнулся и едва не упал врастяжку на щебнистой дороге – она всё же оказалась более цхамджюль, чем хотелось бы. Рассмеявшись, он перешёл на шаг: начался подъём в гору.

Примерно через полчаса пути Риг Виоль остановился и оглянулся.

Были те недолгие минуты прозрачного летнего утра, когда солнце уже печёт, но роса еще не успела вернуться в родное небо, ещё медлит на кончиках травинок, в чашечках и на лепестках цветов. Поросший бурой травой склон казался бархатным, широкими складками он спускался в низину, отделявшую гору от остальной части полуострова. Риг Виоль называл это место Долиной Динозавров. Сходство холмов с ископаемыми гигантами было особенно заметно сверху – вот одинокая исполинская зверюга (ладно, пусть «зверюга», – подумал Риг, – хоть и пресмыкающееся, а всё-таки теплокровное), вон динозавриха с динозаврятами. Кстати, а была ли у них забота о потомстве, вообще не характерная для рептилий? Надо будет спросить биологов. Или связаться через СДФ[3] с Хранилищем знаний.

Риг Виоль пребывал в том счастливом возрасте, когда ещё не приходит в голову делить знания на нужные и ненужные. Если вдруг стало интересно – значит, нужно, значит, будем искать. Юноша снова засмеялся – теперь уже своим мыслям, – продолжая путь.

Нет, всё-таки у них удивительный курс! Прошло чуть больше года с их поступления в Институт древних языков и древних цивилизаций Земли, а им уже есть чему поучиться не только у преподавателей, но и друг у друга. Оа Рцел читает в оригинале русскую поэзию, сестер Стэц увлек Древний Тибет – Дзолла углубилась в его военную историю, а Леда изучает астрономию и медицину – у тибетцев эти две области знания были объединены. А Гриона Тэлли уже может преподавать латынь (латынь, как и санскрит, в Институте изучали все). Гриона мечтает написать исследование о древних poetae Ovidiani – так называли поэтов, писавших в манере Овидия. Она находит – и делилась этими мыслями с сокурсниками, – что традиция объединять Овидия с poetae Ovidiani явилась последним отголоском ещё более древней концепции художественного творчества, когда не существовало понятия авторства, то есть автор, конечно, был, но он считался не создателем, а как бы открывателем произведения, которое существует и без него, но только неявно.

В общем, всё это очень не похоже на увлечение сестры Ирцельда. Линна Θоор – курсант Школы Звёздного Флота. Она занимается физикой пространства и мечтает об экспедиции на звездолёте прямого луча. Мечта Риг Виоля тоже связана с космосом. Но о той экспедиции, планы которой тайно строил этот вовсе не скрытный юноша, не знал даже Тайп, не догадывались даже близкие друзья.

Всё, что нам удаётся совершить в жизни стоящего, есть служение нашей ушедшей юности. Всё, что нам удаётся совершить в жизни стоящего, совершается во исполнение нашей юношеской мечты – пусть уже почти угасшей, пусть уже давно неосуществимой – и всё-таки животворящей.

Риг Виоль закончил подъём и вышел на горизонтальный участок дороги в полусотне метров ниже вершины горы.

«Большое плечо» – вспомнил он слова Тайпа. Тот рассказывал, что древнее название горы принято переводить как «большое поселение» (когда-то здесь, видимо, были источники), но есть и другая этимология: «большое плечо». Геоморфологическая структура на стыке ровного края горы и крутого склона действительно напоминала мускулистое плечо атлета. За ним, чуть левее, чётким чёрным силуэтом выделялась на фоне яркого неба Голова Дракона.

Риг вспомнил описание склона из письма сокурсницы: «Представь себе грушу хвостиком вниз. Представил? Чуть наклони её. Разрежь вдоль. Готово? Теперь мысленно удали мякоть, оставь только кожицу и плодоножку. Это и будет склон горы, по которому ведёт к морю каменистая тропа». Сейчас Риг спускался по этой тропе, чувствуя, что до него здесь шёл незнакомый человек, которого предстоит скоро увидеть.

Тропинка почти отвесно сбегала на небольшой песчано-галечный пляж (вся остальная часть восточного берега широкого мыса была засыпана огромными валунами, торчащими из воды и громоздящимися на склон). На невысокой скале стоял Оа Рцел, завёрнутый в длинный кусок белой ткани, напоминавший античную тунику.

– Привет, Ирцельд, – закричал юноша, ловко прыгая по гигантским камням. – Ты тут стоишь, как некий Пупий Цеций Кукулеус.

– Кто?

– Пупий Цеций Кукулеус. – Риг расхохотался. – Ну… не знаю. Так, само сказалось. Привет, девочки.

Обе «девочки» – Гриона и Леда, – встретили Риг Виоля радостными возгласами, а Гриона добавила:

– Слушайте, братцы, – под «братцами», очевидно, имелась ввиду также и Леда Стэц – а ведь Пупий Цеций Куколеус (последние три слова были сказаны с расстановкой) заслуживает, по меньшей мере, биографии. Ты, наверное, голоден? – спросила она Рига, переходя на обычный тон.

– Да, но сначала – в море! – ответил Риг Виоль, швыряя Леде сигнальный браслет. – Позови мой СДФ. Я отправил его вплавь, и он должен быть где-то неподалёку, – крикнул он уже из воды.

Ни девушки, ни Риг Виоль, ни Оа Рцел не знали, конечно, что с этой шутки началась новая страница летописи их курса. Будет написана «биография» Цеция, Гриона Тэлли «обнаружит» латинские элегии Пупия Цеция Куколеуса и несколько «сохранившихся» отрывков из писем Цеция к друзьям. Пройдёт много лет, и ежегодные встречи своей ватаги все они будут именовать не иначе, как «Конгрессами Общества по изучению Пупия Цеция Куколеуса».

Вспомните Ваши студенческие годы. Многое из того, что не имело, казалось бы, никакого значения тогда, приобрело его, став прошлым. Эти мгновения прошлого светят нам сквозь толщу лет, далёкие, как звёзды. Звёзды слагаются в созвездия памяти. Зачем нужны созвездия, объяснить нельзя, но с ними хорошо. Может быть, ещё и потому, что они путеводны.

Ни о чём таком сокурсники Риг Виоля, конечно, не думали сейчас, разворачивая сложенное веером параболическое зеркало из тончайшей пленки, закрепляя в его фокусе сосуды с едой и направляя несложный прибор на солнце.

– Опреснитель не нужен? – спросил Риг, отряхиваясь на берегу.

– Нет, спасибо, здесь есть источник. Когда спадёт жара, сходим к нему. Там красиво. Только много ос, – ответила Гриона Тэлли и махнула рукой в направлении южной оконечности мыса.

В той стороне, куда показала девушка, появился пловец. Он приближался быстро, и вскоре можно было различить крупные, но правильные черты его лица, прямой нос, совсем не похожий на вздёрнутый нос Риг Виоля, чёрные смоляные волосы, длиннее, чем обычно принято было носить в экспедициях, широко, почти как у Ирцельда, расставленные глаза. Незнакомец вышел на песок и провёл руками по волосам, вглядываясь в белобрысого и курносого юношу, недавно пришедшего на стоянку. Сиреневатая кожа пловца выдавала в нём колониста – потомка землян, переселившихся несколько веков назад на Планеты Зелёного Солнца.

– Так вы и есть Арисота Крат? – сорвалось у юноши.

– Арисота, это Риг Виоль, специалист по структурной лингвистике, – представил сокурсника Оа Рцел.

– Ну какой я специалист, – смутился тот.

– По прозвищу Бальдр, – как ни в чём не бывало добавила Гриона.

– Бальдр – это… – полувопросительно произнёс Арисота.

– Это из древнегерманских мифов, – подхватила Леда. – Риг, мы едва упросили Арисоту оставить нам Ирцельда. Они всё время вместе – как это называлось у вас в России – водой не разольёшь.

– Оа помогает мне учить русский язык, – сказал колонист. Может быть, сумею присоединиться к его группе.

– Там, куда ты плавал, интересно? – спросила Гриона, как бы подводя черту под представлениями. Биофизик был старше студентов лет на десять, но, видимо, все уже перешли на «ты».

– Маленькая круглая бухта перед самым мысом, зажатая почти отвесными стенами. И базальтовые платформы – знаете, такие совершенно цельные: когда текла лава – застыла и не растрескалась. А почвенный слой сверху не образовался. Или образовался, а потом его смыло. («Это более вероятно», – подумал Риг Виоль.) Кончик мыса указывает прямо на юг и выдвигается довольно далеко в море, глубина сразу метров двадцать – еле донырнул, – и широкая плоская скала у самого берега. Во время шторма, наверное, волны перехлёстывают через неё. А чуть выше – овальный грот, размером с небольшую комнату.

– Да, всё именно так, – негромко сказал Оа Рцел, обращаясь к одному Арисоте и глядя ему прямо в глаза.

«Как будто соприкоснулись взглядами, — мысленно уточнил Риг Виоль. – А, так значит, и Ирцельд уже побывал там», – успел он подумать, прежде чем тот поставил его в тупик следующей фразой, тоже обращённой только к биофизику:

– Надо будет сплавать: хочется посмотреть теперь самому и сравнить. Леда, мы поплывём к восточному гроту? – перебил он сам себя. Помнишь, я рассказывал, такая узкая стрельчатая щель, – Оа Рцел показал руками, – и на стенах внутри полупрозрачные кристаллы кварца. А завтра посмотрим круглую бухту.

После обычных ежедневных занятий по индивидуальным программам – учёба не прерывалась и в экспедиции – Ирцельд и Леда удалились к стрельчатому гроту – готическому, как, наверное, сказал бы Тайп; Арисота, сделав несколько упражнений для сосредоточения, вновь углубился в учебник русского языка, а Гриона Тэлли увела Риг Виоля на родник («где осы») и дальше на мыс, о котором говорил биофизик. Когда они вернулись, Арисота негромко беседовал с Ирцельдом:

– Вот видишь, Оа, а после ночёвки на вершине горы всё пошло по-другому. Я зависал на высоте своего роста на час и больше – и не чувствовал упадка сил. Казалось, что смогу долететь до стоянки и, наверное, действительно смог бы. А потом я передал тебе с мыса всё, что там видел.

– Завтра поплывем туда вместе. Всё-таки надо сравнить, всё ли я принял таким, каким увидел ты. Ночевать будешь снова на горе?

– Да, Оа. Такое чувство, как будто наполняешься силой. Я говорю не о мышечной усталости, а о коррекции биополя. Как будто поле всей планеты втекает в тебя через эту гору.

– С тех пор, как мы здесь, – заговорил Ирцельд, – всё время напрашивается сравнение этих двух гор с полюсами магнита. Но только это не магнитное и, конечно, не электрическое поле. Та гора – он кивнул в сторону Головы Дракона, невидимой отсюда за скальными мысами, – та гора как бы соединена в моём восприятии с женским началом, а эта – с мужским. Почему это так, объяснить не могу; на чём основано моё ощущение – не знаю (именно потому, что это ощущение). – Оа Рцел заметил, что Гриона внимательно слушает. – А берег между двумя горами и чуть дальше – как бы помечен этим… – Оа чуть помедлил, подбирая слово, – этим квазимагнитным полем.

– В древности, – зазвучало в наступившей тишине глубокое контральто Грионы Тэлли, – была легенда, что среди береговых скал Головы Дракона, – она показала на восток, где, невидимая отсюда за толщей известняка, вставала вдали из моря базальтовая гора, более древняя, чем сам полуостров, – среди пещер, гротов и бухт находился вход в Аид – подземное царство мёртвых. А у подножья другой горы – той, где мы сейчас, – выход из Аида. И тоже где-то у моря.

– Если бы здесь были древние китайцы, – вступила в разговор Леда, – они вспомнили бы о началах Инь и Ян. Между прочим, в состав обоих иероглифов почему-то входит элемент, означающий невысокую гору[4]. С Хонной Кминт Арисота пока не знаком?

– Нет, Леда. Хонна Кминт, – добавил Оа Рцел для Арисоты, – занимается древними системами коррекции биополя. Индия, Тибет, Дальний Восток… Она уже более сотни лет посвятила этим занятиям.

– Но нам она известна больше как специалист по текстам, – вставил Риг Виоль.

– Тексты – без того, что в них написано? – улыбнулся биофизик.

– Вы заставили меня вспомнить один старинный лингвистический анекдот, Арисота, – высокий голос Риг Виоля зазвенел задорными нотками. – В конце ЭРМ[5], незадолго до Лжесоциализма, в России жил великий лингвист, санскритолог. Однажды он поехал в Берлин читать хранившиеся там санскритские рукописи. На обратном пути с ним разговорился сосед по купе. И как только услышал о санскритских рукописях, – а тогда в России был всплеск интереса к древнеиндийским сокровенным знаниям, – глаза его заблестели и он спросил, нет, вопросил: «Ну так что?! – Риг Виоль старался показать, каким дрожащим голосом вопрошал сосед по купе и как у него горели глаза. – Что же в них написано?!» – «А я не помню, – отвечал санскритолог. – Меня интересовали мор-фе-мы».

Дружный смех был ему наградой.

Оа Рцел сказал:

– Хонну Кминт хорошо знает моя сестра-близнец, Линна Θоор. Она учится в Школе Звёздного Флота и одновременно, под руководством ментора из Академии пределов знания, готовится исследовать прорывы Шакти – Тамас. Не удивляйтесь: в Академии считают, что в эту проблематику трудно прийти в зрелом возрасте, и предпочитают брать только очень молодых. Насколько мне известно, Хонна Кминт имела отношение к выбору сестры. Я соединю вас, – он кивнул биофизику и продолжал, снова обращаясь только к нему:

– На западном склоне той горы, – Оа Рцел опять указал на северо-восток, – есть обширная площадка над обрывом к морю. Я называю её молитвенным плоскогорьем. Одно из самых помеченных мест. (Арисота Крат чуть наклонил голову в знак понимания.) Значит, как условились. Я лечу туда (ну, не выдержу лететь сам – долечу на планере, доберусь пешком, неважно), ты будешь на вершине холма здесь. И начнём передачу.

– Точнее, обмен.

– Точнее, обмен.

– Только не забывай, что лететь без аппарата над морем у нас пока не очень получается.

Оа Рцел и Арисота улыбнулись, видимо, вспомнив, как это «не очень получается».

Все пятеро молодых людей, не сговариваясь, вошли в уже потемневшую, но ещё прозрачную, как дымчатый горный хрусталь, воду и сделали вплавь широкий круг, провожая приблизившееся к юго-западному склону ещё яркое, но уже не ослепительное солнце. Потом вернулись на стоянку и вновь принялись за книги и учебные стереофильмы. С наступлением темноты Оа Рцел включил защитное поле девятиножки (здесь водилась всякая живность) и, растянувшись на подстилке, широко раскрыл глаза, погружая взгляд в бездонное многозвёздное небо, где над крутым мысом высоко вознеслось созвездие Северной Короны. «Con-siderare» – всплыло в сознании Оа Рцела латинское слово: «размышлять», буквально – «быть со звёздами». Оа Рцел уснул, лишь смутно догадываясь, сколь глубокие перемены принесет в их жизнь долгая череда событий, которой сегодня они положили начало.

Именно в этот день со звездолёта прямого луча «Эрг Ноор» в созвездии Северной Короны была открыта планета Сонора.

ГЛАВА II

ЦВЕТЫ И КАМНИ

Лагерь экспедиции находился на вершине холма, увенчанного голубовато-белой полукруглой скалой. Место выбрал Цоль Вэг – не по каким-то признакам, которые считал целесообразными для того-то и того-то, а просто выбрал. По наитию. Все знали, что Цоль – вещий, как будто физически ощущая то поле спокойной уверенности, которое создавал вокруг себя этот уже немолодой астронавт. Цоль Вэг принадлежал к числу тех редких людей, каждый из которых вызывает у окружающих безотчётное желание быть рядом с ним и делать как он скажет. Наверное, в древности такие люди становились полководцами, политиками, жрецами. Цоль Вэг стал начальником седьмой экспедиции на планету Сонора.

Экспедицию доставил сюда звездолёт прямого луча «Лоэнгрин», ведомый легендарным Вит Сваном, открывшим планету двадцать лет назад. Чтобы быстро и безопасно провести ЗПА сквозь десятки световых лет, нужно было не просто знать, а помнить чувствами весь путь в нуль-пространстве с его страшными ундуляциями Тамаса[6] – неведомого антимира, откуда никто не возвращался, – и не менее грозными провалами в наше пространство Шакти в недра звёзд. Зигзаги и повороты пути едва нащупывались приборами, и только изощрённая чувствительность нескольких сотен особенно утончённых, но и наиболее тренированных психически людей, многократно усиленная занятиями искусством, давала возможность, в сочетании с безукоризненным владением приборами, спокойно и твёрдо провести звездолёт по узкой, как лезвие бритвы, грани двух миров и выйти в пространство Шакти к заранее заданной точке – туда, где в лучах золотистой звезды сияла великолепная Сонора.

Почти отвесный обрыв левого берега широкой реки чёткой золотисто-оранжевой лентой уходил на юг от холма экспедиции к далёкому горизонту, где терялся среди изумрудных плосковершинных гор, преграждавших путь к океану. Место недавнего тектонического разлома, привлекавшее физиков и планетологов, не было видно из жилой комнаты Первого связиста экспедиции Оа Рцела, закрытое отвесными утёсами в стороне островных гор[7] справа.

Солнце уже проделало треть пути с запада на восток (у планеты было обратное вращение, как у нашей Венеры), и серебристая вдали река здесь, у подножья холма, сияла чистой голубизной. Солнечный луч, отражённый извивом реки, коснулся золотого тиснения на корешке книги, и взгляд Ирцельда, оторвавшись от окна, скользнул по книжной полке.

Уже давно люди научились хранить информацию на мнемокристаллах («памятных звёздочках»), заменявших в пути, в отшельничестве, в экспедициях гигантские библиотеки. И всё равно почти каждый брал с собой любимые книги.

Вспомните: не хотелось ли вам, разыскивая на стеллажах библиотеки однажды прочитанную полюбившуюся книгу, найти то самое издание, с тем же расположением текста на листах, набранное тем же шрифтом? Ведь на каждой из книг – на её страницах, на корешке, на обложке, – остаются незримые глазу напластования тех чувств, которые вы испытывали, читая её в первый раз. Неизмеримое никакими приборами, остаётся тепло ваших рук – и рук тех, кто листал её прежде вас. Остаются, наконец, и пометы на полях.

Вот четырёхтомник «Истории Торманса», подаренный автором – прадедушкой Кими. «История систем коррекции биополя» Хонны Кминт – тоже авторский подарок. Читанная сестрой новелла Валентина Рандина «Песня синей планеты» – их любимое литературное произведение ЭОТ (Эры Общего Труда). Томик Ахматовой на русском языке – её и Гумилева старшего Оа Рцел часто читал вместе с Риг Виолем и Арисотой. Четыре Веды. Самая первая – Ригведа – самая зачитанная. Всё. Остальное – на мнемокристаллах. «Звёздочки» хранили и записи любимых произведений музыки и живописи, записи фильмов, театральных постановок, голографические портреты близких людей и снимки милых сердцу уголков Земли и других планет.

Оа Рцел сделал несколько пассов руками, давая знак своему СДФ. Тотчас же в комнате повеяло запахом морских брызг и разогретой земным солнцем сухой травы; возникло изображение скалистой оконечности тонкого мыса посреди синих прозрачных волн, в которых играли подводные искры – понтелы. На самом краю, в полуметре над почти беспенными гребнями стояла, обратясь лицом на юг и высоко подняв правую руку в немом приветствии, обнажённая светловолосая девушка. Сильный южный ветер поднял и разметал густую копну золотистых волос Леды Стэц, и искры света, брошенные солнцем в высоко взлетевшие волны волос девушки, казалось, вторили понтелам.

Ирцельду на миг представилось, что он слышит голос Леды, читающей по-русски их любимые строки:

Встречаться только на вершине,

Где ослепительны снега,

И знать, что дали вечно сини,

Что недоступны берега.

Вершина была для русского поэта, конечно, глубоко символическим понятием…

Раздался тихий мелодичный звон: СДФ, заранее настроенный Ирцельдом, доложил о прохождении «Лоэнгрина», обращавшегося на низкой орбите.

«Там Лэда Виль… Там Вит Сван… «Вит Сван» на древнем языке означает «Белый Лебедь», – пронеслось в мозгу звездолётчика. Оа Рцел, не меняя горизонтального положения, усилием воли поднялся над своим жёстким ложем и завис на высоте вытянутой руки. «Поразительно, как всё такое легко на этой планете», – подумалось ему снова.

Впрочем, хорошо умели левитировть почти все земляне, в ком была кровь обитателей планеты системы Эпсилон Тукана. В Ирцельде была. Ещё со времён первых ЗПА, ставших мостом между землянами и краснокожими туканцами, ещё с тех времён, когда главным вектором прогресса человечества было стремление всё быстрее преодолевать всё большие расстояния, а нынешнее смещение этого вектора в сторону развития не столько техники, сколько скрытых возможностей самого человека, его третьей сигнальной системы, ясновидения, умения предчувствовать будущее, передавать без слов свои мысли и чувства другим людям, – только намечалось, – ещё с тех времён исследователи из числа первых потомков от смешанных браков землян и туканцев стали обращать внимание на аналогии в методах развития способностей Прямого луча на планете звезды Эпсилон Тукана и в некоторых древних цивилизациях Земли. Именно тогда на уже заселённых землянами планетах Зелёного Солнца исследователям стало ясно, что биополе человека не просто вложено, а как бы вживлено в биополе родной планеты. И люди принялись изучать эту связь, чтобы заниматься коррекцией биополя и развитием запредельных способностей в новых для человечества магнитных средах только что освоенных планет. Открытая двадцать лет назад Сонора стала великолепным подарком для всех, кто связал с этим свою жизнь. Способности Прямого луча здесь обострялись настолько, что Цоль Вэг даже обронил однажды слова «опасная лёгкость».

Во всяком случае, сейчас Оа Рцел совершенно ясно почувствовал, что его зовет Второй связист экспедиции Арисота Крат.

Оа плавно перевернулся в воздухе, мысленно напрягся и несколько большим усилием открыл дверь – до неё было шагов пять. Дверь послушно вдвинулась в стену. Оа Рцел выплыл в широкий проход, полукольцом окаймлявший холм экспедиции. Действительно, Арисота ждал, зависнув на той же высоте, что и его напарник.

Между ними произошёл обмен репликами, который привёл бы в изумление любого, не принадлежащего к Обществу друзей Пупия Цеция Куколеуса:

– Неуправляемая противотанковая подводная лодка с вертикальным взлётом! – выпалил Оа Рцел вместо приветствия.

– Троично-непарнокопытное! – секунду помедлив, ответил ему Арисота.

Этот странный диалог имел своей основой одну из традиций Общества друзей Пупия Цеция: разрешалось (и даже поощрялось) приветствовать друг друга нереферентными словосочетаниями, то есть такими, означаемое которых невозможно или очень трудно себе представить. Отвечать полагалось тем же. Основоположником традиции был Риг Виоль (Бальдр). («Ты не Бальдр, ты Локи[8]», – сказала ему тогда Леда Стэц.)

Сейчас Бальдр на Земле, готовится к экспедиции на Плутон, что довольно неожиданно для специалиста по структурной лингвистике.

История космонавтики сохранила память об отважной шестерке путешественников, предпринявшей на планетолёте «Амат» в четыреста восьмом году Эры Великого Кольца рискованую экспедицию на планету мрака. Но их интересные находки затмила Тридцать седьмая Звёздная, чьи удивительные открытия привлекли внимание Совета Звездоплавания к планете Железной звезды и в значительной мере предопределили направления дальнейших космических исследований. А потом – потом трудный для экспедиций Плутон отошёл в общественном сознании на второй план. Были первые ЗПА, было освоение планет Зелёного Солнца, были регулярные рейсы к Эпсилону Тукана и к планете Тор-Ми-Осс.

Тор-Ми-Осс, или Торманс, как по привычке называли планету люди старших поколений, не имел ещё звездолётов прямого луча. И не в силу своей технической отсталости. Тормансианская ветвь человечества ещё сравнительно недавно вышла из инферно, и на планете было ещё сравнительно мало людей, обладавших достаточной для вождения ЗПА изощрённостью чувств и интуиции. Те же, кто выгодно отличался этими качествами, не были достаточно закалены и тренированы психически, так что их утончённая чувствительность могла в условиях страшного сверхнапряжения пути на грани чудовищных провалов в Антимир обернуться нервным срывом и душевным расстройством. Тормансианскому человечеству, едва сбросившему оковы общественного неустройства, ещё предстоял долгий путь по лезвию бритвы между двух искушений: соблазном чрезмерной приспособленности ко всё ещё грубоватой правде жизни – приспособленности, которая мешает развиться тонким чувствам и глубокому пониманию, – и соблазном незащищённой чувствительности, когда разрыв между мечтой и окружающим миром становится кровоточащей раной, которая не помогает, а мешает высшему творчеству, а на фоне однообразия будней в прежние времена была чревата импульсивной безответственностью.

Как и большинству людей Земли, эти проблемы были совершенно чужды Оа Рцелу и Арисоте, плавно опустившимся на цветочную поляну в пойме широкой реки под густо-синим небом Соноры.

– Слушай, Ари, это те самые растения, которыми интересовались Лэда Виль и биологи?

– Да. То-то меня сюда так тянуло! Лэда перед тем как улететь с базы на «Лоэнгрин» жалела, что не успеет понаблюдать за ними.

– Возьмем образцы или…

– Лучше установим здесь аппаратуру. Наши С ДФ уже близко.

– Хоть какое-то занятие в долгих перерывах между нашей основной работой. Мы здесь часто выступаем в роли лаборантов – не сидеть же без дела, – ответил Ирцельд, – а то почувствуешь себя каким-то… Иванушкой-дурачком.

– Кстати, Иванушка-дурачок, насколько я могу судить, – твой любимый сказочный персонаж, – поддразнил Арисота друга. – И должен возразить: это не хоть какое-то занятие. Здесь скоро понадобятся твои и мои способности. Нужно будет понаблюдать – по просьбе Лэды Виль и биологов, – за биополем этих цветов (приборы недостаточно чувствительны). Но, конечно, после того главного, ради чего мы здесь.

– Но это же почти невозможно! Биополя растений едва поддаются описанию: нет терминологии, даже для того, что нам удастся почувствовать – если вообще что-нибудь удастся.

– Да. Риг Виоль, наверное, не справился бы. Ведь он не очень вещий. Впрочем, все мы не очень вещие в сравнении с такими, как Цоль Вэг и Хонна Кминт.

– У Рига другие заботы. Он сейчас готовится к экспедиции на Плутон.

– На Плутон?! – брови Арисоты чуть приподнялись.

– Да. Что действительно странно для специалиста по структурной лингвистике. Но Бальдр упомянул об этом так, что было ясно: ему не хочется раскрывать деталей. И я не стал расспрашивать.

– А у нас сейчас, как, наверное, сказал бы твой Иванушка-дурачок…

– Такой же мой, как и твой. И заметь, он выходит победителем из любых передряг.

– Согласен. Итак, как сказал бы Иванушка-дурачок, не служба, а службишка. Выбрать хорошее место для будущей базы планетологов на тектоническом разломе. Как это говорит Риг Виоль полу-в-шутку, полу-всерьёз – такое место, чтобы там легко дышалось и пелось. Планетологи уже давно стремятся к этому разлому. Глубокая впадина, вроде Мёртвого моря, но там очень тонкая земная кора, – звездолётчик не придал значения кажущейся языковой неувязке: на Соноре не могло быть земной коры, – магма недалеко от поверхности, какие-то переменные магнитные аномалии… Цоль говорил, что это место вызывает у него неясные опасения.

Арисота закончил установку датчиков и, пройдясь колесом, плюхнулся в траву. Ирцельд любовался игрой красок в речной долине: ярко-оранжевый обрыв левого берега к пойме, диоптазовые луга, бирюзовая гладь воды.

– Думаешь, что× сказал бы Бхартрихари?

– Угу. Повторял его шлоку, где нанизаны слова, которые прочитываются и как названия растений, и как названия минералов, а в конце – «…и вся она казалась сделанной из драгоценных камней». – Ирцельд помолчал минуту. – Как мало таких планет! – с лёгкой, но не грустной улыбкой сказал он другу. – Можно ходить без скафандра. Босиком. Дышать без маски. Можно купаться в море. – Ирцельд улегся в траву.

– Только не забывай, – умерил его пыл Арисота, – здесь ничего нельзя есть. Никаких плодов, вообще ничего. Одна из аминокислот, из которых слагаются их белки, смертельно ядовита для нас. А всё равно здесь здорово!!

Лёгкий прохладный ветер колыхал травинки, сквозь их изумрудную и хризопразовую сеть были видны вдали жемчужные кучевые облака, едва заметно оттенённые розоватыми бликами от скал над свежим тектоническим разломом. Ярко-оранжевый крупный песок с золотыми блестками породы, напоминающей земной халькопирит, прорезывала хрустальная струйка воды, бегущей из родника в нескольких шагах от путешественников. Порыв ветра наклонил упругий стебель цветка, и его лепестки соприкоснулись с веками Ирцельда.

– Par les soirs bleus d’été j’irai dans les centiers,

Picoté par les blês, fouler l’herbe menue, —

принялся он цитировать древнего поэта.

– Rêveur, j’en sentirai la fraicheur a mes pieds, —

подхватил Арисота, —

Je laisserai le vent baigner ma tête nue.[9]

– Слушай, Ирцельд, – вдруг перебил он сам себя, – твоё необычное имя…

– Оа?

– Да. Мы так давно знакомы, но… Это от предков на планете Эпсилон Тукана?

– Верно. Рцел – звучит скорее по-тормансиански. Так захотел Кими. Оа – на планете аметистовых морей звезды Эпсилон Тукана звучит совсем обычно. А я «окрестил» (как сказали бы в древности) праправнука Хонны Кминт, ставшего потом курсантом Линны, когда она вернулась попреподавать в Школу Звёздного Флота сразу после своей первой экспедиции. Дал ему русское имя «Игорь».

Арисота уже сидел на траве, скрестив ноги, и Ирцельд последовал его примеру.

– А ты помнишь свою реакцию, когда мы вдвоём обсуждали предстоящую вечеринку и я собирался привести к нам женщину-скульптора с планет Зелёной Звезды?

– Клох Вурл?

– Да. Клох Вурл. Ты тогда сказал мне: «Ой! А она не кусается?».

– Помню, – засмеялся Ирцельд. А Бальдр, когда ты всех с ней знакомил, сказал ей: «Ваше имя словно изваяно из камня».

– Так вот, у нас на планетах Зелёной Звезды, – продолжал колонист, – сочетание звуков «Клох Вурл» не вызывает никаких таких ассоциаций. Язык тот же, вроде бы и фонетика та же, но уже произошёл скрытый, латентный языковой сдвиг – несмотря на то, что мы, как правило, прилетаем учиться на Землю. Единство языка скоро станет проблемой для планет, населённых землянами.

– Мы вспоминали сейчас французского поэта, и ты вызвал в моей памяти одну лингвистическую историю, рассказанную Бальдру и мне нашим преподавателем русского языка. Как-то в одной радиопередаче в Древней России, в областном городе, кажется, в Нижнем Новгороде, объявляли па-де-де (такой танец) из классического балета. Французский язык, как ты помнишь, был вторым языком традиционной русской культуры (примерно как шумерский для аккадцев или греческий для римлян), точнее, одной из её двух ветвей – русская культура, по выражению Тэй Рама, раздвоилась за двести лет до Лжесоциализма. Диктор вписал слова «па-де-де» по-французски, но сделал сразу две иди три орфографических ошибки. Риг рассказывал про совпадения рукописных букв, долго пересказывать, в чём там было дело с этими совпадениями, но коллега диктора, почему-то сменивший его, воспринял рукописную вставку как бы по-русски и объявил по радио раздедёх из балета «Лебединое озеро».

– И что? – серьёзно спросил Арисота.

– Ты прекрасно знаешь русский язык. Но тебе не смешно. Мне тоже. А Риг Виоль хохотал до упаду. Такого слова нет – «раздедёх». Но псевдослово «раздедёх», как потом объяснял Риг, – а ведь он знает языки лучше любого из нас, – чисто подсознательно, чисто фоносемантически вызывает ассоциации, несовместимые с классическим балетом. И вот почему я это помню. Часто юмор древних текстов ускользает от нас. Легенда о Нале и Дамаянти, над которой заливаются слезами первокурсницы, по-моему, юмористическое произведение.

Арисота изумлённо уставился на друга. Потом сказал:

– Постой… А-а-а, там, где игральные кости превращаются в стаю лебедей?

– Да. И где появляется и сразу исчезает лесной ашрам. В сущности, положительная пародия.

– Да и вообще, – подхватил биофизик, – смешное начинается уже с того эпизода, когда описаны обстоятельства, позволившие демону Кали вселиться в добродетельного героя… Но впрочем, я ещё не ответил тебе, чем привлекли Лэду Виль эти цветы. – Арисота погладил рукой сиреневый семилепестковый венчик и последовал за Ирцельдом, который уже поднялся над поляной и поплыл, продолжая путь. СДФ послушно засеменили вслед.

– Итак, Лэда Виль просила последить за биополем этих цветов. Не знаю, с какой стороны подступиться. Это, пожалуй, будет труднее, чем с дельфинами. Помнишь, я говорил тебе, что познакомился с Цоль Вэгом благодяря Бальдру в экспедиции по сигнальной системе дельфинов?

– Недалеко от того места, где двадцать лет назад впервые встретились мы трое?

– Да. В семнадцати километрах от тех раскопок и под Молитвенным Плоскогорьем. Риг изучал вторую сигнальную систему дельфинов, а Цоль Вэг занимался квазимагнитным, или, если угодно, парамагнитным, контактом (пси-связью). Я запомнил на всю жизнь прикосновение к дельфину. Мощное, очень мощное поле. Цоль полагает, что им можно лечить. Но установить и поддерживать парамагнитный контакт с дельфинами – так, чтобы, например, обмениваться воспринимаемыми изображениями, – это потруднее, чем учить древние языки. А полевой контакт с растениями – ещё труднее.

– Так всё-таки?

– По мнению Лэды Виль, – продолжал Арисота, – у этих цветковых растений (здесь есть цветы и, похоже, они появились раньше, чем на Земле) – необычный симбиоз с растениями другого биологического вида: некоторые функции их жизненного цикла связаны с тем, что они должны взаимодействовать биополями.

– Как мы с тобой!

– Да, как мы с тобой. Ведь когда мы вместе, у нас активизируются способности Прямого луча: легче выходить на дальнюю связь, точнее приём / передача. Обостряется интуиция.

– И легче левитировать. Тем более – на Соноре.

– Тем более – на Соноре.

– Кстати, на Земле, – заметил Ирцельд, – никакая болтовня в левитационном полёте немыслима: ты там весь в одном усилии – держаться в воздухе и лететь.

– Даже когда мы вдвоём… Слушай, а может быть, Риг Виоль не менее вещий, а просто не нашёл… Ну, в общем, у каждого из нас по отдельности такие способности примерно на одном уровне с Бальдром (биофизик не заметил, как опять перешёл на студенческие прозвища. Риг Виоль снова стал для своих сокурсников Бальдром.) Может быть, Бальдр просто не нашёл своего – как это сказать… двойника?!

– В Обществе друзей Пупия Цеция Куколеуса, – улыбнулся Оа Рцел, – есть… кстати, смотри, мы уже почти над разломом, я хорошо помню эти острые скалы… – так вот, есть египтолог, Тайп. Ты знаешь, я не люблю Египет…

– Как и я.

– Как и ты. Но интересно: Тайп рассказывал, что был в истории «Чёрной Земли» (Та-Кем) период времени, когда египтяне считали смыслом жизни поиски двойника. Величайшим счастьем было – найти двойника. Величайшей потерей… – Оа Рцел не успел договорить.

ГЛАВА III

ВАЛЬКИРИЯ НАД СРАЖЁННЫМ ВОИНОМ

– Линна, что с вами? – в не слишком просторных помещениях звездолёта прямого луча «Данте» люди невольно разговаривали тише обычного.

Молодая черноволосая женщина с ярко-синими, как у Арисоты, глазами и твёрдыми правильными чертами смугловатого лица приподняла голову, беспомощно лежавшую на вытянутых руках на пульте музыкальной настройки.

– Не знаю. Тошно мне, Игорёк.

– Последствия прыжка через нуль-пространство? Ведь никогда и никто не уходил ещё в такую даль от Местного скопления галактик.

– Нет, совсем не это. – Звездолётчица посмотрела прямо в глаза бывшему ученику, давно уже ставшему товарищем по сверхдальним экспедициям. – Ирцельду плохо.

Игорь молчал, понимая, что говорить должен не он. «На таком расстоянии?!», – промелькнуло в мозгу астрофизика.

– Ничего, – улыбнулась Линна Θоор, резким движением головы как бы стряхивая с себя дурноту. – Справлюсь с этим как-нибудь, – добавила она по-русски. – Эйру и мне раскисать никак нельзя. Да и вам ни к чему. Давайте послушаем вот это, – звездолётчица мгновенно выбрала музыкальную запись из десятков тысяч, хранившихся в памяти машины.

А в это время начальник экспедиции инженер аннигиляционных установок Квиргу Эйр склонился с пилотами над пультом бортовой ЭВМ, только что закончившей расчёт точки выхода из нуль-пространства. Фонотека, где слушали музыку астрофизик Игорь Крон и Первый связист Линна Θоор, находилась близко, как и всё на «Данте», и Квиргу Эйр зашёл, привлечённый незнакомой музыкой.

– Бат-тер-фляй, – отчеканил Игорь, обращаясь к Линне и командиру.

Эйр полувопросительно улыбнулся.

– Музыка всегда похожа на волны, – объяснил астрофизик. – Сейчас – как будто плывешь баттерфляем, а волны навстречу всё крутые, высокие, крепкие. И бодрящие такие, прохладные. Солоноватые. Не как в Атлантике, а как волны Эвксинского Понта[10].

– Пойдемте, Крон, – в голосе командира звучало нескрываемое одобрение: как и все пилоты ЗПЛ, Квиргу Эйр любил неожиданные ассоциации. – Нужно проверить, устроит ли вас точка выхода: расчёт готов. Линна, вы с нами? – больше из вежливости уточнил командир.

– Нет, идите. Я посижу здесь.

Оставшись одна, звездолётчица откинулась в жестковатом кресле и дотронулась до фиолетовой клеммы, включив обзорные экраны. Среди почти полного мрака окружающего космоса справа от пульта сияла в неописуемом великолепии Местная система галактик, в которой опытный глаз исследовательницы без труда узнавал двойную спираль родной звёздной системы с двумя спутниками – светящимися облаками – и ближайший к нам большой звёздный остров – галактику М-31, или Туманность Андромеды. Линна Θоор предалась воспоминаниям.

Их корабль не был, в отличие от других ЗПЛ, только транспортным средством. Звездолёт прямого луча «Данте» был построен специально для исследования физики пространства, и каждый член экипажа одновременно являлся участником научной программы экспедиции. Достигая в нуль-пространстве заранее заданной точки (заданной – по отношению к ориентирам нашего пространства Шакти), «Данте» как бы ощупывал оттуда своими приборами неведомый и невидимый антимир – Тамас, возвращение из которого оставалось невозможным. Пока существовали только самые общие догадки относительно того, что может находиться в Тамасе в точках, соответствующих тем или иным объектам пространства Шакти – насколько вообще можно было говорить о соответствии точек разных пространств. Для чистоты эксперимента звездолёт удалился на максимально допустимое расстояние от всех известных скоплений материи, однако главная трудность состояла в том, что невозможно создать приборы для измерения того, чего сама физическая сущность оставалась пока за гранью осмысления. Игорь, Квиргу и Линна – члены экипажа, обладавшие наибольшей изощрённостью чувств и достаточно стойкие, чтобы не терять сознание, скользя над пропастью Антимира, постарались запомнить свои ощущения в точке выхода из первого прыжка через нуль-пространство и, сопоставив их, выстроили образный ряд. Тогда же – ас тех пор прошло шесть недель – Первый связист Линна Θоор передала этот ряд и показания приборов на Сонору, где находился передовой пост Дальней связи. Уже многие люди на Земле и других заселённых землянами планетах могли без приборов передавать своим партнёрам на большие расстояния образы и эмоции. Но лишь немногие вещие владели даром передавать то, что сухо называлось прецизионными объектами: ряды цифр; слова, фразы и тексты; всё то, что можно нарисовать, или записать, или синтезировать на фоногенераторе.

Когда-то считалось, что пси-связь не зависит от расстояния. Позже выяснилось, что это верно для расстояний не более нескольких световых лет, а при значительном удалении партнёров друг от друга оказалось, что большие дистанции требуют большего психического напряжения связистов. Потом неожиданным образом стали обнаруживаться пары удалённых друг от друга точек, удобные для Дальней связи, как если бы они были близки в пространстве. Вероятно, они и были близки – но в каком-то под- или, наоборот, сверх пространственном исчислении, как могут быть близки точки на соседних ветвях туго скрученной спирали. Видимо, район, где сейчас находился «Данте», готовясь ко второму прыжку, был достаточно близок в этом гипотетическом исчислении к планетной системе, в которую входила Сонора.

Существовал только термин – «сопряжённые точки»; никакому упорядочению подобные наблюдения, отрывочные и разрозненные, пока не поддавались.

Через двое суток исследователям предстояло вернуться в Галактику, но не к обжитым землянами планетным системам, а к её внешнему краю, в пояс рентгеновских звёзд – туда, где чуть было не погиб на обратном пути с Торманса звездолёт прямого луча «Тёмное Пламя», и, бросив корабль в третий, короткий, прыжок, подойти в нуль-пространстве к точке, выход из которой в наше пространство Шакти означал бы появление «Данте» в центре квазара (и, естественно, мгновенную гибель звездолёта вместе с экипажем). В этой точке предстояло, не выходя в Шакти, повторить всё то, что было проделано в отдалении от звёздных островов («на отшибе», как выразился астронавигатор Звельт Коре), записать показания приборов и запомнить собственные ощущения, для которых в языке вряд ли найдутся слова. Затем, продолжив скольжение в нуль-пространстве, вынырнуть в Шакти не в какой-то заданной точке (это потребовало бы от пилотов такого напряжения, на которое они едва ли будут способны после зависания в нуль-пространстве над центром квазара – над или под?), а хотя бы где-нибудь на достаточно безопасном расстоянии от крупных небесных тел и мощных гравитационных полей. Оттуда сразу же провести второй сеанс Дальней связи с Сонорой. Там же, после двух-трёх недель отдыха, выполнить расчёты четвёртого прыжка – к Солнечной системе. К Земле.

Линна Θоор вспоминала недавнюю дискуссию между пилотами. Звельт Коре, весёлый, стройный и очень высокий, стоял, скрестив руки на груди, на фоне вот этого экрана, где сейчас только бездонная чернота межгалактических пространств, и его стальной тенор звенел нескрываемым вызовом неисчислимым килопарсекам. Коре предлагал объединить второй и третий прыжки: выйти отсюда сразу на центр квазара, сократив тем самым риск, неизбежно возрастающий с каждым новым погружением в нуль-пространство. Квиргу Эйр отклонил его идею:

– Для таких расстояний возможен лишь приблизительный расчёт точки выхода. До возвращения в Шакти мы не сможем проверить, действительно ли «Данте» находится там, куда мы стремимся. Риск не снизится, а возрастет, ибо мы не будем знать, как увести звездолёт от нейтронной звезды для достаточно безопасного выхода в обычное пространство.

Риск был заложен в самой основе экспедиции, в сравнении с которой все плановые исследования Соноры оказывались не более, чем тихой лабораторной работой. В случае гибели «Данте» человечеству останется всё то, что будет передано Линной Θоор брату-близнецу – партнёру по Дальней связи. Приём и передача столь разноплановой информации, тем более на сверхдальних расстояниях, требовали почти невообразимых для большинства людей психических усилий, поэтому связист «Лоэнгрина» Оа Рцел выйдет на Дальний контакт, как бывало и прежде, в паре со своим биофизическим «двойником» – Арисотой Кратом.

Любые лучи или радиоволны шли бы отсюда в Галактику миллионы лет.

* * *

Место гибели Арисоты, сорвавшегося в полёте в момент резкого перепада или внезапного скачка – это оставалось невыясненным – квазимагнитного поля Соноры над скалами свежего тектонического разлома не было видно с холма экспедиции, и только мнемокристалл СДФ с поразительной реальностью воссоздавал его изображение в комнате Оа Рцела. Четыре серебристые спирали расходились от рубинового кристалла, вставленного в обелиск из полупрозрачного тёмно-зелёного камня, искрящегося внутренними огнями, подобно земному авантюрину. На голографическом портрете чуть выше спиралей биофизик и скульптор Минда Кэри изобразила Арисоту смеющимся – таким, каким его особенно часто вспоминали друзья. Ярко-синие глаза, редкие у сиреневокожих колонистов, казалось, излучали ту удивительную психическую силу, ту спокойную, без тени высокомерия, уверенность в себе, которую замечал каждый общавшийся со звездолётчиком.

У Арисоты – это знал Ирцельд – оставалась неисполненная мечта: рассчитать и построить для морей планеты Зелёного Солнца большой парусник, совсем необычный. Такой, чтобы все материалы выше ватерлинии были сверхлёгкими, а паруса – радиоуправляемыми. Теперь это осталось друзьям. И парусник, конечно, будет назван «Арисота Крат».

Оа Рцел провел ладонью между собой и СДФ, и диорама исчезла. «Троично ты моё непарнокопытное», – ласково сказал он девятиножке. Девятиножка ничего не ответила.

На пульте загорелся сигнал вызова, но связист заранее перевел свой прибор в режим «соединять только при крайней необходимости». Вызывавший не настаивал.

К чувству вины за гибель друга – оно оставалось, как ни разубеждал связиста Цоль Вэг, – добавилась тревога и за свою миссию на этой планете. Собственно, Арисота попал в экспедицию благодаря Ирцельду, – и справится ли Ирцельд без него? Выдержит ли всё то, что ему предстоит через несколько недель? И как он после этого придет в себя? Скольких лет жизни будет стоить то единственное, ради чего он здесь, ради чего именно он, Ирцельд Вещий, брат-близнец астролётчицы Линны Θоор, был включен в состав экспедиции «Лоэнгрина»?

…И это неистребимое желание – «прокрутить» на несколько дней назад, когда всё ещё можно было исправить…

Взгляд Оа Рцела остановился на томике Ахматовой, читанном столько раз вместе с Арисотой. Память звездолётчика вновь наполнили русские звуки:

…А за проволокой колючей,

В самом сердце тайги дремучей —

Я не знаю, который год, —

Ставший горстью лагерной пыли,

Ставший сказкой из страшной были,

Мой двойник на допрос идет.

(«Здесь «двойник» – не в «египетском» смысле. Под «двойником» она, конечно, имела ввиду самоё себя, но с которой случилось то, что в действительности только могло случиться.»)

А потом он идет с допроса,

Двум посланцам

Девки безносой

Суждено охранять его.

И я слышу даже отсюда —

Неужели это не чудо! —

Звуки голоса своего…

«И я слышу даже отсюда……. «Мой двойник на допрос идет…» – отозвалось глухим эхом в глубине сознания.

– Ей было ведомо многое, – думал звездолётчик, – может быть, и такое, к чему мы только начинаем подступаться. Но это… Что это? Косвенное свидетельство того, что время ветвится? Контакт с какой-то точкой на другой ветви? – Оа Рцел быстро набросал несколько фраз на листе бумаги: «Ветвление времени? В каких-то точках (квантуется)? Или бесконечно часто? Какой мощности бесконечность?». – Мысли закружились в вихре – и вдруг пришло ощущение абсолютного запрета. Или это только усталость? Усталость чувств после внезапной гибели друга и двойника (в том смысле, в котором это слово существовало только для них двоих), двойника, с которым можно было говорить обо всём, и он понимал с полуслова? – Мы знаем, – мысли Ирцельда повернули в другую сторону, – ещё со времён первых ЗПА, – что структура времени нелинейна. Спираль – виток за витком, – закрученная в спираль второго порядка, и так далее. (Где предел и есть ли он? – подумал Оа Рцел, не подозревая, что повторяет слова Фай Родис в её пути по краю бездны.) Некоторые витки спирали соприкасаются или близки. Может быть, в этом – сущность ясновидения? И главное: мы, вещие, пробиваемся сквозь пространство, а можно ли пробиться сквозь время?

Можно ли пробиться сквозь время – вопрос, не дающий покоя ему, историку, уже много лет. Как хочется почувствовать Россию! Не просто узнать из исторических книг, не просто представить по произведениям искусства, а именно почувствовать самому! В преодолении пространства способности Прямого луча позволяют не кружиться в бесконечно наматывающейся спирали, а пронизать её и сразу выйти к, казалось бы, удалённой точке (к любой ли?). И – неожиданная параллель – не повторяет ли всем известная структура белковых молекул, пусть упрощённо, структуру спирального пространства и спирального времени? Как мало ещё знает человечество – даже на Земле! – чтобы хоть попытаться ответить на эти вопросы!

А в это время на Земле Риг Виоль, уже готовый назавтра отправиться на космодром, проводил последний перед экспедицией свободный день в своих любимых местах – над устьем реки, в древности называвшейся Маной. Поднявшись на стартовую башню, он взглянул вниз, обводя глазами зелёные сопки с буровато-оранжевыми скалами на вершинах. Сопки вздымались, зелёные вблизи и тёмно-синие у горизонта, сколько хватало глаз, огромными застывшими волнами бескрайнего фантастического моря, непостижимым образом остановившегося в своём движении. Была весна. В тайге оголтело цвело всё, что только может цвести, и склоны сопок над Маной и Енисеем были кое-где белы от черемухи, словно их присыпало снегом, который здесь и до лета лежал в расщелинах между скал, куда не заглядывало солнце.

Место для башни Хонна Кминт выбирала с толком: здесь почти у каждого усиливались способности Прямого Луча. Порыв ветра охватил Риг Виоля, будто окунул его в волны цветущей черемухи. Вдали набирала высоту в восходящем потоке большая птица.

Риг Виоль внутренне напрягся, сделал над собой усилие и плавно отделился от стартовой площадки. Повернулся в воздухе и вытянул руки вперёд. Не шевелясь и внутренне напрягшись ещё сильнее, усилием воли набрал скорость, пролетел над рекой, над широким распадком и приземлился на плоской вершине скального столба над бело-зелёной сопкой. Прежде, чем начать спуск, посидел, отдыхая, на теплом шершавом камне, любуясь весенней тайгой, и, вспомнив, как когда-то учили его летать друзья, ушедшие на «Лоэнгрине» к далёкой Соноре, мысленно послал им немой привет. Через несколько дней и ему предстоит окунуться в неведомое.

В это мгновение у Ирцельда отлегло от сердца. Через секунду он почувствовал призыв Цоль Вэга, терпеливо ждавшего в небольшом зале, называвшемся, как на корабле, кают-компанией.

– Рад, что вы пришли, Оа, – обычно спокойный и почти без интонаций голос Цоль Вэга теперь звучал тепло и прочувствованно.

Оа Рцел обвел взглядом знакомую кают-компанию и полувопросительно посмотрел на начальника. Тот наклонил голову, как бы говоря: «Да, это сделал я».

Незастеклённую внутреннюю стену овального зала, где обычно находилось изображение архитектурного комплекса Совета Звездоплавания, теперь, после гибели Арисоты, занимала в точности воспроизведённая с памятной «звёздочки» СДФ картина древнего русского художника.

На голубом в сумеречном свете снегу лежал, запрокинув белокурую голову и сомкнув глаза в вечном сне, тонкий юноша в старинном доспехе. Длинные пальцы узкой руки уже не сжимали рукоять упавшего в снег меча. Лунные блики на миг застыли на ненужном теперь алом круглом щите, синевато-стальном шлеме и бледном лице юноши. Над ним, на фоне светящегося облака, стояла, не касаясь земли, призрачная воительница с белым конём, прилетевшая унести душу убитого в область блаженства – Валгаллу. Короткая двойная надпись на русском и современном языках сообщала имя художника и название картины: «Валькирия над сражённым воином».

– Вспомним, – продолжал Цоль Вэг, вновь переведя взгляд с картины на собеседника, – что сделано и что предстоит сделать. Мы перенастроили СДФ на более точное сопровождение. Если в полёте снова случится скачкообразная перемена квазимагнитности планеты, левитирующий попадёт в защитное силовое поле девятиножки, неотступно находящейся строго вертикально внизу. («Момент наивысшей бдительности обычно наступает после того, как неприятное событие состоялось», – промелькнула в мозгу Ирцельда фраза из воспоминаний русского государственного деятеля Эпохи Подмены Понятий.) Я попросил всех воздержаться от полётов над тектоническим разломом и его окрестностями. Место для будущего лагеря физиков и планетологов – выбрано. – Цоль Вэг говорил чуть медленнее обычного, и Ирцельд чувствовал каждое мгновение, что речь обращена именно к нему. Рука Цоль Вэга легла на руку связиста, и тот ощутил в себе неожиданно разлившийся покой. – Как бы ни было нам тяжело, не станем строить иллюзии, будто ничего не случилось, или пытаться делать вид, что считаем бывшее небывшим. Предыдущий сеанс вы блестяще провели вместе, и я помню обращённые к вам слова Лэды Виль: «Вас двое, но вы один связист». Теперь вам, Оа, предстоит работать одному, мы же будем только помогать вам. Я как начальник экспедиции ответствен за смерть Арисоты не в меньшей, а в большей степени, чем вы, Оа. Да, я понимаю: Арисота попал в экспедицию благодаря вам, но вы – благодаря Линне, и эти решения Совета Звездоплавания лишь соответствуют конфигурации контакта. Сейчас я позову Лэду, – Цоль Вэг секунду помолчал, сосредоточившись на мысленном зове. – Остаются ли прежними ваши планы на период после экспедиции?

– Да, и теперь они пополнились новыми. Во-первых, то, что мы собирались сделать с вами вместе. Проверить, действительно ли полевая помеченностъ (сохраним этот термин) определённых мест на планете соотносится с совпадениями вершин икосаэдров и додекаэдров, мысленно наложенных на её поверхность. Проверить дважды на Соноре: «привязывая» вершины многоугольников к магнитному полюсу и к полюсу вращения планеты. То же самое – сразу после экспедиции на Земле. Подозреваю, что здесь будет труднее: Сонора слишком фонит.

– Недаром Вит Сван дал ей такое название[11].

– Во-вторых, – и это уже только на Земле, – по теме «ислам и нефть». Было бы интересно принять посильное участие в проверке вашей гипотезы, но буду рад, если вы поясните ещё раз её сущность.

– Пожалуйста. Выбор веры, даже тогда, когда он совершался добровольно, очень редко происходил по основаниям собственно идеологическим и рациональным, по согласию или несогласию с догмами. Когда вы входите в древний храм, видите изображения (давайте представим, что вы ещё и наблюдаете обряд), – вы безотчётно испытываете чисто подсознательное ощущение: «своё» или «чужое», «по мне» или «не по мне». Ведь так?

– Да. Мы были с Тайпом в храмах Древнего Египта, цивилизацию которого одинаково не любим. Но у меня подсознательное и сознательное совпадало: полное неприятие, – а Тайп чувствами принимал эту культуру. Ему в ней было хорошо (если говорить о чисто полевом ощущении). Иное дело – храмы Эллады, где я люблю бывать вместе с Риг Виолем и Ледой Стэц. Это наше. Не только потому, что наша культура наследует России, Индии и Элладе. Просто наше, по ощущению. Я принял бы их религию легко и радостно, хоть и не разделяю её догматику.

– Следовательно, ваш внутренний настрой может быть созвучен или не созвучен той или иной религии. Это ещё более бессознательное, чем художественный вкус, который всё же в значительной степени определяется воспитанием и образованием. Далее. Вы помните, мы вместе ездили в Дели. Вы сразу же сказали о сильном впечатлении от помеченности этого места. Не храмов, не культур, не дворцов (мы в тот момент ещё не побывали ни в одном храме или музее), а именно места.

– Да, я помню. Я затруднился найти зрительный образ для своего полевого ощущения, но подобрал слуховой: «ласковый бас».

– Да, вы именно так охарактеризовали делийскую квазимагнитность.

– И она заметно отличается от другой, тоже очень сильной, квазимагнитности родного города Риг Виоля, чье название переводится с древнего языка как «угол ветров»[12]. То поле властно бодрит, делийское – властно успокаивает. В древности, когда большинство людей путешествовали мало и недалеко, вряд ли были исследования на эту тему. Ведь нужно, чтобы путешественник оказался не только чувствителен, но и внимателен к подобного рода ощущениям.

– Вы ведь были в Дели как раз после Виндхука, не так ли? И сказали: «Делийское поле перенастроило меня». Значит, поле того или иного места может перенастраивать поле человека. Но мы знаем, что квазимагнитность небезразлична к геологии, прежде всего к синклиналям и антиклиналям. – По лицам обоих собеседников пробежала мгновенная тень: слишком свежи были в памяти обстоятельства гибели товарища. Но звездолётчики умели держать себя в руках, и Цоль Вэг продолжал так же спокойно: – Характер квазимагнитности зависит и от наличия большого количества нефти близко к земной поверхности. Мне хотелось бы проверить степень сходства и совместимости полевых ощущений, связанных с нефтеносными районами, и того подсознательного настроя, который связан с исламским культом. Как вы знаете, почему-то именно в нефтеносных районах эта религия укоренялась особенно легко.

– Может быть, это случайность?

– Конечно, может. Для того и проверка. Но ведь чем неожиданнее связь, чем более разнотипные объекты оказываются связаны друг с другом, тем более неожиданные и замечательные результаты может дать человечеству её обнаружение, хотя никогда нельзя сказать заранее, каким образом это произойдет.

– Благодарю вас, Цоль, теперь суть вашего предположения ясна для меня вполне. Но едва ли я вживусь в образы ислама. А знакомых специалистов по этой культуре у меня нет. Ведь мы больше изучаем то, чему наследуем.

– У меня тоже нет. Но ведь есть египтологи, есть Тайп и его учителя, хотя мы не наследуем и культуру Древнего Египта.

Оа Рцел усмехнулся:

– Пару лет назад мы с Тайпом обнаружили, что для того периода, которым я занимаюсь (Эпоха Подмены Понятий), древнеегипетские реминисценции отчётливо прослеживаются в субкультуре преступного мира.

Поражённый, Цоль Вэг остановившимся взглядом несколько секунд смотрел в глаза историку, пока тот не пришёл ему на помощь:

– Думаю, что через Тайпа мы и выйдем на нужных нам специалистов, обладающих к тому же способностями Прямого луча.

– Если таковые существуют.

– Поговорим с Тайпом на Земле.

– Итак, для вас это отпадает?

– По-видимому, да.

– Вы говорили о том, что теперь добавилось, Оа?

– Да, Цоль. Вы знаете о сверхлёгком паруснике «Арисота Крат» для морей одной из планет Зелёной Звезды. Пусть это будет одним из подвигов Геркулеса[13] для группы школьников третьего цикла. Придется взять двойное менторство.

– Двойное?

– Арисота был ментором одного юноши, Ксана. Ксан собирался под его руководством совершить свой седьмой подвиг: полный грамматический комментарий к каждой фразе в дошедших до нас стихах Александра Блока на русском языке. Этим он сделает их доступными для тех, кто только начинает учить русский. Я решил заменить Арисоту для Ксана. Если, конечно, Ксан согласится, – чуть тише добавил историк. – А сыновья Арисоты уже взрослые.

– Вы знаете, Оа, – сказал вдруг начальник экспедиции, – я советовал бы вам прочесть лекцию.

– ?

– Для нас всех. О том времени и о том регионе, по которым вы специализируетесь. Пусть это и прозвучит некоторым… дивертисментом в работе экспедиции, но нам всем будет интересно, а к вам, поверьте, вернётся ваша здоровая уверенность в себе.

В кают-компанию неслышно вошла женщина с пепельно-русыми волосами и пристальным взглядом ярких серых глаз на лице, которое Арисота Крат когда-то назвал в разговоре с Ирцельдом незапоминающимся. Ей не было ещё и ста лет, но, проработав почти всю сознательную жизнь в Академии пределов знания, Лэда Виль превосходила весь экипаж «Лоэнгрина», даже Цоль Вэга, широтой научной эрудиции. Начав с работ по проблематике правизны/левизны, в которую пришла из биогеохимии благодаря знакомству с трудами Вернадского, исследовательница вскоре занялась биофизикой и гносеологией, а ещё через тридцать лет – физикой переходов пространство/поле и взаимосвязями Шакти/Тамас (пространства и антипространства). На Соноре она как гносеолог оказалась фактическим координатором большей части научных исследований.

– Оа, вот результаты обработки данных, полученных вами от Линны Θоор шесть недель назад. Вы готовы?

– Да.

ГЛАВА IV

СНЕЖНАЯ ГРОЗА

Синие сумерки Соноры сгущались, и острое зрение Ирцельда уже позволяло ему видеть в обычный бинокль земное Солнце – едва различимую слабую звёздочку, поднявшуюся на тёмно-сапфировом небосклоне над местом гибели Арисоты Крата. Знакомое созвездие Эридана с трудом угадывалось в чуждом землянину расположении светил. В той же стороне, между Ригелем и Ахернаром, находилось видимое отсюда только в мощные телескопы зелёное солнце родной планеты ушедшего астронавта.

Сонора не имела спутников, и только сполохи далёких зарниц на севере да угасавший на востоке закат[14] нарушали многозвездье неба.

Трое звездолётчиков стояли на смотровой площадке на вершине горы под силиколловым колпаком, от которого опускалась к подножию, спирально овивая коническую островную гору, прозрачная галерея, идущая далее к лагерю экспедиции. Если бы Гора Дальней связи не была плотно заселена животными и птицами этой удивительной планеты, Цоль Вэг выбрал бы именно её для базового лагеря. Сюда приходили полюбоваться бескрайними далями и сосредоточиться перед трудной работой.

– Лэда, почему Совет Звездоплавания не хочет заселить эту планету? – спросил Ирцельд, опуская бинокль. – Неужели только из-за обратного вращения?

– Это не главная причина, Оа, хотя вы верно подметили связь между направлением вращения Соноры и несовместимостью её биосферы с земным метаболизмом. Любые выбросы живого вещества Земли здесь чреваты появлением совершенно новых микроорганизмов, и трудно сказать, как это отразится на экологическом равновесии планеты.

– В чём же главная причина?

– Недостаток, как это обычно бывает, является продолжением достоинства. Опасная лёгкость, по выражению Цоля, – учёная сделала жест в сторону начальника экспедиции. – Мы уже используем Сонору в качестве передового поста Дальней связи – задача, ради которой вы здесь, на Земле была бы невыполнима. Но мы просто не знаем, чем обернётся при длительном – десятки лет – пребывании на этой планете тот почти неправдоподобный подъём душевных сил, который испытываем здесь мы все и который во время первой экспедиции так поразил Вит Свана. Мы не знаем, чем будет чревато это резкое, скачкообразное усиление третьей сигнальной системы. Чтением мыслей? Но тогда возникнут этические проблемы, к решению которых мы вряд ли будем готовы. Произойдет ломка привычных стереотипов поведения, а что взамен?

– Я понял вас, Лэда. Есть такие стихи древнего поэта, переведённые Арисотой за несколько дней до… до вашего отлёта на «Лоэнгрин»:

…А пока – в неизвестном живём

И не ведаем сил мы своих,

И, как дети, играя с огнём,

Обжигаем себя и других…

– Вы знаете, Ирцельд, – внимательные глаза Лэды Виль пристально и с нескрываемым уважением глядели на историка, – Россия последних десятилетий перед Эпохой Подмены Понятий – они называли их Серебряным Веком – удивительно близка и созвучна нашим современным исканиям.

– «До неистового цветенья / Оставалось лишь раз вздохнуть…» – Помните? Это перевод Фай Родис. Она высоко ценила русскую поэзию.

– Как знать, может быть, и мы стоим сейчас на пороге неистового расцвета – стоит только заселить Сонору, – задумчиво возразила самой себе Лэда Виль. – Как знать?..

– На Земле третья сигнальная чрезвычайно развита у дельфинов, – заметил Цоль Вэг. – Наши с вами, Оа, способности Прямого луча по их меркам были бы самыми ординарными, если не ниже.

– Вот заселим Сонору, станем дельфинчиками, – весело подытожил Ирцельд.

– Отрастим плавнички! – последняя реплика Лэды Виль утонула в дружном смехе, смешавшемся с неожиданным шумом ливня.

Оа Рцел отключил свечение прозрачного материала, из которого был сделан купол, и несколько минут звездолётчики молча любовались голубыми, розовыми, оранжевыми, серо-стальными и зеленоватыми молниями, вспыхивающими с разных сторон и расчерчивающими небо многоветвистыми узорами, похожими на крупные реки с притоками, видимые с околоземных орбит. Иногда лучи разноцветных молний перекрещивались, и струящиеся по силиколловому куполу обильные потоки влаги на миг загорались внезапными переливами оттенков.

– Хочется верить, как вообще хочется верить в жизни во всё хорошее, – шутливо заметил Оа Рцел, – что этот весёлый ливень не унесет наших датчиков, установленных на пойменном лугу. Уж больно интересные цветы эти септапеталии[15].

– Наши биохимики, – сказала Лэда Виль, – надеются получить из них эликсир молодости. У септапеталий сложный ритм смены поколений. Мы считали их разными биологическими видами, но оказалось, что одно и то же растение цветёт дважды, меняясь до неузнаваемости. При этом биополю цветов первого жизненного цикла необходимо взаимодействовать с биополем второго, и наоборот.

– А вы знаете, что полевое взаимодействие растений было открыто у нас в России? – Оа Рцел отметил про себя, насколько естественно прозвучало из его уст это «у нас в России».

– Раньше. В Бенгалии, – возразил Цоль Вэг.

– Оа Рцел прав, – сказала Лэда Виль. – Не сам феномен биополя растений, а межвидовое взаимодействие. В маленьком городе на Алтае с труднопроизносимым для нас названием.

– Бийск, – уточнил Ирцельд. – Там научились записывать их биополе и, воспроизводя его при опылении цветков, получать, казалось бы, немыслимые гибриды эволюционно далёких друг от друга растений.

– Это было, – добавила Лэда Виль, – вскоре после Первого Социализма. – Лэда заметила, как поморщился историк. – Вы не согласны?

– С термином. Но продолжайте. Ведь у вас только что появилась неожиданная для вас самой мысль.

– Вот оно, чтение мыслей на Соноре, – полушутя заметил начальник экспедиции.

– Вы правы, Ирцельд, – улыбнулась исследовательница. – Этот цветок, расцветающий дважды, и – в галерее – наш разговор о России наводят на интересную аналогию с… Вы знакомы с историей Тибета?

– Жена Оа Рцела – тибетолог, – ответил за историка Цоль Вэг.

– Знаток тибетской астрономии и медицины, – уточнил звездолётчик. – А её сестра – специалист по военной истории Тибета.

– Замечательно! Вы помните хронологию периода, связанного с именами Сронцангамбо, Аангдармы и Тисрондецана?

– «Сронцангамбо

был царем

дважды…» —

пропел звездолётчик строку из песни, сложенной ещё в студенческие годы сестрами Стэц. – Да, помню.

Оглушительный раскат грома заставил всех на несколько секунд замолчать. В тревожном мерцании разноцветных молний, озаривших со всех сторон Гору Дальней связи, стали видны крупные хлопья снега.

– Снежная гроза! – восхищённо воскликнула учёная.

– Да! – Цоль Вэг, как зачарованный, глядел на кружение снежных спиралей в проносящихся над горой неистовых вихрях. – Бывает и на Земле. И всё равно – не веришь своим глазам!

Ирцельд полувопросительно посмотрел на собеседницу, как бы приглашая к продолжению разговора.

– Судьба социализма в России повторяет судьбу буддизма в Тибете – вот о чём я сейчас подумала.

– Интересно, – насторожился историк.

– Вспомните: первый раз буддизм в Тибете был введён основателем Лхасы, современником Тайцзуна и Харши Варданы, цэнпо Сронцангамбо.

– Сронцангамбо – это вырванные глаза и отрезанные головы у подножья железного холма в Лхасе, – тихо и отчётливо произнес Цоль Вэг. – Не стало жестокого цэнпо, и «чёрная вера» бон вернулась.

– После Сронцангамбо первый тибетский буддизм отступил, но не исчез, – возразила Лэда Виль. – То усиливаясь, как при более сговорчивом Тисрондецане, то ослабевая, как при Лангдарме, первый тибетский буддизм просуществовал более двухсот лет, и когда он пал и сама тибетская держава с гибелью Шан Кунжо прекратила существование (современники, видимо, думали, что навсегда), могло показаться, что теперь буддизм если когда-нибудь и восторжествует, то уж где-где, но только не в Тибете. – Лэда остановилась, явно ожидая реплики Ирцельда.

– Большевистские эксперименты над Россией отдалили торжество коммунизма, то есть избавление от социальной безысходности, или, говоря словами Кин Руха, выход из инферно, на сотни лет, – сказал историк. – Я понимаю вас, Лэда. Но… Впрочем, продолжайте.

– Я не знаю, что значит «большевизм», – сказала Лэда Виль.

– Людям коммунистического общества и не надо этого знать, – с почти неприличным неожиданным ожесточением выговорил Ирцельд и, опомнившись, добавил: – Потом расскажу. В лекции. Извините. Продолжайте, пожалуйста.

– Прошло ещё двести лет. Родился Миларайба. Именно с его чудесными стихами, а не с железной рукой Сронцангамбо и не с политической гибкостью Тисрондецана связан сегодня в нашем сознании приход буддизма к тибетцам. Мягкий и неотвратимый, как рассвет. А само название страны звучало в любом уголке планеты синонимом слов «цитадель буддизма».

– Миларайба был буддистом до мозга костей, и тем не менее, – улыбнулся Ирцельд, – у него есть стихи, обращённые к женщине.

– Только не понимаю, Оа, – вставил Цоль Вэг, и в его немолодых глазах появились лукавые огоньки, – осуждаете вы Миларайбу или защищаете?

– Защищаю. А с Лэдой Виль согласен лишь отчасти. Буддизм – это идеология. В то время как социализм и коммунизм – это такие системы экономических отношений.

– Буддизм в какой-то степени тоже система экономических отношений.

– В очень небольшой. В ещё меньшей, чем коммунизм – идеология. Хотя у людей той эпохи, которую не совсем правильно называют Первым Социализмом, слова «социализм» и «коммунизм» ассоциировались, по-видимому, в первую очередь с идеологическими доктринами. Впрочем, хотите – верьте, хотите – нет, многие из этих людей полагали также, что буддизм и йога – это такие виды спорта. По-французски «faire du jogging», буквально – «заниматься йогой», фактически означало «бегать по утрам вокруг дома».

– Вы уже второй раз обращаете наше внимание на неадекватность термина «Первый Социализм», – подтолкнула историка Лэда Виль.

– Неудачное устоявшееся название. Оно дезориентирует наших современников, если только Эпоха Подмены Понятий не является объектом их пристального изучения. Люди первых коммунистических эр вспоминали лжесоциализм – мы предпочитаем такой термин, – мягко говоря, без особенного энтузиазма. Само слово впервые употребил, по-видимому, Эрф Ром[16]. Его последователю Тэй Раму принадлежит попытка систематического и более подробного изложения основ общей теории лжесоциализма, который на Земле просуществовал недолго. А вот на Тормансе, где всё повторилось, этот «цветок» расцвел махровым цветом.

– Тэй Рам… Имя созвучно нашим. А вы знаете обстоятельства его жизни? – помолчав, спросила историка Лэда Виль.

– В деталях – не знаю. «Тэй Рам» – это псевдоним. Кими сравнительно недавно установил настоящее имя, которое я не запомнил. Но помню другие его слова: «Тэй Рам был абсолютно русским человеком, и не в каком-то смысле, а на самом деле». Кими рассказывал, что судьба Тэй Рама была трагична. Само название его книги звучало для современников нелепицей. Фоном его деятельности явились криминальный компрадорский капитализм и разгул субпассионариев, пришедшие в России на смену лжесоциализму. Тэй Рам часто вспоминал фразу, которую сказал о себе Данте после разрыва с белыми гвельфами: «Я составляю партию из самого себя». Современники, склонные в политике считать только до двух, воспринимали любую попытку глубокой критики лжесоциализма (который они, заметьте, отождествляли с начальной стадией коммунистической формации) как защиту новой криминальной власти, не менее безосновательно называвшей себя греческим термином ‛η δημοκρατία (хэ-дэмократи́а – «народное правление»). Те же, кто предпочитал новые безобразия десятилетиям бесправия, горя и позора – ибо теперь ограбленным (и каждодневно ограбляемым) предоставлялась большая, чем при лжесоциализме, свобода выбора в использовании недоотбранного у них, – они считали неприятие капитализма как такового посягательством даже на эту мизерную свободу, воспринимали его как попытку защитить лжесоциализм.

– То есть Тэй Рама не поняли ни те, ни другие?

– Не совсем так. Прежде чем быть понятым или непонятым, нужно сначала быть услышанным.

– Но ведь кто-то же услышал?

– Сторонникам капитализма в России его идеи были изначально чужды – это понятно. Кстати, есть косвенные признаки того, что сторонниками капитализации в то время становились, как ни парадоксально, именно люди с позитивным мироощущением – в нормальных условиях наиболее ценные для общества. А среди противников капитализации были довольно широко распространены убеждения, которые Тэй Рам в шутку называл эзотерическим большевизмом.

– То есть?

– Эти люди в глубине души считали невозможным построение бесклассового коммунистического общества, в котором осуществился бы принцип «от каждого – по способностям, каждому – по потребностям», но полагали общественно полезным обманывать остальных – тех, кто действительно искренне (и наивно, как они считали) в это верил. Фактически же их идеалом был возврат ко лжесоциализму с некоторыми изменениями. К тому, что следовало бы называть государственным капитализмом в чистом виде, с абсолютной властью государства над личностью и с очень мощным репрессивным аппаратом.

– Но это же чудовищно! – воскликнула Лэда Виль.

– Я постараюсь показать в лекции, почему они этого хотели, – спокойно ответил историк. – Думаю, что Тэй Рама они прекрасно поняли, но считали настоящее коммунистическое общество, описанное в произведениях Эрфа Рома, не более чем красивым вымыслом (иногда вредным). У них было для этого такое пикантное словечко – «утопия». Помимо известной семантики, то есть основного значения и связанных с ним переносных значений, это слово обладало и вполне определённым ассоциативным полем. Примерно таким: «Они (придумавшие утопию) были людьми, наверное, хорошими, но глуповатыми и наивными и не понимали, что такого на самом деле быть не может; но мыто с вами умные, мы-то с вами понимаем, что такого быть не может, потому что не может быть никогда».

– Почему же всё-таки?

– Поведенческие стереотипы их современников представлялись им чем-то раз навсегда отлитым, статичным и неизменным (они это называли почему-то «человеческой природой»). Чем-то одинаковым для всех эпох, всех этносов, всех конкретно-исторических условий.

– Но неужели эти люди так мало знали? Ведь в то время наука уже… – Лэда Виль почувствовала, что собеседник понял, что она хочет сказать.

– Они действительно не видели дальше своего носа. Нам, выросшим в обществе, где на изучение древних языков отводится в любой школе не менее четверти всего учебного времени, трудно себе представить, насколько чудовищными были их представления о минувших веках, насколько извращённым – представление о прогрессе. Они, например, были убеждены, что чем дальше в глубь веков, тем хуже была жизнь людей – во всех отношениях. Для нас многое в древней истории, в том числе и в истории докоммунистических обществ, даже лжесоциализма, – источник душевных сил и надежная опора в пути. Они же искренне считали, например, что люди первобытнообщинного строя были глупее остальных. А о высоких моральных качествах людей родового строя, бывших безусловной нормой в доклассовых обществах, – просто не знали.

– Пожалуй, стоит, – вмешался в разговор Цоль Вэг, – организовать не одну лекцию Оа Рцела, а небольшой цикл. Скажем, часа на четыре.

– Согласен! Только лучше не разбрасывать их, а уместить в один день.

– И не будем откладывать, – заключил начальник экспедиции, потому что приближается событие, ради которого Оа прилетел на Сонору[17].

* * *

– Подытожим сказанное, опуская теперь уже знакомые вам из первых лекций определения терминов и реалий, относящихся к пятому периоду ЭРМ и бесконечно чуждых нам, людям бесклассового коммунистического общества Эры Встретившихся Рук. – Оа Рцел говорил, чувствуя, как возвращается к нему ощущение полноты жизни, чувствуя словно вновь собравшихся, словно вновь стоящих рядом друзей – Арисоту Крата, Кими, Тайпа, Гриону Тэлли, Риг Виоля, Дзоллу и Леду Стэц.

– …Именно Тэй Рам, – звучал в круглом сводчатом зале твёрдый баритон Оа Рцела, – первым применил в политэкономии термин «химерная целостность», известный до него этнологам. Дело, конечно, не в том, что он употребил эти слова. Изучая реальные общественно-экономические формации, Тэй Рам разглядел различие между системными и химерными целостностями в кажущемся хаосе доступных его наблюдению общественных отношений.

Химера в мифологии древних – это существо с головой птицы, туловищем льва, хвостом змеи и крыльями летучей мыши. Химерная целостность – относительно неустойчивое (иногда искусственно поддерживаемое за счёт энергии системных целостностей) сочетание элементов, обладающих каждый в отдельности системообразующими – Оа Рцел выделил это слово подчёркнуто чеканным произнесением – системообразующими свойствами в принципе несовместимых систем. Оговорка «в принципе» означает, что их совмещение не образует новой системы, то есть, во-первых, объективно стремится не к развитию, не к большей устойчивости, не к воспроизводству самой себя, а к распаду – вопреки субъективной воле владык, перевешивающей не везде, и всегда ненадолго. Во-вторых, система – это такой объект, для понимания которого связи между элементами важнее самих элементов, в отношении же антисистемы (химерной целостности) данное утверждение неверно.

Тэй показал, что лжесоциализм Эпохи Подмены Понятий не представлял собой системной целостности, воплощающей какую-либо из общественно-экономических формаций (ОЭФ), но будучи химерной целостностью, неустойчиво сочетал системообразующие признаки всех ОЭФ.

Сделав короткую паузу, чтобы дать слушателям возможность подготовиться к восприятию следующих положений лекции, Оа Рцел снова с благодарностью вспомнил Риг Виоля, чьи беседы о структурной лингвистике, в особенности о фонологии – науке, вовсе не связанной напрямую с изучением законов общественного развития, – когда-то помогли ему настроиться на общую проблематику системности как таковой, пробудили в нём способность разглядеть структуры в мельтешащих перед глазами и как будто бы разрозненных фактах, а теперь – рассказать спутникам об одной из самых малоизученных эпох в истории человечества Земли.

Через несколько секунд его уверенный голос вновь наполнил амфитеатр.

– Как показал Тэй Рам со ссылкой на работы своего современника психолога Ельчанинова, системообразующим признаком рабовладельческой О ЭФ при лжесоциализме является отсутствие собственности работника на рабочее время, или, что то же самое, жёсткое нормирование труда сверху. Оно появляется при рабовладении, а в последующих общественно-экономических формациях сохраняется как его пережиток, при позднекапиталистических же отношениях, особенно в постиндустриальном обществе с развитыми информационными технологиями, ослабевает и даже вовсе сходит на нет.

Системообразующие свойства феодальной формации преломились в лжесоциалистическом обществе как отсутствие свободы передвижения (более жёсткое в Китае, чем в России) и – чего не было даже в фашистской Германии, – разрешительный порядок временного выезда из страны. Впоследствии «золотой занавес пришёл на смену железному» – по образному выражению Тэй Рама и его единомышленников, доказывавших, что криминальный компрадорский капитализм – не альтернатива лжесоциализму, а его закономерное продолжение. Им же принадлежит и другой афоризм: «Прежний и новый режимы соотносятся не как гусеница и склевавшая её птица, а как гусеница и бабочка».

В связи с феодальной стороной лжесоциализма упоминался также термин «плата за трудовые ресурсы». Значение этого сочетания слов не вполне ясно, однако мой прадед Кими, чей лекционный курс общей теории лжесоциализма я попытался резюмировать за эти четыре часа, предполагает, что оно представляло собой эвфемизм, фактически означающий подушную подать.

Частнокапиталистические отношения, то есть отношения, обычно связываемые с капитализмом свободной конкуренции, насквозь пронизывали лжесоциалистическое общество, однако их существование – подчёркиваю: не только их экономико-формационная сущность, но и сам факт их существования в каждом конкретном случае – тщательно скрывался как от трудовых коллективов, так и от государственной машины в целом; вспомним: группы системных отношений, составляющие химеру, не образуют систему вместе взятые, они в принципе несовместимы друг с другом. При лжесоциализме рабочие частных предприятий даже не подозревали, что работают на частных – частнокапиталистических – предприятиях, так как не знали, что отчуждаемая у них прибавочная стоимость присваивается конкретным капиталистом, в роли которого часто, но необязательно, выступал руководитель предприятия, и не знали, что производят продукцию из неучтённого (якобы неучтённого) сырья. Вот почему при лжесоциализме администрация всегда и везде – подчёркиваю: всегда и везде – стремится к тому, чтобы рабочие (и вообще наёмные работники) не знали экономических показателей своего предприятия, не имели свободного доступа к информации, непосредственно затрагивающей их повседневную жизнь.

Таким образом, частнокапиталистические отношения в СССР, как бы противостоявшие государственности в целом, в то же время держались исключительно благодаря тоталитарному характеру советского (по названию) государства. При действительной (а не фиктивно декларированной) власти свободно избранных населением Советов капитализм в СССР был бы немыслим. – Оа Рцел остановился и, выдержав небольшую паузу, повторил с расстановкой:

– Свободно избираемых населением, подотчётных населению (то есть оплачиваемых своими избирателями по результатам работы), в любой момент сменяемых избирателями. Впоследствии, когда средства массовой информации контролировались столь же узким, как и при лжесоциализме, кругом лиц – иногда даже просто теми же лицами, – выборы проводились не для того, чтобы узнать мнение народа, а для того, чтобы внушить народу определённое мнение в ходе избирательных кампаний, становившихся в силу этого всё более дорогостоящими – опять же за счёт народа. Так был подготовлен следующий исторический переход: от лжедемократии к открытой террористической диктатуре, но эта проблематика выходит за пределы нашего обзора.

Отношения, обычно связываемые обществоведами с государственно-монополистическим капитализмом, были при лжесоциализме гораздо более доступны для наблюдения и изучения, нежели частнокапиталистические; они как бы лежали на поверхности и постоянно привлекали к себе внимание учёных, вследствие чего предшественники Тэй Рама, незнакомые с понятием химерной целостности, ошибочно характеризовали общественный строй, реально сложившийся в СССР, как особую форму государственного или государственно-монополистического капитализма. Суть этих отношений в том, что часть отчуждаемой у наёмных работников прибавочной стоимости поступала в коллективную собственность господствующего класса, который не имел общепринятого названия, то есть как бы не существовал. Промышленные рабочие обычно обозначали этот класс, как это ни дико для нас звучит, словом «коммунисты». Я уже рассказывал в предыдущей лекции и не буду повторяться, почему так произошло и почему этот психолингвистический курьёз имел некоторое значение для последующей истории России – большее, чем можно себе представить априори.

Уже упоминавшийся психолог (интересно, что именно психолог, а не экономист) примерно за десятилетие до гибели СССР вычислил норму прибавочной стоимости, то есть фактически меру эксплуатации, и доказал, что при лжесоциализме она значительно выше, чем в буржуазных странах. Однако лишь небольшая часть этой стоимости присваивалась подпольными капиталистами-частниками и открыто господствующим классом. Было, как вы помните, ещё две части, о которых я попытался – вслед за Кими – рассказать в предыдущих лекциях и которые чуть позже снова будут затронуты в этом кратком резюме.

Возвращаясь к государственному капитализму, отметим, что господствующий класс в СССР не тождествен известному нам по истории планеты Торманс классу (и субэтносу) змееносцев, так как не представлял собой окаменелой прослойки с непроницаемыми или почти непроницаемыми границами: классовая принадлежность в СССР в общем случае не наследовалась, и безысходность на личном уровне в их обществе частично компенсировалась принципиальной возможностью, как они говорили, «пробиться», для детей и внуков. Возврат к буржуазному строю не был свержением господства этого класса: он оставался у власти, сменив способ эксплуатации народных масс. С точки зрения Тэй Рама и тех исследователей, на чьи работы он опирался, такой поворот событий не был неизбежен: переход от лжесоциализма к социализму, по их мнению, был в принципе возможен в какой-то момент незадолго до гибели лжесоциализма или, как говорил Тэй Рам, до его трансформации в компрадорский криминальный капитализм.

Оа Рцел сделал глоток воды и подумал о том, что после лекции его наверняка спросят, известны ли случаи перехода от лжесоциализма к социализму в истории других человечеств. Но сейчас слушатели молчали, терпеливо ожидая продолжения.

– Системообразующие свойства коммунистической О ЭФ, – вновь заговорил историк, – так же присущи лжесоциализму, как и свойства всех других известных нам формаций – рабовладельческой, феодальной и капиталистической в обеих её основных разновидностях. Небольшая часть прибавочного продукта действительно становилась общенародным достоянием, и существовал бесплатный – хотя и не во всех случаях свободный – доступ к образованию и медицинской помощи. В отдельные периоды времени практически бесплатными были некоторые продукты питания. Как мы знаем, коммунистический компонент лжесоциализма был объектом заостренного внимания и до, и после трансформации лжесоциализма, благодаря чему за последним и закрепилось, много позже, не вполне корректное название «Первый Социализм». Разумеется, именно коммунистические черты лжесоциализма побуждали часть современников – да и потомков – отождествлять его с социализмом – начальной стадией коммунистической формации. Несостоятельность такого отождествления Тэй Рам показал исходя не из надстроечных, не из идеологических его особенностей (их можно было бы при желании объявить искажениями, извращениями и… как это у них называлось… – «перегибами»); нет, в своей книге «Антикоммунистическая сущность большевизма» Тэй Рам показал именно базисные отношения, самое ядро лжесоциализма. Да, он писал: «Если бы у нас действительно был социализм, нас бы не смогла сломить никакая сила». Но он привел, среди прочих аргументов, тот единственный довод, о который разбивались любые попытки отождествить советское общество с социализмом. – Оа Рцел выдержал паузу и медленно произнёс, отчеканивая каждое слово: – В Советской России рубль стал неконвертируемым. Это означает, что производительность труда стала ниже, чем в буржуазных странах (сколько бы ни морочили голову правители и их учёные слуги рассуждениями о каком-нибудь приросте выплавки чугуна на душу населения).

Оа Рцел сделал паузу, ожидая смеха в зале, но слушатели хранили молчание: то, о чём он рассказывал, было совсем не смешно.

– Но мы знаем, как знали и современники Тэй Рама, – продолжал историк, – что более прогрессивная общественная формация подразумевает и более высокую производительность труда. Вот вам и экономические корни, – чуть помедлив, добавил Оа Рцел, – такого типично феодального установления, как разрешительный (вместо регистрационного) порядок выезда. И экономические корни валютной направленности советской экономики. Валюта – любой ценой! То есть в первую очередь экономика работала на партнёров за рубежом, и только во вторую – на собственный народ. Подчёркиваю: так было и до трансформации, какими бы идеологическими противостояниями ни прикрывали правители полуколониальную сущность своего режима. Трансформация лжесоциализма в криминальный компрадорский капитализм не создала, а усугубила колониальный характер этой экономики. Не будем забывать, что при лжесоциализме четвёртая (по порядку перечисления в лекции) доля прибавочной стоимости оседала безвозвратно в западных банках, что представляется совершенно закономерным, если помнить, что именно международная финансовая олигархия, уже выступавшая как относительно целостный субъект политической жизни с тенденцией к установлению всепланетной этнократии, – именно эта международная финансовая олигархия организовала в России катастрофу, искусно замаскированную под социалистическую революцию и направленную на достижение двух главных целей: обескровить Россию и навсегда дискредитировать само представление о коммунизме, саму мысль о возможности освобождения от капиталистического гнета.

Оа Рцел остановился, быстро подавив охватившее его волнение, и продолжал спокойно:

– Итак, повторюсь: системообразующие свойства коммунистической О ЭФ действительно были при лжесоциализме; мы знаем, что даже маска – в том, что касается общественных отношений – всегда срастается с лицом, всегда – в какой-то мере – как бы становится лицом. Утрата этих коммунистических отношений, системообразующих для коммунистического общества, а для лжесоциализма – несистемообразующих, но и не периферийных и безусловно реальных, – утрата этих отношений в постсоветском обществе вызвала у многих людей ностальгию по ушедшим временам, фактически – желание вернуть всё то, что мы сегодня называем лжесоциализмом. Напомню: в политике большинство людей было склонно считать только до двух. Это не умозрительный вывод, это эмпирически установленный факт. Настоящего социализма в нашем понимании они себе не представляли, потому что никогда его не видели, и их логическую ошибку можно обозначить так: чего не было, того и не будет, потому что раз не было, значит, не может быть. «При социализме, – рассуждали другие (напомню: само слово «лжесоциализм» встречалось в тот период только в произведениях Эрфа Рома и его последователя Тэй Рама) – при социализме я не голодал, работал на одной работе и иногда даже ездил отдыхать, а теперь я голодаю, хотя работаю на двух работах, и поехать отдыхать мне не на что. Вывод: хочу обратно.»

Но мы знаем: никогда возвращение не достигает цели. Понадобилась целая историческая эпоха, чтобы люди наконец поняли простые по сути, но в мире подменённых слов – сложные для описания законы общественной жизни, открытые ещё старшими современниками Тэй Рама. Прежде чем преодолели всепроникающую избранность. Прежде чем поняли несовместимость социализма и наёмного труда. Необходимость получать долю прибыли, а не так называемую «зарплату». Вспомнили открытый ещё древними римлянами составной характер общественного отношения, называемого «собственностью» (владение, распоряжение, пользование). Средства производства – собственность социалистического государства в том смысле, что работающий не вправе их продать, уничтожить, завещать, использовать для эксплуатации чужого наёмного труда. Но они – собственность каждого работника и всего трудового коллектива в том смысле, что он использует их по своему усмотрению и является собственником, как правило, всей произведённой им продукции, во всяком случае – её стоимости. Если научное открытие сделало производство более прибыльным, то эта дополнительная прибыль принадлежит тому, кто сделал открытие, тому, кто внедрил его, и тому, кто использует его в производстве. Так, через справедливую собственность, в Эру Мирового Воссоединения вновь возродился коллективизм, когда каждому нужны все и всем нужен каждый. Так был подготовлен переход к Эре Общего Труда – первой действительно коммунистической эре в истории человечества. И первой на этом пути, как мы знаем, была Россия.

ГЛАВА V

ДАЛЬНЯЯ СВЯЗЬ

Ароматный, чуть влажный ветер солнечного утра влетел в только что раскрытое роботом СДФ окно и прикоснулся к лицу спящего. В то же мгновение Ирцельд открыл глаза, разбуженный безмолвным приказом Цоль Вэга. Не поднимаясь со своего жёсткого ложа и не шевелясь, астронавт мысленно соединил главные чакры, попеременно сосредоточивая внимание на определённых точках тела. Меридианы были прозрачны, прана текла свободно и равномерно. «Пробежав» повторно по кончикам пальцев, Оа Рцел проверил ещё раз и «расширил» каналы, ведущие в область между переносицей и нижней точкой линии роста волос на середине лба. Быстро встал, проделал сильно сокращённый комплекс утренних упражнений. Завтрак сегодня не запланирован. Едва успев выйти из-под бодрящего ионного душа, почувствовал в правом уголке губ тонкий луч тепла. И сразу же – небывалый со дня гибели друга прилив сил. Это Цоль Вэг, находящийся в своей комнате в противоположной части базового лагеря, начал «накачку».

Примерно через полчаса Оа Рцел во второй раз за несколько месяцев экспедиции извлёк из крошечной антимагнитной камеры в стене почти невесомый пакет и вскрыл его. Облачившись в легчайшие серебристые одежды, звездолётчик почувствовал, как отступили, ушли в тень, в полунебытие, любые мысли и заботы, не связанные с предстоящим ему действом. Лёгкими и быстрыми шагами Ирцельд прошёл по безмолвным и безлюдным галереям в зал звёздных карт, слыша только шелест широкого шёлкового плаща за плечами. Семнадцать человек во главе с начальником экспедиции, уже ожидавшие связиста, безмолвно и одновременно приветствовали его взмахом правой руки вертикально вверх, ладонью вперёд. Так же безмолвно Оа Рцел ответил собравшимся.

От группы отделился человек в лёгком голубом с синей отделкой парадном костюме звёздного капитана, оттенявшем небесный цвет его глаз под густыми и короткими светло-русыми волосами. Долгие годы космических странствий в неизведанных мирах наложили неизгладимую печать на ещё молодое лицо, сделав его строже, сосредоточеннее и, пожалуй, немного суровее лиц остальных семнадцати астронавтов.

– Вит Сван! – от неожиданности связист не сдержал восклицания.

Считалось неприличным слишком явно выражать в присутствии других радость встречи, но сейчас действовал неписаный закон: 1) перед сеансом Дальней связи нельзя ничего, что может ей помешать; 2) перед сеансом Дальней связи можно всё, что способно ей помочь. Вопреки сложившейся традиции, командир «Лоэнгрина» оставил корабль и опустился на поверхность планеты, чтобы оказать поддержку связисту. Путешественники обнялись, и только Минда Кэри, стоявшая ближе других к двум молодым людям, слышала слова:

– Ты прилетел! Благодарю тебя, Вит! Ты заменишь Арисоту?

Белый Лебедь отрицательно покачал головой:

– Цоль Вэг усиливает мною группу поддержки. Обратный путь к Солнечной Системе хорошо знаком, и если я не успею восстановиться, «Лоэнгрина» поведет Корио.

Звездолётчики наконец отпустили друг друга, и связист первым ступил на ленту транспортёра прозрачной галереи, бесшумно понесшую восемнадцать человек и их восемнадцать механических слуг над вершинами деревьев к Горе Дальней связи.

Огибая её узкий крутой конус, Ирцельд вновь любовался убегающей ко всё более далёкому горизонту цепью плосковершинных холмов, пойменными лугами, ещё ярче зазеленевшими после недавней ночной грозы, широкой серебристо-голубой лентой реки под глубокими и гулкими небесами Соноры. Взгляд его поднялся к силиколловому куполу на вершине горы, уже переоборудованному для сеанса. Расстояние до него всё меньше. Сколько? А сколько до ближайшей точки галереи чуть выше по склону, на следующем витке спирали? Если считать весь путь – не менее пяти километров. Но если бы чешуйка транспортёра, на которой он сейчас стоит, чудесным образом прошла сквозь силиколл галереи и вознесла его к следующему витку спирали по прямой, путь сократился бы не менее чем вдесятеро. Так звездолёты прямого луча покидают сложную структуру пространства Шакти, чтобы выйти почти мгновенно в заранее намеченный район.

А на звездолёте «Данте» в эти минуты Линна Θоор снова сидела за пультом музыкальной настройки. Как обычно перед сеансом Дальней связи, она выбрала отрывок из очень старого и давно любимого ею произведения – Четвёртой бразильской бахианы Вилло-Аобаса. Песня без слов, полная светлой немой печали, словно бы пронзала безмерные дали пространств и времён, и напоминая о вечно сопутствующем человеку роковом «никогда», и утешая своею почти немыслимой, почти невозможной нежностью и гармонией.

С последним вздохом органа золотистое освещение фонотеки сменилось на изумрудно-зелёное – в Посту Дальней связи ждала группа поддержки: командир корабля, астрофизик и врач экспедиции Офаза Джаэ. Там же в гостевых креслах расположились астронавигатор Звельт Коре и пилот Као Гохр.

За десятки парсеков от «Данте» восемнадцать человек бесшумно сошли в Посту Дальней связи с движущейся ленты под звуки другой древней мелодии. Астронавты не знали, что чудом дошедшая из глубины веков музыка, навевавшая им мысли о бесконечности космоса и бесчисленности его далёких, почти недосягаемых миров, была некогда финалом первого акта классического русского балета, утверждавшего победу любви и добра над силами тьмы.

Небеса вокруг купола были спокойны, и ничто в наступившей тишине не нарушало торжественности великого часа.

Минда Кэри протянула руку вперёд, давая знак своему СДФ. Тотчас же на прозрачном куполе возникли светящиеся часы, чей ход был ещё на Земле тщательно, до ничтожных и непредставимых долей секунды, согласован с ходом таких же часов на звездолёте «Данте». Чувствительные приборы «Данте» и «Лоэнгрина» автоматически компенсировали изменения, связанные с движением звездолётов на субсветовых скоростях, их близостью или удалённостью от больших скоплений материи и погружениями в нуль-пространство.

Плавно скользящая серебристая стрелка часов совместилась с ярким сиреневым делением огромного циферблата. В тот же миг изображение погасло, но зато из восемнадцати С ДФ, расположившихся по периметру купола, раздались голоса органа: зазвучало «космическое» адажио Альбинони – Джадзотто[18]. (В то же мгновение та же мелодия наполнила зал Дальней связи звездолёта «Данте».)

Всё совершалось быстро. Длинные, но не тонкие пальцы изощрённых рук Вит Свана извлекли из тёмно-серого эллипсоида антимагнитного футляра необычный и смертельный для неподготовленных предмет – тяжёлую иридиевую диадему с тремя ярко засиявшими в дневном свете кристаллами… Минда, принявшая драгоценность из рук командира корабля, подошла к Ирцельду и возложила на него диадему. Венерианский фаант приходился в точности над серединой лба, полупрозрачные серые камни легли на виски связиста.

Участники экспедиций не носили длинных волос, но Минда Кэри на миг представила себе тёмные локоны Ирцельда, струящиеся из-под диадемы на серебристый плащ.

Оа Рцел сделал шаг вперёд и оказался на возвышении в центре Поста. Непосредственно перед ним находился пульт, ещё не нужный; справа и слева на уровне головы параболически вогнутые зеркальные пластины были расположены на оси, перпендикулярной силовым линиям квазимагнитного поля планеты.

Группа поддержки выстроилась на небольшом отдалении за спиной связиста, и только Лэда Виль встала с противоположной стороны купола, лицом к возвышению. Между нею и центром Поста, посередине небольшого бассейна с водой из бьющих на горе ключей, тихо и ровно горело в серебристой чаше бездымное пламя, ибо никакие генераторы поля и никакие магниты не заменят человеку живого огня.

Роботы СДФ развернули в полутора метрах впереди и выше Ирцельда поразительное в своей реальности объёмное изображение хрустального шара с наклонной оптической осью. Из глубины миража протянулись тонкие лучи к трём кристаллам иридиевой диадемы.

В ту же секунду музыкальное вступление сменилось лейтмотивом. Сознание было совершенно ясно, и Ирцельд напряг всю свою волю, сосредоточиваясь на призыве к сестре.

И вдруг он увидел её лицо, увидел зал Дальней связи звездолёта «Данте» – единственное просторное помещение перегруженного приборами корабля. Окружающая реальность не исчезла. Но подобно тому, как очень усталый человек, которому по каким-то причинам необходимо бодрствовать, видит сны не засыпая – и, понимая, что это сны, сохраняет нормальную реакцию на всё происходящее вокруг, так видение «Данте» не оттеснило реальностей Соноры в восприятии связиста, а добавилось к ним. Только состояние Ирцельда не походило на сон – скорее напротив, обычное состояние было некоей полудремотой в сравнении с этим сверхбодрствованием? сверхбдением, когда органы чувств легко, радостно и свободно вбирали в себя каждую мельчайшую деталь, каждый штрих окружающего Ирцельда близкого мира и далёкой частицы земного человечества – звездолёта «Данте».

Картина исчезла. Дальнейший приём скорее походил на яркое воспоминание, если к пси-связи вообще применимы подобные аналогии.

Шли ряды образов, зыбких, неуловимых и ускользающих, как сновидения, которые даже тренированая психика Оа Рцела едва способна была сохранить в памяти – с тем, чтобы после сеанса можно было обсудить их с Лэдой Виль и её коллегами из Академии пределов знания.

Вскоре Ирцельд почувствовал сигнал, означавший, что Линна Θоор начинает следующую часть передачи, для неё – особенно трудную.

Контакт был безупречен. Никогда ещё близнецы не испытывали такого необорного ощущения полноты жизни: как если бы всё прожитое до сих пор – лишь потому имело какое-то значение, что увенчалось сегодняшним днём. Но странным образом Оа Рцел чувствовал и глубокую печаль, недавно разлившуюся в душе сестры и гулко отдающуюся в сердцах её спутников. Небольшой экипаж межгалактического корабля представлял собой то, что древние люди, едва нащупывавшие пути к объяснению способностей Прямого луча, называли не очень афишируемым термином «эгрегорное сообщество». Такие группы людей, соединённых безотчётной симпатией, складывались (в прошлом – только стихийно) на основе биофизической совместимости полей, так же не зависящей от сознания, как биохимическая совместимость (или несовместимость) по группе крови. Любой в таком сообществе мог быть «донором» любого, и все усиливали каждого. В старину члены таких сообществ, наблюдая феномен, но будучи не в состоянии объяснить его, обычно полагали, что черпают силы в общих со своими товарищами убеждениях.

Экипаж звездолёта «Данте», тщательно подобранный биофизиками, уже стал сплочённым вдвойне, пройдя через испытания небывало опасной и дерзкой экспедиции.

Звельт Коре и Као Гохр, расположившиеся позади и чуть в стороне от группы поддержки, пришли в зал Дальней связи звездолёта, чтобы не пропустить редкую возможность увидеть сеанс. Внезапно Као Гохр ощутил резкую перемену в сидящем рядом товарище и мгновенно понял её причину.

– Тихо ты! – крепкая ладонь пилота сжала стальное шарообразное плечо Звельта. – Не импровизируй. Нам ещё звездолёт вести, – Као Гохр почувствовал, что астронавигатор вмешался в сеанс и от него пошла «подкачка» связисту. Но Звельт Коре только сделал успокаивающее движение рукой в сторону своего напарника, продолжая посылать внутреннюю энергию Линне Θоор. Его взгляд не мог оторваться от стройной молодой женщины, невыразимо прекрасной в этот миг небывалого подъёма, наивысшего взлёта душевных сил. Губы юноши вот-вот готовы были зашевелиться, в немой тоске беззвучно повторяя слова: «Я люблю вас, Линна!».

Линна Θоор начинала вторую часть сеанса. Брат звездолётчицы положил руки на биофизические датчики пульта: прецизионный раздел передачи поддаётся записи. Фигуры, схемы, геометрические тела (приводящие на память недавно прочитанный специально для него курс топологии), в различных цветовых сочетаниях и с разным ощущением плотности в разных точках, с головокружительной скоростью проносились перед мысленным взором Ирцельда. Было очевидно, что Линна передаёт новые, только что добытые экипажем «Данте» сведения о геометрии пространства в недрах квазара, сопоставляя их с аналогичными данными, полученными в отдалении от галактик или иных объектов ближнего и дальнего космоса. Изображения сменились формулами и рядами цифр: пошла наиболее тяжёлая для передающей стороны часть сеанса, длящаяся несколько секунд.

Наконец Линна закончила передачу, и Ирцельд, мгновенно это почувствовавший, дал мысленную команду главному переключателю пульта. Теперь электронный мозг Поста Дальней связи уже не станет снимать с ладоней связиста то, что он видит внутренним взором, а будет воспроизводить для него информацию, подлежащую передаче экипажу «Данте». Информацию, которую подготовила за семь недель группа специалистов по физике пространства, обработавшая результаты предыдущего сеанса Дальней связи. Но сейчас Оа Рцел принялся пересылать сестре ощущения и образы – снова зыбкие, снова не поддающиеся записи, – которые вызывала в своей душе стоявшая прямо перед ним Лэда Виль. Как только она закончила, ожил стереоэкран пульта. На нём возникали, сменяя друг друга, ряды цифр, формулы и геометрические изображения. Дальше пошёл текст. Для передачи по пси-связи нет ничего труднее слов, фраз и текстов, потому что языковая способность связана преимущественно с корой головного мозга (его правого полушария), а не с подкоркой. Оа Рцел справился и с этим: Цоль, Минда и Вит вовремя дали «подкачку».

Ирцельд готов был уже закончить сеанс Дальней связи, но не давала покоя глубокая и необъяснимая для него печаль сестры, долетевшая сюда, под гулкое небо Соноры, сквозь безмерные дали неведомых миров. Словно бы люди ставшего вдруг близким звездолёта узнали в ходе своей дерзкой и смелой экспедиции нечто такое, что мгновенно состарило их души, – но они оставят это в себе, сомкнув уста.

Ирцельд, не сходя с возвышения под невидимым силиколловым куполом, окинул взглядом далёкий горизонт Соноры и, словно в экстазе, протянул руки вперёд и вверх. Он посылал сестре то, что в древности у религиозных людей называлось благодатью. (По-разному звучавшие слова разных языков и наречий с безукоризненной и поразительной точностью сходились на одном, общем для всех, понятии.)

Радость жить, радость оттого, что существует невообразимо разнообразный в своих самых неожиданных проявлениях мир, радость быть молодым и сознавать себя сильным и прекрасным – щедро изливались в безмерно отдалённую точку Галактики под купол тесного звездолёта. Радость узнавать новое и видеть могучие горы, диковинные цветы и светлые реки далёких планет. Радость возвращаться с победой на родную Землю, заботливо обустроенную вдохновенным трудом сотен свободных и счастливых поколений, к её многолюдным городам и излюбленным пустынным уголкам отдыха. Радость быть среди людей, каждый из которых в любую минуту готов помочь. Радость быть нужным. Радость знать, что так будет и после тебя.

Ирцельд понимал, что жизнь подобна волне и за подъёмами наступают спады, но такого вдохновения, такого творчества Дальней связи он не испытывал никогда прежде. Его чувства передались его спутникам, и звездолётчики «Лоэнгрина» мысленно благодарили удивительную планету и в недолгие минуты Дальней связи, и во время разбора сразу же после сеанса, и чуть позже, когда несли на руках потерявшего сознание связиста в медицинский отсек, где ему предстояли долгие недели глубокого и спокойного сна.

* * *

Центр Галактики, значительно превосходивший размерами Солнце, видимое с Земли, ярко светил с переднего обзорного экрана, и разноцветные блёстки звёзд в противоположной стороне казались слабыми, заметно проигрывая в сравнении с хорошо знакомым каждому звездолётчику сверкающим великолепием огненной росы на чёрном бархате небес Солнечной системы и её окрестностей. Но зато через далёкий диск Центра Галактики широкой полосой протянулась двойная радуга: его излучение каким-то непонятным образом преобразовывалось, проходя через внутренний сегмент галактической спирали.

Весь экипаж «Данте» собрался в кают-компании за широким овальным столом. Отсутствовал только самый юный из участников экспедиции, Звельт Коре. Астронавигатор, несколько месяцев назад окончивший Шкоду Звёздного Флота, решил воспользоваться выходом корабля в неисследованный район, чтобы заняться составлением звёздных карт. Но и он должен был скоро подойти, передав роль вахтенного автоматическим приборам: «Данте» неподвижно висел в пустоте космоса, пока звездолётчики отдыхали после третьего прыжка и сеанса Дальней связи.

– Подумать только! – говорила Линна Θоор. – За эти месяцы мы узнали о природе пространства больше, чем было накоплено со времён первых ЗПЛ. До сих пор нам казалось, что должна существовать какая-то симметрия, какая-то аналогия между мирами Шакти и Тамаса. Кто бы мог подумать, – в голосе учёной звучала глубокая грусть, – что весь наблюдаемый мир, его галактики, звёзды и атомы – только лёгкая зыбь на поверхности Небытия…

– Линна, вы помните, что написал в своём манифесте и высоко ценил всю жизнь любимый вами древний поэт: «ясный и мужественный взгляд на жизнь». Его любимыми поэтами, как мы знаем, были великие тайноведы Шекспир и Данте, – произнёс пилот.

– И совпадение с именем нашего звездолёта не может быть случайным, – тихо добавил Игорь.

– Men che dramma

Di sangue m’è rimaso che non trèmi,[19] —

ответил ему Kao Гохр, вспомнив недавний бросок по краю бездны.

– Меня, признаться, несколько огорчает другое обстоятельство, – спокойно, как если бы делал научный доклад, сказал Квиргу Эйр. Он глядел на Линну и не заметил появившегося в дверях астронавигатора. – И радует, и огорчает одновременно. Мы слишком поздно получили с Соноры чрезвычайно ценные результаты обработки данных, ранее добытых нами на удалении от Местной системы галактик. Если бы была заранее запланирована – а незапланированные сеансы на таких расстояниях невозможны – и проведена Дальняя связь после выхода из второго прыжка, до нашего погружения в нуль-пространство под квазаром, мы бы знали более точно, что следует искать и как перенастроить приборы для наблюдений в ходе третьего прыжка. Мы принесли бы человечеству ещё большие знания. Теперь, когда третий бросок позади, вряд ли имеет смысл подробно говорить об этом.

– Друзья, – весело зазвенел в тесной кают-компании звездолёта знакомый стальной тенор, и все повернули головы в сторону вошедшего. Звельт Коре бросил на стол покрытые формулами плотные тонкие пластины, заменявшие в экспедициях листы бумаги, и встал у стены в проёме между обзорными экранами. Астронавигатор был настолько высок ростом, что его точёное лицо заслонило стереофотоснимок главного здания Совета Звездоплавания. – Я предлагаю не возвращаться отсюда сразу на Землю, а пройти в нуль-пространстве через Центр Галактики. Теперь, после всего, что мы узнали, было бы непростительно этого не сделать. Вот предварительные материалы к расчёту пути.

– Вы же собирались заняться картографированием, Коре, – нахмурился командир.

– Да. Но не только, – астролётчик нимало не смутился.

– Это неоправданно, Звельт, – негромкий, с чуть заметной приятной хрипотцой голос уже немолодой и давно путешествующей в космосе женщины, химика звездолёта Гэллы Фрао звучал ровно и почти обыденно. – Не вы ли обращали наше внимание на то, что лучше не увеличивать, а уменьшить число погружений за одну экспедицию? Вернёмся на Землю, – неторопливо продолжала звездолётчица, – там переналадят корабль – он тоже устал, – а затем можно будет предпринять исследование указанной вами области с использованием результатов, полученных на основе наших наблюдений группой Лэды Виль и Вит Свана. (Я не сомневаюсь, что обработкой занимались именно они: трудно не узнать их научный почерк.)

Звельт Коре терпеливо слушал – у землян Эры Встретившихся Рук считалась верхом неприличия попытка перебить собеседника, особенно если в разговоре участвовало трое или больше людей. Но опытный глаз врача экспедиции Офазы Джаэ заметил, как участилось сердцебиение астронавигатора. «Тебе бы доспех, тебе бы меч, тебе бы в бой», – мысленно произнесла Офаза.

– Нет! – возразил химику Звельт Коре, дождавшись конца её речи. – Вы считаете, что мне просто не терпится, потому что это мой первый дальний полёт?

Гэлла Фрао спокойно кивнула – теперь был её черёд не смутиться.

– Но ведь есть и иной резон, – астронавигатор заметил, как на него одновременно взглянули Квиргу, Игорь и Линна. – До следующей экспедиции сохранится прецизионная информация: цифры, формулировки и так далее. Но сотрутся ваши, Линна, ваши, Квиргу, и твои, Игорь, ощущения, для которых нет слов в языке. В том числе – сотрутся образы, вернувшиеся к нам из зеркала Дальней связи, преображённые интуицией ваших партнёров на Соноре. А это значит, что мы с гораздо меньшей полнотой воспримем то новое, с чем нам предстоит встретиться и что, по-видимому, принципиально не поддаётся языковым определениям.

– Мы все трое хорошо понимаем вас, Коре, – зазвучал в наступившей тишине сочный бас Квиргу Эйра. – Но никогда ещё ни один ЗПЛ не совершал пять бросков за один рейс. Положите на одну чашу весов абстрактные научные результаты, на другую – жизнь ваших товарищей и вашу собственную. И судьбу великолепного звездолёта-лаборатории, который, надеюсь, ещё послужит науке. И вспомните, – в глазах командира загорелись задорные искорки, – что говорил старик Цоль, единственный раз позволив себе процитировать древнего поэта на вечеринке по случаю выпуска вашего курса.

– Как же! – расплылся в улыбке навигатор. – Он вытянул правую руку с поднятым вверх указательным пальцем и торжественно изрёк, понизив голос:

Конечно, ум даёт права на глупость,

Но лучше сим не злоупотреблять.

Всеобщий смех моментально разрядил наметившуюся было напряжённость. Квиргу Эйр и Звельт Коре вместе выполняли сложнейшие расчёты пути, и никакой обиды на шутку быть не могло.

– Всё-таки, Звельт, давай по существу содержания, – Игорь улыбался, но говорил серьёзно. – Как ты видишь научные результаты броска в самом оптимистическом варианте, то есть если мы там все не… – звездолётчик сделал жест обеими руками, представляя падающий в воду камень и расходящиеся по поверхности круги.

– Изволь. Давайте представим себе, как мы использовали бы полученные Линной Θоор результаты обработки, если бы знали их до броска через квазар… Под квазаром… Над квазаром… (Нет в языке нужного предлога. В точке нуль-пространства, соответствующей центру квазара.) Ведь это прямой выход на теоретическое осмысление сопряжённости точек пространства Шакти!

– А такое осмысление, – воспользовалась паузой Линна Θоор, – позволит проводить сеансы пси-связи на сверхдальние расстояния, не дожидаясь предварительно согласованного момента.

– Именно! Для вызова партнёра достаточно будет вычислить (пока мы не знаем, как это можно сделать) ближайший район, сопряжённый с его местонахождением. И на обычных анамезонных двигателях подтянуть туда корабль. Кстати сказать, это когда-нибудь и где-нибудь спасёт и жизни людей, и великолепный звездолёт-лабораторию.

– Я – за, – коротко ответила Линна Θоор.

– У меня есть ещё одно соображение в пользу незапланированного броска, – заговорила молчавшая до сих пор Офаза Джаэ. – Это первая большая экспедиция нашего астронавигатора. Линна, вы несколько семестров преподавали физику пространства в Школе Звёздного Флота.

– Да. Но… наш астронавигатор в то время был… ребёнком. (Извините, Звельт.)

– Я не о том. Какая группа для вас как преподавателя была самой удачной?

– Первая.

– Вот видите. А у нас, врачей, в старину существовало поверье, что во время первой операции у правой руки хирурга стоит ангел. – Офаза чуть помолчала и подытожила: – Так что у нашего астронавигатора получится. Именно сейчас и получится.

– Као Гохр, вы?

Пилот молча кивнул, незаметно облизнув сухие губы.

– Гэлла Фрао?

– Я – за.

– За! – отозвались эхом все остальные участники экспедиции.

– Ваше слово, командир! – Звельт Коре напрягся, как перед физическим усилием, и женщины звездолёта невольно залюбовались его тонкой, но мускулистой фигурой. «Вот она, абсолютная юность», – подумала Линна Θоор, вспоминая слова брата.

Квиргу Эйр секунду помедлил, потом вдруг улыбнулся широко и беспечно – и произнес русское слово, известное каждому звездолётчику: «Поехали!».

* * *

– Ирцельд, вы слышите меня? Как вы себя чувствуете, Ирцельд? – ровный голос Цоль Вэга вернул связиста в мир звуков, красок и едва уловимого запаха цветочной пыльцы с далёких лугов, принесённого теплым ветром солнечного полдня Соноры.

Вместо ответа звездолётчик рывком поднял голову от подушки и сел на лежанке, скрестив ноги. Блаженно улыбнувшись, Ирцельд быстро помотал головой, как если бы только что вышел из моря и теперь стряхивал водяные брызги.

– Я долго спал?

– Очень долго. Целую вечность, потому что произошли события, всколыхнувшие всё человечество. Звездолёт прямого луча с Планеты аметистовых морей, совершающий регулярные рейсы к Земле, изменил маршрут, чтобы доставить нам кристалл мнемозаписи об удивительных открытиях. Хонна Кминт вызывала по Дальней связи Вит Свана, и он помог командиру туканцев быстро вывести корабль через нуль-пространство к Соноре.

Начальник экспедиции сделал знак своему СДФ, и в комнате Ирцельда возникло изображение знакомого навигационного отсека. Командир «Лоэнгрина» и связист приветствовали друг друга радостными восклицаниями. Без лишних предисловий Вит Сван обрушил на Ирцельда главные новости, которые обсуждали сейчас во всех научных собраниях населённых людьми планет.

– «Данте» благополучно вернулся на Землю. Звездолёт невредим, все живы. При выходе из четвёртого броска (они прошли Центр Галактики) был ранен какой-то Звельт Коре, которого теперь чествуют как героя. Уж не знаю, – беззлобно ухмыльнулся командир, – что он там… натворил. Но они добыли столько, что учёные трёх академий – Звездоплавания, Пределов знания и Направленных излучений – вернулись на работу, прервав отпуска. Главные результаты: Дальняя связь, по-видимому, скоро станет возможной на любом расстоянии и в любой момент. Увеличена надёжность прохождения через нуль-пространство: риск сорваться в Тамас или выйти к незапланированной точке теперь будет сведен до минимума. Но самое потрясающее не это. – Вит Сван остановился, насмешливо оглядел Ирцельда, так и продолжавшего сидеть в неудобной позе, едва прикрывшись лёгкой простыней. – Сядь по-человечески.

– Чего?!

– Сядь, – засмеялся командир, – по-человечески, Пупий Цеций. Куколеус. Вот. Теперь другое дело. Риг Виоль был на Плутоне. (Историк молча кивнул.) В развалинах построек, найденных ещё в четыреста восьмом году Эры Кольца, обнаружены тексты. Риг Виоль расшифровал их. К моменту захвата Плутона Солнечной системой на нём существовала высокоразвитая гуманоидная цивилизация. Задолго до отрыва Плутона от своей звезды они посещали Землю (один из них, кажется, даже успел подстрелить стегозавра). Предполагая, что на нашей планете когда-нибудь разовьётся разумная жизнь, они перед тем, как произошла катастрофа и их планета погрузилась в холод и мрак, сконструировали вечные анабиотические ванны. Риг расшифровывает сейчас тексты о том, как разбудить жителей погибшей планеты. Но только спешить с этим не будут: надо сначала подумать, как подогнать Плутон через нуль-пространство к какой-нибудь подходящей для его обитателей звезде и запустить на подходящую же орбиту. Пока – невпроворот работы с текстами, и Риг Виоль хочет, чтобы ты помог на месте его группе. Готовься к новой интересной экспедиции!

Москва, март 1996 –

1 января 1997 г.

Примечания

1

«Здесь неглубоко, вода тёплая. Пойдём поплаваем» – искажённое испанское или итальянское.

2

Твой крик пройдёт, как ветер по высотам, / Клоня сильней большие дерева; / И это будет для тебя почётом. – Данте. Рай, XVII, ст. 133–135 (итал.) – Перевод М. Лозинского.

3

Многие реалии заимствованы из романов И. А. Ефремова «Туманность Андромеды» и «Час Быка». СДФ – личный робот-девятиножка. От латинских слов, означающих «слуга, защитник, носильщик».

4

陽 (阳) yīn, (阴) yang.

5

В повести принята ефремовская периодизация истории. За Эрой Разобщённого Мира (ЭРМ) следуют ЭМВ – Эра Мирового Воссоединения, ЭОТ – Эра Общего Труда, ЭВК – Эра Великого Кольца (время действия романа «Туманность Андромеды») и ЭВР – Эра Встретившихся Рук (Время действия романа «Час Быка»). Заметим попутно, что действие повести И. А. Ефремова «Cor Serpentis» («Сердце Змеи»), написанной на одном дыхании с «Туманностью Андромеды» и примыкающей к ней в идейно-эстетическом отношении, развивается в иной временной развертке, к которой едва ли применима указанная периодизация.

6

Представления о физике пространства заимствованы из романа проф. И. А. Ефремова «Час Быка».

7

Островная гора – гора, отдельно стоящая на равнине, как Арарат или Фудзияма.

8

Локи – в древнегерманской мифологии антипод Бальдра.

9

Перевод И. Анненского: «Один из голубых и мягких вечеров… / Стебли колючие и нежный шёлк тропинки, / И свежесть ранняя на бархате ковров, / И ночи первые на волосах росинки». Перевод Б. Лившица: «В сапфире сумерек пойду я вдоль межи, / Ступая по траве подошвою босою. / Лицо исколют мне колосья спелой ржи, / И придорожный куст обдаст меня росою». Перевод В. Мякушевича: «Направлюсь вечером я прямо в синеву; / Колосья соблазнят мечтателя щекоткой; / Коснётся ветер щек, и я примну траву, / Беспечно странствуя стремительной походкой». – А. Рембо (фр.)

10

Чёрного моря.

11

Sonora по-латыни «звонкая».

12

Виндхук.

13

Реалия, заимствованная из романов И. А. Ефремова «Туманность Андромеды» и «Час Быка».

14

См. начало второй главы.

15

Семилепестковые (лат.)

16

«Эрф Ром» – гетероним И. А. Ефремова в тексте «Часа Быка».

17

Далее до конца четвёртой главы следует текст заключительной лекции Оа Рцела. Он предлагается вниманию только тех читателей, которых заинтересовал разговор о лжесоциализме. Лекционный стиль сохранен.

18

Мы редко вспоминаем о том, что «Адажио Альбинони» не является аутентичным произведением эпохи барокко, но было «реконструировано» в XX веке итальянским музыковедом проф. Ремо Джадзотто (1910–1998) на основе фрагмента музыки Т. Альбинони, чьи произведения он каталогизировал. Кроме самого Р. Джадзотто, этого фрагмента так никто и не увидел.

19

Меньше, чем на драхму, / Оставалось у меня крови, которая бы не содрогалась (итал.) – Данте. Чистилище, XXX, ст. 46–47.

Content

Альманах
Победители Первого альтернативного международного конкурса «Новое имя в фантастике». МТА II

Новый шанс для Золушки

Иван Миронов

Скоро буду!

Ольга Нацаренус

Когда-нибудь я напишу смерть

В метро

Артур Понамарев

Секс-галактик

Планета «Зима»

Юлия Романова

Пережить Бога (2007 г.)

Кейс

Проект

Лидия Рыбакова

Неолитическая Венера

Шизофреник Щедриков

Маргарита Свидерская

Законы Несауалькойотля

Илья Соколов

Полая Луна

Марина Соколова

В гостях у пигмеев

Николай Удальцов

Что создано под Луной (Отрывок из романа)

Сергей Фрумкин

Программист

Полина Чернова

Тень истины

Виталий Чижов

Самоосмысление

Обратная сторона Луны

Пожиратель миров

Нефритовый император

Сияние

Абсолютный конец

Георгий Чурочкин

Перевоплощения

Денис Шулепов

Бычий хвост

Вербовщик ангелов

Прыгунья в ночи

Валентина Шунтикова

Этот запутанный мир

Владимир Шмельков

Неоконченный роман

Чертовщина

Андрей Яковлев

Дальняя связь Научно-фантастическая повесть

Примечания