Каргар Зархуна

Зари. Мне удалось убежать

Зари. Мне удалось убежать

Зархуна Каргар

В день своей свадьбы юная Зари молила Аллаха лишь об одном — чтобы пролилась ее кровь... Она не сумела доказать свою девственность, и ее супружеская жизнь стала сущим адом. Но, услышав душераздирающие исповеди своих сестер по несчастью, которых одиннадцатилетними продавали замуж, избивали и насиловали, она обрела голос, слившийся со стонами сотен афганок, чтобы сказать ненавистному браку нет! История Зари — лишь капля надежды в этой реке слез…

Предисловие

«В такой стране, как Афганистан, женщинам просто необходимо знать свои права», — написала нам одна из слушательниц радиопередачи «Афганский женский час».

«Я слышала интервью о том, как афганские женщины начинали зарабатывать деньги своим трудом, включая изготовление ковров, и поняла, что, в то время как я занималась лишь домашним хозяйством, другие нашли себе работу. Теперь я тку ковры на дому и продаю их, я заслужила уважение своего мужа, потому что теперь мы оба зарабатываем деньги для семьи», — рассказала нашим журналистам жительница города Мазари-Шариф.

«Я не пропускаю ни одной передачи — они нравятся мне, потому что в них рассказывается о женщинах со всего Афганистана, и я чувствую связь со своим народом», — написала нам радиослушательница из города Джелалабада, расположенного в восточной части страны.

«Я пишу вам от лица своей бабушки, — говорится в письме другой женщины. — Каждый понедельник, когда начинается ваша передача, она просит нас не шуметь, чтобы не пропустить ни слова. Ее любимая часть — истории афганских женщин, потому что они напоминают бабушке о том, что пережила она сама».

Я понимаю ее и всех тех женщин и мужчин, которые регулярно слушают «Афганский женский час», потому что мне знакомы их страхи и переживания. Мне тоже нравились истории афганских женщин, я готова была слушать их снова и снова. К тому времени, когда я начала работать над программой, я долго жила за пределами Афганистана и стала забывать, какой тяжелой может быть жизнь в моей родной стране, в особенности для женщин и девочек. Все эти женщины — чьи-то матери, жены, бабушки, сестры и дочери — могли поведать миру о том, что пережили.

Когда я в 1994 году покинула Афганистан, женщины еще ходили на работу, а девочки — в школу, и хотя для них существовали некоторые ограничения и запреты, они все еще обладали определенной степенью свободы. Тогда у власти была партия моджахедов, включавшая в себя множество оппозиционных группировок, которые считали своим долгом начать джихад — священную войну — против захватчиков, не являющихся мусульманами. Эти группировки финансировали правительства США, Саудовской Аравии и некоторых других мусульманских стран. Они начали формировать повстанческие отряды еще в 1979 году, когда российские войска впервые вторглись в Афганистан, в результате чего страна — далеко не в последний раз — стала пешкой в игре двух супердержав — СССР и США.

Когда моджахеды впервые захватили Кабул в 1992 году, они сразу же сместили президента Наджибуллу и его сторонников. Мохаммеду Наджибулле суждено было стать последним президентом коммунистической эры Афганистана, так как он был избран в то время, когда путь развития определяла исключительно Афганская коммунистическая партия. Я родилась в период его правления, став одной из тех, кого позже назвали «поколение афганской революции».

Коммунистическое правительство, поддерживаемое Советским Союзом, руководило Афганистаном в конце восьмидесятых — начале девяностых. Президент и его сторонники помнили о подписанном в 1978 году с СССР договоре, в котором говорилось, что в случае необходимости они могут получить помощь советских войск. 4 апреля 1979 года афганское правительство использовало эту возможность, попросив СССР прислать войска для борьбы с моджахедскими повстанцами. В декабре 1979 года советское правительство ввело многочисленные войска на территорию Афганистана. Так началась война коммунистического афганского правительства с моджахедами. Афганское правительство в то время имело очень большое влияние. Его авторитет признавали во всех провинциях нашей страны, и афганская армия вполне могла справиться с моджахедами своими силами. Но, несмотря на это, партизанская война, которую повстанцы начали в отдаленных деревнях, на территориях, граничащих с Пакистаном, постепенно охватила всю страну. Местное население, для которого советские военные были захватчиками-иноверцами, не способными оценить афганскую культуру и пытающимися изменить их уклад жизни, поддерживало моджахедов, в то время как афганцы, работавшие на государственных предприятиях, помогали советским солдатам.

Советское правительство, пославшее войска в Афганистан, оказывало стране и экономическую помощь. В СССР активно пропагандировались идеи равенства мужчин и женщин, поэтому правительство помогло получить образование многим афганским женщинам и девочкам. В нашей стране строились заводы, на которых могли работать, причем получить работу вне очереди, женщины, а тем более вдовы, потерявшие своих мужей на войне. Большие усилия были направлены на то, чтобы доказать, что афганские женщины и мужчины равны, и поэтому женщины могли ходить по улице без сопровождения и посещать кинотеатры, учиться в школах и университетах вместе с мужчинами. Нам говорили, что женщины вольны становиться актрисами и певицами и даже появляться в обществе в мини-юбках. Но, несмотря на либеральные настроения, царившие в больших городах, многие семьи, живущие в деревнях, опирались на традиционный уклад, и мужчины не позволяли своим женам и дочерям никаких вольностей. Хотя в Конституции Афганистана было записано, что минимальный возраст для вступления в брак составляет шестнадцать лет как для женщин, так и для мужчин, многие семьи в провинции продолжали женить своих детей в возрасте одиннадцати-двенадцати лет.

Конечно, то, что я помню об Афганистане того времени, в основном относится только к Кабулу. Я жила в большом городе, где люди легче воспринимали новые веяния, где полиция следила за порядком, где можно было быстро добраться в любую точку города на автобусе, а мужчины и женщины работали бок о бок в школах, больницах, на фабриках. Я даже помню, что на свадьбах, куда приглашали мою семью, женщины без стеснения танцевали с мужчинами под живую музыку. Я видела, как наш народ постепенно отбрасывает старые предрассудки. Женщин больше не заставляли носить паранджу или шаль, закрывающую лицо, хотя некоторые продолжали придерживаться традиций — на улицах можно было встретить хазарок в длинных свободных платьях и разноцветных шалях, таджикских женщин в многослойной одежде и свободных шароварах, пуштунских женщин в ярких шароварах и широких туниках.

Афганские женщины активнее интересовались политикой, освоили профессии врача, адвоката, журналиста, пилота, военного, политика, многие из них стали актрисами и певицами и выступали на телевидении. По приказу президента у нас начали транслировать западные, индийские и российские фильмы, музыкальные и другие программы, создававшие ощущение связи с остальным миром. В Кабуле можно было встретить людей со всего Афганистана. Представители национальных меньшинств — хазаров, пуштунов, таджиков, сикхов и кучи — имели такое же право на образование, профподготовку и работу, как и основная часть населения, — правительство гарантировало равные возможности для всех своих граждан. Я помню, как мой отец однажды сказал мне, что Афганистан становится более демократичным государством.

Но, конечно же, во многом жизнь в Афганистане осталась прежней, в особенности в деревнях. Многие из тех, кто придерживался традиций и заповедей ислама, не были согласны с новыми законами. Они женили своих детей, когда те были совсем маленькими, и считали женщин своей собственностью, не имеющей права ни на наследство, ни на свое мнение. Несмотря на то что правительство приняло новые, справедливые законы, многие люди все еще были уверены, что судьбу молодой девушки должна определять семья, а не государство. Люди из сельской местности, не желавшие менять свой жизненный уклад и отвергавшие коммунистические идеи, активно пропагандируемые правительствами СССР и Афганистана, поддерживали моджахедов. Так расширялась пропасть между сельскими и городскими ценностями и интересами. Это привело к тому, что некоторые сельские школы для девочек были сожжены повстанцами, учителя этих школ, а также некоторые женщины, рискнувшие выступить по телевидению, были убиты. К счастью, такие инциденты были редкостью.

В то время многие обвиняли афганское правительство в том, что оно приняло сторону коммунистов. Но на деле многие афганцы, включая моего отца, который четыре года подряд занимал должность руководителя Национального радио, а позже — министра печати и главы Государственного комитета, не забыли о наших культурных ценностях. В то время успешная политическая карьера напрямую зависела от партийной принадлежности, поэтому мой отец был членом Народно-демократической партии Афганистана. Он, как и многие другие, свято чтил ислам и наши традиции, но был предельно осторожен и никогда не делал то, чего не одобрила бы партия, так как ее влияние было огромным. Что интересно, в школе, построенной русскими, где училась я и мои сестры (она считалась одной из самых лучших и современных в Кабуле), наши учителя были русскими, и русский язык был обязательной частью учебной программы. Но мы также изучали Коран и историю ислама.

Жизнь в Афганистане того времени нельзя было назвать легкой. К примеру, в период с 1978 по 1992 год каждый молодой афганский мужчина был обязан отслужить в армии два года. Их обучали специально для борьбы с моджахедами. Многие семьи потеряли сыновей, мужей и отцов во время этой кровопролитной войны, и немало солдат осталось калеками. И хотя государство выплачивало вдовам погибших ежемесячную материальную помощь и предоставляло им особые льготы при устройстве на работу, афганские женщины, с которыми мне довелось разговаривать, рассказывали мне, что во время войны больше всего пострадали девочки и женщины. Кто бы ни приходил к власти в Афганистане, женщинам приходилось тяжелее всего.

Только через десять лет, в 1989 году советские войска покинули страну и власть президента Наджибуллы серьезно пошатнулась. Он попытался подписать мирные договоры с представителями различных группировок моджахедов, но безрезультатно — те как раз занимались набором людей в свои группировки, имея целью захват власти.

Конец правления Мохаммеда Наджибуллы пришелся на время распада Советского Союза. Правительство СССР не смогло навести порядок даже в своей стране, что уж говорить об Афганистане. С распадом СССР в Афганистан перестала поступать финансовая помощь, и это в результате привело к отставке президента. За одну ночь все изменилось — заводы закрылись, прилавки магазинов опустели и люди начали голодать. Правительства других стран забыли об Афганистане — он перестал быть для них пешкой в их политических играх. После ухода Наджибуллы с поста президента власть в стране захватили моджахеды.

Мы все еще жили в Кабуле, когда это случилось. Все резко изменилось — мой отец потерял работу, машину и свое положение в обществе. Я помню, что он говорил по этому поводу: «Будучи у власти, я никому не сделал ничего плохого, поэтому ни одна группировка не может держать на меня зла». Но, к несчастью, все было не так просто — его считали коммунистом, а значит, он не мог войти в состав нового правительства. Вскоре после того, как моджахеды захватили Кабул, разные группировки начали борьбу за власть, и в нашей столице разгорелась настоящая гражданская война. Каждая группировка имела оружие, и никакие законы не защищали мирное население — любой мог быть убит.

В 1994 году, в самый разгар гражданской войны, моя семья решила покинуть Афганистан. Мои родители считали, что нам небезопасно оставаться в стране — каждый раз, когда мой отец покидал дом, мы переживали за него. Как и миллионы других беженцев, мы уехали в Пакистан — ближайшую страну, где могли рассчитывать на спокойную жизнь. Там была совсем другая обстановка. Я и мои сестры пошли в школу, а отец сумел устроиться на работу. Шли дни, месяцы, годы. После захвата власти в Афганистане талибами наши шансы на возвращение домой резко уменьшились.

Вера талибов основывалась на законах шариата. В особенности это касалось положения женщины. Талибов поддерживали Пакистан, Саудовская Аравия и, неофициально, — США. В числе их союзников была также организация Аль-Каида, возглавляемая Усамой бен Ладеном. Новое правительство ввело строгие правила: женщины не могли выходить из дома, а девочкам не разрешалось учиться. Тех, кто посмел ослушаться, наказывали. То было тяжелое время для всех афганцев — они были изолированы от остального мира и жили в нищете.

С приходом талибов к власти мы потеряли последнюю надежду на возвращение домой. Для семьи, в которой не было сыновей, зато было несколько дочек, Пакистан казался наилучшим выбором — тут мы могли пойти в школу, а потом получить высшее образование и найти работу. Я поступила в университет на факультет журналистики и стала внештатным сотрудником Би-би-си. И все же мои родители не чувствовали себя в Пакистане в полной безопасности, они решили переехать на Запад. Мой дядя с семьей уже давно жил в Великобритании, и мы подали заявку на визу для переезда в Лондон. В августе 2001 года мой отец получил разрешение на постоянное проживание на территории Великобритании. Через несколько недель после нашего переезда в Лондон башни-близнецы нью-йоркского Всемирного торгового центра были атакованы террористами. После этого жизнь и судьба многих афганцев изменились самым трагическим образом. Атаки террористов изменили и мою жизнь, ведь несмотря на то, что я теперь жила в Лондоне, я все равно оставалась афганкой.

После атаки на Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 года руководство афганского отделения Би-би-си решило расширить штат сотрудников. В то время я работала в Лондоне, и из-за того, что я долгое время жила в Афганистане, а также благодаря тому, что я свободно разговаривала и на афганском, и на английском языках, на которых транслировались передачи афганского отделения, мне предложили краткосрочный контракт. Я была ведущей новостей и различных развлекательных передач. А еще я общалась с более опытными журналистами, благодаря чему приобрела бесценный опыт работы на радио.

Когда в 2004 году талибы наконец потеряли контроль над страной, мне предложили участвовать в создании новой радиопередачи для афганских женщин, разработанной отделением Зарубежного радиовещания Би-би-си при финансовой поддержке Министерства иностранных дел и по содружеству наций Великобритании, которая называлась «Афганский женский час». Цель этой еженедельной передачи была простой — информировать афганок о последних новостях, развлекать их и самое главное — заставить поверить в то, что они — полноценные члены общества. Так как я раньше жила в Афганистане и хорошо знала эту страну, я была задействована и в создании этой передачи, и в последующем транслировании. Я тогда вспомнила слова моего отца, который всегда говорил, что если я буду в совершенстве владеть обоими языками своей родины — дари и пушту, то смогу понять, чем живет моя страна, и стану частичкой своего народа. Я должна была работать с редактором, имевшим опыт работы в передаче «Женский час», транслировавшейся на Радио-4, одной из программ внутреннего радиовещания Би-би-си.

«Афганский женский час» впервые вышел в эфир в 2004 году. Эта передача была призвана разрушить все социальные, классовые и экономические барьеры, отделявшие афганских женщин от остального мира. Ее могли слушать жительницы как городов, так и деревень. Она транслировалась на дари и пушту, языках, которые понимали большинство слушательниц. Мы выбирали тему передачи в зависимости от того, о чем, как нам казалось, было бы интересно узнать афганкам. Перед запуском программы Би-би-си был проведен опрос афганских женщин и девушек в Афганистане и в лагерях беженцев в районе города Пешавар на северо-западе Пакистана, чтобы выяснить, что они хотели бы услышать в передаче, созданной специально для них. К нашему удивлению, интерес афганок к передаче был ничуть не меньшим, чем слушательниц «Женского часа» на Радио-4.

С помощью старших коллег я научилась в одной передаче охватывать разные аспекты жизни афганских женщин. Мы затрагивали различные темы, к примеру, в одной части передачи мы говорили о таких неприемлемых для цивилизованного мира явлениях, как насилие в семье и ранние браки, и приглашали для обсуждения этих проблем, помимо экспертов по этим вопросам, обычных женщин. Мы также давали полезные советы по уходу за детьми и контрацепции, надеясь, что это снизит высокую смертность среди детей. А еще мы рассказывали о таких выдающихся женщинах-афганках, как Хабиба Сараби, которая в 2005 году стала первой женщиной-губернатором в Афганистане. В одной из передач она дала интервью нашим журналистам, наряду со многими известными афганками-поэтессами, писательницами и музыкантшами. Мы подчеркивали культурное многообразие нашей страны, транслируя песни, популярные в различных регионах Афганистана, а также делились огромным количеством кулинарных рецептов. Иногда мы затрагивали такие запретные темы, как сексуальное насилие, развод и девственность, а в одной из рубрик давали полезные советы хозяйкам. Мы хотели охватить все темы, интересующие афганских женщин, и наши слушательницы не оставались в стороне — они сообщали нам, о чем им интересно было бы узнать.

Именно в ответ на просьбы наших слушательниц и появилась одна из самых популярных рубрик нашей программы — реальные истории из жизни. Каждая женщина, рассказавшая нам свою историю, представляла какую-то определенную социальную и этническую группу. Афганки и в самом Афганистане, и в лагерях беженцев хотели побольше узнать о жизни соотечественниц и поделиться своими историями, рассказать о трудностях, с которыми им пришлось столкнуться. Некоторые были готовы поведать о проблемах брака, другим был необходим совет квалифицированных врачей Великобритании. Кому-то из них требовалась информация о своих правах, кто-то хотел поделиться своим опытом с другими. Наша программа была разделена на несколько частей. В первой в основном давали интервью или советы специалистов, затрагивая такие проблемные темы, как неравенство полов, права женщины в семье и государстве, борьба с насилием в семье. Во второй части женщины рассказывали слушательницам о том, как они нашли работу.

Помимо этого каждую неделю женщины из разных регионов Афганистана рассказывали нам, как приготовить вкусное и полезное блюдо для всей семьи. Мы старались выбирать самые популярные рецепты у различных этнических групп, населяющих Афганистан. В одной из рубрик мы рассказывали о последних достижениях афганских женщин.

Невозможно было узнать все это, сидя в Лондоне, поэтому я часто ездила в Афганистан и общалась с местными журналистами. «Афганский женский час» поставил перед собой задачу подтолкнуть жительниц Афганистана к созданию собственной радиопередачи, и поэтому мы начали привлекать к сотрудничеству женщин со всего Афганистана и обучать их. В основном это были наши активные слушательницы, которые часто высказывали идеи по улучшению передачи. Поначалу у нас было только две журналистки в Кабуле, но через пару месяцев с нами уже сотрудничало множество молодых афганских женщин из разных провинций — они согласились передавать нам сделанные ими аудиозаписи с помощью Интернета. Я проводила интервью и обсуждала различные вопросы в основном по телефону, находясь в Лондоне, но иногда и в нашей студии в Кабуле.

Радио — основной источник информации в Афганистане. Большинство жителей городов и деревень имеют возможность его слушать. Даже в самых отдаленных уголках страны сложно найти семью, у которой нет радиоприемника, поэтому всего через пару месяцев после того, как наша передача впервые вышла в эфир, я стала получать от наших слушателей письма по почте и сообщения через Интернет. В основном это были мужчины — они писали и звонили мне от имени женщин своей семьи, но вскоре женщины и девушки тоже стали связываться с нашими афганскими журналистами. В 2007 году я и мои коллеги по «Афганскому женскому часу» получили премию «Команда года». Несмотря на то что нашу передачу повторно транслировала Би-би-си два раза в неделю, некоторые местные радиостанции давали ее в эфир еще несколько раз. Вдохновившись успехом «Афганского женского часа», другие радио-и телевизионные станции запустили свои программы для женщин. И хотя большинством средств массовой информации все еще руководили мужчины, женщины стали работать ведущими радиостанций, продюсерами и редакторами газет, а некоторые даже вели передачи на собственных радиостанциях. Неправительственные организации способствуют этому и сейчас, они помогают афганским женщинам в Кабуле и других городах создавать собственные радиостанции.

После одиннадцатилетнего отсутствия я наконец приехала в свою страну. Это случилось в 2005 году. Мой самолет приземлился в кабульском аэропорту, которого не было, когда я покидала Афганистан. Первое впечатление было очень тягостным — город изменился до неузнаваемости. Мне Кабул помнился спокойным, тихим местом, но когда я вышла из самолета, то поначалу не могла поверить своим глазам. Разрушенные здания, люди, живущие на грани нищеты, — все это испугало меня. Я задавала себе вопрос: зачем я, оставив свою семью, прилетела в такое опасное место? Настолько ли важна для меня моя работа? Несмотря на то что я покрыла голову шалью, отдавая дань уважения традициям моего народа, я чувствовала, что выделяюсь из толпы. Когда я ехала в такси из аэропорта в наш офис, располагавшийся в центре города, я узнала район, в котором раньше жила. Я даже успела увидеть свой старый дом и школу, в которую я ходила, но их внешний вид шокировал меня. Мне приходилось постоянно спрашивать водителя, где мы проезжаем, — после войны большинство зданий были частично разрушены, и я не могла узнать их. Люди тоже очень изменились: иногда я замечала, что мужчины разглядывают меня, словно диковинное животное в зоопарке. Но, несмотря на все мои изначальные страхи, я снова полюбила эту страну и приезжала сюда вновь и вновь. Горячее желание женщин освоить работу на радио придавало мне силы. Их смелость, позволившая им оставить свои семьи, чтобы приехать в Кабул на встречу со мной, вселяла в меня надежду, что все может измениться к лучшему, а их истории заставили меня поверить в то, что мои усилия не напрасны.

За это время я помогла подготовить более двадцати афганских женщин — рассказывала им, как брать интервью и писать статьи о женщинах из их провинций. Некоторые из них были еще школьницами или студентками, другие были практически необразованными, и им приходилось объяснять, как пользоваться компьютером. К примеру, Камилла из провинции Хост, что на юго-западе Афганистана, получила лишь начальное образование, но это не остановило ее — однажды она связалась со мной, когда я находилась в нашем офисе в Кабуле, и рассказала, что давно слушает нашу передачу и хочет внести свой вклад, записав для нас много интересных историй. И действительно, мы получили от нее немало рассказов, которые позже транслировались из нашей лондонской студии на весь мир.

Я была не только ведущей программы, но и редактором, а значит, мне нужно было распределить информацию так, чтобы уложиться в эфирное время. Другими словами, корреспондент, такой, как Камилла, присылал мне историю из жизни, а я должна была вместить ее в четырехминутный раздел программы. Я делила историю на четыре равные части, каждая из которых выходила в эфир раз в неделю. Стараясь заинтересовать слушателей, я обрывала историю на самом интересном месте, заставляя людей с нетерпением ожидать продолжения. До того как я начала работать над передачей, я думала, что как раз эти жизненные истории будет сложнее всего править, но реалистичность этих захватывающих рассказов сделала мою работу истинным удовольствием. Каждая фраза была наполнена таким чувством, что слушатели воспринимали эти истории с большим энтузиазмом.

Благодаря этим историям я лучше узнала о том периоде, когда страной управляли талибы. Для афганских женщин это время было сущим кошмаром. Они рассказывали о том, как родители отдавали собственных дочерей замуж за стариков, что с ними обращались, как с мусором, только из-за того, что у них не было образования и они не могли устроиться на работу. Долгие десять лет они не могли выйти на улицу, их голоса не были слышны из-за стен их домов, но я решила с помощью «Афганского женского часа» дать этим женщинам шанс быть услышанными.

Эти истории очень сильно повлияли на меня, и я вновь стала видеть сны о моем детстве в Кабуле и о войне. Я почувствовала, что эти женщины мне близки. Не важно, в какой провинции жила рассказчица, была она хазаркой или пуштункой — все они были афганскими женщинами, ставшими жертвами предубеждений. Одиннадцатилетние девочки рассказывали нам, как их отдавали замуж за мужчин, по возрасту не моложе их дедушек. Такие истории поступали к нам из западной провинции Хират, восточной провинции Кунар, южной провинции Кандагар и столицы Афганистана Кабула. Жизнь этих женщин была невыносимой, и я так прониклась их проблемами, что, даже сидя в лондонском офисе, чувствовала себя одной из них.

Их искренность и готовность поделиться историей своей жизни придавали мне уверенности, когда я обсуждала в программе сложные и неоднозначные вопросы. Мы получали столько историй, что часто мне приходилось выбирать, какую из них пустить в эфир. Когда мы только запускали «Афганский женский час», я переживала, что нам нечем будет заполнить эфирное время, что присланные истории закончатся быстро. Но я волновалась зря. На протяжении шести лет афганские женщины присылали нам свои рассказы. Слушательницы часто звонили нам и просили журналистов приехать к ним, чтобы те записали их истории. После двух лет эфира было проведено независимое исследование, и выяснилось, что наша передача является второй по популярности программой в Афганистане, а та часть, в которой мы рассказывали истории из жизни, была наиболее интересна слушателям.

Таким образом, у жителей Афганистана появилась возможность с помощью радио узнать и о тех людях, которые не щадили своих жизней, чтобы освободить страну от захватчиков, и о женщинах, которых угнетали все эти долгие годы. Но я решила, что их рассказы достойны более широкого круга слушателей. В Лондоне я каждый день ездила на метро в студию и думала: «Может быть, женщине, которая сидит рядом со мной, тоже будет интересно услышать все эти захватывающие истории, рассказанные обычными женщинами, такими же, как и она сама? Возможно, жительницы других стран тоже захотят узнать о том, как живут афганские женщины? И пусть жизнь у них совсем не такая, как жизнь женщин в моей родной стране, но у них тоже есть дети, родители, сестры и братья, они знают, каково это — полюбить и быть отвергнутой». И я решила стать тем человеком, который донесет до них слова женщин моей родины. Из сотен историй, которые мы получили, я выбрала, на мой взгляд, самые интересные.

Рассказы, собранные в этой книге, позволят читателю окунуться в атмосферу незнакомого общества, устанавливающего свои правила, и понять, что значит жить в одной из самых бедных и опасных стран мира. Вы узнаете, о чем молятся невесты перед первой брачной ночью, что значит быть отданной в другую семью в качестве оплаты и каково пришлось тем женщинам, кто решился открыть свое сердце мужчине. Я расскажу вам о женщинах, которым приходится одеваться в мужскую одежду и вести себя как мужчины, потому что они хотят защитить свои семьи, открою, о чем мечтает молодая девушка, пытаясь закончить в срок ковер, который она не в состоянии поднять. Значит ли, что афганская вдова ищет себе нового мужа, если она пользуется косметикой? А как живут кочевые племена кучи? Ответы вы найдете в этой книге.

Я надеюсь, что вы, как и я, поймете, что культура Афганистана богата и многогранна. В этой стране проживает много разных народов, и каждый из них интересен по-своему: турки и узбеки ткут красивые ковры, хазары шьют одежду, таджики — одни из самых лучших поваров, а пуштуны — непревзойденные поэты. И все эти люди хотят одного: чтобы остальные народы признали их равными себе.

1. Моя история

Рассказ беженки

Раньше я верила, что, когда буду жить в Лондоне, забуду обо всех своих проблемах и буду самым счастливым человеком на земле. Какой же наивной я была! Да, я пережила ужасы войны, потеряла свой дом и родину, но даже теперь, слыша о войне в новостях, я понимаю, что не забыла ничего — эти воспоминания надежно спрятаны в глубинах моей памяти, но готовы всплыть в любой момент. Вспоминать об ужасах прошлого легче в кругу семьи, но так как мой брак сложно было назвать счастливым, я не могла забыть о прошлом и начать жизнь с чистого листа.

Женщине из Афганистана нелегко выжить в Лондоне. Иногда я просто сижу в своей маленькой комнатке в южной части города и думаю о том, как непредсказуема жизнь. Воспоминания о детских годах вызывают у меня улыбку, а вот то, что происходило со мной в подростковом возрасте, заставляет мое сердце сжиматься от жалости к самой себе. А когда я думаю о войне… когда я думаю о том, что было тогда, мне становится страшно. Что, если это случится снова? Сможем ли я и моя семья выжить, если это повторится? Когда я пытаюсь отогнать эти мысли, картины прошлого встают перед моими глазами, хотя с тех пор моя жизнь сильно изменилась.

Конечно, в моей жизни были и светлые моменты. Я была дочерью министра афганского правительства и ни в чем не знала отказа, но потом стала беженкой, одной из тысяч, ищущих приюта в чужой стране. Удача то улыбалась мне, то ускользала, оставив после себя горечь отчаяния.

У моих родителей было четыре дочери, я была второй. Я получила прекрасное образование в современной школе в Кабуле, построенной русскими. Мой отец был политиком, а мать — домохозяйкой. Благодаря высокому положению отца мы жили в доме, построенном еще во времена Советского Союза, где было электричество, горячая и холодная вода, отопление и канализация — удобства, о которых многие мои соотечественники могли только мечтать.

Жизнь тогда казалась прекрасной. Отец много работал. Будучи главой национальной радиостанции, он отслеживал выход программ. Моя мать вместе со служанкой вели хозяйство и воспитывали нас, девочек. Утром я шла в школу вместе с двумя узбекскими девочками, Фрештой и Зайнаб, которые жили по соседству и были моими подругами. Иногда мне хочется вернуться в то беспечное время. Но даже тогда я понимала, как тяжело приходится моей матери. Нам было хорошо вместе, но все же я и мои сестры чувствовали, что без брата мы не можем считаться полноценной семьей. То, что мы хорошо вели себя и прилежно учились, не могло изменить того факта, что мы девочки. Мой отец был образованным человеком без предрассудков, и его не волновало мнение других относительно того, что сын намного важнее дочери, но общество, в котором мы жили, не могло не наложить на нас своего отпечатка.

Это было в конце восьмидесятых. Моджахеды — афганские националисты — становились все сильнее и грозились свергнуть правительство, возглавляемое президентом Наджибуллой, которому русские помогли прийти к власти. Тогда я была еще ребенком и не понимала, что происходит в нашей стране. Меня не волновало, кто с кем воюет, какая партия захватила власть и что творится в отдаленных провинциях и деревнях. Я думала о моджахедах, как о диких животных, ведь они, вероятно, считали членов нашей семьи неверными из-за того, что мы поддерживали немусульманское правительство. Я была дочерью человека, который для них был предателем, за это его хотели убить. Однако, хотя истории, которые мои друзья рассказывали об ашрарах (так правительство называло моджахедов, это значило «люди, которые поддерживают насилие») и пугали меня, я не думала о войне. Все, чего мне хотелось, — это ходить в хорошую школу, красиво одеваться и жить счастливо со своей семьей. И дети других политиков, учившиеся со мной, хотели того же. Большинство наших учителей тоже тем или иным образом были связаны с правительством. Мы были элитой, которую до поры до времени не беспокоили проблемы простых людей. Но вскоре все изменилось.

Тогда моджахеды почти каждый день взрывали снаряды в районе Кабула. Они хотели свергнуть нынешний парламент и захватить власть, поэтому пытались посеять панику и чаще всего подрывали базары, больницы и школы — те места, где количество жертв среди гражданских могло быть наибольшим.

Вскоре мы, дети, привыкли к этому, и когда неподалеку раздавался взрыв, мы следовали за учителем в коридор, так как считалось, что там более безопасно.

Но летом 1989 года один из таких снарядов навсегда изменил мою жизнь. Бомба попала в коридор нашей школы, взрыв был очень мощным. Я находилась неподалеку и чуть не оглохла от грохота. Я до сих пор помню этот звук. Все было заполнено черным дымом и пылью, я задыхалась от запаха паленой резины. Дети и учителя в панике метались, не зная, что делать. Я увидела кровь и испугалась, но вскоре поняла, что это кровь другой девочки. Моя одноклассница лежала без сознания в луже крови.

Я навсегда запомнила этот взрыв. После того как подруга умерла у меня на глазах, я впала в депрессию. Мой отец заплатил одному из самых лучших докторов в Кабуле за мое лечение, и каждый четверг я должна была ездить в его клинику. Вскоре я стала ненавидеть четверг, потому что на этот день мне назначили электрошоковую терапию. За кабинетом доктора была комната с кроватью и электрошоковой аппаратурой. Я ложилась на кровать, и к моим вискам прикрепляли провода с ватой на концах, холодной и мокрой. Когда аппарат включали, острая боль пронзала мое тело.

Первое время я не могла заставить себя пойти в школу и пропускала занятия. Я училась все хуже и стала избегать друзей — я боялась привязаться к ним, ведь однажды они тоже могли погибнуть. Постепенно я полностью замкнулась в себе. Я уже не была той веселой и подвижной девочкой, которую знали мои одноклассники, и они стали сторониться меня, называя меня «девана», что значит «сумасшедшая». Я так боялась, что вторая бомба наверняка убьет нас всех, что, когда играла на улице с сестрами и другие дети начинали шуметь, меня охватывала паника. Я даже боялась играть с Фрештой и Зайнаб, а вскоре узнала, что они сами не хотят играть со мной, считая меня ненормальной.

Я не могла забыть того, что пережила, не могла избавиться от страха, что это повторится, но когда я обратилась к своим друзьям за помощью, они оттолкнули меня. Такое отношение ранило меня, из-за этого я слишком быстро повзрослела, но чувство одиночества осталось со мной. Мне до сих пор больно вспоминать о том, как мои подруги поступили со мной, хотя я понимаю, что, будучи детьми, они не понимали, как мне нужна их поддержка.

В тот период своей жизни я проводила большую часть времени с матерью и очень сблизилась с ней. Мы часто ходили вдвоем на свадьбы и праздники, и вскоре я привыкла к обществу взрослых. Как раз тогда моя мать снова забеременела и родила мальчика — моего любимого братика. С его рождением жизнь стала налаживаться. Я немного успокоилась, а моя мать была на седьмом небе от счастья — ведь наконец-то родился долгожданный сын! Два года спустя, в 1993 году, родилась моя младшая сестра. Это случилось в самый разгар гражданской войны в Кабуле, поэтому, хотя мои родители и надеялись на рождение второго мальчика, на этот раз пол ребенка был не так важен.

В то время разные террористические группировки сражались друг с другом, надеясь получить контроль над Кабулом. Районы города были захвачены повстанцами разных национальностей. Пуштуны были самыми многочисленными и входили в состав Исламской партии Афганистана, возглавляемой Гульбеддином Хекматияром. Северный альянс состоял в основном из таджиков, которые были второй по величине этнической группой. Его лидерами были Бурхануддин Рабани и Ахмад Шах Масуд. Хазары создали группировку, называвшуюся Хезби вахдат, а руководил ею Абдул Али Мазари. Узбекскую группировку под названием Джунбиш возглавлял Абдул Рашид Достам. Все эти организации когда-то участвовали в джихаде, в результате чего было свергнуто прокоммунистическое правительство Афганистана. После вмешательства США ситуация изменилась — повстанцы разбились на небольшие группы, которые вели между собой ожесточенную борьбу за власть. Тот район Кабула, где я жила, был разделен между узбекскими повстанцами и Северным альянсом. После развала Советского Союза снова вспыхнули межрасовые конфликты. Каждая группировка хотела захватить власть, и их лидеры специально разжигали у своих людей неприязнь к другим народностям, населявшим нашу страну. Стычки между враждебно настроенными группировками участились, и бомбежки были уже делом привычным.

Когда в городе стало немного спокойнее, мы оделись во все черное, покрыли головы шалями и пошли в школу. Мы испугались, увидев там бородатых мужчин с автоматами. Бюсты Ленина, которые раньше стояли в классах, теперь были подвешены к веткам дерева. Мужчины с автоматами сказали, что такая судьба ожидает всех коммунистов. Через некоторое время стало ясно, что девочки могут быть изнасилованы и даже убиты лишь за то, что они ходят в школу. Среди лидеров различных группировок стало модным похитить любую приглянувшуюся ученицу. Я и мои сестры были тогда еще маленькими и избежали этой участи, но понимали, какая угроза нависла над старшими девочками. К примеру, один из моджахедов попытался изнасиловать девочку по имени Нахид, жившую неподалеку от нас. Он вломился в квартиру на шестом этаже, где жила ее семья, и Нахид, пытаясь спастись, выпрыгнула из окна и разбилась насмерть. На следующий день ее соседи в знак протеста устроили шествие с ее телом. Мы с сестрами были ужасно напуганы, но жизнь продолжалась, женщины по-прежнему выходили на улицу, однако теперь — всегда в сопровождении мужчины. Все меньше девочек ходило в школу, а женщин — на работу.

Постепенно жизнь изменилась. Школьницы стали одеваться в черное, сменив короткие юбки и платья на длинные свободные одежды; не только учительницы, но и ученицы должны были покрывать голову шалью, хотя хиджаб был обязательной частью одежды женщины лишь после достижения ею половой зрелости.

Расписание уроков тоже изменилось. У нас появились учителя-арабы, мы изучали ислам и начали учить английский язык вместо русского. Некоторым девочкам, в том числе и мне, повезло больше — родители были в состоянии нанять нам репетиторов, которые рассказывали о нашей религии, но другим было сложно заучить отрывки из Корана, и они не могли произнести ни одного слова на арабском. Нам постоянно устраивали проверки и тех, кто не знал калама — дисциплины, объясняющей догмы ислама, наказывали и высмеивали, называя коммунистами, которые не знают своей религии и не уважают традиций своего народа. Но менялась не только система образования — вся страна была разделена между разными группировками.

Кабул также был поделен на части. К примеру, наш район контролировали люди генерала Рашида Достама, а в соседнем властвовал Северный альянс, там командовал Ахмад Шах Масуд. Восточную часть Кабула в то время контролировала Исламская партия Афганистана под предводительством Гульбеддина Хекматияра, еще один район был захвачен хазарской группировкой Хезби вахдат.

И снова жизнь моего отца изменилась не в лучшую сторону — он ведь раньше был сторонником всеми презираемого теперь Наджибуллы, поэтому все группировки считали его предателем. Большинство его друзей уже бежали из Кабула, у него не было работы, а его четыре дочери быстро росли. В то время семьям с дочерьми было нелегко. Я помню, что когда моей младшей сестре было несколько месяцев, я заботилась о ней, и моя мать часто говорила мне, чтобы я хорошо следила за ней, тепло одевала, иначе она может заболеть, но на самом деле она гораздо больше переживала за своих старших дочек. Все мы слышали истории о женщинах, которых насиловали или похищали, и мои родители боялись за нас. Война разгоралась все сильнее и сильнее, а мы становились все беднее. Мой отец больше не мог ждать и покинул страну. Как раз наступила зима, похолодало, а стычки между группировками участились.

В то время мне было десять лет, я помню, что мы жили на верхнем этаже пятиэтажного здания. В мирное время наша квартира считалась престижной, потому что из окон открывался прекрасный вид и летом у нас было прохладнее, чем на нижних этажах, но в военное время месторасположение нашего жилища делало его опасным. Теперь мы постоянно находились дома. Мы больше не ходили в школу, потому что там разместили беженцев из окрестностей Кабула. Хотя война заставила людей находиться вместе, они далеко не всегда были готовы помочь ближнему. В нашем доме жили еще десять семей. Когда начиналась бомбежка, мы все собирались на третьем этаже. Я и остальные дети садились на пол в коридоре, закрыв перед этим все двери, находившиеся поблизости, чтобы, если в здание попадет бомба, осколки стекла и обломки мебели не могли вылететь из квартир и ранить нас. Этому нас научили мужчины, которые время от времени выбирались из здания, чтобы узнать о ситуации в городе. Они рассказали нам, что большинство серьезных ранений были получены осколками стекла.

У наших соседей тоже были дочери нашего возраста, и мы с сестрами часто садились рядом с ними и обменивались историями, чтобы скоротать время. Мазган, девочка с третьего этажа, была самой храброй из нас и лучше всех рассказывала страшные истории. Она пугала нас привидениями, хотя теперь я понимаю, что это был ее способ забыть о страшной реальности и не думать о том, что она в любой момент может погибнуть. Как и у Шахерезады, истории Мазган не заканчивались. Мы ловили каждое ее слово и просили рассказать нам, что случилось дальше, но она всегда останавливалась на самом интересном месте.

Дети слушали истории Мазган, а мужчины каждый вечер собирались у радио, чтобы узнать новости, которые передавала Би-би-си. Из-за того, что электричество отключили и у нас был лишь один приемник, работавший на батарейках, все должны были молчать, пока слушали новости. Ведущий рассказывал о том, сколько бомб было сброшено в тот день, куда они попали, какие группировки моджахедов над какими районами захватили власть. Мы часто слышали знакомые названия улиц, пострадавших от бомбежки, но не могли выйти и увидеть все это своими глазами — мы были пленниками наших собственных домов. Когда новости заканчивались, Мазган всегда хватала приемник и переключала его на другую волну, на которой транслировалась веселая музыка. Пока мы, девочки, танцевали, мужчины обсуждали ситуацию в стране. Ни у кого из них не было работы, а деньги и съестные припасы быстро подходили к концу.

Для моей матери этот период был очень тяжелым, ведь моего отца уже не было с нами — он бежал в Пакистан после того, как некоторые из его бывших коллег были убиты или похищены. Еще до того, как он уехал, однажды ночью мы услышали стук в дверь. Моя мать посмотрела в дверной глазок и увидела мужчину с автоматом. Его лицо было закрыто платком. Она спросила, что ему нужно.

— Открой дверь. Я хочу поговорить с Акбаром Каргаром, — ответил он.

Мать не открыла дверь и не позволила отцу поговорить с мужчиной. Мы так и не узнали, кто это был. Возможно, он был обычным вором, но с тех пор, если кто-то приходил, чтобы поговорить с моим отцом, мы сильно пугались. Мы жили в постоянном страхе, не зная, переживем этот день или нет.

Вскоре после того, как мой отец уехал из Кабула, он написал нам, что благополучно добрался до Пешавара, но после этого мы некоторое время не получали от него вестей. Он должен был написать нам, как к нему добраться, и моя мать не знала, что ей делать. Нам, детям, было гораздо проще — мы делали то, что говорила нам Мазган. Она включала музыку, а мы все хлопали в ладоши. Сейчас я понимаю, что наше поведение, скорее всего, раздражало взрослых, которые размышляли о более серьезных вещах. Я помню, как мама Мазган ругала ее.

— Мазган, у тебя нет совести! Разве ты не понимаешь, в каком мы положении? У нас почти не осталось еды. Мы можем погибнуть. Ты должна учить девочек молиться о том, чтобы война побыстрее закончилась, — упрекала она дочь.

Но Мазган не слушала ее.

— Мне все равно, и к тому же я не хочу умереть в печали. Кто знает, может быть, мы все погибнем этим вечером, но я хочу умереть, танцуя. Я хочу умереть счастливой. А ты умрешь, сетуя на жизнь.

После таких заявлений мать Мазган отбирала у нее радио, не обращая внимания на наши мольбы.

— У твоего брата больше нет батареек, а нам нужно знать последние новости, — говорила она.

В то время как родные люди выясняли отношения, в городе велись бои. В конце концов нам пришлось оставить наш дом, потому что район, в котором он находился, стал полем битвы двух враждующих группировок. Мы переехали в другую часть Кабула, шахри-нав — новый город. Шахри-нав располагается в центре Кабула. В то время он считался более безопасным местом, чем старый район, где мы жили. Мы переехали вместе с тремя семьями, не взяв с собой ничего, кроме того, что было на нас, — на сборы не было времени. Мы остановились в доме друга нашей семьи, который уже покинул страну, оставив дом таким беженцам, как мы. Жизнь там была тяжелой. Все женщины и дети спали вповалку в одной комнате, у нас не было ни горячей воды, чтобы вымыться, ни запасной одежды. Запасы еды заканчивались, мы не знали, целы ли наши дома. Позднее сосед рассказал, что в наши квартиры заселились моджахеды. Это сильно опечалило мою мать, которая продолжала ждать весточку от мужа. Мой отец — очень интеллигентный человек, и коллекция книг, которую он собрал за годы жизни в Кабуле, была его гордостью. Стены одной из комнат в нашей квартире были полностью заставлены книжными стеллажами. Там были самые разные книги по философии, истории, о политике. Также там можно было увидеть романы и сборники стихов, в основном написанные на персидском и пушту, хотя было и несколько произведений на русском языке. Наши друзья и соседи называли это «библиотека Каргара» и часто брали у нас книги на какое-то время.

В конце 1994 года, перед приходом талибов к власти, наша жизнь в шахри-нав стала совсем невыносимой — сильно похолодало, выпал снег. По вечерам девочки должны были носить воду с улицы — это было нашей работой, и когда мы заходили в дом, наши руки были синими от холода и совсем нечувствительными. Моя мама заметила, что я и мои сестры постоянно чешемся. Она спросила у матери Мазган, как можно вывести вшей, и та посоветовала ей просто обрезать нам волосы. Но мы и думать об этом не хотели. А между тем насекомые стали одолевать нас. У меня были только одни штаны и свитер, черные от грязи, поскольку мне приходилось носить их каждый день. К тому времени мы прожили в шахри-нав почти две недели, и всем стало ясно, что пришло время уезжать.

Моему отцу удалось передать через нашего родственника записку, в которой говорилось, что мы должны взять напрокат какой-нибудь транспорт и ехать сначала в Джелалабад, город на востоке Афганистана. До него было два с половиной часа езды от Кабула. Моя мать и наша соседка решили нанять микроавтобус, но в день, когда мы собрались ехать, пакистанское правительство закрыло проход через границу в городе Торкхам, пытаясь остановить поток беженцев из Афганистана. Нам пришлось изменить маршрут.

Когда пришло время уезжать, моя мать и наша соседка, тетя Несфиса, плакали. Я тоже начала плакать, но лишь потому, что моя мама была расстроена. Тогда я еще не понимала, что покидаю свою родину. Моя мать сказала нам, что мы должны попрощаться со страной, в которой родились, и мы так и сделали, но я осознала в полной мере, что происходило с нами тогда, лишь спустя время. Из Кабула мы уезжали ранним утром, было еще темно и холодно. Мы взяли с собой только самые необходимые вещи, а также хлеб, питьевую воду и молоко для моей маленькой сестренки. Мы приехали в Джелалабад уже после наступления темноты и остановились на ночь в доме двоюродной сестры матери, которая выделила нам комнату. Моя мать задала сестре два вопроса: может ли она помочь нам добраться до Пешавара и нет ли у нее средства от вшей? К счастью, сестра нашла бутылочку с какой-то серой жидкостью с резким медицинским запахом, который я помню до сих пор, и моя мать сразу же стала обрабатывать ею наши головы. До этого у нас никогда не было вшей, и мы смутились, когда дети двоюродной сестры нашей матери стали смеяться и тыкать в нас пальцами. А они, должно быть, были в шоке, увидев, сколько насекомых копошится у нас в головах. Моей матери было очень стыдно, и она без конца извинялась перед сестрой за то, что мы принесли в ее дом вшей.

На следующий день мы снова встали рано и отправились на нашем микроавтобусе к границе с Пакистаном. Официальный пропускной пункт, располагавшийся в городе Торкхам, был закрыт, поэтому нам предстояло перебраться через границу нелегально, через горы. По этому маршруту люди, живущие в приграничном районе, за плату переправляли беженцев в Пакистан. Мы переплыли через узкую реку в деревянной лодке, а достигнув другого берега, поехали дальше в армейском грузовике. В кузове было очень тесно, и нам приходилось сидеть друг у друга на коленях. Не считая водителей и двух его помощников, в грузовике ехали только женщины, и если бы кто-то напал на нас, мы не смогли бы защититься.

Кроме этого, моей маленькой сестре требовалась молочная смесь, и матери нужно было всегда иметь с собой чистую теплую воду, чтобы разводить сухое молоко. Мы все по очереди держали сестру на руках, пока она спала. Я помню, как мы ехали через горы по каменистой дороге, и я кричала, потому что меня швыряло из стороны в сторону. Машина поднимала облако пыли, и я иногда не могла разглядеть даже сидящих рядом людей. Пыль въелась в нашу одежду, нашу кожу. Мне иногда казалось, что эта пыль осела даже на наших душах.

Мы доверили свои жизни незнакомому водителю и двум его помощникам, и в то время как я переживала, что мы можем упасть с утеса и разбиться, моя мать, вне сомнения, боялась, что эти мужчины могут убить, ограбить или изнасиловать нас. Мы раньше слышали истории о том, как афганских женщин и девушек продавали арабским шейхам.

С приходом ночи моя мать и остальные женщины стали нервничать еще больше. Нам сказали, что мы приедем в Пешавар до наступления темноты, тем не менее мы все еще были в горах. Мы рисковали своими жизнями, надеясь встретиться с отцом, которого не видели уже много недель. Этой холодной ночью я коротала время, вспоминая, как мы слушали новости, собравшись вокруг радиоприемника, как Мазган рассказывала нам истории и как ругалась ее мать. Я скучала по Мазган. Покидая Кабул, я пообещала, что напишу ей. Я сказала ей тогда, что хочу узнать окончание истории про маленькую девочку в красной шапочке, бабушку которой съел волк, а она ответила, что это займет слишком много времени. Мы пообещали друг другу, что обязательно встретимся, если останемся живы, но мы больше никогда не виделись. Кто-то рассказывал мне, что она вышла замуж и родила детей, но я не знаю, где она сейчас живет. Меня поражало, как война сводит людей, а потом разводит. В конце концов привыкаешь терять друзей, переезжая с места на место.

Как выяснилось, нам повезло — водитель и его помощники оказались честными людьми. Когда начало светать, водитель прочитал утренние молитвы, которые назывались Салят Уль Фейр, и громко объявил, что мы спустимся с горы, потому что та дорога лучше.

— Иншаллах (если на то будет Божья воля), эта дорога будет легче, и мы доберемся до Пешавара к полудню, — сказал он.

Радуясь, что все обошлось хорошо, мама велела нам поблагодарить Аллаха за то, что он позаботился о нас. Теперь дорога была менее пыльной. Вскоре мы доехали до маленького пакистанского городка, за ним была ровная дорога. Мне уже не нужно было держаться за борт грузовика, чтобы не выпасть из кузова. Моя кожа стала сухой от ветра, а волосы все еще воняли отвратительным лекарством от вшей, но я чувствовала себя лучше. Дорожная пыль больше не беспокоила меня — за долгие сутки в горах я привыкла к ней, и свежий воздух, как и гладкая асфальтированная дорога, казались чем-то непривычным.

Наконец-то мы добрались до автобусной остановки, где местные жители продавали хлеб, но пыль, которой я наглоталась, заглушила мой аппетит. Там мы сменили наш российский грузовик на меньший, японский, на котором должны были проделать остаток пути до нашей цели — Пешавара. Пакистанские военные, охранявшие границу, знали, что мы беженцы, незаконно приехавшие в Пакистан, но между ними и водителями была договоренность. Наш водитель заплатил им, и мы продолжили путь. У нас был номер телефона друга моего отца, который жил в Пешаваре, и когда мы позвонили ему, он сообщил нам, где остановился отец. Когда мы приехали на место, отец уже ждал нас.

Я привыкла видеть его гладко выбритым, пахнущим лосьоном после бритья и одетым в современный костюм. Раньше он всегда улыбался, но сейчас выглядел постаревшим и осунувшимся. На нем была традиционная темно-зеленая одежда — шаровары и туника. Мои родители обнялись и долго так стояли, не в силах сдержать слезы. Мы, девочки, тоже плакали и прижимались к отцу. Наш братик тогда был еще слишком маленьким, чтобы понять смысл происходящего, а младшая сестра даже не проснулась. После этого отец несколько часов просидел, держа ее на руках. Она долго не просыпалась, мы заволновались, но мать сказала, что долгая дорога утомила ее и она должна отдохнуть. Отец в присутствии остальных женщин поблагодарил мою мать за то, что она сумела благополучно вывезти детей, и назвал ее настоящей героиней.

Наконец я получила возможность принять горячий душ и сменить одежду. Запах лекарства от вшей пропал, как и сами паразиты. Думаю, пыльная дорога убила их вернее всяких лосьонов. Вечером моя маленькая сестра проснулась, мама выкупала ее и накормила, а потом мы поужинали традиционным пловом с ягненком и шпинатом. Еда показалась мне невероятно вкусной, я была на седьмом небе от счастья после встречи с отцом, но, вспоминая тот вечер, я понимаю, что не могла вполне осознать, как мы рисковали, чтобы добраться туда. Сейчас я часто благодарю Аллаха за то, что он оберегал нас во время нашей долгой поездки в старом грузовике.

После ужина жена друга моего отца подошла к моей матери.

— Дорогая сестра, ты понимаешь, что теперь ты в Пешаваре?

Моя мать ответила, что она, конечно же, понимает это.

— Сестра, ты должна знать, что наша жизнь сильно отличается от той, которую вы вели в Кабуле, — сказала эта женщина.

Моя мать не поняла, что она имела в виду, и попросила объяснить.

— Наши обычаи очень строгие, а твои дочки одеты неподобающим образом. Им нужно носить хиджаб и закрывать лицо.

Когда моя мать начала протестовать, говоря, что мы еще дети, хозяйка ответила, что в Пешаваре мы считаемся взрослыми женщинами и нам опасно появляться на людях в той одежде, в которой мы ходили в Кабуле.

На следующий день, пока отец искал квартиру, которую мы могли бы снять, мать пошла на базар и купила нам традиционную одежду. Первый раз в жизни я ощутила, что такое неравенство. В Кабуле правила, налагаемые на женскую одежду, не сильно ограничивали нас. Я вынуждена была покрывать голову шалью, когда выходила на улицу, а когда шла в школу, то одевала длинный черный хиджаб, но мне все же позволяли носить джинсы, брюки, а также блузки и свитера. Я привыкла к брюкам, а теперь мне приходилось носить шаровары. Хоть я не имела ничего против них, сама мысль о том, что я обязана делать что-то, была мне противна. Я спросила, могу ли я носить джинсы с традиционной туникой, но мне сказали, что это невозможно. Самым ужасным было то, что я должна была носить шаль, которая называлась чадра и полностью скрывала мою голову и лицо так, что видны были только глаза. Для одиннадцатилетней девочки это было слишком. Такая одежда была привычной для пакистанских женщин и девочек, но не для меня. Во времена коммунистического режима в Афганистане, в моем раннем детстве, женщины не должны были следовать строгим правилам в одежде. Потом пришли моджахеды и заставили женщин носить хиджаб черного цвета — это относилось даже к беженкам. Я замечала, что моджахеды по-разному относятся к афганским и пакистанским женщинам. Они презирали афганок, называя их «кабулис», имея в виду, что те были жительницами страны, не придерживавшейся всех законов ислама и не налагавшей на женщин строгих ограничений. Любой, кто видел нас, сразу понимал, что мы беженки — нам приходилось носить черный хиджаб, в то время как местные жительницы могли носить одежду любого цвета при условии, что их головы покрыты.

Пешавар расположен в северо-восточной части Пакистана, у границы с Афганистаном. Это одна из наиболее традиционных провинций страны, где следуют заветам ислама. Женщины и мужчины не общаются между собой, если они не принадлежат к одной семье. Мальчики и девочки ходят в разные школы, на празднике мужчины и женщины находятся в разных комнатах. По сравнению с другими городами Пакистана, такими как Исламабад, Карачи и Лахор, в Пешаваре проповедуют наиболее традиционную форму ислама.

Через какое-то время я и мои сестры заметили, что местные мужчины в упор рассматривают нас, и мы, испугавшись, решили измениться и вести себя как взрослые женщины. В то время мы делили дом с другой афганской семьей, и все мы размещались в двух комнатах. Теперь у меня не было собственной комнаты и даже кровати — мы стали жить, как простые люди. Моя жизнь дочери министра осталась в прошлом. Мы были бедны, и мой отец по-прежнему искал работу. В том возрасте я еще не понимала, что мои родители делают все возможное, чтобы улучшить нашу жизнь. Мы с сестрами часто жаловались, что еда здесь невкусная, что мы не привыкли спать на полу. Мать требовала, чтобы мы перестали ныть, напоминая, что мы должны благодарить Всевышнего за то, что остались живы. Когда я вспоминаю о том, через что она прошла, сохранив всех своих детей живыми и здоровыми в военное время, то думаю, что, если бы мне довелось снова оказаться в подобной ситуации, я постаралась бы поддержать ее. Сейчас я понимаю, что она сильная женщина, и вижу в ней пример для подражания.

Вскоре мы с сестрами начали ходить в школу для беженцев, и хотя я скучала по нашему дому в Кабуле, жизнь в Пешеваре была намного лучше, чем в последнее время в Афганистане, когда мы не знали, переживем очередную бомбежку или нет. Постепенно я привыкала к жизни пешаварской школьницы, и мои вкусы стали меняться. Я старалась выглядеть лучше и, несмотря на то что была вынуждена все время носить традиционную одежду, я выбирала ту, что была сшита из тканей ярких расцветок и более современную. Но в школе мне приходилось постоянно ходить в черном. Наша школа финансировалась Саудовской Аравией, страной, поддерживавшей моджахедов и строго следующей законам традиционной формы ислама. Мне было очень сложно учить арабский язык, несмотря на то что я могла читать на нем. Я знала, как правильно произносить арабские слова, благодаря чтению Корана, но понятия не имела о грамматике и значении слов. Когда приходило время экзамена по арабскому языку, я всегда плакала, потому что мне было очень тяжело выучить его.

Мой отец все же нашел работу — стал участвовать в образовательной программе, запущенной британской вещательной корпорацией Би-би-си. Он писал пьесы, которые звучали в эфире на радио для беженцев, и ему хорошо платили, поэтому нам удалось снять отдельный дом в хорошем районе Пешавара. После этого мой отец решил, что мы с сестрами должны учить английский, так как был уверен, что он пригодится нам в будущем. Теперь мы не только в школе изучали английский язык, но и занимались с репетитором. Это стоило нашему отцу больших денег, но он решил сделать все от него зависящее, чтобы мы получили хорошее образование.

Закончив в возрасте семнадцати лет пешаварскую школу, я поступила в университет для афганских беженцев на факультет журналистики. Я выбрала эту профессию, потому что давно мечтала выступать на радио или телевидении как певица или ведущая. В этом возрасте девочки обычно не поступали в университеты, но я сумела сдать выпускные экзамены раньше срока. Мне хотелось поступить в Кабульский университет, ведь там учился мой отец, и мать часто говорила, что было бы хорошо, если бы их дети смогли пойти по его стопам. Отец гордился своим университетским образованием и часто рассказывал нам о том, как хорошо там обучали, но, к сожалению, моя мечта учиться в этом университете так и осталась мечтой по сей день. Распад Советского Союза, захват власти моджахедами, а затем талибами, сделали это невозможным.

До начала военного переворота в Афганистане мой отец и слышать не хотел о том, чтобы выдать своих дочерей замуж не по любви, но война изменила его взгляды. Такие вещи, как безопасность, еда и крыша над головой взяли верх над идеей равенства и свободы выбора. Наши жизни, как и жизни многих сотен беженцев, изменились навсегда, к тому же моему отцу было сложно заботиться о четырех дочерях. Он считал, что обязан обеспечить нам достойную жизнь. Многие отцы, которые столкнулись с подобными проблемами, выдавали дочерей за мужчин, живущих в Европе, которые могли предоставить жене лучшую жизнь, чем здесь. Тем временем афганские мужчины, поселившиеся на Западе, стали приезжать в Пакистан в поисках невест среди беженцев. Я считаю, что мне очень повезло — ведь мне удалось получить высшее образование до свадьбы.

Когда наша жизнь в Пакистане наладилась, я начала планировать свою карьеру журналиста. Когда-то давно я мечтала стать певицей, но так как в афганской культуре эта профессия не в почете, то я решила стать диктором на радио. Когда я училась в университете, Би-би-си объявила набор на бесплатные пятидневные курсы журналистики для афганских беженцев, проживающих в Пешаваре. Я тут же записалась на них вместе с двумя своими друзьями из университета. Когда курсы закончились, я начала работать в образовательной передаче для афганцев. Эта программа была международным проектом, который организовала компания Би-би-си в помощь беженцам. Кроме всего прочего, во время программы транслировался цикл передач под названием «Новый дом, новая жизнь», который стал очень популярным. Часть каждой передачи была посвящена афганским женщинам, и я начала встречаться с беженками, чтобы узнать, о чем им будет интересно услышать. Многие хотели получить консультацию по здоровью и контрацепции. Некоторые из женщин обладали каким-либо талантом, к примеру, замечательно ткали ковры. Я брала у них интервью, и они делились секретами своего мастерства. После записи этих интервью в лагерях беженцев я добавляла информацию от экспертов по тому или иному вопросу, затрагиваемому в передаче, а потом создавала радиопрограмму, которая затем транслировалась из лондонской студии Би-би-си.

Мне было приятно слышать по радио передачи, над которыми я работала. Я любила свою работу, хотя когда первый раз услышала свой голос по радио, мне стало стыдно — он казался по-детски тоненьким, словно чириканье маленькой птички. Но, несмотря на это, мой отец гордился мной. Мои сестры в то время учились, а брат занимался в частной школе. У моего отца тоже была хорошая работа — он писал сценарии для цикла передач «Новый дом, новая жизнь», который имел образовательную цель и напоминал цикл передач «Лучники», выходивший на Радио-4. Эти передачи Би-би-си транслировались более десяти лет и стали самыми популярными в Афганистане.

Несмотря на то что наша жизнь наладилась, нам небезопасно было оставаться в Пакистане. Для моего отца было большим риском жить в городе, где и моджахеды, и талибы могли делать все, что хотели. Пакистан не гарантировал безопасности беженцами. Несколько политиков, работавших с моим отцом, были убиты террористами, поставившими себе цель разделаться с афганскими государственными деятелями советского периода. Талибы медленно, но уверенно захватывали власть в Пакистане, и мы понимали, что нам нужно поскорее уезжать из страны. Мы переживали каждый раз, когда отец уходил на работу, и не могли успокоиться, пока он не возвращался. В те дни мобильные телефоны были редкостью, и он не мог позвонить нам и сказать, что у него все хорошо. Пакистан был для нас лишь временным пристанищем, мы всегда знали, что рано или поздно нам нужно будет уехать оттуда. Мы надеялись, что через какое-то время сможем вернуться домой в Афганистан, но в конце концов поняли, что это невозможно.

Когда талибы пришли к власти, другие страны словно забыли о существовании Афганистана. Мы прожили в Пакистане уже больше шести лет, и многие наши родственники начали просить моего отца отдать одну из его дочерей в жены одному из их сыновей. Мы были еще очень юными, но в Пакистане считалось абсолютно нормальным жениться или выходить замуж в возрасте шестнадцати-семнадцати лет. Мои родители согласились выдать замуж меня и одну из моих сестер. Тогда мне было всего семнадцать, и я полностью доверяла родителям в таких серьезных вопросах. В то время я с головой ушла в работу — писала статьи и редактировала детскую радиопрограмму Би-би-си, так что мне некогда было подумать над тем, на что я согласилась.

К концу 1999 года брат моего отца помог ему получить политическое убежище в Великобритании. Моя мать отправилась в Афганистан со своим братом, чтобы продать нашу квартиру в Кабуле. Жене бывшего министра было небезопасно появляться там, но, к счастью, ее мало кто знал, а мой дядя был, с точки зрения талибов, мохарамом моей матери — родственником женщины: мужем, братом, отцом или дядей, который сопровождает ее на законных основаниях. Они пробыли в Кабуле всего четыре дня. Тогда недвижимость сильно упала в цене, потому что люди не верили в то, что Афганистан снова станет безопасной страной. Уровень безработицы был очень высоким, люди жили на грани нищеты, и моей матери не удалось получить большую сумму за нашу квартиру. Когда она наконец вернулась в Пакистан, мы поняли, что оборвали последнюю нить, связывавшую нас с родиной.

Через два года моему отцу, жившему отдельно от нас в Великобритании, удалось получить визу и забрать нас к себе. В день отъезда я оделась так же, как одевалась в Кабуле. Я купила себе новые джинсы и выбросила шаль. Я чувствовала себя птицей, выпущенной из клетки, и решила, что больше никто не сможет заставить меня носить хиджаб. Раньше я часто жаловалась на принятые в Пакистане строгие правила, касающиеся женской одежды, и то и дело грозилась, что выброшу хиджаб и надену мини-юбку. Моя старшая сестра ругала меня и говорила, что если я сделаю это, то окружающие будут думать, что я пренебрегаю традициями.

— Но эта одежда — часть пакистанской культуры, она не имеет никакого отношения к афганским традициям! — каждый раз отвечала я.

Мать ругала меня за упрямство, но обычно не указывала мне, как одеваться.

Когда 14 августа 2001 года мы прилетели в лондонский аэропорт Хитроу, я сразу отметила, насколько чище там воздух по сравнению с вечной духотой Пешавара. Но у меня не было возможности насладиться свободой, потому что меня встречал мой жених. Я не знала даже, как он выглядит, мне было известно только, что он сын одного из друзей семьи. Когда я впервые увидела Джаведа, то наконец осознала, что мне действительно придется выйти замуж и я уже не смогу жить как раньше. Я была разочарована, увидев, что он не высокий красавец, каким я представляла его в мечтах, и злилась на родителей, которые уговорили меня выйти за него. Джавед не понравился мне, я не хотела разговаривать с ним и плакала почти все время. Конечно, я понимала, что внешняя привлекательность мужчины — вовсе не гарантия счастливой семейной жизни, но, тем не менее, мечтала о чем-то большем. Однако то, что я думала по этому поводу, уже не имело значения. В нашей культуре, если девушка обещана кому-то в жены, то разорвать помолвку фактически невозможно, и если ее все-таки расторгают, то это влечет за собой серьезные проблемы. Моя мать часто рассказывала мне истории о том, как родители невесты решали не выдавать ее замуж за того, кому она была обещана, а потом одного из мужчин их семьи находили убитым. Мама напоминала мне, что у нее только один сын и она не хочет, чтобы ему пришлось расплачиваться за ссору с чужой семьей.

Раньше я считала нормальным, что мужа не выбирают. Когда я была маленькой, мне казалось, что нужно просто принять все, как есть. Поэтому когда родители нашли мне мужа, я не спорила.

— Зархуна, ты пуштунка и должна стать женой того мужчины, которого выбрали твои родители, — говорила я себе.

Я напоминала себе поговорку, из которой следовало, что девушка, которая слушается родителей, всегда будет счастлива. Когда я сказала отцу и матери, что сомневаюсь в правильности этого решения, они заявили, что я должна быть хорошей дочерью и выйти за Джаведа. Они пригрозили мне, что если я не соглашусь, то они откажутся от меня и я стану для них чужим человеком. Сколько я ни плакала и ни говорила, что Джавед не нравится мне и я не хочу выходить за него замуж, они в ответ всегда твердили одно и то же:

— Тихо! Пуштунская девушка не выбирает себе мужа. В нашей семье все женщины так выходили замуж. Если кто-нибудь узнает, что ты говорила такие вещи, мы не сможем больше показаться в приличном обществе.

Я была еще очень молодой, не знала страны, в которую мы переехали, и местных обычаев и поэтому понятия не имела, как мне поступить. У меня была хорошая работа, но мне приходилось общаться с афганцами, большинство из которых хорошо знали мою семью, к тому же я часто посещала афганские семьи, и все эти люди, конечно же, не захотели бы даже разговаривать с девушкой, которая пошла против воли своих родителей. Я решила, что будет лучше, если я соглашусь выйти замуж. Тогда я не знала, что через несколько лет буду сожалеть об этом и найду в себе силы противостоять решению своей семьи и традициям нашего общества. Тогда был июль 2003 года. Мне исполнился двадцать один год.

***

Как и у большинства афганских невест, день моей свадьбы начался с посещения салона красоты. В семь часов утра мы пришли в салон, где мне накрутили волосы, подкорректировали форму бровей, сделали маникюр и впервые в моей жизни нанесли макияж. Когда косметолог закончила свою работу, она взяла зеркало и поднесла его к моему лицу, чтобы я могла взглянуть на себя. Она попросила меня встать и посмотреть на себя в полный рост, сказав, что я очень красивая невеста и что мой жених — счастливчик. В зеркале я увидела красивое белое свадебное платье, а также то, что карандаш для глаз и тушь зрительно увеличили мои глаза. Я уже была не маленькой темнокожей Зархуной с самым заурядным лицом, а весьма утонченной и привлекательной женщиной. Косметолог сказала, что я настоящая красавица, но я не поверила ей. Кожа у меня была темней, чем у моих сестер, и я всегда считалась самой несимпатичной в семье. Когда косметолог убрала зеркало, я опустила глаза.

— Ты очень красивая невеста, но слишком уж печальная. В день свадьбы нужно быть веселее.

Я ничего не ответила и стала ждать прибытия Джаведа, который должен был приехать и отвезти меня к месту проведения свадебной церемонии в специально украшенной машине, которая называлась «гульпош».

На свадьбу пришло около двухсот пятидесяти гостей. Мы с Джаведом сидели на специальном возвышении. Это был самый ужасный день в моей жизни. Я сидела на украшенном диване у всех на виду, не в состоянии повлиять на свое будущее — и все потому, что я была афганской женщиной.

2. История Шарифы

Сыны и дочери

В Афганистане женщины обычно рожают первенца примерно через год после свадьбы. У афганки может быть четыре-пять детей, и это считается абсолютно нормальным. Некоторые даже считают, что это довольно маленькая семья. Для большинства афганских женщин главной целью брака является продолжение рода, и семья не будет считаться полноценной, пока не родится мальчик. Женщина, которая смогла родить несколько сыновей, любима своим мужем, свекровь хорошо относится к ней, а люди ее уважают. Такая женщина считает, что исполнила свое предназначение. Но женщина, которая не может родить мальчика, не чувствует себя счастливой. И поэтому афганские женщины рожают детей одного за другим, пока у них не появится сын. Некоторые женщины ради этого рожают более десяти детей. Любая женщина, родившая мальчика вскоре после свадьбы, может считать себя счастливой, поэтому многие большую часть беременности молятся, прося Всевышнего о сыне. В особых случаях вся семья собирается, чтобы помолиться о рождении мальчика, а во время свадьбы люди почтенного возраста говорят невесте: «Желаю тебе стать матерью сыновей». У моего народа, пуштунов, есть даже песни на эту тему: «Сын дороже всего» и «Бог дает сыновей тем, кого любит».

Сыновья так важны для моего народа, что некоторые матери уделяют меньше внимания дочерям, чтобы иметь больше времени для сыновей. Я встречала девочек, которые рассказывали мне, что их родители покупают сыновьям новую одежду, а их заставляют ходить в обносках. А в некоторых семьях матери кормили сыновей мясом, ставя перед дочерьми лишь тарелку супа. Я помню, как однажды к нам приехала в гости наша афганская родственница, у которой были две дочери и сын.

— Не знаю, что бы я делала, если бы у меня было столько дочерей, — это так тяжело! — воскликнула она, глядя на меня и четырех моих сестер.

Я много раз думала о том, что, родись я мальчиком, все было бы по-другому. Я знаю, что моя старшая сестра разделяет мои чувства. До того, как родился мой брат, когда женщины спрашивали мою мать о ее детях, она становилась очень печальной, и они начинали сочувствовать ей из-за того, что у нее нет сына. А некоторые из ее родственниц, наоборот, начинали язвить. Я помню, как одна из них, более низкого социального положения, чем моя мать, родила мальчика.

— Это воля Аллаха. Некоторые женщины живут в роскоши, а другие нет. Но женщина, которая родила сына, прожила жизнь не зря, — злобно сказала она однажды.

Моя мать очень расстроилась из-за этих слов, я видела боль в ее глазах, хотя в том, что у нее рождались одни дочери, не было ее вины. Мы с сестрами вытирали ей слезы и старались успокоить ее, тогда как она пыталась скрыть от нас свою печаль.

— Мама, каждый раз, когда эта женщина приходит к нам домой, ты расстраиваешься. Почему? — спросила я.

— Доченька, ей очень повезло. У нее родился мальчик, и теперь ей не нужно беспокоиться о будущем, — сказала мать.

Когда я спросила ее, как сын обеспечит счастливое будущее, она ответила, что он может позаботиться о своей семье, своей матери и сестрах. Я сказала матери, что я не хуже любого мальчика смогу позаботиться о ней и моих сестрах.

— Я знаю, но ты не сделаешь того, что может сделать мужчина, — улыбнулась она и погладила меня по щеке.

Я поняла, что не смогу ей помочь. Люди заставили ее чувствовать себя неудачницей, словно в том, что она не родила сына, есть ее вина. Моя сестра тоже чувствовала душевную боль моей матери и старалась походить на мальчика, одеваясь в мужскую одежду, которая скрывала ее девичью фигуру. Мама хвалила ее и говорила, что она очень похожа на мальчика. Но лишь спустя годы, когда я выросла, я поняла, почему афганским женщинам так хочется иметь сына.

У всех народностей, населяющих Афганистан, считается нормальным то, что мальчику уделяют больше внимания, чем девочке. Однажды Табасум, одна из наших журналисток, собиравших информацию для «Афганского женского часа», позвонила нам, чтобы рассказать о своем недавнем интервью с женщиной, родившей двойняшек — мальчика и девочку. Ее шокировало то, что мать детей по-разному относилась к ним. Я попросила ее рассказать об этом подробнее.

— Я привыкла к тому, что мальчикам уделяют больше внимания, чем девочкам. Но этой женщине, похоже, было плевать, выживет ее дочка или нет, — сказала она. — Ее детям по шесть месяцев, но они сильно отличаются друг от друга. Мальчик очень активный, он абсолютно здоров, в то время как девочка очень худая и слабая. Я думала, что ее недокармливают. И я узнала, почему они такие разные. Мать кормит грудью только сына.

Табасум сказала, что мать этих детей рассуждала так: девочка все равно рано или поздно будет принадлежать другой семье, когда выйдет замуж, а сын со своей семьей будет жить в родительском доме. Так что когда мать станет старой, он и его жена будут заботиться о ней, и именно поэтому он должен вырасти здоровым и сильным.

Табасум и я работали вместе над этой историей, и мы решили узнать, чем эта женщина кормит свою дочку.

— Я давала ей смесь для грудных детей, но она не захотела есть ее, поэтому она такая слабенькая, — пояснила она. — Мне даже пришлось несколько раз носить ее в больницу.

Табасум сильно переживала за эту девочку.

— Зархуна, когда я смотрела на этого ребенка, мне казалось, что она просит меня о помощи. Она была такой слабой, и я просто не знала, что мне делать. Как я могла убедить ее мать, что она поступает неправильно, если она уверена, что так и должно быть?

Часть передачи, в которой была рассказана эта история, была посвящена интервью с доктором, и тот объяснил, почему необходимо кормить всех детей одинаково хорошо, вне зависимости от их пола.

— Дорогие матери, подумайте о будущем ваших сыновей и дочерей. Хотели бы вы, чтобы ваш сын женился на слабой и болезненной девушке? Конечно же нет! Каждая девочка когда-нибудь выйдет замуж и будет жить в чьем-то доме. Неужели вам хотелось бы, чтобы ваша будущая невестка была настолько больной, что не сможет родить? — говорил он.

Если матери не будут одинаково сильно любить мальчиков и девочек, то разве мы можем ожидать, что мужчины будут относиться к нам как к равным? Многие женщины рассказывали, что некоторые члены их семей относились к ним пренебрежительно лишь из-за их пола.

— Каждый раз, когда у меня рождалась девочка, муж пропадал из дома на несколько дней. Я слышала, что некоторые мужчины после рождения дочки год не брали ее на руки и месяцами не разговаривали с женой, словно она была виновата в этом, — рассказала нам одна женщина, у которой было четыре дочери.

Я росла в семье, где было несколько дочерей, и знала, как настрадалась моя мать, прежде чем у нее родился сын. Но, услышав истории этих женщин, я поняла, что мне очень повезло. Моей подруге Шарифе из Пакистана повезло меньше. Я навсегда запомнила ее историю. Она наглядно показывает, как тяжело приходится девочкам, у которых нет братьев, и матерям, не родившим сыновей.

Мы с Шарифой учились в университете для афганских беженцев в Пешаваре. В то время мы обе жили в густонаселенном районе, где селились люди, уехавшие из Афганистана в поисках лучшей жизни. Она была старшей из шести дочерей, которые все были погодками. Шарифа была очень энергичной и веселой, ее любили и преподаватели, и студенты. Она была маленького роста, и у нее были зеленые глаза. Я хорошо помню ее темно-голубой хиджаб, который был слишком велик для нее. Мы встречались каждый день на автобусной остановке возле шумной дороги, которая называлась Арбаб. Мимо всегда неслось множество машин, отчего в воздухе было много пыли и выхлопных газов. В то время женщины редко появлялись на улице, и нам, как студенткам-беженкам, нужно было прятать лица и волосы под шалями. Мы часто шутили, что носим хиджаб для того, чтобы не наглотаться пыли.

Шарифа и я любили по дороге в университет поболтать с водителем и помечтать о будущем. Однако бывали дни, когда Шарифа не разговаривала ни с кем, даже со мной, своей лучшей подругой. Поначалу я думала, что она просто невоспитанная, и обижалась. Когда я спрашивала ее, все ли у нее в порядке, она говорила, что все хорошо, и отворачивалась, погруженная в свои мысли.

Однажды, придя на автобусную остановку, я увидела, что Шарифа в плохом настроении, и решила узнать, из-за чего. Я стала расспрашивать ее.

— Перед тем как выйти замуж, я хочу сходить к доктору и узнать, могу ли я иметь сыновей. И если он скажет, что я не могу родить мальчика, то я никогда не выйду замуж.

Тогда мы еще не знали, как определить пол будущего ребенка, поэтому я посоветовала Шарифе сначала выйти замуж, а уже потом волноваться о таких вещах.

Но она все равно переживала. Она часто говорила, что хочет сделать своего будущего мужа счастливым, и была уверена, что это случится лишь в том случае, если она родит ему десять сыновей. Я и другие девушки часто подшучивали над ее убеждениями, она злилась, но ничего не отвечала. Шарифа умолкала и погружалась в свои мысли, но мы все равно продолжали смеяться. Однажды мы поняли, что зашли слишком далеко — Шарифа очень расстроилась. Мы стали извиняться и объяснять, что шутим по-доброму.

— Да я знаю, что вы шутите, но все равно меня это задевает, — сказала она. — Как вы не понимаете — моя мать родила семь дочек, и если с отцом что-то случится, некому будет помочь нам. Моя мать не может родить мальчика, она недостаточно сильная.

Я встречалась раньше с родителями Шарифы, поэтому меня потрясли ее слова.

— Шарифа, у тебя шесть сестер, и это значит, что ты сильная. И еще у тебя есть замечательные родители, так что тебе не о чем переживать.

Однако, встречаясь с матерью Шарифы, я понимала, что она думает лишь об одном. Сначала она спрашивала о том, как поживает моя мать, но вслед за этим неизменно интересовалась здоровьем и успехами моего брата. И когда она знакомилась с подругами своей дочери, первое, о чем она спрашивала, — это сколько братьев и сестер имеет каждая из них.

Как-то раз я застала Шарифу в слезах. Я знала, что она плачет из-за проблем в своей семье, и поняла, почему она часто спрашивала о моих матери и брате, — она пыталась найти кого-то с подобными проблемами. Но она, конечно же, считала меня более удачливой — ведь у меня все же был один брат, который мог обеспечить нам счастливое будущее. Я попросила Шарифу не видеть все в таком мрачном свете.

— У вас большая семья, и когда вы с сестрами выйдете замуж, у вас появятся братья, а у вашей матери — сыновья, — сказала я.

Но мои слова не успокоили ее.

— Зархуна, тебе не понять меня, ведь у тебя есть брат. Я расстраиваюсь в основном из-за родителей. Я старшая дочь, и я вижу, как мать плачет каждый раз, когда у нее рождается очередная девочка. Когда это случается, мой отец не разговаривает с ней месяцами, и жизнь в доме становится просто невыносимой. Даже ее родители относятся к ней пренебрежительно. Если бы ты знала, как тяжело живется неполноценной женщине!

Я попыталась успокоить ее:

— Шарифа, с твоей мамой все в порядке. Я видела ее и могу сказать, что она замечательная женщина — очень красивая и добрая…

— Да что ты в этом понимаешь? — вспылила моя подруга. — Она неполноценная, потому что не может родить сына. Неужели ты не можешь этого понять? — Шарифа понизила голос. — Иногда я злюсь на нее за то, что она не может родить сына, хоть и понимаю, что это глупо. Если бы у меня был брат, мы были бы счастливы.

— Шарифа, счастье от этого не зависит. Нужно уметь радоваться тому, что имеешь, — сказала я.

Я помню, что тогда мы сидели под небольшим деревом на лужайке перед университетом. Мы часто приходили туда, чтобы поболтать. Я вытерла слезы со щек Шарифы уголком своей шали и постаралась успокоить ее, доказывая, что никто не виноват в том, что ее мать не родила сына. Такие вещи определяются на небесах, и нет смысла печалиться по этому поводу. Но Шарифа сказала, что даже ее обвиняют в этом.

— Бабушка говорит, что это моя вина. Я родилась первая, и из-за того что я была девочкой, другие дети последовали моему примеру. Я принесла неудачу в семью.

Я хотела сделать что-нибудь, чтобы утешить ее, но в этот момент прозвенел звонок, и мы встали, чтобы идти на лекцию. Шарифа вытерла слезы и поправила хиджаб, в то время как я отряхнула пыль с шаровар. После этого разговора я все время думала о ней и молилась о том, чтобы ее мать родила мальчика.

Начались каникулы, и только после месяца разлуки я снова увиделась с Шарифой. Мы обнялись и сели под нашим любимым деревом. Мне не терпелось услышать, чем она занималась: какую одежду пошила, какие серьги купила и что делала в свободное время.

— Зархуна, я так счастлива! Кажется, наша жизнь наконец изменится к лучшему. Моя мама снова беременна, и мы все надеемся, что на этот раз у нее родится мальчик.

Я пообещала молиться за них, как вдруг лицо Шарифы помрачнело и она опустила голову.

— Зархуна, если бы ты знала, как я переживаю! Надеюсь, на этот раз Всевышний будет добр к матери. Я так хочу, чтобы на этот раз у нее родился сын, потому что если этого не случится, то произойдет что-то ужасное!

Я спросила, что она имеет в виду.

— Мой отец собирается завести вторую жену, которую он обменяет на меня.

Ее слова повергли меня в ужас.

— Нет, он не может так поступить!

— Если он решит обменять новую жену на меня, я умру, — тихо произнесла Шарифа.

Я невольно вздрогнула, сообразив, что она думает о самоубийстве. Мы, несмотря на юный возраст, уже слышали много историй о девушках, которые сожгли себя заживо, чтобы избежать нежеланного брака, — многие сочли это единственным выходом.

— Он даже подобрал невесту моего возраста. Он отдаст меня в жены кому-то и таким образом заплатит за нее.

— Ты не можешь согласиться на такое! — резко произнесла я, успокаивая себя тем, что, пока мать Шарифы не родила, ничего не случится. Может, на этот раз у нее наконец родится сын.

— Аллах милосерден, — сказала я. — Он подарит твоей матери сына.

Шарифа кивнула и постаралась приободриться.

В течение нескольких месяцев она вместе с сестрами выбирала имя будущему брату. Мы с матерью, как это было принято, пошли к ним в гости — матери подруг часто тоже дружили. Мы застали всех членов семьи Шарифы в прекрасном расположении духа — они ждали появления мальчика. Мы с матерью молились о том, чтобы у них действительно родился сын.

Мы расположились в небольшой темной комнатке с афганскими матрасами у стен и традиционным афганским ковром посередине. На улице было необычайно жарко, поэтому Шарифа подала нам рух афзу — сладкий сок, который пахнет, словно духи, и пользуется большой популярностью в Пакистане. Я видела, что мать Шарифы уверена в себе и полна надежды, и радовалась за нее. Это был один из лучших дней, которые мы провели вместе.

Через несколько недель мы с Шарифой встретились, как обычно, на автобусной остановке, чтобы ехать на занятия. Как только она увидела меня, сразу начала плакать, и некоторые прохожие остановились и стали смотреть на нее. Кое-кто даже смеялся и говорил всякие гадости:

— Чего ты плачешь? Тебе нужен мужчина? Ты хочешь мужа? Так возьми меня!

Я прижала ее к себе, стараясь не слушать этих людей. Мне хотелось резко ответить им, но это было опасно.

— Успокойся, — сказала я, заглядывая ей в лицо. — Что случилось? Что-то произошло с твоей матерью?

Я еще никогда не видела ее в таком состоянии. Шарифа захлебывалась слезами и едва могла говорить.

— Зархуна, все пропало! Конец мне, конец моей матери! — наконец выговорила она.

Первой моей мыслью было, что у матери Шарифы случился выкидыш или во время родов произошло что-то непредвиденное. Я снова спросила, что случилось, но она разрыдалась пуще прежнего. Было понятно, что она плачет уже давно.

— Зархуна, это снова девочка!

Я видела, насколько она измучена, казалось, что из нее выжали все соки, и я решила отвести ее к себе домой. Когда мы пришли домой, мама, конечно же, удивилась, но, увидев, в каком состоянии Шарифа, не стала расспрашивать. Я сделала нам сладкого чаю и села рядом с Шарифой на ковре, стараясь успокоить ее. Я думала о том, что мы живем в ужасном обществе — разве может ни в чем не виноватая маленькая девочка принести своей семье столько горя?

Должно быть, матери Шарифы было еще хуже. Я не понимала, как ребенок может быть нежеланным. Эту малышку осуждали за ее пол, и это было несправедливо. Я не знала, как утешить Шарифу, поэтому сказала первое, что пришло мне в голову:

— Ты должна радоваться. У тебя появилась маленькая сестренка, которая принесет в ваш дом счастье…

— Нет! — выкрикнула Шарифа. — Эта девочка не принесла ничего, кроме страданий. Теперь жизнь моей матери превратилась в ад. Отец не разговаривает с ней, и никто даже и не подумал поздравить ее с тем, что она родила здорового ребенка. Мама не кормит ее, а я даже не могу взять ее на руки. — Шарифа понизила голос. — Это событие покрыло позором нашу семью, и мне предстоит выйти замуж за человека, выбранного моим отцом, чтобы он мог взять вторую жену, которая родит ему сына.

Я решила дать ей совет, прекрасно понимая, насколько он бесполезен:

— Почему бы тебе не поговорить с отцом и объяснить, что ты не хочешь выходить замуж. Попроси его не заставлять тебя идти на это.

Я знала, как глупо предположить, что он послушает Шарифу. В нашей стране отцы редко интересуются мнением дочерей, и когда отец решает выдать дочку замуж, то она должна подчиниться.

В результате пострадает не только Шарифа — ее матери придется жить под одной крышей с новой женой, девушкой вдвое младше ее. Обычно, женясь на девушке, мужчина давал за нее выкуп, но так как у отца Шарифы не было достаточно денег, чтобы выкупить невесту, он договорился с ее семьей об обмене дочерьми. Так он убьет одним выстрелом двух зайцев: получит новую жену и пристроит дочь.

Через некоторое время Шарифа начала успокаиваться, мы выпили еще чаю, а потом я проводила ее домой. Когда я вернулась, то решила обсудить происшедшее с моей матерью, которая поняла, в чем дело.

— Это просто ужасно, но, к сожалению, ей придется выйти замуж за этого человека, потому что, если она не сделает этого, у ее семьи будут большие неприятности, — сказала мама и принялась убирать в кухне.

Я видела, как тяжело жилось моей матери до появления сына, и знала, как нелегко живется женщинам без сыновей и сестрам без братьев. Пока с отцом все в порядке, его жена и дочери в безопасности. Но если вдруг он умрет, женщины его семьи становятся собственностью родственников.

В Афганистане девушку нередко обменивают на невесту для ее брата или, что бывает нечасто, для ее отца, как в случае Шарифы. Согласно афганской конституции, девушки могут вступать в брак с шестнадцати лет, а юноши — с восемнадцати, но многие девочки были обменены в более раннем возрасте. Большинство девушек делают так, как велят им родители, не смея ослушаться их. В бедных семьях дочерей обычно не выдают замуж до тех пор, пока их брат не решит жениться, чтобы семья потратила меньше денег на свадьбу. Этот обмен называется бадал и происходит следующим образом: какая-нибудь семья находит невесту для сына и отдает взамен нее дочь, и та становится женой брата невесты, ее дяди или другого близкого родственника.

Отдать дочь в другую семью, чтобы уладить ссору, или насильно выдать ее замуж — незаконно, тем не менее это происходит. И это случается довольно часто, потому что семьи предпочитают решать свои дела между собой, а поскольку девушкам не разрешают идти в суд или к юристу, они полностью зависят от своей семьи. Несмотря на то что это противозаконно, большинство делают так, как им велят родители, и полагаются на милость Аллаха. В большинстве своем это девушки необразованные, они не знают своих прав, в то время как большинству мужчин известны законы, но они предпочитают смотреть на все сквозь пальцы, считая, что закон не должен вмешиваться в дела семьи.

Помню, мама однажды рассказала мне историю о Зуликхе, девушке из ее деревни. После смерти отца Зуликха и ее сестры были в прямом смысле этого слова поделены между двоюродными братьями и насильно выданы за них замуж, а их мать была выдана за брата своего покойного мужа. По афганским законам, которые основаны на положениях ислама, нельзя принуждать человека к браку, если он не хочет этого. Однако многие неправильно трактуют Коран, и традиции берут верх над законом. История Зуликхи не стала исключением. Из-за того, что у ее матери не было сына, она сама и ее дочери были распределены, словно вещи, между мужчинами их семьи. Это делалось из соображений выгоды, ведь если бы мать вышла замуж не за члена семьи, ее имущество было бы потеряно для родственников покойного мужа. По закону муж и жена владеют имуществом в равной степени, но в реальности всем распоряжается мужчина. Поэтому, если женатый мужчина умирает, его братья приходят и забирают все, что они считают своим по праву — вдову, ее дочек и все имущество.

В конечном итоге Зуликха прожила довольно счастливую жизнь, потому что ее муж был образованным человеком и к тому же имел достаточно денег, чтобы она ни в чем не нуждалась. Но она никогда не забывала, что ее отдали ему, словно игрушку, и так и не смогла простить семью своего дяди за то, что они сделали с ее сестрами и матерью.

Я знала, что у Шарифы есть двоюродные братья, но, помня историю Зуликхи, считала, что с ней все в порядке. Однако через несколько месяцев она перестала посещать занятия, и я начала переживать за нее. Никто не знал, как сложилась жизнь Шарифы, и я решила сходить к ней. Ее дом был в часе ходьбы от моего, и пока я дошла, то устала и мечтала спрятаться от палящего солнца. Я постучала в старую деревянную калитку и стала ждать, потом заметила, что она приоткрыта, и заглянула внутрь. В этот момент младшая сестра Шарифы подошла к калитке и пригласила меня войти. Я сразу заметила, что в саду лежат груды кирпичей и досок, и поняла, что здесь что-то строят.

Шарифа вышла, чтобы встретить меня. Я не видела ее несколько недель и заметила, что она сильно похудела и стала бледной, а когда я по привычке обняла ее и поцеловала в щеку, то ощутила, что ее губы сухие, словно бумага. Я поняла, что случилось что-то ужасное.

— Салам, Шарифа. Что произошло? Куда ты пропала? Почему ты не приходишь на занятия?

Я засыпала ее вопросами, но она не ответила ни на один из них, а потом заплакала. Она пригласила меня к себе в комнату и начала рассказывать о строительных работах, но я перебила ее:

— Вы строите новый дом?

— Моему папе нужна еще одна комната, — ответила она.

Я сразу поняла, что она имела в виду. Отцу Шарифы нужна была отдельная комната для его невесты.

В доме было тихо, словно кто-то умер и семья оплакивала его. Никто не смеялся, не были слышны звонкие голоса. Шарифа сказала, что отец решил обменять ее на девушку семнадцати лет, нашу с ней одногодку. А Шарифе придется выйти замуж за сорокалетнего вдовца, чья жена недавно умерла. Она должна будет растить его детей и забыть о том, что когда-то мечтала стать женой красивого молодого парня. Счастье Шарифы никого не волновало, она была лишь разменной монетой.

Выпив с ней чаю, я поспешила домой, потому что не хотела возвращаться в темноте. Я молилась о том, чтобы новая комната в их доме никогда не была построена, надеялась на чудо, надеялась, что Шарифа откажется выходить замуж. Ведь она даже не была уверена, что ее жертва не будет напрасной. Что, если новая жена не сможет родить сына? Родственники Шарифы говорили, что тот, кто берет вторую жену, в конце концов получает сына, но кто сказал, что это правда?

Прошло два месяца, а от Шарифы не было вестей. Ей не позволяли выходить из дому, а у меня все время отнимали уроки и работа по дому. Иногда я думала о том, как сложилась ее судьба, утешая себя тем, что Шарифе, вероятно, судилось выйти замуж за мужчину старше нее ради счастья отца.

Однажды, выходя из автобуса, я увидела, что одна из младших сестер Шарифы покупает лекарства в аптеке. Я зашла внутрь и спросила, как дела у Шарифы. Девочка сказала, что ее сестре пришлось выйти замуж еще до того, как их отец привел в дом невесту, потому что жениху Шарифы нужна была помощь в уходе за пятью детьми. Старшие дети были почти такого же возраста, как их новая мачеха.

— Но где она живет теперь? Она здесь, в Пешаваре? — спросила я.

Глаза девочки наполнились слезами.

— Да, она в Пешаваре, но живет за чертой города, в маленькой деревушке. Дом ее мужа находится далеко от нас, и он не разрешает ей часто навещать нас.

Она начала плакать.

— Мы почти не видим сестру. Все свое время она посвящает мужу и его детям.

Я постаралась представить детей этого мужчины, подумав о том, что Шарифа сама еще ребенок.

— А как твой отец? Он привел в дом новую жену?

Девочка отрицательно покачала головой, и я спросила, почему он еще не женился.

— Отец серьезно заболел. Его состояние ухудшилось за неделю до того, как он собирался привести домой жену. Его забрали в больницу, а меня отправили купить ему лекарства, которые прописал доктор.

На обратном пути я думала о Шарифе. Придя домой, я рассказала о случившемся матери, и она тут же предложила сходить к ним в гости. На следующий день мы отправились в дом родителей Шарифы. Когда я вошла во двор, то увидела большое количество людей. Первой моей мыслью было: отец Шарифы выздоровел и они празднуют свадьбу, но потом я заметила, что лица собравшихся слишком серьезны. Едва мы вошли в дом, как услышали, что кто-то плачет.

Мы застали мать Шарифы в слезах. Она сидела на полу, шаль соскользнула с ее головы и лежала рядом. Ее дочери сидели вокруг нее, плача, но среди них не было Шарифы. Я подошла к ее матери и наклонилась, чтобы поцеловать ее. Она крепко прижалась ко мне, словно к дочери, которой ей, очевидно, не хватало.

— Дитя мое, жертва Шарифы оказалась напрасной.

Это была не свадьба, а похороны. Отец Шарифы умер накануне, так и не приведя в дом новую жену, которая могла бы родить ему сына. Мать Шарифы начала причитать и бить себя руками по лицу.

— О Аллах! Что теперь будет с нами? Я потеряла самое дорогое — дочь Шарифу и своего мужа. Что теперь будет со мной и моими детьми?

Она раскачивалась из стороны в сторону, выкрикивая имя старшей дочери.

— Шарифа, доченька, приди и посмотри на нас! Твоя жертва не обеспечила нам сына. Почему тебя забрали у меня? Почему? А теперь невесте твоего отца придется страдать вместе с нами, — кричала она.

Я стояла молча, не зная, что мне делать и что говорить. Остальные женщины тоже плакали и кричали. Наконец я вышла из дома в сад. Я хотела найти Шарифу. Неужели муж не позволил ей прийти даже на похороны отца? Я представляла, как ее большие зеленые глаза наполняются слезами и что она не может даже как следует выплакаться, обремененная заботами о своем новом доме и пятерых детях. Шарифа… Девушка, чьи мечты были втоптаны в грязь, а счастье забыто ради чьей-то выгоды.

Я больше никогда не видела Шарифу. Я перестала ходить в дом, где она раньше жила, — в этом не было смысла. Мне сложно было поверить в то, что она оставила мечты об образовании и стала покорной женой человека, который годился ей в отцы. Но ее историю я помню по сей день и никогда не забуду.

Трагедия Шарифы не является чем-то необычным для афганцев. Мужчины часто заводят вторую жену, если первая не смогла родить сына. Большинство из них не знает, что определяет пол ребенка, но винят женщину в том, что она не может забеременеть или родить мальчика, — мужчин никогда не считают причиной таких неприятностей. Многие матери учат своих дочерей слушаться братьев и делать все, что те скажут, потому что, по их мнению, мальчики лучше девочек. Некоторые афганские женщины даже передают свои украшения невесткам, а не дочерям.

Я рада тому, что судьба подарила мне возможность жить в обществе, где мужчины и женщины равны, а родители одинаково любят детей разных полов.

3. История Насриин

Соседский мальчик

Мое детство прошло в Афганистане, а затем я переехала с семьей в Пакистан, и, как следствие, на меня оказали влияние разные культуры — афганская, персидская, индийская и арабская. Большинство книг, которые я прочитала, были на одном из двух основных языков моей родины — пушту или дари. Песни и стихи, которые я слышала, и фильмы, увиденные мной, рассказывали о любви между мужчиной и женщиной. Такие романтические истории, как рассказ о пуштунах Адаме-хане и Дурхани, передавались из поколения в поколение. Дурхани — прекрасная и умная женщина, которая полюбила красивого музыканта. Она была помолвлена с другим мужчиной, поэтому влюбленные соединились лишь после смерти. На основе некоторых популярных историй о любви в Индии даже были сняты фильмы, и я часто смотрела их.

Пожалуй, с самого детства у меня, как и у моих подруг, зародилась мечта о прекрасных чувствах между мужчиной и женщиной, в основном благодаря этим фильмам. Но за свою жизнь я успела понять, что красивые сказки не совпадают с реальностью. В книгах старшие помогают влюбленным преодолеть все преграды на пути к счастью. В этих историях любовь воспевается как прекрасное чувство.

Как и во многих подобных случаях, история Насриин случилась благодаря соседскому мальчику. Они жили в одном доме — афганцы часто делят жилье еще с одной семьей. Одна из наших журналисток встретила Насриин в Кабуле, но та не хотела говорить ни с кем, кроме меня, поэтому я взяла у нее интервью по телефону, сидя в нашей лондонской студии. Она воспользовалась мобильным телефоном журналистки, чтобы поговорить со мной.

— Меня зовут Насриин и я живу в Кабуле. Мне около сорока лет, и большую часть своей жизни я провела в слезах — так много выпало на мою долю страданий. И сейчас я расскажу почему. Вы когда-нибудь задумывались над тем, как живут женщины, вышедшие замуж за нелюбимого человека, который абсолютно не подходит им?

Когда она задала этот вопрос, я замешкалась. У меня было искушение крикнуть в ответ:

— Да, я знаю, каково это!

Я понимала ее, ведь мне самой, когда муж возвращался домой, часто приходилось притворяться спящей, чтобы не разговаривать с ним.

— Моему мужу шестьдесят лет, и я уже давно не видела своих родителей. До тринадцати лет я жила с родителями в Кабуле. Мы делили дом с другой семьей, и несмотря на то что они были таджиками, а мы пуштунами, наши семьи очень сблизились. Я тоже полюбила этих людей. Их сыну было около восемнадцати лет, а с их дочерьми я иногда играла. Мне было очень хорошо тогда. Сейчас, оглядываясь на прожитые годы, я понимаю, что это был самый счастливый период в моей жизни. Я частенько заходила к матери этого юноши, и она всегда была мне рада. Ее сына звали Абдулла, и он полюбил меня. Я нередко заигрывала с ним. Мы оба были еще очень юными. Мое сердце начинало биться чаще, когда я слышала его голос, и я постоянно старалась найти предлог, чтобы зайти в его комнату. В него легко было влюбиться — ведь он был красивым и добрым, к тому же мы проводили много времени вместе.

Полдень был для нас любимым временем, потому что большинство жителей Кабула, особенно старшего поколения, предпочитают, помолившись, вздремнуть в это время. Я притворялась, что тоже ложусь спать, но как только мать начинала храпеть, сразу же вставала и шла на свидание с Абдуллой. Мы встречались под деревом, и когда он приходил, мы садились, опершись спинами о ствол, и разговаривали. Наша любовь была чистой.

Знаешь, Зархуна, Абдулла тратил все свои карманные деньги на меня. Ему нравилось видеть на мне яркие стеклянные браслеты, и он часто покупал их для меня. Я так радовалась этим подаркам! Они были для меня символом нашей любви, и я обращалась с ними очень аккуратно.

Насриин запнулась, а потом начала плакать.

— Зархуна, наша любовь была такой невинной! Нам стоило лишь посмотреть друг другу в глаза, и каждый без слов понимал, как много значит для другого. Он уже сказал своей матери, что, когда придет время, женится только на мне, потому что любит меня. Его мать дала свое согласие, и именно поэтому она так хорошо относилась ко мне — ведь для нее я была будущей невесткой. Она легко это приняла.

Я не поняла, что она имеет в виду.

— Для нее было легко принять выбор сына именно потому, что это был сын, а не дочка. Мать радуется, когда ее сын влюбляется в кого-то, ведь это значит, что он превратился из мальчика в мужчину. Я тоже была счастлива. Мне казалось, что я вот-вот взлечу, словно птица — так велика была моя радость при мысли, что Абдулла будет моим мужем.

Мы встречались каждый день, кроме пятницы, потому что тогда у моего отца был выходной, а он не ложился спать днем, в отличие от остальных. Наши встречи продолжались до тех пор, пока однажды нас не увидел сын наших соседей Гулам. Он видел, как мы с Абдуллой разговариваем под деревом, и позавидовал нашей близости. Гулам начал распускать сплетни о нас и рассказал моему брату о том, что видел нас с Абдуллой вместе и что мы делали нехорошие вещи. Брат запретил мне встречаться с Абдуллой, несмотря на то что я рассказала ему правду. Он также сказал моей матери, что если еще раз увидит нас вместе, то убьет меня. Мой брат решил, что мое поведение может его опозорить, ведь если бы его сестра стала любовницей мужчины, над ним бы смеялись и считали слабаком. Шли дни. Мы не могли встречаться под деревом, но иногда я видела Абдуллу в доме. Нам было необходимо хотя бы иногда смотреть друг на друга.

Каждый раз, когда Насриин упоминала имя Абдуллы, я улавливала боль в ее голосе и чувствовала, что она до сих пор тоскует по нему.

— Я все равно была счастлива, так как не сомневалась, что мать Абдуллы все еще хочет, чтобы мы с ним поженились. Я ждала того дня, когда она зайдет к нам, чтобы попросить моих родителей отдать меня Абдулле в жены. И вот однажды мое ожидание оправдалось. Это был чудесный день. Было тепло, дул легкий ветерок. Небо было пронзительно-голубого цвета, и птицы пели, не переставая.

Я спросила Насриин, встретилась ли она с Абдуллой под деревом в тот день, но она сказала, что этого не случилось. Оказалось, что его мать пришла к ним, чтобы просить ее руки.

— Моя мать не была слепой и прекрасно понимала, что мне небезразличен Абдулла, но она обычно находила причину, чтобы не дать мне посещать комнаты его семьи.

— Послушай, дочка, хоть ты еще совсем юная, но уже почти женщина, — говорила она. — Тебе нельзя так смотреть на Абдуллу. Это недопустимо, понимаешь?

Однажды я призналась ей, что он небезразличен мне, и спросила, почему я не могу любить того, кого захочу. В ответ она сильно ударила меня по лицу и сказала, что у меня нет совести и что женщины должны обуздывать свои чувства. После этого она запретила мне видеться с ним. «Он мальчик, — сказала она, — поэтому никто не станет осуждать его, что бы он ни делал, но ты девочка и должна думать о том, что такое поведение позорит нашу семью».

Я плакала и мечтала увидеть Абдуллу хотя бы на мгновение, но знала, что это невозможно, потому что мать боялась навлечь на нас гнев моего отца. Она сказала, что если мой отец узнает о нашей любви, то убьет меня.

Слова Насриин не удивили меня. Я слышала о нескольких случаях, когда девушек убивали за то, что они полюбили не того мужчину, которого для них выбрали родители. Люди иногда склонны преувеличивать, и сплетни постепенно обрастают множеством выдуманных подробностей, но мужчины из семьи девушки зачастую не понимают этого и решают защитить честь семьи, убив ее. Были случаи, когда мужчин убивали за то, что они тайком встречались с какой-нибудь женщиной, но обычно в таких ситуациях винят женщину.

— Когда мать Абдуллы попросила мою мать выдать меня за Абдуллу, я начала переживать, что что-то может пойти не так, как мне хотелось. Но моя мать, напротив, успокоилась и даже обрадовалась. Именно так и устраиваются свадьбы в Афганистане. Родственники парня приходят к родственникам девушки и просят их отдать дочь парню в жены. У моей матери было доброе сердце, и она знала, что я люблю Абдуллу, поэтому была рада, что все так обернулось. Она рассказала об этом моему отцу, когда он пришел с работы, но ему это совсем не понравилось. Когда мама постаралась переубедить его, говоря, что семью Абдуллы все уважают и мы с ним хорошо знаем друг друга, он пришел в бешенство.

— И как именно моя дочь знает этого мерзавца?

Голос моей матери дрожал, когда она говорила ему, что, хотя я и Абдулла живем в одном доме, мы не общаемся. Но мой отец был непреклонен.

— Женщина, ты что, не понимаешь, что они таджики, а мы пуштуны? Наши дети не могут быть вместе, так что забудь об этом.

Моя мать стала убеждать его, что этот брак сделает меня счастливой, а мое счастье важно для нее.

— Может, для тебя это и важно, но люди будут говорить, что моя дочь вышла замуж за соседа, а значит, у них, скорее всего, был роман до этого. Я не хочу, чтобы честь моей семьи была опорочена, глупая женщина!

Чем больше настаивала на своем мать, тем больше злился отец, в конце концов он ударил ее. Я сразу же прибежала из соседней комнаты и обняла ее. Мама плакала, и я возненавидела отца — он поднял на нее руку только за то, что она защищала меня.

Шли дни, но моя любовь к Абдулле становилась лишь крепче. Примерно через неделю мужчины из его семьи пришли к моим родителям, чтобы просить моей руки. Мой отец не хотел говорить с ними, но он не хотел и напрямую отказывать им. Он позвал своего брата, чтобы тот помог ему в переговорах, и вдвоем они решили потребовать такую огромную сумму выкупа за меня, какую семья Абдуллы ни за что не смогла бы заплатить. Они не могли допустить, чтобы их дочь и племянница сама выбрала себе жениха. Они считали, что я совершила чуть ли не преступление. Семья Абдуллы была небогатой, и мужчины, которые пришли к нам, сказали, что им нужно обдумать это предложение. Но через несколько дней они вернулись и заявили, что готовы заплатить эти деньги, потому что счастье Абдуллы для них важнее.

Насриин плакала, рассказывая мне свою историю, и когда она говорила о своей любви к Абдулле, я чувствовала ее боль как свою собственную. Она сказала мне, что ему повезло с семьей, потому что родные уважали его выбор и были готовы отдать все свои деньги, лишь бы ему было хорошо.

Но моим родственникам было наплевать на меня и на мои чувства. Мне не от кого было ждать помощи, потому что даже мама была не в силах что-то изменить. Ее винили в том, что она вырастила бесстыжую дочку, которая посмела полюбить мужчину. Отец продолжал выискивать причины, чтобы не отдать меня в жены Абдулле. Если бы он согласился, это значило бы, что он согласен и с нашей любовью, а этого он не мог допустить. Он говорил родственникам Абдуллы, что причина его несогласия в том, что они не пуштуны, и я, наконец не выдержав, напрямую спросила его, почему он ведет себя так. С отцом чуть не случился припадок: его четырнадцатилетняя дочь посмела так говорить с ним! Он начал бить меня, называя меня проституткой, и кричал, чтобы я не смела любить «этого мальчишку». Он избил меня так сильно, что все мое лицо было в синяках, а губы кровоточили. Все мое тело болело после его побоев.

— Ты девочка и не имеешь права не признавать авторитет своего отца. Я заставлю тебя страдать за твою наглость.

Семейство Абдуллы, наверное, слышало мои крики, когда отец жестоко избивал меня. Мама плакала и умоляла отца не делать мне больно, но он стал кричать на нее, обвиняя в том, что она неправильно воспитала свою дочь.

Всхлипывая, Насриин сказала, что в нашей культуре принято хвалить отцов за хорошее поведение их детей, но если ребенок делает что-то плохое, то винят мать. Я и сама чуть не плакала, слушая ее рассказ. Я надеялась на счастливый конец, надеялась, что Абдулла сумел увезти Насриин куда-то, где они могли бы жить счастливо. А тем временем она рассказывала мне, как ей было плохо после побоев. Все ее тело было покрыто ссадинами и синяками. Она слышала, как Абдулла и его мать плакали за стенкой.

— На следующий день отец сообщил нам, что мы переезжаем в другой дом. Тогда я еще не понимала, что он обсудил это с моим дядей, что они начали строить планы за моей спиной. На следующее утро родители принялись собирать вещи, а Абдулла и его родня наблюдали за происходящим и плакали из-за жестокости моего отца. Признаюсь тебе, Зархуна, я никогда не прощу моего отца за то, что он сделал. Мне все равно, как идут у него дела, и я даже не знаю, где он сейчас живет. Мы переехали в другой дом, но лишь спустя некоторое время я поняла, что он сделал это для того, чтобы я не могла видеть Абдуллу. Я была такой наивной! Теперь я знаю, что мой дядя посоветовал отцу немедленно сменить жилье. После переезда, сказал он, можно будет подумать о моем будущем.

Мой отец ухватился за эту мысль, а мнения матери он не спрашивал. К тому моменту она уже поняла, что не сможет ничего сделать, и не говорила мне о том, что задумал отец. Но я не виню ее за это, ведь ее положение тоже было ужасным. Место, куда мы переехали, находилось далеко от дома, где мы жили раньше. Я безумно скучала по Абдулле и каждый день доставала украшения, которые он подарил мне, и рассматривала их на свету. Все эти безделушки хранили частичку его тепла и любви, и в такие моменты мне казалось, что он рядом.

Через несколько дней после переезда я заметила, что наш дом начали посещать какие-то чужие люди, но мне было все равно. Я проводила все свободное время, молясь о том, чтобы Абдулла пришел и забрал меня. Я надеялась, что мой отец больше не гневается на меня и позволит нам быть вместе. Но я и понятия не имела, какую ужасную месть придумал он. Отец считал, что я совершила преступление, и решил наказать меня. Я должна была догадаться, что он замышляет что-то ужасное, потому что в те дни он вообще не разговаривал со мной по-доброму, так, как отцы должны разговаривать с детьми. Он ругал меня, хоть я старалась вести себя хорошо, и обращался со мной хуже, чем с собакой. Я не понимаю, как Аллах допускает, чтобы у таких мужчин были семьи. Наверное, отец относился плохо даже к собственной матери, потому что он жестоко обращался со всеми женщинами без исключения.

Наконец я спросила у матери, что за люди приходят в наш дом.

— Я не знаю, — ответила она.

— Но я уверена, что это не к добру. У меня такое впечатление, что нас накрыла густая тень, и это пугает меня.

На следующий день отец сказал матери, что она должна приготовить еду для особых гостей. Казалось, что моя мать знала, кто они, но не говорила мне. Это единственное, чего я не могу простить ей. Она могла бы, по крайней мере, сообщить мне по секрету, что происходит. Наконец пришли гости — пожилые пуштуны, и я слышала, как они обсуждают чью-то свадьбу. Когда они наконец ушли, мама попросила меня помочь ей вымыть посуду, и я охотно согласилась, потому что у меня не было других дел. С того самого дня, как отец узнал о моей любви к Абдулле, он запретил мне посещать школу и даже выходить из дому, так что я находилась под домашним арестом. Все это время я мечтала об Абдулле. Конечно же, он не мог послать мне весточку — это было слишком опасно для нас обоих. Узнав об этом, мои родственники убили бы и его, и меня.

Я еще мыла посуду, когда мать заговорила со мной.

— Поспеши, мне еще нужно будет нанести рисунок хной на твои руки.

Я удивилась, потому что в ближайшее время не намечалось никакого праздника, и спросила, зачем это делать.

— Затем, что завтра ты выходишь замуж, — ответила она. — С завтрашнего дня ты будешь жить в другом доме.

В первое мгновение я решила, что буду жить с любимым.

— Он таки женится на мне? — спросила я.

Мать начала кричать на меня:

— У тебя что, совсем нет совести? Разве я не говорила, чтобы ты забыла об Абдулле? Никогда не упоминай его имя в доме своего будущего мужа, иначе твоя жизнь превратиться в сущий ад!

Я начала плакать.

— Я не хочу выходить за чужого мужчину! Кто он? Отец не может поступить со мной так!

— Может, и твои желания его не волнуют. Семья твоего будущего мужа уже заплатила ему большие деньги за тебя.

Я умоляла мать помочь мне сбежать, но она только плакала и повторяла, что я согрешила и должна понести наказание. Я говорила, что не совершила ничего противозаконного, что я просто хочу быть с Абдуллой. Как только я упомянула его имя, она ударила меня и назвала бесстыдницей.

— Ты должна благодарить Аллаха за то, что отец сохранил тебе жизнь! Согласно традициям он мог отречься от тебя. Я думаю, он поступил с тобой справедливо.

Я стала кричать, что скорее умру, чем стану женой другого мужчины, что хочу быть с любимым человеком и знаю, что он ждет меня. Мать разозлилась еще больше и заявила, что любовь — это чушь и афганские девушки не могут любить и не имеют права выходить замуж за кого захотят.

Я проплакала всю ночь напролет и не позволила матери разрисовать мои руки хной. Наверно, я была самой несчастной невестой на свете. В полдень мой дядя и один из братьев пришли за мной. В общем, свадьбы у меня не было, не было даже нового платья, которое обычно покупают невестам. Мне не дарили свадебных подарков. Я не могла смириться с мыслью, что ни один из членов моей семьи не хочет помочь мне. Я вцепилась в дверную ручку, но дядя схватил меня и силой запихнул в машину. Там меня ждал мой будущий супруг, сорокалетний наркоман. Я плакала и умоляла его отпустить меня.

— Дядечка, пожалуйста, скажите им, пусть они позволят мне вернуться домой!

Но он лишь рассмеялся и сказал, что я, наверно, первая, кто назвал своего мужа «дядечка». А потом он схватил меня за руку и сжал ее.

— Закрой рот. Теперь я твой муж, и я заплатил за тебя кучу денег.

Он снова и снова повторял, что теперь я принадлежу ему, а потом улыбнулся, и я увидела его желтые зубы. Он смеялся, радуясь, что вскоре сможет переспать с четырнадцатилетней девственницей. В тот момент у меня внутри что-то умерло. Моя семья перестала существовать для меня. Я больше не считала их близкими и дорогими моему сердцу людьми.

Хоть я и не могла видеть лица Насриин, я знала, что когда-то она была красивой, но тяжелая жизнь наложила на нее свой отпечаток. Я почувствовала, как между нами возникла невидимая связь.

— Зари, дорогая, с той минуты я не знала счастья. Я больше не могла видеться с матерью, а украшения, которые Абдулла дарил мне, остались в родительском доме. У меня даже не было с собой запасной одежды. В тот день моя душа погибла, но я все еще любила Абдуллу, несмотря ни на что, и боль из-за разлуки с ним была просто невыносимой. Так началась моя новая жизнь, которая не принесла мне ничего, кроме горя и страданий.

Я спросила Насриин, видела ли она Абдуллу после этого и встречалась ли со своими родителями.

— Мои родственники считали меня плохой, потому что я полюбила мужчину. Я до сих пор люблю его, и если они услышат это интервью по радио, я хочу, чтобы они знали, что мои чувства остались прежними, несмотря на разлуку с любимым. Я до сих пор помню его улыбку.

Затем она продолжила рассказывать о своем браке:

— Меня привезли в дом этого мужчины — темную хибару на окраине Кабула, и я оказалась вдали от всех, кто был мне дорог. Этот мужчина, так называемый муж, изнасиловал меня той ночью. Но к тому моменту я уже перестала что-либо чувствовать, мое сердце будто окаменело. Но я никогда не забуду Абдуллу и надеюсь, что он женился на хорошей женщине и прожил счастливую жизнь.

В новой семье я стала рабыней. Я готовила мужу еду, а сама получала лишь объедки. Я должна была приносить ему гашиш. Время от времени он зверски избивал меня, если я не успевала вовремя подать ему чай или наркотики. Я мечтала лишь об одном: поскорее умереть. Но сейчас я уже постарела. Моя жизнь бессмысленна, и я просто жду, когда она закончится. Это конец моей истории.

Я выключила диктофон, размышляя о Насриин и ее исковерканной жизни. Я представляла ее четырнадцатилетней девочкой, счастливой и наивной, и думала над тем, как мне лучше подать эту историю. Когда рассказ Насриин наконец вышел в эфир, многие из моих коллег-афганцев стали делать язвительные замечания относительно него. Один из них сказал, что нет ничего удивительного в том, что случилось с этой женщиной, ведь она влюбилась в столь юном возрасте. Я не знала, что ответить. Мне Насриин казалась обычной девочкой, которая полюбила мальчика. Со многими в ее возрасте такое случается. Ее любовь была невинной, и я полагаю, что Насриин не сделала ничего плохого, вняв зову сердца, но цена, которую она заплатила за это, была слишком высока.

В большинстве стран женщин не обвиняют в том, что они испытывают к кому-то нежные чувства. На отношения между мужчиной и женщиной не накладываются какие-либо ограничения, и спустя какое-то время они понимают, хотят они создать семью или нет. Их дети по примеру своих родителей стараются выбрать хорошего человека для совместной жизни. Но даже живя в Великобритании, мне приходилось выслушивать насмешки моих коллег-афганцев. Я ничего не отвечала им, предпочитая промолчать. Хоть я и переехала в демократическую страну, я работала вместе с мужчинами-афганцами, поэтому не могла защитить Насриин, иначе они решили бы, что я использую радио для того, чтобы призывать женщин вести себя неприлично. Все, что я могла, — это молиться, чтобы Насриин стала последней девушкой, с которой поступили так жестоко.

Ее история научила меня тому, что, где бы ни жила афганская женщина, она не может открыто говорить о своей любви к мужчине. Такой поступок покрыл бы всю семью несмываемым позором. А если афганка будет встречаться с человеком, за которого собирается выйти замуж, ей придется выслушивать нескончаемые упреки. И даже будучи достойной женщиной, для афганцев она все равно будет развратницей, шлюхой.

За последние годы я познакомилась с несколькими афганскими женщинами, которые встречались с мужчинами, но об их отношениях знали лишь самые близкие друзья, большинство из которых не были афганцами. Эти женщины живут двойной жизнью — когда они находятся далеко от дома, они ведут себя как жительницы стран с более развитой демократией, но дома они становятся обычными афганскими женщинами, которые не разговаривают о мужчинах, не гуляют с друзьями и не пытаются связать свою судьбу с любимым человеком. Лично я считаю Насриин очень храброй, потому что ей хватило смелости рассказать матери о своих чувствах. Даже мне сложно говорить о том, что я чувствую, хотя я не завишу от своих родителей материально и живу в Великобритании, а не в Афганистане. Я восхищаюсь ее поступком, ведь она жила в очень консервативном обществе, в отличие от меня.

Меня расстраивает поведение многих афганцев, живущих в Великобритании. Некоторые из них живут здесь уже более десяти лет, но строго соблюдают традиции своего народа. Во время своих визитов в Афганистан я встречалась со многими людьми и заметила, что взгляды на жизнь некоторых из тех, кто не покидал родную страну все это время, стали более демократичными. Они спокойно относятся к тому, что еще двадцать лет назад считалось постыдным и покрыло бы их семьи позором. К примеру, в некоторых семьях родители стали разрешать своим детям съездить за границу, чтобы получить там высшее образование. Но здесь, в Лондоне, я встречалась с родителями-афганцами, которые не хотят даже слышать о том, что их дети будут жить в общежитии, считая, что этим они опорочат честь семьи. Честь семьи и доброе имя значат для них много. И если дочь выходит замуж за того, кого выбирают ее родители, ее уважают и ставят в пример тем девушкам, которые мечтают выйти замуж по любви. Это проблема, с которой приходится сталкиваться всем молодым афганцам.

4. История Шириинджан

Решение спора

Ее голос дрожал, руки огрубели от тяжелой работы, а лицо будто принадлежало дряхлой старухе. Каждая морщина рассказывала о том, что ей пришлось пережить, и, как заметила сама Шириинджан, ее тело само говорило, что за жизнь она прожила.

Она сидела передо мной, поджав под себя ноги. Ее шаль сползла на пол. На ней были пластиковые шлепанцы, которые часто носят пожилые афганцы, и выцветшие коричневые шаровары и туника. Впервые я встретилась с Шириинджан летом 2006 года, когда приехала в Афганистан. Она жила на окраине Кабула, неподалеку от того места, где живут мои дедушка с бабушкой, а также мои дяди. Обычно, приезжая в Кабул, я провожу пару дней со своими родственниками, которые все живут в одном большом доме. Как-то мы с женой дяди сидели и болтали, и когда я заговорила о своей работе и об историях, которые мне рассказали женщины, она вспомнила о Шириинджан. Я захотела встретиться с этой женщиной и попросила жену дяди познакомить нас. Я намеревалась попросить ее рассказать свою историю.

— Дочка, если ты хочешь записать мою историю, тебе придется взять с собой двадцать кассет, — сказала Шириинджан при встрече. — Это очень длинная история, и большинство людей не поверят, что это действительно случилось со мной.

Она засмеялась.

— Как видишь, я жива и здорова, но иногда я сама не понимаю, как мне удалось пережить весь этот кошмар.

Я сказала, что буду рада послушать ее, даже если мне придется принести мешок кассет, и покинула ее дом, довольная тем, что смогу записать историю женщины старшего поколения. Вернувшись в гостиницу, я прилегла отдохнуть, и сразу же зазвонил мобильный. Моя мама позвонила мне из Англии. Я была очень рада слышать ее. Она сказала, что одна из наших родственниц в Пакистане собирается выходить замуж, и попросила отослать ей немного денег на свадьбу. Я записала номер телефона этой девушки и пообещала маме, что позвоню ей. В ту ночь я спала плохо — не могла выкинуть из головы Шириинджан и с нетерпением ждала следующего дня, чтобы записать ее рассказ. Я радовалась, что мне удалось найти еще одну женщину, пожелавшую рассказать свою историю. По данным Комиссии ООН по правам человека, в Афганистане сотни женщин подвергаются насилию и лишены всяких прав, но по крайней мере Шириинджан больше не придется носить свою боль в сердце.

Ранним утром меня снова разбудил телефонный звонок. Женщина что-то нервно говорила на пуштунском, но я не поняла, кто это, и попросила представиться. Женщина сказала, что она тетя Паны, и я вспомнила и ее, и Пану. Они и были теми родственниками, с которыми меня просила связаться мать. Я помнила мать Паны еще с тех времен, когда жила в Кабуле. Она часто приходила к нам в гости и даже оставалась на ночь, но когда началась война, она переехала с семьей в Пакистан. Там она вышла замуж, и у нее родились сын и дочка. Но когда ее дочке Пане было всего несколько месяцев, она умерла, оставив детей на бабушку с дедушкой. Дедушка был деревенским жителем и следовал старым традициям, одна из которых называлась духмани — это когда женщину отдавали в другую семью, чтобы уладить ссору.

Я спросила звонившую мне женщину, как живется Пане, потому что когда ее мать умерла, мы все переживали за нее. Женщина ответила, что с ней все в порядке, но так как Пана еще ребенок, она не понимает, что происходит. Потом она сказала, что не может долго разговаривать.

— Зари, я позвонила сказать, что Пана выходит замуж, и нам нужны деньги для того, чтобы купить ей новую одежду и некоторые вещи. Ты можешь помочь нам?

Меня удивило то, что Пана выходит замуж, потому что по моим подсчетам ей было всего одиннадцать лет. Я сказала, что вышлю деньги, и спросила, почему ее выдают замуж так рано, но связь внезапно оборвалась. Меня шокировало то, что я услышала, тем не менее я все равно решила помочь и вскоре выслала семье Паны деньги.

В Афганистане девочек часто выдают замуж в двенадцать-тринадцать лет, вне зависимости от того, к какой этнической группе они принадлежат и насколько богата их семья. Когда афганская девочка достигает периода полового созревания, ее родители начинают переживать, если до того времени еще никто не попросил ее руки. Девочек часто выдают замуж слишком рано, что негативно сказывается на их физическом и психическом здоровье. Они еще дети и должны жить с матерями, но вместо этого им самим приходится становиться матерями. Они ничего не знают о половой жизни и родах — воспитанная афганская девушка не должна говорить о таких вещах. Как только у девочки начинается менструация, ее семья готовится к свадьбе — ей выбирают мужа и покупают новую одежду. За одну ночь ее жизнь резко меняется — из беспечной школьницы она превращается в послушную жену и невестку, которая должна вести хозяйство. Кстати, хорошие отношения со свекром и свекровью не менее важны, чем хорошие отношения с мужем, — некоторые замужние женщины рассказывали мне, что родители мужа унижали их, если им не удавалось приготовить достаточно вкусную еду для всей семьи.

С точки зрения закона отдавать ребенка, чтобы помирить две семьи, нельзя, к тому же девочка не может выйти замуж, пока ей не исполнится шестнадцать. Но в деревнях, где люди следуют старым традициям, многие семьи даже ничего не знают о конституции. Если о таком случае станет известно, то дело может быть передано в суд, но когда жалобу подает бедная, а то и бездомная женщина, ее могут просто проигнорировать, и тогда положение девочки только ухудшится. С женщинами, которые решали искать справедливости в суде, иногда случались страшные вещи. На самом деле я не могу вспомнить случая, чтобы суд принял справедливое решение, поэтому большинство виновников ранних браков остаются безнаказанными.

Я разговаривала со многими борцами за права человека, в том числе и женщинами, и узнала, что большинство ранних браков заключают для того, чтобы уладить ссору или решить какую-то проблему. Иногда девочку отдают замуж, чтобы ее брат мог жениться, или для того, чтобы помирить две враждующие семьи. Несмотря на то что афганская конституция, основанная на Коране, это запрещает, такие браки все равно заключаются. К сожалению, правительство редко может помочь в подобной ситуации. По данным Министерства по делам женщин, 57 % афганских девушек выходят замуж до шестнадцати лет, при этом причины заключения браков могут быть самыми разными.

Один такой случай я запомнила на всю жизнь. В 2007 году я встретила родственников нашей семьи, которые были очень бедными. Двое старших сыновей работали на стройке, а две дочки только что достигли половой зрелости. Их мать жаловалась мне, что ее мужу и сыновьям сложно прокормить семью. А старшая из дочерей, которая показалась мне очень умной, спросила, закончила ли я школу. Я кивнула. Тогда она при матери рассказала мне, что им с сестрой не разрешают больше ходить в школу, потому что они стали девушками. Потом она принесла свои школьные тетради и показала мне, какие хорошие отметки получала в школе.

Я спросила мать девочки, почему дочерей не пускают в школу, и попыталась объяснить ей, насколько важно образование.

— Оно совсем не важно, ведь эти девочки будут обменяны ради благополучия моих сыновей, которые тяжело работали всю свою жизнь, чтобы обеспечить их всем необходимым. Теперь, когда мои дочери выросли, они могут отплатить им добром за добро.

Я попросила объяснить, что она имеет в виду.

— Мы очень бедны и не можем выкупить жен для сыновей. Поэтому мы обменяем дочерей на невест для братьев. В любом случае, они должны сидеть дома, потому что молодым девушкам нельзя самим ходить по улицам. Что о нас скажут люди? Они не захотят поженить своих дочерей и сыновей с моими детьми, потому что будут считать нас чересчур демократичными.

Одна из девочек, глядя на меня, начала плакать.

— Вы слышали, что сказала моя мать: меня отдадут за невесту для старшего брата. Она сказала, что я выйду замуж за любого, чьи родители согласятся дать моему брату жену.

Я поняла, что не смогу переубедить их мать. Когда я уходила, старшая дочь с мольбой посмотрела на меня, но я знала, что не смогу помочь ей.

Шириинджан жила на окраине Кабула; там улицы были узкими, а дома стояли вплотную друг к другу. Мы с водителем с трудом нашли ее дом. Был жаркий солнечный день, и поскольку руки были влажными от пота, я сложила диктофон и другую аппаратуру в пластиковый пакет. Сжимая его в руках, я постучала в дверь, стараясь сконцентрироваться на работе, но мне постоянно вспоминался разговор с тетей Паны о предстоящей свадьбе девочки.

Двое внуков Шириинджан открыли мне дверь. Я представилась, сказав, что пришла проведать их бабушку, и они смущенно заулыбались. Один из них крикнул, что пришла женщина-репортер, а потом мальчики убежали, смеясь. Когда я вошла в дом, то увидела несколько женщин, которые поприветствовали меня и вызвались проводить в комнату Шириинджан. Надо было пересечь двор, и там я увидела Шириинджан. В руке у нее была палка, она била ею осла.

— Ах ты бесполезное, ленивое животное, почему ты двигаешься, только когда тебя бьют?! — кричала она.

Шириинджан позвала одного из своих внуков, которого звали Худай Дад, и сказала ему, что он должен взять осла и привезти хвороста. Худай Дад подбежал к ней, взял палку и тоже стал бить осла. На Шириинджан была та же одежда, что и в прошлый раз. Она поздоровалась и поцеловала меня в лоб, как это принято у старших афганских женщин, когда они встречают более молодых. Потом Шириинджан пригласила меня к себе. Ее комната была темной, поскольку туда не попадал свет, однако там было душно. Я присела рядом с Шириинджан на тонкий матрас, он был влажным и холодным. Потом я достала диктофон. Увидев его, Шириинджан засмеялась.

— Я переживаю, что чихну или закашляюсь во время записи. Мой голос еще никто никогда не записывал. Я не знаю, как сделать, чтобы мой голос звучал красиво, пусть даже история, которую я расскажу, будет печальной.

Я сказала, что даже если она чихнет, я смогу вырезать этот момент из записи, поэтому она может расслабиться и говорить так, как ей хочется. Шириинджан снова звонко рассмеялась, словно школьница, и, указав на микрофон, спросила, можно ли с его помощью сфотографировать ее. Я ответила, что он может только записывать звук, и к тому же на радио нам не понадобится ее фото. Она была такой веселой и жизнерадостной в начале интервью, и я никак не ожидала, что история, которую она собиралась рассказать мне, окажется такой ужасной.

— Все беды начались тогда, когда мой отец взял себе вторую жену. Он разругался с одной семьей и хотел загладить свою вину. Он заплатил им много денег, но они сказали, что этого недостаточно. Все было очень серьезно: мой отец поругался с ними из-за земли и распределения воды в деревне и сгоряча убил одного из их родственников. После этого он жил в постоянном страхе, и моя мама и его вторая жена очень переживали. Мне тогда было всего девять или десять лет, но я понимала, что что-то не так. Каждый день в наш дом приходили какие-то мужчины, они о чем-то яростно спорили с отцом. Я приносила кувшины с водой, чтобы гости могли помыть руки. Я понятия не имела, о чем они говорят, — мне это было неинтересно, и я мечтала поскорее закончить работу и улизнуть к своим друзьям. Однажды я наполнила козу (кувшин для воды) и вместе с лаганом (миской) отнесла в гостиную. Один из гостей, которого я считала дядей, пристально смотрел на меня, пока я лила воду ему на руки.

— Ты знаешь, Джабар Хан, есть еще один способ решить эту проблему. Мы можем использовать Шириинджан, — сказал он отцу.

Услышав свое имя, я посмотрела на дядю и улыбнулась. Тогда я понятия не имела, о чем он говорит, и решила, что он хвалит меня за трудолюбие. Теперь я знаю, что он имел в виду, и глубоко презираю этого человека. Иногда мне кажется, что, если бы он тогда промолчал, этого бы никогда не случилось.

Кошмар начался для меня в прекрасный солнечный день, когда я собиралась пойти погулять с подругами. Моя мама позвала меня в дом и сказала, что нам нужно собираться на свадьбу. Я ответила, что не хочу идти, но она дала мне мою новую розовую одежду и заставила ее надеть. Она пошила ее для праздников, и я надевала ее всего один раз. Мама начала расчесывать мне волосы, но они были грязными и запутанными, потому что я давно не мыла голову. Когда я была маленькой, то бегала и играла, как мальчик, не думая о том, что девочка должна быть аккуратной. Я увидела, что глаза матери полны слез, и спросила ее, почему она плачет. Она призналась, что ей грустно, потому что я ухожу. Я обняла ее и сказала, что никуда не пойду, останусь с ней. Но она дала мне несколько конфет и сказала, что я должна пойти на свадьбу с бабушкой и еще двумя женщинами. Пока мы шли, моя бабушка крепко сжимала мою руку, и когда я спросила, почему она не надела новую одежду, она ответила, что ей не нужно этого делать и попросила не задавать много вопросов. Я видела, что она тоже расстроена. Когда мы пришли в дом, где должна была состояться свадьба, я удивилась, увидев, что там не было вкусной еды и не играла музыка.

— Бабушка, это очень странная свадьба! Тут нет ни музыки, ни еды. Мне тут не нравится. Я хочу пойти домой и поиграть с Лейлой и Бассминой, — сказала я.

Бабушка рассердилась и сказала, что свадьбы бывают разные и что я не могу уйти.

Через время бабушка и две женщины, которые привели меня на свадьбу, встали, собираясь уходить, я тоже поднялась, но они сказали, что я должна остаться. Я начала плакать и кричать, что хочу домой, и вцепилась в платье бабушки, но она оттолкнула меня.

— Ты теперь принадлежишь этой семье.

Я не понимала, что происходит, и продолжала кричать, но никто не обращал на это внимания. Так началась моя новая жизнь в доме, где все меня ненавидели.

Меня отвели в помещение с животными. Я была еще очень маленькой и не могла достать до дверной ручки, поэтому мне пришлось взобраться на охапку сена. Но я не смогла открыть дверь — меня заперли. Через несколько минут мне принесли еду, и когда я отказалась есть, ее отдали собаке.

— Не давайте ей ничего, — сказал один из мужчин, который, как я потом узнала, был моим деверем. — Покажите ей пищу — это и будет ее свадебным угощением. Пусть знает, что мы ей не рады, пусть поплатится за то, что ее отец убил моего брата.

Поначалу я не могла понять, за что они так ненавидят меня. Я боялась всех членов этой семьи. Мужчины, женщины и дети били меня когда им вздумается. Мне жилось хуже любой собаки. Только Аллах знает, что мне довелось вытерпеть. Вскоре я догадалась, что меня забрали для того, чтобы эта семья могла выместить на мне свою злобу. Так в возрасте девяти лет мне довелось узнать, что такое духмани.

Младшие члены семьи говорили старшим, что они заботятся обо мне, но на самом деле я ела только то, что не доели собаки, и постепенно все больше и больше слабела. Я очень скучала по своим родным и друзьям. Однажды моя бабушка передала мне с соседкой, которая иногда заходила в этот дом, кусок мяса, завернув его в лепешку. Эта женщина знала, в каких ужасных условиях мне приходится жить, ей удалось повидаться со мной, и она передала мне еду. Я принялась с жадностью есть, глотая куски так быстро, как только могла, но один из детей все же увидел, что я делаю.

— Эй, глядите, это ничтожество ест мясо!

Моя свекровь подбежала ко мне, вырвала у меня из рук мясо и принялась кричать на соседку. Хоть я не успела доесть, это мясо показалось мне божественной пищей.

Конечно же, тогда я не знала, что эта женщина — моя свекровь. Я знала только, что она очень жестокая, настолько жестокая, что бросила отобранную у меня еду собаке. Я хотела побить собаку, но не могла сделать этого, потому что тогда они побили бы меня. Я могла лишь плакать. Ты знаешь, они даже не давали мне спать.

Ее рассказ ужаснул меня. Как на долю одного человека может выпасть столько страданий? Я сказала Шириинджан, что она очень храбрая женщина и что ее история действительно невероятная. Она продолжила рассказ.

— Однажды, когда меня снова закрыли в комнате, я услышала мужской голос:

— Где нож? — кричал этот человек.

Когда я услышала это, мое сердце стало бешено колотиться, а ноги задрожали — я думала, что они собираются убить меня. Мой деверь часто угрожал мне, говоря, что когда-нибудь убьет меня, чтобы мой отец наконец-то понял, каково это — потерять близкого человека. Я стояла у двери, боясь пошелохнуться, и ждала, пока кто-нибудь принесет кричащему нож. Потом я услышала, как один из мальчиков сказал, что они не могут найти курицу. У меня словно гора с плеч упала. Нож нужен был для того, чтобы зарезать курицу, а не меня. Постепенно я успокоилась, но с того дня я все время боялась, что они убьют меня.

В другой раз свекор со свекровью принесли в мою комнату сырые палки и дрова и сложили там в кучу. Я думала, что они собираются побить меня этими палками, но потом поняла, что они просто хранили их в этом помещении. Вот что случается с человеком, которого бьют каждый день. Я стала нервной и пугалась собственной тени. В этой семье не было ни одного человека, который был бы добр ко мне. Мои родители швырнули меня в этот ад, а новые родственники стали моими врагами.

Утром меня заставляли рано вставать и идти собирать коровьи лепешки, несмотря на то что я ослабла от голода и еле двигалась. Я шла вместе со старшими девочками этой семьи, и они заставляли меня нести собранные ими лепешки всю обратную дорогу, но как только мы подходили к дому, они били меня и забирали мою корзину, а моей свекрови говорили, что я бездельничала все утро или спала, пока они работали. Она начинала кричать на меня, а потом заставляла своего внука побить меня палкой.

Каждый день свекровь давала мне самую тяжелую работу, которую никогда не заставляла делать ни одну из своих дочерей. Их семья была большой и богатой, у них было много земли и большое количество коров и овец. Мы должны были заготавливать много сена для коров, и несмотря на то что я была самой младшей из детей, они заставляли меня выполнять эту работу, избивая меня и таская за волосы. Иногда они продолжали бить меня до тех пор, пока я не падала. У меня не было ни малейшей возможности убежать — дочери моей свекрови постоянно следили за мной. Когда мы ходили собирать коровий помет, они заставляли меня идти впереди, потому что боялись, что я сбегу или мой отец придет и выкрадет меня.

Когда мы приносили траву, они говорили своей матери, что я бездельничала, и им пришлось самим работать. Они делали так, чтобы дать моей свекрови повод снова избить меня. Они лупили меня день и ночь. Через некоторое время люди, жившие по соседству, сказали, что мне следует сходить в гости к родителям, но мои новые родственники не позволили, сказав, что разрешат мне повидаться с родными только после брачной церемонии. Я понятия не имела, что это за брачная церемония, но хотела, чтобы она поскорее прошла и я могла бы навестить родителей, и спросила свекра, когда ее проведут.

— Бесстыдница! Ты что, дождаться не можешь?

Все начали смеяться надо мной, но я не могла понять, в чем дело.

Однажды мне удалось сбежать и наведаться в родительский дом. Мама приготовила много вкусностей, но я знала, что не могу остаться там, потому что мои новые родственники догадаются, где я, и убьют родителей. Когда я вернулась, они потребовали у моих родителей овцу за мое плохое поведение, а потом побили меня и заставили спать в коровнике.

Мои мучения продолжались около трех лет. Я привыкла питаться объедками и тем, что мне удавалось украсть в кухне. Если кто-нибудь видел это, меня били, но мне уже было все равно — мое тело словно окаменело. Я перестала чувствовать боль и забыла, что такое любовь и доброта. Мне было около двенадцати лет, когда у меня начались месячные. Когда кровь первый раз протекла сквозь мою изношенную одежду, я не знала, что со мной происходит. Я была занята своей обычной утренней работой — разводила огонь в печи и грела воду — и поначалу ничего не заметила. Я, как всегда, старалась сделать все побыстрее, чтобы никто не мог сказать, что я медлительная, и воспользоваться этим поводом, чтобы избить меня. Но потом я почувствовала слабую боль внизу живота и в пояснице. Мой свекор подошел и с размаху ударил меня по лицу.

— Ах ты, грязная шлюха! Как ты смеешь показывать всем свою кровь? Иди и вымойся!

Я понятия не имела, о чем он говорит, и начала плакать. Одна из дочерей моей свекрови дала мне тряпку и сказала, что я стала женщиной и скоро у меня будет муж. Потом она рассмеялась. Позже свекровь зашла в коровник, где я спала.

— Шириинджан, ты очень плохая девочка, и тебе повезло, что мой муж чтит заповеди Корана. Он считал, что ты должна подрасти, прежде чем тебя отдадут моему сыну. Но теперь ты будешь спать с моим сыном и рожать ему детей. Ты будешь дарить нашей семье детей вместо моего убитого сына, и эти дети будут нашей крови.

Частично она была права. Будь они более жестокими, заставили бы меня спать с их сыном еще раньше. Хотя сейчас я думаю, что мне было бы все равно. Я могла пережить любые страдания. Целью этих людей было мстить за погибшего сына, и они очень хорошо справлялись с этой задачей. Всем членам этой семьи, от мала до велика, нравилось причинять мне боль. Они постоянно изобретали новые способы помучить меня. Мой свекор постоянно кричал: «Побейте ее!» Когда я слышала эти слова, то начинала трястись, словно в припадке. Я хотела сбежать, но мне некуда было идти, и когда они били меня палками, я только и могла, что звать маму. Как же мне хотелось услышать ласковое слово, почувствовать доброту и сострадание!

Сын, с которым мне предстояло переспать, как и я, был очень юным — тогда ему исполнилось всего пятнадцать. Он тоже бил меня, приговаривая, что скоро я стану его женой, но делал это намного реже, чем остальные. Примерно в то же время соседи рассказали моим родным о том, в каких ужасных условиях мне приходится жить, и о том, как эти люди вымещают на мне свою злобу из-за потери сына. Вскоре после этого отец навестил меня, он пришел, когда я собирала коровьи лепешки. Я была одна, потому что дочери моей свекрови больше не занимались этой работой. Он прятался в одном из сараев, и я очень удивилась, увидев его. Я спросила, что он здесь делает.

— Я пришел, чтобы забрать тебя с собой, Шириинджан. Мы убежим и будем жить далеко отсюда.

Я испугалась и начала кричать, что не хочу идти с ним. Он не пришел за мной, когда я попала сюда, но теперь мне было уже двенадцать лет, и я привыкла к жизни в новой семье. Условия, в которых я жила, были адскими, но я выжила и боялась, что, если сбегу, меня все равно найдут и мое положение станет еще хуже. Поэтому я сказала отцу, что не пойду с ним, и начала плакать. Прежде чем уйти, отец процитировал несколько стихов из Корана, и больше я его не видела. Я плакала, собирая лепешки, потому что знала: свекор со свекровью побьют меня за то, что я ужасно воняю.

Я никогда не была красивой и не была хорошо сложена, но хотела выглядеть как можно лучше и завидовала дочерям свекрови. Они украшали волосы яркими пластиковыми заколками и раскрашивали руки хной, у них было много новой одежды и обуви. Я наблюдала за ними и мечтала иметь все эти красивые вещи. Но мне доставались лишь обноски моей свекрови, которая была значительно крупнее меня, и поэтому одежда всегда висела на мне мешком. Я никогда не смогла бы пойти на свадьбу или похороны, поскольку выглядела неприлично.

Однажды мать навестила меня и увидела, какой худой я стала и как ужасно живу. Когда она вернулась домой, ее вырвало кровью. Позже я узнала, что она была на пятом месяце беременности, но после пережитого потрясения у нее случился выкидыш. После этого никого из моей семьи не пускали ко мне. Но знаешь, Зари, мне удалось выжить, потому что я научилась поднимать себе настроение и, несмотря на побои, не стала покорной овечкой.

Шириинджан засмеялась, словно девочка.

— Я унаследовала эту черту от бабушки, которая любила рассказывать мне, как она подшучивала над родителями мужа. Я ждала того момента, когда днем все ложились спать, и быстро бежала в ванную, хватала мыло и быстро мыла руки, лицо и волосы. В коровнике, где я жила, был спрятан осколок зеркала, я смотрелась в него и рассказывала коровам, какой красавицей становлюсь, когда мне удается помыться.

Шириинджан снова засмеялась.

— Конечно же, они не обращали на меня внимания, продолжая жевать сено и мычать, но они были моими единственными друзьями, и мне казалось, что они привязались ко мне. Я регулярно кормила их и убирала в коровнике и в какой-то степени воспринимала коров как свою семью, о чем никто не догадывался. Я радовалась, что свекровь не знает о моем развлечении, иначе она разлучила бы меня с животными.

На седьмой день менструации кровь перестала течь, и это был день моей свадьбы. Утром свекровь сказала мне: «Сегодня ты станешь женой Азама». Я ничего не ответила ей. Мне было известно, что, когда девушки выходят замуж, им покупают новую одежду, но свекровь ничего не подарила мне. На мне были все те же лохмотья, а тело было измазано в коровьем помете. Правда, по такому случаю она позволила мне помыться, сказав, что ее сын не захочет спать со столь грязной девушкой. Впервые за пять лет мне дали шампунь, и я вымыла свои длинные густые волосы. Мне пришлось намыливать их четыре раза, прежде чем смылась вся грязь. Было так здорово чувствовать себя чистой! Когда я расчесывалась, то вспомнила, как моя мама расчесывала меня перед тем, как отвести в чужую семью, и плакала. Я тоже начала плакать, потому что сильно скучала по ней.

Мулла пришел и провел свадебный обряд, который называется никах. Конечно же, никто и не подумал спросить, хочу ли я выйти замуж. Обряд был формальностью, соблюдение которой показывало соседям, что мои свекор и свекровь — примерные мусульмане. После этого я принялась за свои обычные дела, трудилась в доме и во дворе. Я не знала, что случится потом, хотя свекровь сказала мне, что на этот раз я буду спать в доме. Когда я спросила, почему, она ответила, что теперь я жена ее сына, и она хочет, чтобы я побыстрее родила ей внуков. Я не понимала, о чем она говорит, но начала нервничать и сказала, что мне хорошо и в коровнике. В ответ она отвесила мне пощечину и велела помыться, а после этого идти в комнату Азама.

— Девочка, это будет твоим подарком мне за то, что я потеряла сына, — добавила она.

Я побежала в комнату Азама, он ждал меня. Он запер дверь и начал трогать меня везде. Я была потрясена и начала плакать. Он приказал мне раздеться, а потом с силой вошел в меня, и потекла кровь. Закончив, он ударил меня, велел одеться и убираться обратно в коровник.

— Не думай, что это сделало тебя моей женой. Ты — просто женщина, которая будет рожать мне детей. Они будут жить в доме, но ты станешь приходить сюда, только когда я захочу переспать с тобой, чтобы ты родила мне сына.

Сексуальное насилие стало частью моей жизни. Меня унижали всеми возможными способами. Мне казалось, что душа моя умерла. Через месяц я забеременела и родила мальчика. Мой сын теперь заботится обо мне. Его появление ознаменовало начало лучшей жизни. Свекор и свекровь были уже старыми, и я обрадовалась, когда свекор наконец умер. Мой муж Азам женился на девушке, которую сам выбрал, и мне больше не нужно было ходить в его комнату. Моя свекровь вскоре тоже умерла, ее дочери вышли замуж и стали жить в семьях своих мужей, оставив в этом доме меня с Азамом, его братом, второй женой и их детьми. Но у меня был мой дорогой сын — самый близкий человек на всем белом свете, и я заботилась о нем. И хотя его мать была рабыней, отец любил его.

Когда родители мужа умерли, я была уже немолодой женщиной. Мой сын вырос, но остался со мной, даже когда женился и у него появились свои дети. Внуки очень добры ко мне, благослови их Аллах! Теперь я уже совсем старая, и годы испытаний, побои и тяжелая работа стали сказываться. Мои суставы болят, и я с трудом двигаюсь. Да, я уже старуха и скоро отправлюсь на небеса.

Я не держу зла на свекра и свекровь — нельзя обижаться на умерших. Видно, мне суждено было жить с ними, и ничто не могло бы изменить этого. Единственный человек, которого я виню в своих несчастьях, — это мой отец. Как могли чужие люди быть добры ко мне, если мои родные папа и мама так поступили со мной? Проклиная родителей мужа, я буду проклинать и собственных родителей, а я не хочу беспокоить их души. И что бы это изменило? Мой муж стал относиться ко мне хорошо незадолго до своей смерти, и я даже иногда молюсь о нем. К тому же, если бы не он, у меня не было бы такого замечательного сыночка, заботящегося обо мне. Такова моя история.

Когда я закончила записывать рассказ Шириинджан, вошла ее невестка и принесла нам свежий йогурт, который на языке пушту называется шромби. Мы ели его со свежевыпеченными в тануре (печи) лепешками. Я думала о том, что Шириинджан оказала мне честь, рассказав эту историю. Перед тем как уйти, я оставила невестке Шириинджан расписание выхода нашей программы в эфир, чтобы они знали, когда смогут услышать рассказ своей матери по радио. Все члены ее семьи были рады моему приезду и пожелали мне на прощание: «Худа Хафиз!» — «Пусть Господь будет твоим проводником!»

Вернувшись в отель, я решила позвонить тете Паны и узнать, как обстоят дела. Тетя сказала мне, что Пана играет во дворе с друзьями и даже не догадывается, что на следующий день переберется в дом мужа. Меня поразило то, как мало изменились нравы в Афганистане. То, что когда-то случилось с Шириинджан, теперь должно было произойти с Паной. Я спросила тетю, можно ли как-то по-другому решить проблему — возможно, та семья согласиться взять деньги? Тетя ответила, что Пана уже была обещана им, и они ничего не могут изменить. Все, что мы можем сделать, — это молиться, чтобы новая семья была добра к ней.

Я чувствовала себя беспомощной из-за того, что не могла спасти эту девочку. Я спросила, какое у Паны настроение.

— Она еще ребенок и не понимает, что происходит. К тому же свадебной церемонии не будет, потому что ее отдадут в ту семью, чтобы уладить ссору. Ей даже не позволят видеться с братом. Эта семья будет обращаться с ней как с рабыней, потому что им будет приятно унижать дочь своего врага.

Я попросила эту женщину хотя бы рассказать Пане о том, что происходит, и объяснить, что она будет жить в другом доме и не сможет вернуться. Но тетя Паны ответила, что это невозможно: если Пана узнает о том, что ее ждет, она откажется идти туда, и ее дедушка разозлится. Я попросила ее по крайней мере покупать побольше еды для девочки, чтобы она не голодала в новом доме.

Больше я ничего не слышала о Пане. Никто не знает, что с ней случилось. Когда я записывала историю Шириинджан, то успокаивала себя тем, что те события происходили давно, однако я столкнулась с такой же проблемой в наше время, к тому же это затронуло членов моей семьи. Как же я ошибалась, считая, что такие обычаи ушли в прошлое! Многие традиции прочно укоренились в Афганистане, и люди часто ставят обычаи выше исламских законов.

5. История Самиры

Ткачи ковров

Эй, девочка-туркменка,

Где же ты?

В каком углу страдаешь ты,

Во тьме тоскуешь?

Так где ты, девочка-туркменка?

И где ты точишь нож?

Неужто будешь ты всю жизнь

Лишь ткать и нити обрезать?

Вся жизнь твоя — одни ковры.

Тебя не видят,

Не знают, что ты есть.

Тебе приходится кричать,

Что ты такая, как они,

Что ты жива,

Ты хочешь жить.

Эй, девочка-туркменка,

Скажи, как долго

Ты будешь жить так?

Прошу тебя выйти,

Выйти вперед.

Иди на свет,

Ведь ты человек,

И жизнь — твое право.

Эти стихи написала туркменская девушка по имени Камар. Когда наш журналист впервые встретился с ней, она жила в Шибиргхане, в провинции Джаузджан — это на севере Афганистана. Камар рассказала нам, что хотела бы пойти в школу, а потом выучиться на доктора или учительницу, но так как она была основной кормилицей в семье, ей приходилось просиживать все дни в тесной комнате за ткацким станком. Мы прочитали ее стихи в одной из передач, потому что хотели, чтобы наши слушатели знали о том, что ковры ткутся в основном девушками и женщинами, чей труд редко оценивается по достоинству. Никогда имя девушки вроде Камар не появится на этикетке с обратной стороны ковра, и люди никогда не узнают о ней. А ведь эти ковры стоят сотни долларов!

Ковры — это часть культуры Афганистана, а их узоры вобрали в себя самобытность народов, населяющих эту страну, — туркменов, узбеков, таджиков, хазаров, кучи, персов и пуштунов. Нитки изготавливают из шерсти овец, коз и верблюдов, а традиционные красители для них делают из местных растений, фруктов и овощей. Гранатовая кожура и грецкий орех дают коричневый цвет, красный цвет получают из корня марены, желтый — из шафрана или ромашки, а голубой — из индигоносных растений. А ткут наши ковры женщины и девушки, и они вкладывают в них всю душу и все свое мастерство.

Никто не знает, когда афганские женщины начали ткать ковры. Когда я спрашиваю людей об этом, они отвечают, что афганцы занимаются этим уже не одно столетие, и искусство ковроткачества передается из поколения в поколение, от матери к дочери, вместе с уникальными орнаментами. Бесспорно одно: наши ковры — непревзойденный образец афганского искусства. В прошлом афганские правители дарили ковры царям и королям других стран в знак глубочайшего уважения, и теперь наш президент дарит ковры лидерам других наций. На любом празднике, где присутствуют важные персоны, люди шествуют по красному афганскому ковру, а когда афганская девушка выходит замуж, родители или другие родственники дарят ей ковер для спальни.

Станок не занимает много места, а материалы для ткачества стоят недорого и их легко достать. У кочевников даже есть особые переносные станки, которые в разобранном виде крепятся на спину осла. Ковроткачеством женщины и дети могут заниматься, не выходя из дому, поэтому когда талибы захватили власть в Афганистане, и женщинам не разрешалось ходить на работу, а девочкам — в школу, многие начали изготавливать ковры. И те афганцы, которые бежали в Пакистан и Иран, ткут ковры там. Эти ковры тоже продают по всему миру.

Работая над передачей, я встречалась со многими ткачихами, но до недавнего времени я понятия не имела, насколько сложна их работа. Меня поразило то, что многие из этих женщин были глубоко несчастными. Я узнала, что в северных районах страны девушек оценивали по тому, как они ткут ковры. Эти женщины вкладывали все свое мастерство, создавая прекрасные изделия, но никто не спрашивал, как им живется и сколько денег они получают за работу. Некоторые девушки рассказывали, что родители заставляли их ткать дни напролет. С утра до ночи они сплетали нити, связывали их, а затем обрезали. Они старели за этими станками, их красота и здоровье терялись безвозвратно. Ткачихи понятия не имели, какова стоимость их ковров на международном рынке, и чувствовали себя прикованными к ткацкому станку. Сейчас я по-другому смотрю на ковры, висящие у меня дома, и думаю о тех женщинах и девочках, которые изготовили их.

Самира, как и Камар, родом из Шибиргхана. Она — типичная девушка-ткачиха. Прочитав стихотворение Камар, я захотела познакомиться с другими женщинами, ткущими ковры. На севере Афганистана таких женщин несложно найти — почти в каждом доме стоит ткацкий станок. В этой части страны живут в основном туркмены и узбеки, которые оценивают девушек по качеству их работы. Если девушка делает хорошие ковры, ее семья может запросить у родителей жениха высокую цену за нее. Про такую девушку говорят: «Ее пять пальцев — это пять чираг (лучей)».

Я постоянно вспоминаю эту поговорку, когда смотрю на афганские ковры, которые я купила. Услышав истории Самиры и Камар, я стала ценить эти ковры еще больше, потому что теперь я знаю, чем жертвуют женщины, создавая их.

Самира быстро сплетала цветные нити. Возле нее на полу лежал нож для обрезания ниток, а перед ней стоял рисунок орнамента будущего ковра. Однако она редко смотрела на него — Самира могла ткать даже с закрытыми глазами. Через некоторое время ее тонкие пальцы начали болеть от беспрестанной работы. Самира сидела перед каргахом, большим деревянным станком, на который были натянуты нити основы. Станок был длиной более шести метров и занимал почти всю комнату. Ей приходилось вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до верха ковра.

Комната, в которой она работала, была темной, а воздух — пыльным от мельчайших шерстяных волокон. Самира начинала работать рано утром, а через время ее мать присоединялась к ней. Эта девушка была старшим ребенком в семье, ее младший брат ходил в школу, а сестра была еще младенцем. К тому времени, когда брат уходил на занятия, Самира уже ткала за каргахом, который сделал ее отец. Самира и ее мать проводили за станком все дни, это была их работа. Голову Самира туго повязала платком, сидела она сгорбившись. Когда она очень уставала, то облокачивалась на каргах и отдыхала.

Самира работала, как вдруг послышался голос ее матери:

— Эй, маленькая лентяйка! Стоит мне отвернуться, как ты сразу же бросаешь работу!

Самира принялась ткать еще быстрее.

— Нет, мама, я работала все время, пока тебя не было. Посмотри — я уже начала ткать узор. Ты довольна?

Ее мать внимательно рассмотрела ту часть ковра, которую соткала дочка.

— Да, дорогая моя, ты очень аккуратно ткешь. Но тебе нужно работать быстрее, потому что теперь мне приходится уделять время твоей маленькой сестре, и я не смогу все время работать. А если мы не закончим ковер вовремя, папа разозлится. Он должен сдать его в срок, поэтому нам нужно поспешить.

Самира посмотрела на каргах и начала ткать еще быстрее. С каждым узелком, который она завязывала, в ней нарастала злость, а с каждым вдохом она глотала новую порцию пыли. Ее мать присела рядом. Она была крупной полной женщиной и носила традиционную туркменскую одежду — длинное платье и темно-зеленый переливающийся шарф, накинутый поверх блестящей шапочки. Мать и дочь были похожи — у обоих были круглые лица, маленькие носы и полные алые губы. Щеки Самиры были румянее, чем у ее матери, но, кроме этого, их отличала лишь разница в возрасте — мать была старше дочери на семнадцать лет.

Самира часто задавала матери вопросы, и мать отвечала ей, не сбиваясь с темпа и успевая проверить то, что выткала Самира. Она внимательно следила за тем, чтобы дочка не делала ошибок, и учила ее ткать красиво и аккуратно. У матери Самиры хороший вкус, она знает, какие цвета сочетаются, и даже придумывает новые орнаменты.

— Мама, когда мы закончим этот ковер, нам нужно будет начинать следующий?

Мать улыбнулась.

— Доченька, ты задаешь мне этот вопрос каждый день, как только мы садимся за работу, и я каждый раз говорю тебе, что нам действительно придется начать ткать новый ковер после того, как мы доделаем этот. Нам придется ткать, пока мы будем в состоянии это делать, потому что папа уже получил много заказов.

— Да, мама, я знаю, — сказала Самира. — Но мне надоела эта работа, я хочу ходить в школу, как мой брат Наим. Почему он может заниматься, а я нет? Мне одиннадцать, а ему десять. У нас не такая большая разница в возрасте, так ведь?

— Скажи, доченька, я когда-нибудь ходила в школу?

Самира отрицательно помотала головой.

— Нет, я знаю, что не ходила.

Мать помахала большой иглой перед лицом дочери.

— Вот тебе и ответ. Твоя мать не ходила в школу, так что и тебе там делать нечего. Но твой отец учился в школе, поэтому Наим тоже туда ходит. Однажды ты и твоя сестра станете взрослыми и выйдете замуж, и тогда вы будете помогать своим мужьям вести хозяйство, как я помогаю твоему отцу.

Самиру не очень обрадовал ответ матери, но она умолкла на время, продолжая работать. Ее мать включила радио — шла передача местной радиостанции, и они услышали «Песню девушки из Хирата». Самира тут же вскочила и сделала звук громче. Мать засмеялась, потому что она тоже любила эту песню. Ее пела Ситарах из Хирата, известная афганская певица. Они продолжали ткать, слушая песню.

Я девушка из Хирата,

Я родилась в деревне,

Я тку ковры.

Моя ковры красивы и ярки,

Я — новый цветок в нашем доме.

Самире нравилось слушать эту песню, потому что ей казалось, что Ситарах поет про нее. Ее мать немного убавила громкость и заговорила с ней.

— Вот видишь, ковроткачество — это настоящее искусство, даже такая знаменитая певица, как Ситарах, поет о нем!

Но на Самиру ее слова не произвели должного впечатления.

— Да что Ситарах понимает? Она может петь красивые песни о ткачестве, ведь ей не приходится так тяжело трудиться, как нам!

Мать засмеялась.

— Я думала, что тебе понравилась песня, но теперь вижу, что ты злишься.

— Я хочу быть певицей, а не ткачихой, но это невозможно, — сказала Самира, глядя на станок.

— Ну почему ты все время чем-то недовольна? Ты не можешь стать певицей, потому что твой отец не позволит тебе позорить нашу семью.

— Но если отцу не стыдно показывать людям ковры, которые я выткала, то почему он посчитает позором, что кто-то услышит мой голос? Ведь пение требует таланта, как и создание ковров.

Мать Самиры удивилась тому, что ее дочь стала такой умной, и поняла, что не сможет победить в этом споре. Поэтому она решила сменить тему разговора.

— Давай лучше работать. Ты еще молодая и многого не понимаешь.

Мать и дочь продолжили ткать, их пальцы двигались с огромной скоростью. Когда пришло время обеда, Самира спросила у матери, не пора ли сделать перерыв. Та согласилась, и Самира вышла на улицу. Воздух был свежим и прохладным, листья на деревьях с приходом осени окрасились в разные цвета, ветер кружил их в воздухе и гонял по земле. Самире хотелось смотреть на небо, которое было ярко-голубым, но холодным, однако свет резал ей глаза, и она закрыла их руками. Из-за непрерывной работы у нее болели суставы пальцев и поясница. Долгое сидение за станком испортило ее осанку, и она уже не могла стоять прямо. Самира начала ткать рано утром, и только сейчас ей удалось увидеть солнечный свет.

Она зашла в кухню и направилась к хлебной корзине, полной плоских круглых лепешек, которые ее мать испекла этим утром. Достав одну, Самира поставила чайник на плиту. Каждый день она делала две чашки зеленого чаю с сахаром, брала лепешки и несла все это в комнату, где они с матерью ткали. Чай и лепешки были их обедом. Мать готовила еду только вечером, когда ее муж приходил домой. Она не отрывалась от работы, чтобы приготовить детям поесть. К тому же было гораздо экономнее кормить семью полноценной пищей только раз в день.

Самира села у маленького окошка, рядом ее сестра спала в гахваре. Она налила чаю для себя и матери и начала есть лепешку, наслаждаясь каждым кусочком. Через некоторое время мать Самиры попросила ее посмотреть, все ли в порядке с сестрой. Самира наклонилась над девочкой.

— Да, мама, с ней все в порядке, она просто спит.

— Я не понимаю, почему она до сих пор не проснулась. Она заснула около девяти часов, а сейчас уже почти час дня.

Самира пошутила: мол, сестра устала, как и они.

— Мама, а когда она вырастет, тоже будет ткать ковры?

— Конечно, она ведь ничем не отличается от нас с тобой, — ответила мать. — Она девочка, и если она не научится ткать, то ни один мужчина не захочет взять ее в жены.

Самира знала, что мать права. Ей часто говорили, что туркменская девушка может рассчитывать на хорошего мужа лишь в том случае, если она умеет ткать ковры. Большинство девочек в деревне в возрасте семи-девяти лет начинали ткать вместе со старшими женщинами своей семьи. А мужчины в это время искали торговцев, которые покупали у них готовые ковры, чтобы потом перепродать их. Мальчики ходили в школу, но далеко не все. В некоторых семьях учили ткачеству и сыновей. Но брату Самиры не нужно было ткать ковры — он был единственным сыном, и поэтому родители берегли его. Мать знала, что ткачество плохо влияет на здоровье — у многих женщин и девочек развивались болезни легких от этой пыльной работы. А еще мать хотела, чтобы сын стал доктором и смог вылечить ее и Самиру от боли в пояснице и пальцах.

Самира закончила есть.

— Мама, а как ты думаешь, мои пять пальцев похожи на пять лучей? — спросила она.

Мать улыбнулась и, взяв Самиру за руку, посмотрела на ее маленькие пальчики.

— Доченька, твои пальцы еще не похожи на пять лучей, но когда-нибудь люди будут говорить про них так. Хочешь, я скажу тебе, когда это случится?

— Да, мама, пожалуйста, скажи, когда они будут, как пять чираг?

Мать помассировала ей руку.

— Дорогая моя принцесса, это случится, когда я стану заставлять тебя встать утром и приняться за работу, и ты не будешь увиливать, а сразу начнешь ткать. Когда ты перестанешь упрекать меня в том, что твой брат ходит в школу, а ты нет, и когда ты не будешь говорить, что твои пальцы устали и ты не хочешь работать. А еще — когда ты сама сделаешь шестиметровый ковер, ни на что не жалуясь. Вот тогда твои пальчики станут, как пять чираг!

Самире не очень понравились эти слова, и она снова принялась за работу. Она ткала очень быстро, а затем начала обрезать нити ножом. Мать подошла к своей младшей дочери, потом вернулась и посмотрела на ту часть ковра, которую только что выткала Самира.

— Стой! Остановись! Посмотри, что ты наделала!

Самира тут же прекратила работать.

— Что я сделала не так? Я тку так же, как и ты.

Ее мать взяла нож и распорола те стежки, которые только что сделала Самира.

— Если ты не будешь натягивать нить достаточно сильно, если не будешь аккуратно разрезать нити или сделаешь ошибку в узоре, то несколько месяцев работы пойдут насмарку.

Самира распустила полоску, которую только что сплела, и позволила матери начать работу, а потом стала делать, как она, повторяя каждое движение. Они ткали быстро, не разговаривая. Время от времени можно было слышать постукивание деревянных молоточков, когда они прижимали новые ряды к уже вытканным. Мать Самиры точно знала, сколько им нужно ткать каждый день, чтобы успеть закончить ковер вовремя, поэтому она разрешала дочке вставать и выходить из комнаты только в кухню и туалет. Она знала, что Самира будет стараться найти любую причину, чтобы хоть ненадолго улизнуть. Она была еще ребенком и не понимала, как важно, чтобы торговец коврами был доволен их работой. Ей было скучно ткать весь день напролет, и она мечтала сбежать к подругам или пойти шить платья своим куклам. Вот уже три года Самира работала, не переставая, ей не разрешали ни гулять, ни играть. Ее родители считали дочку достаточно взрослой, чтобы она сидела дома и оттачивала свое мастерство.

— Мама, если я буду ткать быстрее и закончу работу раньше, смогу я пойти к Шакиле и поиграть с ней в куклы?

— Послушай, Самира, с самого утра ты пристаешь с расспросами и отвлекаешь меня. Почему бы тебе просто не работать молча? Тебе нужно думать о том, что ты делаешь, иначе ты опять ошибешься! — Потом она с тревогой посмотрела на спящую малышку.

— Ты болтаешь без умолку, а твоя сестра до сих пор не проснулась. Она спит слишком долго, и я начинаю волноваться.

Мать Самиры снова принялась за работу, но она не могла успокоиться и в конце концов бросила ткать и подошла к ребенку. Она развязала тесемки на люльке, взяла малышку на руки и осмотрела ее, а потом велела Самире срочно принести воды. Лицо маленькой девочки было бледным, она еле дышала. Похоже, она была без сознания, и мать не могла привести ее в чувство. Самира принесла воду и чайную ложку, и мать попробовала влить немного воды в рот девочке. Малышка проглотила ее, но не открыла глаза. Мать Самиры запаниковала. Ей нужна была помощь, и она попросила старшую дочку привести Халу Шах Гул.

— Попроси ее побыстрее прийти к нам. Скажи, что твоя сестра не просыпается.

Хоть Самира и переживала за сестру, она не могла не испытать облегчения — ведь ей удастся выйти из комнаты, пусть даже на несколько минут. Она побежала в соседний дом, радуясь, что может размять ноги.

— Только не задерживайся и не убегай к подружкам! Возвращайся сразу же, как только позовешь ее, — крикнула вслед мать.

Хала Шах Гул была одной из самых старых женщин в округе. Она была повитухой и сама родила двенадцать детей. Она жила недалеко от дома Самиры. Хала Шах Гул тоже была из семьи ткачей, но она также давала советы молодым матерям, рассказывая им, как утихомирить младенцев, чтобы они не мешали им ткать. Пока мать Самиры ждала ее, она прижимала к себе младшую дочку, но та не шевелилась. У нее было состояние пьяного мужчины, забывшегося глубоким сном. Мать Самиры начала целовать ребенка.

— Маленькая моя, просыпайся! Ради всего святого, очнись! Почему ты так долго спишь? Мама волнуется за тебя.

Она продолжала обнимать девочку и разговаривать с ней.

— Ты знаешь, что обычно я хочу, чтобы ты заснула и я могла работать, но тебе пора проснуться и поесть молочка. Проснись, доченька, проснись!

Девочка спокойно дышала, но, кроме этого, не подавала никаких признаков жизни. Мать очень испугалась. Она расстегнула платье и попробовала дать малышке грудь, но та даже не пошевелилась. Через несколько минут Самира вернулась с Халой Шах Гул, и мать бросилась к ней.

— Хала, посмотри, моя дочка не шевелится, не кричит и не ест молоко. Она спит уже давно, и я очень переживаю. Что мне делать?

— Я осмотрю ее, но думаю, что с ней все в порядке.

Мать передала девочку Хале и велела Самире продолжать работать, а сама отправилась в кухню, чтобы сделать гостье чаю. Самира села за станок, радуясь, что смогла немного размяться. Хала Шах Гул положила ребенка себе на колени. Она коснулась щек девочки, проверила ее пульс и отметила, что ее лоб прохладный, а сердце бьется ровно и спокойно.

Мать Самиры вернулась с подносом, который она поставила перед гостьей.

— Хала, с моим ребенком все в порядке? Что с ней случилось? Почему она не просыпается?

Хала Шах Гул выглядела абсолютно спокойной.

— Дочка, с твоей девочкой все в порядке, просто она очень крепко заснула. Насколько я понимаю, ты просто дала ей слишком много опия.

Мать Самиры погладила девочку по головке.

— Но, тетушка, я дала ей ровно столько, сколько ты сказала, — не больше зернышка.

Хала передала ребенка матери.

— На, возьми ее. Постарайся заставить ее поесть грудного молока и дай ей немного воды. Как только опий перестанет действовать, она очнется, так что не переживай.

Хала Шах Гул вынула кусочек опия из кармана платья и, отломив от него крупинку размером с пшеничное зернышко, протянула ее матери.

— Завтра тебе нужно будет дать меньше опия своему ребенку — видно, она из тех, кто не переносит его в больших количествах. Но не переживай, со временем она привыкнет к нему и будет просыпаться, даже если ты дашь ей кусочек размером с виноградину.

Хала засмеялась и начала пить чай. Мать Самиры велела дочке приготовить обувь гостьи, и Самира тут же поставила туфли Халы перед дверью, чтобы женщине было удобно надеть их. Старая женщина посмотрела на нее и сказала:

— Молодец, девочка. Благослови тебя Аллах! Ты не только хорошо ткешь ковры, но и с уважением относишься к старшим.

После того как Хала Шах Гул ушла, Самира подошла к младшей сестре, которая спала у матери на руках, и поцеловала ее. Потом она попыталась разбудить ее, но та не шевелилась. Мать попросила Самиру вычистить детский горшок, который стоял под люлькой, и Самира сделала это. Мать переодела малышку и снова попробовала покормить ее. К ее радости, девочка наконец стала сосать грудь. Мать вздохнула с облегчением и прижала ребенка к себе.

— Слава Аллаху! Моя девочка жива. Я самая счастливая мать в мире!

Малышка продолжала кушать молоко, и по лицу матери потекли слезы. Она испытала огромное облегчение — словно кто-то вернул ее к жизни. Самира вытерла ей слезы.

— Мамочка, почему ты плачешь? Что случилось?

Мать поцеловала ее в лоб.

— Доченька, не переживай, потому что это слезы радости. Видишь, твоя сестра начала есть. Я счастлива, что с ней все в порядке.

Самира тоже радовалась. Она поставила горшок под люльку, а мать положила малышку на место. К тому времени девочка уже открыла глаза. Как только ребенка положили в люльку, стоявшую в дальнем углу комнаты, где было не так пыльно, Самира встала и сделала чаю матери.

— Благослови тебя Аллах, Самира. А теперь нам нужно работать как можно быстрее, чтобы наверстать упущенное.

И хотя Самира тоже сильно перенервничала из-за своей младшей сестры, она чувствовала себя намного лучше, чем обычно, потому что сегодня было несколько перерывов в работе и потому что ее мать не так пристально следила за тем, как она ткет, то и дело поглядывая на малышку.

— Мама, а почему моя сестра спала так долго? Что за лекарство ты ей дала?

— В этот раз я дала ей опия больше, чем обычно. Я покажу тебе, какое количество ей нужно давать каждое утро, и ты будешь следить за тем, чтобы я давала ей кусочек размером не больше пшеничного зернышка.

— Но мама, зачем вообще давать ей это, если ей становится плохо? — спросила Самира.

— Когда ты была маленькая, я и тебе его давала. От опия дети крепко спят. Если бы я не давала его твоей сестре, она бы постоянно просыпалась и не позволила бы своей бедной матери ткать ковер вместе с ее старшей сестрой.

Мать Самиры улыбнулась, глядя на свою старшую дочь, и вновь принялась ткать, а Самира глубоко вздохнула, глядя на ковер и думая о том, что ей предстоит провести всю свою жизнь за ткацким станком. Ей хотелось жить иначе, но она знала, что бессильна что-либо изменить. Ее будущее уже было спланировано — она должна будет ткать, ткать и снова ткать, пока ее пальцы не станут похожими на пять лучей. Тогда Самира станет невестой туркменского парня, потом выйдет за него замуж и будет ткать ковры в его доме и заботиться о детях.

Она встала и включила радио. Заиграла музыка, и Самира сделала звук погромче, сказав матери, что если уж им суждено провести все свои дни за станком, то они могут, по крайней мере, слушать любимые песни во время работы. Мать и дочь улыбнулись друг другу и продолжили ткать.

Мать Самиры далеко не единственная, кто дает своему ребенку опий. Я узнала, что в семьях ткачей уже не одно поколение использует его, чтобы заставить ребенка спать. Опий продолжают давать, пока ребенку не исполнится два-три года. Во время одной из наших передач мы пригласили доктора, который рассказал о вреде опия для детского организма. Он утверждал, что опий негативно влияет на работу мозга, на развитие всех органов. Также он сказал, что одной из причин того, что в Афганистане так много наркоманов, является то, что родители дают детям опий с младенческого возраста и те привыкают к нему. Некоторые начинают плакать и кричать, если им не дают опий, — это говорит о зависимости от наркотика. К несчастью, мать Самиры не имела доступа к этой информации, а опрос, проведенный Международным фондом Би-би-си, показал, что многим слушательницам была знакома описанная ситуация. Мы также узнали, что после передачи многие женщины решили больше не давать детям опий, так как поняли, что причиняют им вред.

Я очень рада, что нам с журналистами удалось помочь многим людям пересмотреть свои взгляды на жизнь, но знаю, что ничем не смогу помочь тем женщинам, чьи пальцы болят от непрерывной работы над коврами, которые потом украшают наши дома.

Торговля наркотиками в Афганистане ежегодно приносит прибыль в миллиарды долларов. Эта страна на данный момент производит девяносто процентов мирового объема опия, но этот наркотик изготавливают в основном в девяти провинциях южных и западных областей Афганистана. Правительство вместе с общественностью других стран продолжает борьбу с торговцами наркотиками; производство опия остановлено во многих регионах. Однако так как даже члены правительства употребляют наркотики, полностью остановить производство и продажу опия будет сложно. Производство опия на данный момент составляет четыре процента от ВВП Афганистана.

По данным отчета ООН, опубликованного в 2010 году, в Афганистане примерно 248700 семей занимаются производством опия — это составляет около шести процентов населения страны. Многие из этих людей — наркозависимые или скоро станут ими, и хотя точное количество наркоманов в Афганистане неизвестно, считается, что таких людей миллионы. Существует много причин, по которым люди начинают заниматься производством опия. Первая — это большой спрос на наркотик, вторая — люди, в большинстве своем, очень бедны и хотят заработать любыми путями, а третья — стремление обогатиться.

Мастерство и трудолюбие таких людей, как Самира и ее мать, сделали афганские ковры известными во всем мире, но цена, которую девочки и женщины платят за это, слишком высока. Мало кто знает, насколько сложно превратить мотки шерсти в произведение искусства. И мало кто обеспокоен тем, что детям дают опий, чтобы их матери могли спокойно работать и успевали удовлетворить запросы торговцев и покупателей.

6. История Илахи

Первая брачная ночь

«Он вернулся ко мне через год. Мы поженились, но в первую брачную ночь у меня не было крови».

Это отрывок из рассказа, который прислала мне одна из наших журналисток. Свою историю рассказала Илаха, молодая замужняя женщина из Джаузджана, северной провинции Афганистана. Слова Илахи тронули меня и многих афганских девушек. Тогда я сама только что вышла замуж, и мне было знакомо ее желание угодить и мужу, и свекру со свекровью. Я понимаю ее переживания, понимаю, что она испытала стыд, смешанный со страхом, когда родственники пришли утром после первой брачной ночи в спальню молодых.

Время от времени к нам попадает история, которую слушатели долго вспоминают после выхода программы и которая меняет их взгляды на жизнь. Одной из них стала история Илахи. Через несколько секунд после окончания передачи нам начали звонить матери, дочери и доктора, столкнувшиеся с такой же проблемой.

— Зархуна, я слышал вашу передачу про Илаху и хотел сказать вам большое спасибо. Вы и ваши коллеги затронули проблему, которая касается многих деревенских девушек, — сказал один из звонивших, доктор из Афганистана.

Я испытала смешанные чувства после его похвалы. Как ведущая, принимавшая участие в создание этой передачи, я гордилась собой, но как женщину меня пугало то, что в XXI веке люди могут не знать о таких элементарных вещах. Я поняла, насколько изменились мои взгляды на жизнь, после того как я прожила в Лондоне почти семь лет.

Илаха родом из города Шибергхана, что в провинции Джаузджан. Люди там занимаются в основном земледелием и ковроткачеством. В этой местности проживают различные народности, но преобладают узбеки. Там находится резиденция влиятельного человека — узбекского предводителя, генерала Абдулы Рашида Достама. Возглавляемая Достамом партия «Джанбиш» имеет много сторонников на севере Афганистана, в особенности в провинции Джаузджан. На данный момент, несмотря на то что он афганский военачальник, Достам вынужден жить в Турции, так как его обвиняют в военных преступлениях. Его политическое движение можно назвать вполне демократичным и либеральным — у Достама есть свой собственный телеканал, на котором работают женщины-ведущие, и он убежден, что и мальчики и девочки должны иметь одинаковое право на образование. Но он, тем не менее, чтит афганские традиции.

Молодая журналистка по имени Совсан присылала нам истории из этого региона. Но «Совсан» — на самом деле ее псевдоним. Когда она первый раз позвонила мне, то объяснила, почему скрывает свое настоящее имя:

— Дорогая Зари, пойми, в моем родном городе многие люди слушают вашу передачу. Истории, которые я буду присылать, могут оскорбить чувства мужчин, а я не хочу, чтобы я или мои дети пострадали. Поэтому я решила скрыть свое настоящее имя.

Безопасность наших журналисток важнее всего. Большинство афганских женщин, в особенности те, которые живут в сельской местности, не умеют ни читать, ни писать. По данным исследований, проведенных ООН, 48% афганских женщин неграмотны. Но, несмотря на отсутствие образования, они прирожденные рассказчицы, поэтому наши журналистки записывают эти истории и пересылают мне аудиофайлы с помощью Интернета. Впервые я услышала историю Илахи в начале 2007 года. Каждый день, как только я приходила в офис, который делила с двумя коллегами, первым делом проверяла почту. Потом я звонила журналисткам, жившим на всей территории Афганистана. Репортер из Шибергхана сказала мне, что у нее есть история, в которой поднимается непростая тема девственности, и она хотела бы поделиться ею.

— Я встретилась с молодой женой по имени Илаха, жизнь которой превратилась в ад. Ей очень плохо, она опасается, что скоро сойдет с ума. Когда я первый раз встретила ее, она постоянно забывала, что только что говорила, и все время плакала. Она могла просто молча сидеть, глядя на меня. Боюсь, что пережитый ужас сказался на ее психическом здоровье. Мне бы очень хотелось, чтобы мир услышал ее историю.

Затем Совсан начала приводить примеры из жизни своих родственниц и соседок, которые пострадали по той же причине. Я сказала, что если она считает историю Илахи интересной, то должна записать ее и переслать мне, чтобы мы могли использовали ее в одной из программ.

Шло время, у меня было много работы, но я помнила о разговоре с Совсан. Она убедила меня, что рассказ Илахи будет интересен нашим слушательницам, но через время Совсан позвонила и сказала, что у нее возникла проблема. Я подумала, что она говорит о технической стороне дела — о линиях связи между Англией и Афганистаном.

— Нет, Зархуна! Дело не в этом! Просто нельзя выпускать этот материал в эфир. Я записала интервью с Илахой, но теперь она не хочет, чтобы люди слышали это. Если ее семья узнает голос Илахи в передаче, ее убьют. Я сказала ей, что мы можем изменить ее голос с помощью компьютера, но она не понимает меня и очень боится. У меня есть история, но нет разрешения на ее использование.

Все наши журналисты знают, что мы не имеем права подвергать опасности людей, которые делятся с нами информацией. Я стала думать, что можно сделать. Потом я предложила Совсан следующее: я запишу историю Илахи на бумаге, а потом сама прочитаю ее, чтобы личность девушки осталась неизвестной. Через несколько часов Совсан прислала мне запись.

— Меня зовут Илаха, и я хочу рассказать вам свою историю. Я недавно вышла замуж, но в моем сердце нет радости — там поселилась боль, которая страшит меня. Моя невинная душа мучается от тяжести греха, которого я не совершала. Я плачу ночи напролет, а днем задыхаюсь от стыда, хотя не сделала ничего дурного. «Почему?» — спросите вы меня. Потому что люди думают, что я бесстыдная женщина. Я расскажу вам, в чем состоит мое преступление.

Мои родители согласились выдать меня замуж за инженера, тоже афганца, но жил он в Лондоне. Мы поженились в Афганистане, и вскоре после этого мой муж уехал в Англию. В ночь после свадьбы, когда он переспал со мной, у меня не было крови. Поначалу он не воспринял это всерьез. Но через две недели моя свекровь заявила мне, что я должна предоставить ей доказательство того, что до свадьбы с ее сыном я была девственницей.

— Когда он привел в дом невесту, мы были рады, — сказала она. — Но мы ожидали увидеть кровь на постели после первой брачной ночи.

Когда я сказала ей, что у меня совсем не шла кровь, она рассердилась и начала кричать, что современным девушкам нельзя верить. Потом она сказала моему мужу, что он глупец, потому что поверил мне. С того дня в нашем доме начались непрерывные ссоры, и вскоре моя жизнь превратилась в пытку. Когда мои родители узнали об этом, они начали водить меня по разным докторам, чтобы доказать, что я была девственницей до свадьбы. Все доктора говорили, что сейчас это уже невозможно узнать, и пытались объяснить, что не у всех женщин идет кровь, когда они лишаются девственности.

Через несколько дней ссоры прекратились, мой муж попрощался со мной и с моей семьей и улетел в Лондон. Он сказал, что сделает мне визу, чтобы я смогла переехать в Великобританию. А пока что мне пришлось жить со свекровью. Она плохо относилась ко мне, постоянно напоминала, что делает мне большое одолжение, позволяя жить в ее доме, и что у меня нет совести, и поэтому я не заслужила счастливой жизни с ее сыном. Это время было очень сложным для меня — иногда мне хотелось просто умереть, но меня согревала мысль, что вскоре я буду рядом с мужем, любовью всей моей жизни. Он был моим первым мужчиной, и я мечтала о том, как мы будем вместе жить. Но мои надежды разрушил его звонок.

— Я не хочу быть с тобой. Я не доверяю тебе, — сказал он. — Я собираюсь поступить так, как советует мать, — развестись с тобой. Я никогда не смогу вернуться в Афганистан, потому что ты опозорила мое имя.

С того дня я снова стала жила с родителями. Я знала, что моему счастью пришел конец. Никто не мог понять моих страданий, кроме тех невест, которых вышвырнули из дома или избили за то, что они не смогли доказать свою девственность. Я рассказала свою историю репортеру «Афганского женского часа», чтобы те люди, которые жестоко обращаются с невинными женщинами, признали свою неправоту. До каких пор афганским девушкам придется переживать, будут ли утром их простыни испачканы кровью или нет?

Когда я услышала эти слова Илахи, то начала плакать. К счастью, мои коллеги не видели этого, потому что они сидели спиной ко мне, с включенными наушниками. Я дослушала историю до конца и поплакала еще немного, а потом постаралась успокоиться и настроиться на рабочий лад. Для большинства журналистов самые печальные и трогательные истории являются наиболее ценными, и мы радуемся, когда к нам попадает такая история, потому что она, конечно же, заинтересует слушателей. Но на этот раз все было по-другому. Ее история напомнила мне о том, через что прошла я сама. Я оказалась в подобной ситуации, и мне пришлось нелегко, ведь я тоже была афганской девушкой и должна была беспрекословно подчиниться решению родителей. Мнение семьи ставится превыше всего. Помню, как много раз я пыталась убедить родителей, что этот брак не принесет мне счастья, и как они всегда отвечали, что я больше не смогу найти такого мужа. Хоть я жила в Великобритании, стране с другой культурой, я все же оставалась афганской девушкой, и от меня ждали полнейшего послушания.

В жизни каждой афганской невесты наступает момент, когда ее мать или просто старшая женщина в семье дает ей вышитый платок.

— Когда ляжешь на кровать рядом с мужем, положи его между ног. Не забудь! — шепчет она.

Но эти женщины не рассказывают невестам, что их ждет во время первой брачной ночи. Большинство афганских невест ничего не знают об интимных отношениях между мужчиной и женщиной, и когда им дают платок, они понятия не имеют, что с ним делать и что другие захотят узнать, пошла ли у них кровь или нет. А вот жениху обычно рассказывают о том, что его невеста должна испачкать кровью платок, чтобы доказать свою невинность. Платок с кровавыми пятнами позволяет мужчине гордиться своей женой.

Афганским девушкам ничего не рассказывают об интимной жизни, и когда их выдают замуж в возрасте пятнадцати лет, а то и раньше, откуда им знать, что от них требуется? В школах детям не рассказывают о сексе, а родители не говорят об этом со своими детьми, хотя мальчики обычно знают немного больше девочек, потому что они говорят друг с другом на эти темы. Почему-то считается, что удовольствие от интимной близости может получать только мужчина, а женщина должна рожать детей. Я помню, как девочки из нашей школы хотели узнать больше о сексе, но им рассказали лишь, что мы все должны оставаться девственницами до свадьбы, потому что это очень важно для наших будущих мужей. Для девочек сама мысль о сексе была постыдной.

Во время своего недавнего визита в Афганистан я опрашивала женщин, чтобы узнать, изменилось ли отношение к открытому обсуждению интимных вопросов. К сожалению, ничего не изменилось. Об этом никто не говорит, и поскольку девочки боятся спросить об отношениях мужчины и женщины, зная, что их осудят, в основном они узнают обо всем только во время первой брачной ночи.

Совсан и я долго обсуждали историю Илахи и решили провести исследование по этому вопросу. Одна из моих афганских знакомых сказала, что она выпустила серию программ по половому воспитанию и что в одной из них доктор говорил о том, является ли кровотечение признаком девственности. Мне было интересно узнать мнение профессионала, и знакомая сказала, что, по словам доктора, у женщины не обязательно выделяется кровь во время первой интимной близости. У некоторых женщин идет кровь, а у других нет, и сама по себе кровь не является признаком девственности. Как оказалось, есть много причин, почему так происходит, и я решила поискать эту информацию в Интернете.

На следующий день мне удалось связаться с одним доктором по телефону из нашей студии в Кабуле. Он признал, что считает ошибочным использовать окровавленный платок как доказательство невинности девушки, но добавил, что не может открыто говорить об этом, потому что эта тема является запретной в Афганистане, и если бы он сказал это во всеуслышание, то потерял бы уважение общества, а его пациенты перестали бы пользоваться его услугами. Так что он не захотел, чтобы наш разговор был записан, и мне не удалось взять у него интервью.

Совсан и я были разочарованы, но решили не сдаваться, потому что не хотели, чтобы женщины снова и снова оказывались в такой же ситуации, как Илаха. Мы решили найти другого специалиста, который не побоится открыто говорить на тему девственности, и через несколько недель мы нашли такого доктора в Кабуле. Он рассказал, что отсутствие кровотечения не является доказательством того, что до этого женщина имела интимную близость, и привел несколько примеров, когда у женщин не пошла кровь в первую брачную ночь, за что их избили мужья. Были даже случаи убийств.

Мы откровенно обсуждали эту проблему на радио, но для некоторых мужчин-афганцев, с которыми я работала, это было слишком. Они критиковали мою программу, а меня обвиняли в том, что я подверглась влиянию западной культуры и потеряла стыд. Некоторые даже бросали пошлые шуточки из-за того, что мы упомянули слово «влагалище». Тем не менее они внимательно слушали эту передачу.

Однако некоторые мои коллеги — как женщины, так и мужчины, — поздравили меня с тем, что мне удалось поднять такую болезненную, запрещенную в Афганистане тему девственности и что я не побоялась обсуждать ее. Когда интервью с доктором вышло в эфир, я молилась, чтобы его услышала семья Илахи. Но больше мне о ней ничего не известно.

Я журналистка и постоянно ищу новые истории. Когда в эфир выходит «Афганский женский час», мы часто просим слушателей связаться с нашими журналистами, если у них есть для нас интересная история. Поэтому мне иногда приходится летать в Афганистан, чтобы встретиться там с репортерами.

В 2008 году, когда я работала в нашем офисе в Кабуле, ко мне пришла женщина. Нам удалось поговорить наедине, потому что остальные журналисты разъехались в поисках материалов для передачи. Я назову ее здесь Гулалай, но это не ее настоящее имя. Ей тогда было около тридцати, и у нее было трое детей. Она была довольно крупной женщиной, и казалось, что она несет на своих плечах все тяготы и переживания. Гулалай носила модную западную одежду и использовала косметику. На ней было современное пальто вместо скрывающей фигуру одежды, обычной для мусульманских женщин. Она была образованной женщиной, преподавала в школе для девочек, а ее муж был инженером. Ее семья жила в Кабуле и была состоятельной, но она рассказала мне, что работает дольше, чем ее муж, потому что ей раньше удалось устроиться на работу. Какое-то время она была единственным источником доходов в семье, и, кроме того, успевала присматривать за детьми и делать всю домашнюю работу. Но несмотря на то, что она столького достигла, воспоминания более чем пятнадцатилетней давности до сих пор бередили ей душу. К ней относились так, словно она совершила преступление, хотя на самом деле она была невинна. Когда Гулалай говорила, в ее больших карих глазах стояли слезы.

— Мне было семнадцать, когда меня выдали замуж. Мой муж был намного старше меня и учился во Франции и Иране. Я помню, как в ночь после свадьбы мне было страшно. Я не знала, что такое секс и понятия не имела, что должно произойти. Но я помнила, что тетя сказала мне перед свадьбой: что ночью я должна буду использовать платок, который она положила в сшитую ею сумочку. Я спросила, зачем он нужен.

— Ты все поймешь, когда придет ночь и ты останешься наедине с мужем.

Но я даже не представляла, что должно произойти, — я тогда была слишком молодой. В первую брачную ночь я не позволила мужу переспать со мной. Я плакала и говорила, что мне страшно, он разозлился, но сказал, что подождет до следующей ночи.

По лицу Гулалай текли слезы.

— Дорогая Зари, мне так больно вспоминать об этом!

Я постаралась успокоить ее, говоря, что ей не нужно волноваться и что я понимаю ее.

— Мой муж — добрый человек, но я чувствовала, что тогда ему хотелось только одного — скорее переспать со мной. Я не могла отказать ему, и когда это случилось, у меня пошла кровь. Мне хотелось очиститься, поэтому я пошла в туалет и вытерла кровь туалетной бумагой, которую затем смыла в унитазе.

— Где твой платок? — спросил мой муж.

Я спросила его, что он имеет в виду.

— Твоя мать должна была предупредить тебя, что нужно сохранить платок со своей кровью, потому что завтра моя мать придет, чтобы посмотреть на него.

Я сказала ему, что вытерла кровь туалетной бумагой, а потом смыла ее, и хотя он промолчал, я видела, что он расстроился. Но тогда я не задумывалась об этом, потому что не знала об обычае с окровавленным платком. И хотя муж убедился в том, что я досталась ему девственницей, и был рад тому, что у него честная жена, он сказал, что утром мне придется ответить на несколько вопросов. Я понятия не имела, о чем он говорит. Тогда я была молодой невинной девочкой и не знала, что отсутствие крови на платке поставит на мне клеймо на всю оставшуюся жизнь.

Но вскоре я поняла, о чем говорил муж: ранним утром к нам в комнату вошла свекровь и потребовала показать ей доказательство моей девственности.

— Где платок с твоей кровью? — спросила она.

Я рассказала ей правду о том, что произошло, но она не поверила мне.

— Что я скажу женщинам, которые захотят увидеть платок? Что я скажу остальным членам семьи?

Я не знала, что ответить, а мой муж молчал. Вечером свекровь снова пришла к нам в дом.

— Что нам теперь делать? Твоя жена опозорила нас! — стала причитать она.

К счастью, муж вступился за меня:

— Нет, она не опозорила нас. Она доказала свою невинность мне, и я не хочу больше об этом говорить.

Я не знала, что хотела сделать моя свекровь, может, отправить меня обратно к родителям или даже убить. Потом мой муж повернулся ко мне.

— Ты сделала большую ошибку. Знаю, что ты была девственницей, но моя семья этого не знает. Теперь люди начнут сплетничать, и тебе придется нелегко.

Я умоляла его помочь мне, но он, видимо, понял, что благодаря этому сможет манипулировать мной. После этого моя свекровь часто жаловалась, что они купили невесту, которая не была девственницей, и заявляла, что она не видела моей крови. Она называла меня обманщицей. Вскоре я впала в депрессию из-за нескончаемых обвинений и даже хотела покончить с собой. Я дважды пыталась покончить жизнь самоубийством, но у меня ничего не вышло. Уже хотела напиться снотворного, но вовремя узнала, что жду ребенка.

Сейчас я мать троих детей, однако семья мужа до сих пор считает, что я не была девственницей, потому что не предоставила им «доказательство». Я часто спрашиваю мужа: почему все пятнадцать лет они мучают меня? Почему они не могут просто забыть об этом? Неужели недостаточно того, что я страдала в ту ночь, вместо того чтобы наслаждаться своим превращением из девочки в женщину? Иногда мне кажется, что я совершила преступление и меня наказывают за это, но ведь я ни в чем не виновата! В ответ мой муж говорит, что я должна быть благодарна ему за то, что он не выгнал меня из дому.

Свекровь до сих пор твердит, что я не должна показываться на глаза, когда к другим ее сыновьям приходят в гости девушки. Я часто слышу, как она сплетничает обо мне с ними.

— Мы никогда не видели доказательства ее девственности. Мы взяли бесчестную женщину в свою семью. Вам, девушки, нужно быть умнее — вы должны оставаться девственницами до свадьбы, иначе закончите, как она.

Гулалай начала плакать и все повторяла, что она не знает, что ей делать. Она говорила, что временами ей хочется наложить на себя руки, а иногда она даже желает смерти свекрови. У нее есть трое здоровых детей, но она все равно несчастна. Гулалай также сказала, что когда она услышала историю Илахи, ей стало немного легче.

— Мне казалось, что вы рассказывали о моей жизни. Я надеюсь, что люди, в особенности женщины, услышав эту историю, станут относиться добрее к тем женщинам, с которыми случилось нечто подобное.

Я попрощалась с Гулалай, но когда она уходила, я чуть не крикнула ей вслед:

— Постой! Выслушай меня! Мне тоже есть что рассказать!

Я провела столько времени, занимаясь чужими историями, что теперь мне захотелось рассказать людям свою. Мое сердце было переполнено болью, но я промолчала. Когда мы прощались, в моих глазах стояли слезы, и Гулалай, наверное, думала, что я плачу из-за нее. Мне хотелось сказать ей, что где бы ни жила афганская женщина, к ней везде относятся одинаково.

Илаха не могла ничего сделать, потому что она была бедной, необразованной девушкой и у нее не было работы. Гулалай была образованной и имела работу, но она не могла развестись с мужем, потому что в таком случае он, по афганским законам, забрал бы детей, к тому же о ней, ее детях и семье еще долго сплетничали бы, если бы она решилась бросить мужа. Истории Илахи и Гулалай напомнили мне о моей собственной первой брачной ночи. Тогда я была очень напугана. Родители и учителя рассказали мне очень мало о том, что произойдет, и все, что мне было известно, я узнала из разговоров с подругами: что мужчина будет что-то делать со мной, что мне будет больно и что у меня пойдет кровь из влагалища. Старшая сестра сказала, что если я не хочу забеременеть, то мне нужно пойти к доктору и взять у него специальные таблетки. И еще все без исключения предупреждали меня, что если у девушки не пошла кровь после ночи, проведенной с мужем, то ее жизнь превратится в ад.

Одна из моих школьных подруг напомнила мне об афганском поверье: если невеста будет молиться в день своей свадьбы, то все, чего бы она ни попросила, исполнится.

— В тот день, когда ты станешь женой, ты должна молиться, — сказала она.

Я подняла руки ладонями вверх и стала просить Аллаха:

— Всевышний, мне не нужны ни деньги, ни большой дом… Я молю только о том, чтобы у меня пошла кровь в ночь после свадьбы…

Я не могла расслабиться и насладиться свадебной церемонией, потому что боялась забыть вовремя выпить противозачаточные таблетки. Доктор сказал, что их нужно принимать в одно и то же время каждый день, но у меня не было часов, а муж не хотел говорить, который час (я подозреваю, что он догадался, для чего я спрашиваю это). В конце концов мне пришлось узнать время у какого-то маленького мальчика, и оказалось, что мне нужно было принять таблетки еще два часа назад. В девять часов вечера подали традиционные афганские блюда — вареный рис, люля-кебаб, кофту и манты. Я чувствовала себя слабой и уставшей, поэтому поела. После ужина певец исполнил романтическую афганскую песню, и я заплакала, начиная осознавать, во что ввязалась. Отец заметил, что я плачу, и рассердился, но я продолжала плакать, даже прощаясь с гостями. Одна из женщин протянула мне платок, сказав что «все женщины через это проходят».

Мой муж и я легли в постель лишь в пять часов утра. Празднование продолжалось долго, а потом мы не могли найти ключ от нашей с Джаведом комнаты в доме его родителей. Я села в углу спальни, боясь того, что должно было случиться. Но, глядя на расстеленную постель, я понимала, что это неизбежно. Я смыла косметику и приняла душ. Это было в июне, и ночь стояла душная. Мне вскоре стало жарко, и я переоделась в белую шелковую ночную сорочку, которую мама купила мне специально для первой брачной ночи. Потом я снова уселась в углу. Джавед все еще был внизу со своими друзьями. Позже, когда он пришел, от него разило алкоголем и сигаретами. Он снял костюм, который подарили ему к свадьбе мои родители, и пошел чистить зубы в жилете и нижнем белье. Когда он спросил, почему я сижу в углу, я ответила, что мне страшно. Джавед сказал, что бояться нечего, обнял меня и повел к кровати. Не говоря больше ни слова, он стал целовать меня и гладить мои груди, несмотря на то что я старалась закрыть их руками, напуганная его поведением.

Через несколько минут он попросил меня раздвинуть ноги, но я сжала их руками. Он раздвинул их и сказал, что я должна успокоиться и что все через это проходят, а потом спросил, где платок. Я ответила, что не уверена, но, скорее всего, он под подушкой — старшая сестра сказала, что положила его туда. Джавед нашел его, постелил на простыню и сказал, что мы должны заняться любовью на нем, чтобы на него попала кровь. Когда он вошел в меня, мои ноги начали дрожать. Мой муж сказал, что мне не нужно переживать. Несмотря на боль и страх, который я испытала той ночью, у меня так и не было крови. Мы оба осмотрели платок, но там не было ни пятнышка. Аллах не был благосклонен ко мне даже в день свадьбы.

— Тут нет крови! — сказал Джавед.

— Может, ты что-то сделал неправильно? — спросила я.

Он опять вошел в меня, и мне снова было больно. Через некоторое время он застонал. Я почувствовала что-то мокрое между ног, и спустя несколько секунд он остановился. Мы снова стали рассматривать платок, но на нем так и не появилась кровь. Джавед посмотрел на меня, ожидая, как я объясню ему это.

— Может быть, я не такая, как все, и у меня не должна идти кровь? — предположила я.

— Если ты девственница, то кровь должна быть, — заявил он.

Я начала плакать.

— Я не знаю, как так вышло. Это у меня в первый раз, и ты должен поверить мне. Больше мне нечего сказать.

Я продолжала плакать, а потом предложила попробовать снова. Джавед попросил меня успокоиться и постараться уснуть, но мне не спалось. Я лежала, чувствуя себя виноватой из-за того, что не смогла порадовать его, и переживала, думая о том, как отреагируют его родственники, и догадываясь, что Джавед не верит мне. Я действительно была неопытной девственницей до ночи с ним, но не могла доказать этого. Моя семейная жизнь началась с того, что мой муж перестал доверять мне. Каждый раз, когда он ругал меня, мне казалось, что он делает это из-за того, что считает, будто у меня были мужчины до него.

Я всегда старалась угодить ему, чтобы наши отношения наладились. Я много работала, чтобы обеспечить нас обоих, и готовила его любимые блюда, стирала и гладила его одежду, но в ответ не получала ни любви, ни заботы. Вскоре мне начало казаться, что я стала старой и уродливой, я начала проводить больше времени в родительском доме, чем в нашей квартире. Несмотря на то что я получила образование и мои родители всегда были очень либеральными, я принимала афганские традиции, касающиеся брака и девственности, как должное. Меня учили, что женщины должны оставаться девственницами до свадьбы, но никто ни слова не говорил о мужчинах, поэтому я всегда думала, что лишь женщина должна доказать мужу свою чистоту.

Кого мне винить за то, что я плакала ночи напролет? Себя, Джаведа или мать, которая так толком и не рассказала мне о сексуальных отношениях между мужчиной и женщиной? Теперь я спрашиваю себя: почему мне пришлось терпеть боль и страх в первую брачную ночь? Почему я ни разу не сказала мужу:

— Я знаю, что у тебя были женщины до меня. Так почему ты считаешь, что имеешь право что-то требовать от меня?

Одно мне стало ясно: неважно, где живет афганская девушка и в какую семью она попадает после замужества, ей так же больно, как и всем остальным афганским невестам. Кем бы вы ни были — Илахой из маленькой деревеньки, или Гулалай, живущей в столице, или Зархуной из Лондона, — если у вас не будет крови в первую брачную ночь, считайте, что вы опозорены. Женщины, которые будут разносить о вас грязные сплетни, слышали от своих матерей и бабушек, что у чистой и непорочной женщины обязательно должна пойти кровь. Я убедилась на собственном опыте, что в афганских семьях не интересуются чувствами женщины. Если сын начинает ухаживать за девочками, провожая их домой и посылая им любовные письма, родители гордятся им, потому что их сын становится мужчиной. Но никто не знает, когда девочка превращается в девушку, и никто не пытается ей объяснить изменения, которые происходят с ее телом и мыслями. Как может девочка, которая даже не знает, что такое менструация, понять, что такое секс? Спрашивает ли невеста у кого-нибудь, что ее ожидает в первую брачную ночь? Может ли она обратиться за советом к матери или свекрови? Такая девушка, как Илаха, не посмеет задать такие вопросы.

Девушек, чья кровь остается на постели после первой брачной ночи, можно назвать счастливыми. Ими гордятся свекровь, родители и муж. Кровь не только означает, что невеста была девственницей, она гарантирует женщине, что ее не выгонят из дому, потому что девушка, у которой не было крови, не считается девственницей, а значит, она будет жить в постоянном страхе, что однажды муж прогонит ее или его вторая жена будет помыкать ею.

Девочки в афганской семье напоминают мне кукол, оставленных в углу. Если им позволяют ходить в школу, то это считается большим благодеянием, если их кормят не хуже, чем братьев, — значит, у них самые лучшие родители, а если им покупают новую одежду, то у них самая лучшая семья. Вот что такое быть афганской девушкой.

7. История Анезы

Замуж за гомосексуалиста

В Афганистане свадьба символизирует зарождение новой семьи, а семья — это самая важная частичка общества, потому что когда в стране настают тяжелые времена, человек всегда может положиться на поддержку членов семьи. К примеру, где бы ни жили афганцы, они всегда помогают своим менее состоятельным родственникам, высылают им деньги или оказывают помощь в устройстве на работу. Мы считаем это долгом каждого человека. Афганские семьи довольно большие, иногда и три-четыре поколения живут под одной крышей. Часто женят двоюродных и троюродных братьев и сестер, чтобы укрепить родственные связи. Основа афганского общества — семья, потому что родственники всегда готовы прийти друг другу на выручку, а свадьба — это создание семьи. Поэтому афганцы стараются отпраздновать это событие как можно пышнее, чтобы показать всем свое богатство и влияние.

В деревнях, где люди придерживаются старых традиций, свадьба — это еще более важное событие, чем в городе. По такому случаю приглашаются сотни гостей, иногда зовут всю деревню, но женщины и мужчины празднуют отдельно, что, естественно, удваивает затраты. Родители тяжело работают, чтобы отложить деньги на свадьбу сыновьям. Всем членам семьи покупается новая одежда, коров и овец откармливают специально к этому событию, а для невесты покупаются в подарок золотые украшения. От семьи невесты требуется немного. Если ее родители не просят денег за невесту, их уважают, но часто они получают большую сумму за дочь, что некоторые афганские женщины считают знаком уважения будущих свекра и свекрови. Иногда эта сумма настолько велика, что семье жениха приходится занимать деньги и потом годами отдавать долги.

В целом свадьбы празднуются одинаково во всем Афганистане, но у разных народностей есть свои особенности. Работая над передачей «Афганский женский час», я узнала о нескольких интересных традициях. Каждый день я получаю новую информацию. Мне стало известно, что пуштуны, хазары, узбеки и таджики отмечают это событие почти одинаково, однако в некоторых областях семьи не берут денег за дочерей и празднуют свадьбу намного скромнее. Мы с журналистами решили сделать серию программ, посвященных свадебным нарядам афганцев. К примеру, в северных областях невесты одеваются в белое, а на юге, где в основном живут пуштуны, они всегда одеваются в платья красного цвета.

Однажды одна из наших журналисток в Кабуле, Сальми Сухили, предложила мне интересную идею.

— Зари, я хотела бы рассказать нашим слушателям о свадебных обычаях моей родной провинции Кундуз. Родственники пригласили меня на свадьбу, и если они позволят мне, я могу взять с собой диктофон и записать много интересной информации.

Конечно же я не могла упустить такую возможность и с радостью согласилась. Через две недели Сальми вернулась из Кундуза. Во время одной из наших планерок по телефону, когда журналисты и я обмениваемся идеями, она сказала:

— Дорогая Зари, мне хотелось бы рассказать тебе и моим коллегам о том, как я провела время в Кундузе. Я встречалась со многими женщинами и записала уйму ценного материала, но есть одна история, которой я просто не могу не поделиться.

Мы все внимательно слушали ее.

— Я встретила женщину по имени Анеза, — начала она.

Связь была не очень хорошей, но я уловила горечь в голосе Сальми.

— Это была очень красивая, добрая женщина, мать троих детей. Я просто не могу поверить, что…

Она разрыдалась.

— Сальми, дорогая, мы все внимательно слушаем тебя, — сказала я, желая успокоить ее. — Мы слышали много печальных историй. Продолжай, пожалуйста.

Сальми откашлялась.

— Я познакомилась с Анезой на свадьбе. Она знала, что я работаю на «Афганский женский час», поэтому рассказала мне свою историю и попросила помочь. Она сказала, что вышла замуж совсем юной девушкой, но потом…

Сальми судорожно вздохнула, всхлипнула и запнулась. Я поняла, что она не сможет говорить. Время планерки подходило к концу, а мне нужно было поговорить еще с несколькими журналистками, поэтому я предложила ей прислать мне эту историю в виде аудиофайла.

На следующий день я получила рассказ Анезы. Мне было интересно узнать, что такого было в нем, что заставило такую опытную журналистку, как Сальми, расплакаться во время совещания. Что могло так шокировать ее? Я загрузила файл и услышала голос одной из самых талантливых рассказчиц за всю историю нашей программы. Анеза тихим голосом поведала о том, что с ней случилось.

— Было около девяти часов утра. Я уже не спала, но продолжала лежать на кровати. Солнечные лучи пробивались сквозь темно-красные шторы моей спальни. Было уже жарко. На мне все еще были красное блестящее платье и красные шаровары. Накануне вечером большинство моих родственниц и незамужних девушек нашей деревни собрались в нашем доме, чтобы отметить самое важное событие в моей жизни. Я улыбнулась, вспомив, как моя двоюродная сестра Фареба покрывала мои ступни темно-зеленой хной. На всех девушках были яркие наряды. Они танцевали и по-доброму подшучивали, говоря о моем женихе. Это была моя «ночь хны». На мне была одежда, которую специально для этого случая пошила моя будущая свекровь. У нас, в области Кундуз, существует традиция: невесте дарят новую одежду в ночь накануне свадьбы.

Мне дарили замечательные подарки, а родные и друзья обращались со мной, словно с царевной. Это был последний мой день в родительском доме. Я не могла дождаться, когда наконец смогу увидеть своего жениха. Вот и настал день моей свадьбы! — думала я.

Я стала рассматривать кхина пайч (треугольный платок), который моя мать приготовила специально для этого дня. После нанесения хны мою руку завернули в белую хлопковую ткань, а потом в зеленый блестящий кхина пайч. Цветочный запах хны заполнил комнату. Я вытянула ноги на кровати, забыв, что ступни тоже покрыты хной.

В комнату вошла Фареба.

— Вставай, лентяйка! Невеста не может в день свадьбы нежиться в постели.

Она раздвинула шторы.

— Тетя сказала, что тебе нужно принять ванну, одеться и накраситься.

Мне не терпелось поскорее накраситься — я любила использовать косметику. Я знала, что мне повезло с семьей — мы с сестрами и братьями всегда получали в подарок новую одежду к праздникам. Мой отец был государственным чиновником, а мама подрабатывала тем, что шила одежду, поэтому они могли баловать нас.

Я сказала, что не могу сама дойти до ванны, потому что мои ноги обмотаны платком. Фареба засмеялась и спросила, неужели я хочу, чтобы она отнесла меня туда?

— Да, — ответила я. — Я же невеста и через несколько часов я покину вас навсегда, поэтому вы должны относиться ко мне, как к принцессе!

Фареба подошла к кровати, словно и впрямь собиралась нести меня, а потом поцеловала меня в щеку.

— Конечно, ты невеста. Но не я должна носить тебя на руках. Сегодня мужчина твоей мечты придет и унесет тебя.

Я засмущалась и попросила ее замолчать. Я понимала, что она шутит, но мне действительно не терпелось увидеть мужчину, о котором я столько мечтала. Я знала, что моим родителям он нравится, а во время давра-и-намзади (периода сватовства) я видела его издалека. Его семья присылала мне огромное количество подарков — одежду, обувь, украшения, хну и много блестящих шалей.

Я понимала, что теперь считаюсь взрослой и у меня появятся новые обязанности — моя мать постоянно напоминала мне об этом. Мне не терпелось стать женой, матерью и невесткой. Я погрузилась в мечты, но Фареба отвлекла меня, дернув за рукав и сказав, что мне пора вставать и идти мыться.

Все, чем я пользовалась в тот день, было новым. Мыло было только что распечатано, а шампунь еще никто не открывал. Это тоже были подарки от моих будущих свекра и свекрови. Мама оставила также холодное молоко в кастрюле. В Кундузе существует традиция — невесту в день свадьбы купают в молоке, которое символизирует ее чистоту и, по поверью, приносит удачу и процветание.

Я прикрылась полотенцем и попросила Фаребу выйти, потому что стеснялась мыться при ней. Оставшись одна, я села на табурет и выкупалась в теплой воде, которую принесла Фареба.

Когда я закончила, Фареба вошла и прочитала все необходимые молитвы. У нас в Кундузе существует поговорка, что невинные и скромные девушки получают нур (благословение) от Аллаха в день своей свадьбы. Это значит, что свет Всевышнего коснется невесты. Фареба сказала, что я очень красивая, и я надеялась, что Аллах благословил меня.

Фареба достала новый бюстгальтер и кружевные трусики и протянула мне. Все, что я надевала в тот день, тоже было новым. После этого я надела белое блестящее платье, которое пошил наш деревенский портной. У него был вырез в форме звезды, а рукава были длинными и широкими. Шаровары были пошиты из белого шелка и украшены внизу вышивкой. Я посмотрела на себя в зеркало и решила, что выгляжу взрослой.

Вскоре меня окружили двоюродные сестры и подруги, они шутили и смеялись. Одна из них стала красить мне ногти на руках, а другая — на ногах. Фареба делала мне прическу, украшая волосы разноцветными заколочками.

К тому времени гости уже прибыли и бродили по дому. Мама и старшие члены семьи готовили еду. В полдень семья жениха должна была прийти за мной, поэтому все спешили. Я отметила, что мама не сменила одежду на праздничную. По традиции мать надевает на свадьбу старую одежду, что символизирует ее скорбь — ведь ее дочь уходит жить в другой дом. Я видела, как тяжело приходится маме, — ведь ей нужно было приготовить угощение на огромное количество гостей. И еще она была немного грустной, наверное, потому, что с этого дня редко будет видеть меня. Она хотела, чтобы последний день, проведенный в родительском доме, запомнился мне на всю жизнь.

— Фареба, ты должна заботиться об Анезе. Сегодня она — наша гостья. Давай ей все, что понадобится, и позаботься о том, чтобы она была сыта.

Фареба и я выросли вместе и были близкими подругами. Поэтому она сделала даже больше, чем просила моя мать. Расчесывая меня, она дала мне один совет:

— Когда ты будешь жить с мужем, тебе нужно будет заботиться не только о нем, но и обо всех, кто живет в доме. Его родители ждут, что ты будешь оказывать им уважение. Пожалуйста, будь с ними подобрее, потому что я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Помнишь Шигуфу? Она живет, как в тюрьме.

Я спросила, почему к ней так относятся. Фареба сказала, что это произошло, потому что она заботилась только о муже и не обращала внимания на остальных членов семьи, и те обиделись и запретили ей видеться с родителями. Меня это не удивило, потому что я часто слышала о том, что родители мужа плохо обращаются с невесткой. Я сказала, что буду уважать их, ведь после свадьбы они станут моей семьей. Потом я рассмеялась и добавила, что хочу, чтобы и они уважали меня.

Фареба дернула меня за волосы и сказала, что я не должна быть такой вредной. Когда она наконец закончила делать мне прическу, я посмотрела в зеркало и увидела, что выгляжу впечатляюще. Она скопировала прическу с открытки, на которой была изображена одна из актрис Болливуда Шри Деви. Фареба и я когда-то решили, что сделаем прически и макияж друг другу на свадьбу. Мы обожали индийские фильмы и старались походить на актрис, которые в них играли, об этом знали все соседи.

Наконец Фареба взяла мою бархатную чадру и прикрепила ее к волосам так, что она напоминала фату. Затем она накинула зеленую шелковую шаль мне на плечи и помогла надеть туфли кремового цвета с невероятно высокими каблуками. Мама вынесла все украшения, которые собиралась подарить мне. Среди них был комплект — тяжелое золотое колье и серьги, а также несколько колец. На палец моей левой руки уже было надето обручальное кольцо.

— Анеза, обвешанная всеми этими украшениями, ты выглядишь, как осел с бубенчиками, — сказала одна из подруг.

Фареба отчитала ее, а потом повернулась ко мне:

— Не переживай, Анеза. Она просто завидует, потому что у нее всего этого нет. Сегодня твой особенный день, и она хотела бы оказаться на твоем месте. — Потом она добавила со слезами на глазах: — С этого дня мне придется ходить к тануру (печь во дворе) одной. Я буду печь хлеб одна — тебя со мной не будет. — Она крепко обняла меня.

— Я по-прежнему буду приходить к тануру каждый день, — сказала я. — Никто меня не остановит. Я уверена, что никто не откажет мне в праве видеться с семьей.

Фареба наложила мне на веки темно-зеленые тени, черным карандашом подвела глаза и тушью накрасила ресницы. Потом она припудрила мне щеки розовыми румянами и накрасила губы ярко-красной помадой. Фареба сказала, что красный цвет моих губ сведет с ума моего жениха, а я ответила, что стыдно говорить такие вещи при остальных девушках.

Потом она поднесла большое зеркало, чтобы я могла посмотреть на себя. Сейчас мне кажется, что я выглядела, как кукла, — на моем лице было слишком много косметики, но в то время это было последним писком моды в нашей деревне, и мне казалось, что я выгляжу просто потрясающе. Все девушки подтвердили это. Фареба сказала, что в семье моего жениха ни одна женщина не будет такой красивой, как я, и что все они станут завидовать мне.

Слушая историю Анезы, я невольно вспоминала день своей свадьбы. У меня все было абсолютно по-другому. Как бы мне хотелось, чтобы со мной была близкая подруга, такая, как Фареба, с которой я могла бы поделиться своим горем. Помню, тогда мне было все равно, как я выгляжу, и я специально не надела жемчужное ожерелье, которое мама купила мне к свадьбе. Позже она спросила меня, почему я не надела его, и я притворилась, что забыла о нем. Я злилась на нее за то, что она заставила меня выйти замуж, но мне приходилось скрывать свои чувства и страдать в одиночестве. Мне даже не хотелось смотреть на себя в зеркало в салоне красоты, после того как мне сделали прическу и макияж. Мне казалось, что я самая уродливая женщина на свете. Косметика, свадебное платье и цветы не значили для меня абсолютно ничего. Во Дворце бракосочетаний некоторые женщины говорил мне, что я замечательно выгляжу, но я не верила им. В отличии от Анезы, свадебная суматоха не радовала меня.

Тем временем я продолжала слушать рассказ Анезы.

— Мама позвала меня в комнату, которая была украшена по случаю праздника. Два деревянных стула стояли перед небольшим столиком, покрытым красной переливающейся материей. Спальные матрасы были положены вдоль стен, так что середина комнаты была пустой, не считая ковров. Фареба и еще одна моя двоюродная сестра взяли меня за руки и медленно ввели в эту комнату. За мной шли женщины и дети. Куда бы я ни пошла, везде девушки играли мне на даире (бубне) и пели традиционные свадебные песни. Теперь они исполняли песню «Ахесто Боро»:

Ахеста бур, Анеза джан. Ахеста беро.

Иди медленно, дорогая невеста.

Ступай неспешно, невеста.

Это старинная песня, которая рассказывает о том, как горюет семья невесты, когда она покидает отчий дом. Мать подошла ко мне и осыпала конфетами. Дети тут же кинулись собирать их, отталкивая друг друга. Фареба крикнула им, чтобы они прекратили толкаться, и сказала их матерям, чтобы они забрали своих детей, потому что если они не уберутся с дороги, то я споткнусь и упаду. Она была права — я едва шла на высоких каблуках.

Мама поцеловала меня в лоб.

— Анеза, дитя мое, ты прекрасна, будто луна. А твоя жизнь пусть будет теплой и ясной, как солнце.

Мы наконец дошли до стульев, и мама попросила других девушек убрать в комнате, потому что скоро придет время обеда. Семья жениха наняла повара, который помог моей матери приготовить еду. В нашей культуре родители жениха оплачивают почти все свадебные затраты. Мой отец попросил небольшую сумму за меня, несмотря на то что семья моего будущего мужа готова была заплатить больше. Он не считал правильным брать деньги за дочку, хотя у нас в Кундузе так поступают почти все.

Когда комнату убрали и закончили последние приготовления, я села на стул, предназначавшийся для невесты, а Фареба — на стул для жениха. Она сказала, что, если он не появится, она будет моим мужем. Я засмеялась и шутливо пригрозила ей, что мой жених выгонит ее и унесет меня.

Мне стало жарко, и Фареба приказала одной из девочек обмахивать меня пакой (веером). Эта девочка была счастлива побыть возле невесты.

С улицы послышалась громкая музыка — прибыл жених со своей семьей. Фареба схватила меня за руку.

— Господи, Анеза, они уже здесь!

Все женщины встали, некоторые из них подошли к окнам, но большинство вышло во двор встречать гостей. Мать знаком приказала Фаребе закрыть мое лицо шалью. Я старалась разглядеть, что происходит, через две маленькие дырочки, и увидела семью жениха. На них были яркие одежды и много золотых украшений. Затянули песню:

Ма дисмал аврдем.

Арус биадар джана ба сад назз авардем.

Мы с большой радостью

принесли платок жениха.

Две сестры моего будущего мужа танцевали перед остальными женщинами. Им, должно быть, было очень жарко, но они старались показать, как рады, что их брат женится. Мне не терпелось увидеть Джабара, моего жениха, но его увели в комнату для мужчин. Его мать подошла ко мне. Она поцеловала меня в лоб и бросила на меня несколько купюр. Дети тут же стали ловить деньги. Два маленьких мальчика ухватились за одну банкноту и стали тянуть каждый к себе, пока она не разорвалась надвое. Фареба старалась отогнать детей и попросила мою свекровь не бросать больше деньги.

Услышав это, свекровь повернулась к моей подруге.

— Какое твое дело, девочка, как я выражаю радость по поводу свадьбы сына?

Фареба не ответила, но позже наклонилась ко мне и шепотом заговорила со мной:

— Боже, ты слышала? Она ведет себя, как командир войска.

Я понимала, что она шутит, и надеялась, что на самом деле у моей свекрови хороший характер. У нас ходит много шуток и анекдотов про злую свекровь.

Свекровь подняла мой тадж (диадему и вуаль), чтобы увидеть мое лицо, и я, как и положено по традиции, опустила глаза. Затем все члены семьи моего будущего мужа по одному подходили и рассматривали меня. Я очень надеялась, что они сочтут меня симпатичной, потому что знала, что потом женщины будут обсуждать мою внешность.

Женщины что-то выкрикивали, некоторые танцевали, а другие хлопали в ладоши. Через какое-то время мне позволили сесть. Наконец в комнату вошла моя мать и сказала свекрови, что пришло время праздничного обеда. Женщины и девушки моей семьи принесли воды, чтобы гости могли помыть руки, и на полу расстелили дестерхан (большую скатерть). На нее поставили большие блюда с рисом, чипсами, шпинатом, кюфтой (мясными шариками), хурмой и свежевыпеченными лепешками — их только что достали из печи. Гостям предложили бутылки с кока-колой, фантой и минеральной водой. Девушки стояли у стены, готовые принести гостям все, что те попросят.

Моя свекровь принесла мне тарелку с едой и сказала, что я должна подкрепиться. Мне свекровь показалась доброй, и это меня обрадовало. Но когда я принялась за еду, то вдруг поняла, что я последний раз обедаю в родительском доме как член семьи, и начала переживать, гадая, какой будет моя семейная жизнь.

Фареба, должно быть, заметила это по моему лицу.

— Его родственники какие-то все страшные, — прошептала она, и мне стало еще тоскливее.

Все остальные наслаждались едой. Мать суетилась вокруг родственников жениха, стараясь угодить им. Она знала, что если они останутся довольны, то лучше примут меня.

Наверное, в мужской комнате происходило то же самое. Я представила отца, который отдает распоряжения мальчикам, следя за тем, чтобы гости ни в чем не знали отказа. Маленьким мальчикам и девочкам разрешалось заходить в обе комнаты — они могли есть либо с матерью, либо с отцом.

Моя свадьба стала большим событием для нашей деревни. Люди редко нанимали повара, но несмотря на его помощь, я видела, что моя мама тяжело трудилась, готовя все это. Когда гости поели, мои родственницы убрали грязную посуду и крошки со скатерти.

Мать и сестры жениха снова стали петь и хлопать в ладоши — приближалось время никах — свадебной церемонии. Мулла начал произносить традиционные фразы, и Фареба прошептала, что я должна помолиться. Я попросила у Всевышнего счастья для себя и своей семьи.

Мой дядя и один из двоюродных братьев пришли, чтобы спросить у меня, согласна ли я стать женой Джабара. По обычаю, они должны были задать этот вопрос три раза. Как только я ответила третий раз, что согласна, мужчины выстрелили в воздух из ружей. Фареба сказала, что теперь я законная жена Джабара.

Женщины стали подходить по одной, чтобы поцеловать меня и пожелать счастья. Когда гости вставали, мне тоже нужно было встать, а если они просили меня сесть, мне по традиции полагалось сесть. Я не привыкла к таким высоким каблукам, и скоро у меня стали болеть ноги. Я устала и сказала Фаребе, что не могу дождаться, когда все закончится. Она засмеялась и спросила: неужели мне так не терпится остаться с мужем наедине?

Наконец, в комнату ввели жениха женщины его семьи: пришло время церемонии аина мисаф — момента, когда мы увидим друг друга в первый раз, — и меня быстро накрыли шалью. Я слышала, как ему поют песню «Ахесто баро». Мое сердце бешено колотилось. Фареба сжала мою руку:

— О Господи, Анеза, он такой большой и толстый!

Я чувствовала, что кто-то стоит рядом со мной. Фареба и моя мать встали за моей спиной.

— Если они будут заставлять тебя сесть, не поддавайся, — прошептала мне мама.

По поверью, тот, кто сядет на стул последним, будет главой семьи. Я видела эту игру на свадьбах множество раз и знала, что мама и Фареба встанут за Джабаром и будут стараться усадить его на стул. Свекровь сказала, что жених и невеста могут сесть, а потом я почувствовала, как она давит мне на плечи, стараясь усадить на стул. Я не поддавалась, потому что знала, что все женщины смотрят, кто из нас победит. Наконец мы оба сели, причем одновременно, как мне показалось, и все стали петь и хлопать в ладоши.

Мне на колени положили зеркало, и моя мать сказала, что теперь я могу посмотреть на своего мужа. Первое, что я заметила, глядя в зеркало, это то, что у него большая борода, а второе — что у него круглое лицо и выпученные глаза. Я испугалась. Я посмотрела снова, и на этот раз он подмигнул мне. После этого я стеснялась смотреть в зеркало. Но я навсегда запомнила его таким, каким увидела впервые, и это было не очень приятное воспоминание. Этот толстяк не был ни молодым, ни красивым — он совсем не был похож на героя фильма. Один взгляд на Джабара разрушил мои мечты.

Мать дала нам маленький томик Корана. Читая вслух, я не смотрела на мужа. Потом Фареба налила в стаканы фанты, и мы с Джабаром напоили друг друга, при этом ни один из нас не смотрел на другого. Церемония подходила к концу, скоро я должна была уйти в новый дом. Мама сказала, что хочет спеть «Ахесто баро» для меня. Она взяла бубен и начала петь, и остальные женщины расступились, чтобы позволить ей и мне пройти.

Все шумели, смеялись и говорили, что я покидаю отчий дом и начинаю новую жизнь. Это было так трогательно! Мне было приятно чувствовать внимание стольких людей. Я тихо сказала Фарибе, что Джабар не такой, каким я себе его представляла. Она ответила, что тоже разочарована, потому что ей говорили, что мой жених симпатичный.

— Ты знаешь, Фареба, я надеялась, что мой муж будет красивым. Почему мне пришлось стать женой этого урода?

Но мы обе знали, что ничего нельзя изменить. Свадебная машина, украшенная цветами, уже ждала у дверей.

Мать закончила песню и обняла меня. Отец обратился к моему мужу:

— Джабар, сын мой, я отдаю тебе часть своего сердца, мою дочь Анезу. Прошу тебя, заботься о ней.

Я начала рыдать, мать и большинство моих родственников тоже плакали — афганские женщины всегда плачут, когда невеста покидает родительский дом. Я не услышала, что ответил Джабар отцу, скорее всего, он просто кивнул. Я села в машину с Джабаром и некоторыми из его родственников. Мой муж сидел рядом со мной, но почти ничего не говорил. Свекровь продолжала петь до тех пор, пока мы не подъехали к их дому — большому глиняному строению с садом и металлическим забором. Внезапно я поняла: меня окружают чужие люди. В тот момент я ощутила одиночество острее, чем когда-либо до этого.

Я, как и Анеза, надеялась на счастливую семейную жизнь. Ее отец не попросил за нее много денег, и свекор со свекровью из-за этого должны были относиться к ней с уважением. Я тоже надеялась на то, что мне будет хорошо с Джаведом, несмотря на то что я не хотела выходить за него замуж. Вначале я верила, что если буду послушной, как подобает афганской девушке, и поступлю так, как хотят мои родители, то мой брак будет удачным.

Вот что Анеза рассказала дальше.

— Поскольку Джабар был старшим сыном, его родители решили устроить пышную свадьбу. Когда я вошла, родственники моего мужа стояли во дворе, готовые осыпать нас конфетами и деньгами. Курицу принесли в жертву, и, по обычаю, ее кровью помазали мои туфли. Потом меня отвели в большую комнату, где праздновали женщины и девушки. Во дворе поставили шатер для мужчин, и Джабар пошел туда. Голос местного певца и звуки таблы (ударного инструмента) и гармони были слышны во всем доме.

— Не переживай, он не оставит тебя надолго, — сказала сестра Джабара. — Но он мужчина, и сегодня самый важный день в его жизни. Он хочет отпраздновать это событие.

Я ничего не ответила и села, наблюдая за веселящимися людьми. Повсюду бегали дети, и было слышно, как мужчины во дворе кричат и смеются. Женщины вели себя намного спокойнее. Думаю, они просто устали.

Через некоторое время я услышала музыку и звон колокольчиков. Я спросила сестру Джабара, что происходит.

— Ты не знаешь? Отец и брат Джабара наняли мальчиков-танцоров, чтобы те танцевали на свадьбе.

Я не понимала, почему пригласили танцевать мальчиков, и попросила ее объяснить.

— Они бача бе риш (безбородые мальчики). Им платят за то, чтобы они развлекали мужчин танцами. На лодыжках у них прикреплены колокольчики, которые звенят, когда они пляшут. — Она указала на окно. — Смотри, Анеза!

Я знала, что иногда женщинам платят за то, чтобы они танцевали для мужчин, но никогда не слышала, чтобы этим занимались мальчики. Я посмотрела в окно и увидела молодого парня шестнадцати или семнадцати лет в белой одежде. На ногах у него было несколько колокольчиков, и они звенели, когда он двигался. Он пил воду из колодца, и при лунном свете мне удалось разглядеть, что на его лицо нанесена косметика, как у женщины.

— Бедный бача бе риш! — сказала сестра Джабара. — Он много танцевал, и теперь его мучит жажда.

Меня удивило то, что я увидела, но у меня не было времени как следует подумать над этим, потому что пришла свекровь, чтобы отвести меня в спальню. Взяв за руку, она привела меня в комнату, в углу которой стояла кровать, застеленная темно-красным постельным бельем. На ней лежали цветы и конфеты, означавшие, что эту постель приготовили для невесты. Свекровь поцеловала меня в лоб и сказала, что это наша с Джабаром комната.

— Я не знаю, когда Джабар закончит праздновать, но он обязательно придет к тебе. В этом доме никогда не знаешь, как скоро мужчины вернутся. Так что ложись и отдыхай.

Я была благодарна ей, потому что у меня очень болели ноги. Я сняла туфли и легла на кровать, не сняв ни одежды, ни украшений. Мне было одиноко и страшно. Слова матери Джабара то и дело всплывали в моей памяти: «В этом доме никогда не знаешь, как скоро мужчины вернутся».

Я скучала по матери и Фаребе, мне так их не хватало! Мне хотелось спать, но мысли не давали мне покоя. Одиночество душило меня. Джабар все не появлялся. Я представляла свою первую брачную ночь совсем не такой, но что я могла сделать?

Я проснулась и посмотрела на часы — было четыре часа утра. Должно быть, меня разбудил голос муллы, созывающего верующих на утреннюю молитву. Я села на кровати. Я заснула в украшениях, которые оставили отпечатки на шее и руках. Во всем доме стояла тишина, но Джабара по-прежнему не было. Я погрузилась в свои невеселые мысли, и тут дверь открылась, и он вошел в комнату. Я испугалась.

— Почему ты не спишь? Ты ждешь меня?

Я не знала, что ответить, и не решилась спросить, почему он пришел так поздно. На нем была та же белая одежда, что и вчера, но он выглядел странно. От него не пахло алкоголем, и я подумала, что он, должно быть, принимал наркотики. Джабар сел на кровать возле меня.

— Ты знаешь, ты очень красивая женщина, но я принял дозу.

С этими словами он повалился на покрывало и уснул. Я была шокирована, мне хотелось кричать, но я боялась. Я была одна в чужом доме. Как же мне хотелось увидеть Фаребу или мать! Почему никто не пришел, чтобы забрать меня? Мне хотелось сбежать к родителям.

Жизнь повернулась ко мне своей обратной стороной, и я не знала, как себя вести. Возможно, Джабар не хотел жениться на мне? Может, из-за этого он бросил меня одну в эту ночь? Я надеялась, что он изменит свое отношение ко мне и станет нежным и заботливым мужем. Джабар храпел, он был похож на жирную овцу, я встала с кровати и села на матрас, лежавший на полу. Наконец я решила лечь и постаралась уснуть.

Я проснулась от того, что кто-то коснулся моего лица. Открыв глаза, я поняла, что это Джабар.

— Анеза, иди на кровать. Ты должна спать со мной.

Я ответила, что мне хорошо и на полу. Он рассмеялся, сказав, что я очень вежливая девушка.

— Ты должна спать со мной. Ведь ты теперь моя так называемая жена, и мы должны немного развлечься.

— Что ты имеешь в виду?

— Не задавай вопросов. Сейчас не время для разговоров. Я должен доказать твоим родителям и своей семье, что я настоящий мужчина. Мне скоро нужно будет предоставить им доказательство. Давай, нам нужно поторопиться.

Он начал снимать с меня украшения. Мне показалось, что он нервничает. Потом он взял меня за руку и потянул к кровати.

Я была словно беспомощная кукла в его руках. Он делал со мной все, что хотел, и получил то, что ему было нужно, — на белой простыне осталась капля крови, знак того, что я была девственницей. Я была шокирована и вся тряслась, как в лихорадке. Когда он закончил, я оделась и села на матрас, плача и зовя родных.

Тем ранним утром моя жизнь изменилась навсегда. Я надеялась, что попаду в хорошую семью и у меня будет любящий муж, но беззаботная жизнь, которая была у меня до этого, закончилась. Никогда больше я не буду с нетерпением ждать праздников, когда мне покупали новую одежду, и никогда я уже не посмотрю с Фаребой индийский фильм.

Потом Джабар снова заснул, а я все сидела на матрасе на полу. Вдруг я услышала стук в дверь. Я открыла, и в комнату вошла мать моего мужа. Она попросила меня разбудить Джабара, потому что ему нужно было идти на шах саламиат в дом моих родителей. Я знала об этой традиции — Джабар должен был подтвердить, что я была девственницей. В некоторых семьях муж даже приносил испачканный кровью жены платок. Семья невесты гордится тем, что жених оказывает им такую честь после первой брачной ночи. Я подошла к Джабару и сказала, что его зовет мать. Он не пошевелился, и мне пришлось потрясти его, чтобы он проснулся.

Когда Джабар ушел, моя свекровь принесла завтрак, и мы сели есть вдвоем.

— Анеза, дитя мое, — заговорила она, — с этого дня наша семья будет гордиться тобой. Позже я покажу тебе твой новый дом. Мой сын живет отдельно. Здесь поживете лишь первое время. Вы будете жить в собственном доме, и мы не будем вмешиваться в вашу жизнь.

Меня напугали ее слова. Я не хотела уходить отсюда, хотя знала, что невесте редко выпадает такое счастье, как собственный дом. Мне хотелось остаться с матерью Джабара.

Через несколько дней мы с мужем перебрались в наш маленький дом и началась наша совместная жизнь. Джабар ходил на работу каждый день и возвращался поздно, а иногда не приходил вообще. Через некоторое время я привыкла к такому порядку вещей. Я не смела спрашивать у него, где он пропадает. Он почти не обращал на меня внимания. В первый год нашей семейной жизни он был тихим и задумчивым. Я вела хозяйство, а он никогда не рассказывал о том, чем занимается. В тот год родился наш первый сын. Почти все время я проводила с ним, и почти всегда мы были дома одни. Большим плюсом было то, что мне можно было общаться со своей семьей и с семьей Джабара. Между мной и Джабаром не было любви, но он заботился обо мне и сыне. У нас всегда были и еда, и одежда.

Наверное, рождение ребенка сделало меня сильнее. Однажды я спросила мужа, почему он не проводит больше времени с сыном.

— Ах ты, змея! — крикнул он. — Откуда у тебя взялась смелость задавать мне такие вопросы? Я обеспечиваю тебя, так что заткнись и не лезь в мои дела.

Но я не могла молчать.

— Послушай, ты отец, и нам с сыном нужно проводить с тобой больше времени, — сказала я.

Но Джабару было плевать на мои слова — он продолжал делать то, что хотел, и часто не приходил домой ночевать. Прошло еще два года, и у нас родился второй сын. Я даже удивилась, что забеременела, потому что Джабар очень редко спал со мной.

Я рассказала его матери о том, что ее сын почти не бывает дома и я не знаю, чем он занимается.

— Анеза, дитя мое, помнишь, что я сказала тебе в день свадьбы? Я сказала, что женщины нашей семьи никогда не знают, как скоро мужчины вернутся домой, и не переживают из-за этого. Лучше ни о чем не спрашивай и живи, как прежде.

Она погладила меня по голове. Пожалуй, и правда, лучше не искать скелеты в шкафу.

Тогда я промолчала, но я знала, что не смогу терпеть такое отношение к себе Джабара. Однажды я пошла к печи вместе с одной из своих соседок, чтобы испечь лепешки. У нас были очень хорошие соседи, мы все дружили, и как-то я рассказала одной женщине о своей проблеме. В тот день она сообщила мне, что попросила мужа узнать, где Джабар проводит время. Мне не терпелось услышать правду. Может быть, он завел себе вторую жену? Соседка опустила глаза и сказала, что ей стыдно рассказывать. Я недоумевала: что такого он мог сделать?

— Муж сказал, что лишь женщины не знают о Джабаре. Очевидно, всем мужчинам в деревне известно, чем он занимается.

Я стала нервничать и попросила ее поскорее открыть мне правду.

— Анеза, твой муж грешит. Он преступник. Он встречается с парнем. Он куни (гомосексуалист)!

Я была так шокирована ее словами, что чуть не обожгла руку о печь. Соседка посоветовала мне быть осторожнее и указала на моих сыновей, которые сидели неподалеку:

— Анеза, тебе нужно оставаться сильной и выжить ради детей.

Я сказала, что Джабар не может быть гомосексуалистом, зачем бы он тогда женился на мне? Я разозлилась и не знала, что мне делать. Подхватив младшего сына на руки, я взяла за руку старшего и побежала домой.

Я была потрясена услышанным. Я плакала, и мои дети плакали тоже. Мне казалось невероятным, что Джабар спит с другим мужчиной. В нашей культуре это считается ужасным грехом.

Я ждала мужа всю ночь, но он так и не появился. На следующее утро я взяла детей и отправилась в дом его родителей. Свекровь вышла во двор, чтобы поприветствовать меня. Я сказала, что слышала кое-что про ее сына и хочу узнать, правда ли это. Она попросила меня успокоиться и рассказать, что произошло.

Я посмотрела ей в глаза.

— Прошу, поклянитесь жизнью моих детей, что скажете правду. Скажите, ваш сын…

Внезапно она закрыла мне рот ладонью.

— Тихо, Анеза, тихо. Ты не должна говорить о таких вещах. Об этом лучше забыть.

— Что вы имеете в виду? — закричала я. — Я знаю правду. Жители нашей деревни сказали, что мой муж — куни!

Она разозлилась.

— Я не могу тебе ничего сказать. Спроси сама у мужа.

Я схватила ее за руку.

— Вы выбрали меня для Джабара. Вы приходили в наш дом и расхваливали его. Помните, как вы однажды сказали, что я — гордость вашей семьи? Признайте: вы виноваты в том, что я страдаю.

Она начала плакать и взяла меня за руку.

— Анеза, ни одна мать не хочет, чтобы ее ребенок умер. Я надеялась, что он изменится после свадьбы. Надеялась, что ты и дети спасете его от гнева людей. Ты ведь понимаешь, что, если люди получат доказательства того, что он делает это, его убьют!

Она отпустила мою руку и, не говоря больше ни слова, ушла в дом. Теперь мне предстояло услышать правду от Джабара.

Когда я пришла домой, он уже был там. Он явно удивился, что я не ожидала его дома. Когда я вошла, он встал.

— Анеза, где ты была?

Я начала плакать и сказала, что пыталась узнать, каково его настоящее лицо, его настоящая жизнь, и добавила, что, по моему мнению, мать стыдится его.

Он с размаху ударил меня по лицу и спросил, что я имею в виду, говоря о его настоящем лице.

— У тебя нет совести! Люди в деревне говорят о том, что ты спишь с мужчиной!

Тогда он начал избивать меня. Удары градом сыпались на мое лицо и все тело. Я упала, а он все продолжал бить меня.

— То, что я делаю, тебя не касается! — кричал он. — Держи свой рот на замке!

Несмотря на испытываемую боль, я все равно хотела знать правду.

— Джабар, прошу тебя, скажи мне, это правда?

— Ты действительно хочешь знать это?

Его глаза налились кровью.

— Я люблю этого парня. Он дорог мне, и я собираюсь привести его сюда, чтобы он жил со мной. Родители заставили меня жениться на тебе, чтобы люди не убили меня. Мои родители были готовы отказаться от меня, если я не женюсь на тебе и не буду притворяться, что мне нравятся женщины.

После этих слов он ушел, оставив меня в комнате с детьми, плачущими у моих ног.

Мне больше не на что было надеяться. Мне было страшно и стыдно. Я не могла смириться с тем, что мой муж — гомосексуалист, для меня это было слишком. Мне хотелось вернуться к матери и моей дорогой Фаребе. Когда я пришла, мать стояла у колодца.

— Что случилось, Анеза? С тобой все в порядке?

— Нет, — ответила я и начала рыдать. — Я не в порядке. Моя жизнь превратилась в ад.

Я услышала, как упало ведро, и мать подошла ко мне. Она прижала меня к себе.

— Что случилось, доченька? Что-нибудь с Джабаром?

— О, у него все отлично. Не переживай о нем. Это я страдаю и не знаю, как мне дальше жить с этим позором.

Мы сели на бревно, лежавшее во дворе. И я рассказала матери о случившемся. Она заплакала и спросила, что я собираюсь делать теперь.

— Мама, я пришла к тебе. Я хочу уйти от него. Я не могу жить в доме с этим человеком. Джабар совершает страшный грех. Он идет против законов ислама, занимаясь любовью с мужчиной. Я не хочу быть женой куни.

Тогда мать рассердилась.

— Ты что, не понимаешь, что значит уйти от мужа? Талак (развод)! Ты не можешь сделать этого.

— Так что же мне делать? Жить с человеком, потерявшим всякий стыд? Ты хочешь, чтобы твои внуки росли в таком доме?

— Анеза, о некоторых вещах лучше не говорить. И не надо кричать. Моя невестка сейчас в доме, и если она услышит наш разговор, то расскажет об этом своей семье, и вскоре вся деревня будет судачить об этом. Если ты разведешься, то по закону дети останутся с мужем, и их будут называть детьми куни. О чем ты только думаешь? В нашей стране женщина должна состариться и умереть в доме мужа.

Тогда я поняла, что мое горе не интересует ни свекровь, ни даже родную мать. Я пошла к ним за помощью, потому что думала, что они, как женщины, поймут меня. Но от них я только и услышала, что должна молчать. Я забрала детей и покинула дом матери. Она бежала за мной, но я не останавливалась. Я злилась на всех них: на мать Джабара, которая использовала меня, чтобы создать иллюзию нормальной семьи, на свою мать — за то, что она ставила репутацию семьи выше моего счастья, и на самого Джабара, который предал меня. Самые близкие мне люди не посчитались со мной. У меня не было выбора — мне оставалось лишь страдать в одиночестве. Тогда я еще не понимала, что моя жизнь изменилась навсегда.

Когда я пришла домой, Джабар еще не ушел. Он засмеялся, увидев меня.

— Я же сказал, что ты должна держать рот на замке, если хочешь, чтобы с тобой и твоими детьми все было в порядке.

Меня поразило то, что он назвал наших детей моими. В то время я была беременна третьим ребенком и не знала, что делать. Я даже хотела, чтобы Аллах не дал мне родить этого ребенка. Когда я посмотрела в глаза детям, мое сердце сжалось от боли — они были еще совсем маленькими и невинными и не понимали, что происходит.

Когда Джабар наконец ушел, я стала думать о том, что мне следует предпринять. Но сколько я ни размышляла, я не могла найти выхода. Поэтому я сделала то же, что делают многие другие афганские женщины, — я оставила все на усмотрение Аллаха, рассчитывая на его милость.

Глубокой ночью я услышала, что открылась калитка. Встав с кровати, я подошла к окну. Джабар шел к дому рука об руку с каким-то мужчиной. Забыв, что мне рассказали о нем, я удивилась, когда увидела, что мой муж держит мужчину за руку и разговаривает с ним очень любезно. Казалось, что он показывает ему дом. Внезапно я поняла, что это любовник Джабара. Я выбежала в коридор и встала перед ними.

— Ради Аллаха, не оскверняйте мой дом!

Я и любовник мужа узнали друг друга — мы встречались в деревне. Я обратилась к нему:

— У тебя что, совсем нет совести? Найди себе жену. Ты спишь с моим мужем, отцом двоих детей! Ты знаешь о том, что у него двое сыновей и я беременна от него третьим ребенком? Ради моих детей, оставь его!

Мужчина посмотрел на меня, словно на умалишенную, а потом заговорил странным, тонким голосом:

— Анеза, это у тебя нет совести, потому что ты спишь с моим мужчиной!

Я остолбенела. Как мужчина может сказать такое?!

— Аллах гневается на тебя! — заявила я. — В нашей религии мужчинам запрещено спать друг с другом. Неужели ты не уважаешь свою веру и традиции?

Джабар подошел ко мне и ударил меня по лицу.

— Бабрак мой любовник. Он имеет полное право находиться в этом доме. Так что если ты хочешь, чтобы я кормил и одевал тебя и твоих детей, то научись держать язык за зубами. Я устал от двойной жизни, устал все время врать. Меня тошнит, когда я занимаюсь с тобой любовью и притворяюсь, что я твой муж. Я люблю Бабрака и хочу, чтобы он ни в чем не знал отказа. Теперь ты знаешь, как обстоят дела, — я люблю только его. Наконец-то мне больше не придется притворяться и спать с тобой!

Мне хотелось умереть. Я выбежала из дома и схватила спички и бензин, решив сжечь себя заживо. Джабар и Бабрак не обращая на меня ни малейшего внимания, пошли в гостиную. Но тут я подумала о детях, о том, какие они еще маленькие и беззащитные, и поняла, что не могу покончить с собой — я должна жить ради них. Я плакала, мечтая снова стать той наивной девочкой, какой когда-то была. Я сидела в углу коридора и вспоминала звон колокольчиков танцора, приглашенного на нашу свадьбу. Наконец я поняла, почему Джабар не пришел ко мне в первую брачную ночь и почему ему не нравилось находиться рядом со мной. Я поняла, почему его мать хотела, чтобы я осталась с ним, и почему он постоянно злился на меня.

Шли месяцы, и я перестала наведываться в родительский дом, потому что мой живот вырос и мне было тяжело ходить. Джабар приносил мясо и всякие деликатесы и заставлял меня готовить все это для него и Бабрака. Несмотря на то что я была беременна, мне давали еду только в том случае, когда Бабрак был в хорошем настроении. Мои дети постепенно становились его рабами — старший сын должен был чистить обувь любовника моего мужа и выполнять все его распоряжения. Я должна была готовить и убирать. Я никогда не думала, что со мной могут обращаться так жестоко.

Через четыре месяца после того, как Джабар привел в дом любовника, я родила девочку. Моя мать несколько дней жила со мной, помогая мне после родов, но за все это время Джабар ни разу не появился дома — дочка его совсем не интересовала. Когда мать ушла, он стал опять приходить домой со своим любовником. Они смеялись и разговаривали всю ночь, занимались любовью, издавая неприличные звуки. Я находилась в соседней комнате и все это слышала.

Я боялась, что Аллах покарает нашу семью, и молилась, прося его о помощи. Так прошло два года. Я терпела, чтобы не опозорить нашу семью. Но вскоре люди в деревне как-то узнали, что творится в нашем доме. Мои дети приходили домой в слезах, рассказывая, что никто не хочет с ними общаться и что их обзывают «дети куни». Их друзья перестали играть с ними, считая, что наша семья не чтит законов ислама. Детям говорили, что если бы талибы были у власти, то их отца немедленно казнили бы. Я знала, что даже нынешнее правительство не одобряет однополые отношения. Не только талибы, но и любое правительство такой мусульманской страны, как Афганистан, не может одобрять этого. Я чувствовала себя абсолютно беспомощной. Я ходила к родителям Джабара и умоляла отпустить меня и детей, но его отец предупредил, что, если я уйду, они заберут моих детей.

Благополучие моих детей зависело от настроения Бабрака. Если он был в хорошем расположении духа, то не трогал нас, но если он злился на детей, в особенности на моего старшего сына, который его ненавидел, то шел к Джабару, и тот избивал собственного ребенка, словно собаку. Мы часто голодали, потому что все деньги тратились на Бабрака. Джабар покупал ему новую одежду и вкусную еду. Он дарил ему дорогую обувь и оплачивал такси, если Бабраку хотелось куда-то съездить. А я и мои дети постепенно слабели. Мы ходили в лохмотьях и никогда не ели досыта. Мы получали что-то только тогда, когда Бабрак просил Джабара купить нам это. Нам не доставалось ни внимания, ни любви. Мои родители иногда покупали нам то, в чем мы нуждались. Они видели, как я страдаю, и однажды пошли к родителям Джабара, требуя справедливости. Но те сказали, что я должна остаться в доме своего мужа, чтобы защитить его от гнева жителей деревни.

— Если у людей будет доказательство того, что наш сын — куни, мулла убьет его. Пока Анеза и дети с ним, слухи так и останутся слухами.

Мои родители не стали больше ничего говорить, потому что они не хотели позора.

Когда я решила узнать о своих правах, мне рассказали, что по исламским законам, если мы разведемся, дети останутся с мужем, и эти же законы не защищали нас — Джабар продолжал игнорировать меня и детей и спать со своим любовником. Родители Джабара делали все возможное, чтобы спасти сына.

— Анеза, прошу тебя, защити его. Я умру, если они убьют моего сына, — просила мать Джабара.

Я плакала.

— Почему вы не потребуете, чтобы он изменился?

Она рассказала, что ему с детства нравились мальчики. Они решили женить его на мне, потому что он никогда не слушался их и не собирался меняться.

Я пошла в независимую Комиссию по правам человека, находящуюся в Кундузе, но там тоже ничем не могли мне помочь. По закону Джабар в случае развода стал бы опекуном детей. Я не могла пойти на такое. Я не хотела, чтобы мои дети росли в одном доме с грешниками. Мне страшно представить, что случилось бы с ними, если бы они жили наедине с двумя гомосексуалистами. И мне пришлось остаться, чтобы защитить их.

Бесчисленное количество раз я хотела покончить с собой, но мысль о том, что станет с моими детьми, останавливала меня. Иногда я думаю о том, чтобы убить и себя, и их. Я живу так уже четвертый год, и мое положение не улучшается. Каждое утро Джабар моется в хамаме (бане), а потом они с Бабраком занимаются сексом. Бабрак главный в доме — он решает, что можно и чего нельзя делать мне и моим детям. Их отец кормит его, тратит на него и его семью почти все деньги. Родные Бабрака знают о том, чем занимается их сын, но молчат, потому что Джабар обеспечивает их материально. Джабар сказал, что умрет, если любовник покинет его. Он больше не спит со мной. Я и мои дети для них всего лишь рабы, а афганские законы и традиции таковы, что нам приходится страдать.

Такой была история, шокировавшая и расстроившая Сальми. Я тоже была потрясена тем, что Анезе приходится все это терпеть и что она не может найти выхода из этой ситуации. Развод считается большим позором и негативно сказался бы на ней и ее детях. Несмотря на то, что в крайних случаях ислам разрешает людям разойтись, это все равно порицается людьми. Даже к разведенным мужчинам относятся с презрением. У нас есть поговорка, что вдовцу нужно дать невесту, а разведенному — камень. Мужчина, разведшийся с женой, считается недостойным доверия. Но для женщины последствия развода во много раз тяжелее. Мужчина сможет найти другую жену, а для женщины шанс снова выйти замуж фактически равняется нулю. Я очень хорошо понимала, чего страшится Анеза, и осознавала, что моя ситуация гораздо проще. Я не зависела в материальном плане от мужа, и у нас не было детей, я не жила в Афганистане и могла не следовать афганским традициям. Для меня в случае развода мало что изменилось бы, но Анеза потеряла бы все. Она лишилась бы уважения, и люди обсуждали бы каждый ее шаг. Если бы она стала танцевать на празднике, то все сказали бы, что она ведет себя, как шлюха, потому что у нее нет мужа; если бы она поссорилась с кем-то, то люди стали бы говорить, что она злится, потому что у нее нет мужа. Что бы она ни сделала и ни сказала, ее будут порицать и объяснять это тем, что она разведена.

Единственное, что оставалось Анезе, — это оставить все как есть и продолжать страдать. Без поддержки семьи и без денег у нее не было другого выбора.

Я пыталась понять, что так расстроило Сальми в этой истории. Сначала я подумала, что ей просто очень жаль Анезу, потому что она встречалась с ней лично и видела, в каком она состоянии. Но потом я вспомнила, что даже истории тех женщин, с которыми я не встречалась лично, сильно повлияли на меня.

Чем больше я думала об этом, тем яснее осознавала, что история о гомосексуалистах шокировала меня все же меньше, чем Сальми, возможно, потому, что я жила в Лондоне. У меня есть друзья и коллеги нетрадиционной сексуальной ориентации, и я отношусь к ним как к обычным людям. Думаю, Сальми эта история тронула гораздо больше именно из-за предпочтений Джабара, хотя мы обе были возмущены тем, что он использует Анезу.

Но Анеза жила в Афганистане, а не в Лондоне. В мусульманских странах увлечение людьми того же пола — большой грех. Гомосексуализм считается там бесстыдством и чем-то противоестественными, а гомосексуалисты не имеют тех же прав, что остальные люди, потому что они не такие, как все, и живут вразрез с заповедями ислама. К ним не относятся с уважением и часто насмехаются над ними. Конечно, в Афганистане есть гомосексуалисты, но им, как и Джабару, приходится скрывать свою ориентацию. Если они говорят о своих предпочтениях открыто, родители могут отказаться от них, а общество отнесется к ним с презрением.

Прожив в Великобритании несколько лет, я поняла, насколько отличаются наши культуры. Благодаря своим друзьям я узнала, что на Западе люди с нетрадиционной ориентацией считаются полноправными членами общества, и если людям хорошо вместе, то ни религия, ни общество не должны вмешиваться в их личную жизнь. Но в моей родной стране гомосексуализм запрещен, и мне известно, что если я признаюсь, что общаюсь с такими людьми, то меня за это осудят.

Когда история Анезы отзвучала, мне позвонила Сальми. Я сказала, что прослушала ее рассказ и согласна с тем, что жизнь Анезы невыносима, но мы не должны забывать о том, что Джабару тоже нелегко. Услышав это, Сальми рассердилась.

— Дорогая Зари, я не понимаю, почему мы должны переживать о том, хорошо ему или плохо? Он очень жестокий человек.

Согласившись с тем, что он относится к Анезе и детям несправедливо, я добавила, что он тоже является жертвой. Ему пришлось притворяться и делать вещи, которые он считал отвратительными. Сальми было сложно с этим согласиться. Она не понимала, как можно относиться с сочувствием к Джабару. Я постаралась объяснить ей, что в Лондоне я встречала мусульман нестандартной ориентации, которым не приходилось скрывать свои предпочтения.

Я спросила, слышала ли Сальми о других женатых мужчинах, которые тайно встречаются с мужчинами, и она сказала, что на свадьбе женщины рассказывали ей о том, что такие ситуации не редкость. Тогда я сказала, что в этом нет ничего ужасного, что люди с нестандартной сексуальной ориентацией живут по всему миру.

Мне пришла в голову мысль, что мы могли бы использовать историю Анезы для того, чтобы начать обсуждение проблемы гомосексуализма в Афганистане. Как я уже говорила, в моей родной стране однополые отношения осуждаются. Правильными считаются только половые отношения между женой и мужем. Однако довольно часто взрослые состоятельные мужчины занимаются сексом с мальчиками, хотя это и преследуется по закону. Эти люди используют свое богатство и влияние, чтобы нанимать мальчиков из бедных семей. Как бача бе риш, о которых рассказывала Анеза, эти мальчики танцуют для мужчин, их часто используют в качестве рабов для удовлетворения прихотей своих хозяев. Их насилуют, а общество порицает их за то, что им приходится делать. Однако мужчины, пользующиеся их услугами, избегают наказания за свои развратные действия. В то же время человек с нетрадиционной сексуальной ориентацией может быть арестован, потому что он считается в Афганистане преступником.

Мы с Сальми поняли, что это непростая тема и нам будет нелегко найти желающих говорить о гомосексуализме по радио. Однако мы решили, что просто обязаны подготовить такую передачу, и начали собирать материал. Мы разговаривали как с врачами-мужчинами, так и с женщинами, и нашли людей, которые могли кое-что рассказать. Многие говорили, что они лично знают людей нетрадиционной сексуальной ориентации, но когда мы просили их прийти и рассказать об этом в эфире, они отказывались. Один доктор из Кабула сказал, что к нему обращались несколько мужчин, которые жаловались на то, что им сложно заставить себя спать с женами и что им нравятся мужчины. Я спросила у доктора, может ли он принять участие в обсуждении этой темы в нашей программе.

— Зархуна, я уважаю вас, а вашу передачу считаю полезной, но как гражданин Афганистана, живущий в этой стране, я не могу говорить о таких вещах открыто.

Он сказал, что говорить об этом было бы небезопасно.

— В Афганистане эта тема считается запретной. У нас есть мужчины-гомосексуалисты, они спят с другими мужчинами, но об этом лучше не говорить. Несмотря на то что люди с нетрадиционной ориентацией живут и у нас, другие предпочитают об этом не знать, потому что такие отношения запрещены нашей религией и осуждаются обществом. Поэтому я не могу участвовать в вашей передаче. Прошу меня простить!

Сальми и я выслушали его и поняли, что у нас ничего не выйдет. Разве мы можем просить его рассказать слушателям о гомосексуализме, зная, что при этом он будет рисковать жизнью?

В связи со всем этим мы решили не выпускать такую программу, и история Анезы несколько лет хранилась в архиве. Я сохранила этот файл для того, чтобы записать его на бумаге и рассказать людям о судьбе этой женщины, но чтобы при этом ничто не угрожало Анезе, Сальми и мне самой.

8. История Вазмы

Война и раны

В 2005 году, почти через десять лет после того, как я покинула родину, я снова приехала в Афганистан. Я уехала из Кабула еще ребенком, а теперь я была уже молодой женщиной. Никогда бы не подумала, что город, в котором я выросла, может так измениться. Моя семья уехала из Афганистана в 1990 году, когда страна была охвачена гражданской войной и разные группировки сражались за власть. Каждый день мы слышали новости о том, что происходит в стране, но у нас есть пословица: «То, что ты слышишь, не обязательно является правдой».

Эта пословица вспомнилась мне в тот день, когда я прилетела в Кабул. В этом городе я родилась и провела детство и надеялась, что когда-нибудь наша семья сможет вернуться сюда и жить как прежде.

День, когда мы уехали, был особенно прекрасным. Была зима, и снег укутал окружавшие Кабул горы белым покрывалом. Когда в Кабуле выпадает снег, на следующий день небо бывает ярко-голубым, без единого облачка. Снег сияет под солнечными лучами так, что слепит глаза. В тот день, несмотря на сильный ветер, на улице было много людей, спешащих по своим делам. Все магазины были открыты, и торговля шла очень бойко, потому что люди спешили купить все необходимое, пока не началась бомбежка. Среди них было много девочек и женщин в зимних пальто и штанах; они повязали головы платками, чтобы не замерзнуть.

Но когда мой самолет приземлился в аэропорту, от которого было недалеко до того места, где я жила раньше, я почувствовала, что атмосфера совсем другая. Толпа неопрятно одетых мужчин с длинными бородами испугала меня. Некоторые из них хотели подработать носильщиками, другие были таксистами, но все они в упор разглядывали меня, не скрывая удивления, потому что я была афганской женщиной, прилетевшей без сопровождения. Стоя в очереди к пункту проверки документов, я старалась как можно плотнее закутаться в шаль. Создавалось впечатление, что каждый присутствующий мужчина смотрит на меня.

В аэропорту меня встретил коллега. Увидев его, я приободрилась. Я молча села в машину и по пути смотрела по сторонам, пытаясь узнать в этом городе тот Кабул, который я когда-то покинула. Я узнала дороги, но все остальное очень изменилось. Большие деревья, которые я помнила с детства, исчезли, на дорогах было полно машин, город был грязным и неухоженным. На улицах я видела только мужчин и мальчиков, провожавших взглядом нашу машину. Люди были злыми и раздражительными, они все время кричали друг на друга.

У меня на глаза навернулись слезы. Коллега спросил, все ли со мной в порядке, но я не могла ничего ответить, потому что плакала. Он и водитель молчали, в то время как я оплакивала город моего детства. За столько лет войны Кабул обесцветился, задохнулся в выхлопных газах и покрылся слоем пыли.

Война изменила и людей. Я десять лет прожила в стране, где не нужно было бояться бомбежек и стрельбы на улицах. Когда я вернулась в Кабул, то поняла, что тоже изменилась — я стала чувствительнее. Каждый резкий звук напоминал мне грохот взрыва, а когда у кого-то звонил мобильный, я вздрагивала. Я провела в Кабуле всего неделю, но она показалась мне вечностью.

Там я встретила молодую женщину по имени Вазма и взяла у нее интервью для нашей передачи. Мой коллега предложил мне встретиться с ней, потому что ее жизнь была очень необычной. Одной из целей моей поездки были личные встречи с афганскими женщинами. Вазма стала одной из них.

— Война превращает в камень сердца некоторых людей, — сказала она мне.

Когда я была ребенком, мое сердце тоже окаменело. До нашего бегства из Кабула я никогда не пугалась звуков войны. Тогда мне приходилось становиться свидетельницей ужасных сцен, когда люди умирали или становились калеками прямо на моих глазах, а теперь я пугалась телефонного звонка. Девушки, работавшие со мной, наверное, считали меня трусихой.

В некоторых частях Кабула начались восстановительные работы. Здания восстанавливались или строились заново, а в некоторых домах уже было электричество. Вообще-то в городе было относительно безопасно.

Гостиница, где останавливались сотрудники Би-би-си и где я сняла номер, стояла у подножия горы. Когда я шла с работы, то любила смотреть вверх, где на горных склонах ютились домики. В них тоже было электричество, и мне нравилось смотреть на светящиеся окна, похожие на звезды. Эта картина заставила меня снова полюбить Кабул. Но я боялась наведаться в район, где раньше жила, посетить свою старую школу. Я просто не могла заставить себя сделать это. Вместо этого я смотрела на горы, считая огни и думая о людях, которые живут там.

Вазма тоже когда-то жила на горе. Когда я брала у нее интервью, то узнала, что жизнь там не слишком отличается от жизни внизу, хотя выживать там сложнее, чем в долине. Она до сих пор скучала по тем временам. Ее слова о том, что война делает сердца некоторых людей каменными, произвели на меня сильное впечатление, а в процессе общения я поняла, как она пришла к такому выводу.

Ранним утром азан — призыв муллы к молитве — был слышен во всем Дех Афганане, районе Кабула. Мулла взывал на арабском языке, а его голос усиливался с помощью небольшого рупора. Было еще темно, но люди уже начали просыпаться. Дул сильный ветер. Огни в домах на горе живущим внизу казались маленькими звездами, и одна из этих звезд принадлежала семье Вазмы.

Азан, раздававшийся с вершины горы, разбудил Вазму. Она потянулась, зевнула и села на постели. Рядом лежал ее муж Вахид. Повернувшись, она увидела, что ее дочка крепко спит и не слышит азан. Эта картина переполнила Вазму нежностью. Она наклонилась и погладила малышку по голове. После этого Вазма встала. Комната была очень маленькой — они с трудом размещались в ней. Чтобы войти в нее, нужно было протиснуться в узкую дверь. В комнате почти не было мебели, но Вазма считала, что ей повезло. У нее был любящий муж и красавица дочка. Она включила старый российский кипятильник в розетку и опустила его в ведро с водой, которую принесла вчера из колодца. После этого она села на камень, который служил им стулом. Мулла заканчивал взывать.

Аллаху Акбар. Аллах велик.

Ла Илаха Ил Алла. Нет Бога, кроме Аллаха.

Мохаммад аль Расул Аллах. И Мухаммед — пророк его.

Вазма подождала, пока вода нагрелась, — это занимало много времени, потому что напряжение в сети было слабым. Опустив руку в воду, она проверила температуру. Убедившись, что вода достаточно нагрелась, Вазма встала и подошла к спящему мужу.

— Дорогой, просыпайся. Пора на молитву.

Вахид открыл глаза и улыбнулся жене. Он спросил, готова ли вода для умывания. Вазма пригладила его волосы пальцами и ответила, что все готово. Вахид поднялся и стал готовиться к молитве.

Помолившись, Вазма принялась за свои обычные утренние дела. Вначале она сделала зеленый чай, закипятив воду в старой кастрюле и залив ею ложку заварки и щепотку кардамона, которые она высыпала в белый фарфоровый заварочный чайник с маленькими пурпурными цветочками. Она дала заварке настояться несколько минут, а потом налила чай в две фарфоровые чашки и поставила их на поднос. После этого она села и стала ждать, когда ее муж закончит молиться. Он низко поклонился, что означало окончание молитвы, а потом сел рядом с Вазмой.

За окном светало. Вазма и Вахид пили чай и разговаривали шепотом, чтобы не разбудить ребенка.

— Знаешь, Вазма, я надеюсь, что когда-нибудь смогу купить дом внизу, чтобы тебе не приходилось каждый день носить воду. Я буду много работать, чтобы моя семья жила в лучших условиях.

Вазма улыбнулась мужу.

— Вахид, мне все равно, где жить, для меня главное — быть с тобой. Я не хочу большой дом и много вещей. Когда закончу учебу, я стану учительницей и буду получать зарплату. Тогда мы оба будем зарабатывать и, возможно, сможем купить дом внизу, если ты этого хочешь. Для меня твоя любовь, наша дочка и здоровье нашей семьи — самые важные вещи. С Божьей помощью у нас все будет хорошо. Я верю, что Аллах позаботится о нас.

Вахид наклонился и поцеловал ее в лоб. Потом он сделал последний глоток чая и отправился в государственное учреждение, где работал клерком.

Вазма начала убирать в комнате. Ей нужно было спешить, чтобы не опоздать в школу. Она надела зеленую форму и посмотрелась в зеркало, висящее у двери. Зеркало было старым и поцарапанным, поэтому Вазма не могла как следует рассмотреть себя, но она знала, что выглядит намного лучше своего отражения в зеркале. Она нанесла на лицо увлажняющий крем и подвела глаза карандашом. Девочка проснулась и начала плакать, и Вазма взяла ее на руки, объясняя, что ей нужно идти в школу.

— Пока меня не будет, с тобой посидит бабушка, а я скоро вернусь и принесу тебе конфет.

Фара, которой был всего год и три месяца, не понимала, о чем она говорит, но ей нравилось слушать голос матери, и она счастливо улыбнулась. Вазма умыла ее, поцеловала и крепко прижала к себе. У ее было странное чувство, что она делает это в последний раз, и ей не хотелось размыкать объятия. Она вытерла лицо дочки и снова поцеловала ее. Потом она покормила Фару из бутылочки и переодела ее в красное платье в горошек, которое сшила сама. Фара играла золотой цепочкой, висящей на шее Вазмы, — единственный подарок мужа. Вазма взяла ребенка, бутылочку с молоком и сумку и направилась к выходу.

Было восемь часов утра. Вазма зашла в соседний дом, где жили родители Вахида. Она передала Фару свекрови и дала той бутылочку с молоком, попросив покормить ребенка в десять утра. Потом она попрощалась, поцеловала Фару и ушла.

Спускаясь с горы, Вазма размышляла о том, что можно приготовить на обед. Дорога, по которой она шла, была пыльной и опасной. У нее ушло пятнадцать минут на то, чтобы спуститься к шумным дорогам Дех Афганана. Идя на автобусную остановку, она прошла два базара — на одном продавали фрукты, а на другом — овощи.

Продавцы спорили друг с другом, ведь каждый хотел, чтобы его лоток стоял на углу, потому что тогда он будет виден с двух сторон. В 8.45 Вазма была на автобусной остановке. Солнце поднялось уже высоко. Вазма заранее достала мелочь из кошелька, чтобы заплатить за проезд. Шум от машин и крики торговцев были слышны на большом расстоянии, даже на горе. Люди радовались приходу нового дня и были полны сил.

Вазма с нетерпением ожидала прибытия автобуса. Наконец она увидела его вдалеке. Когда он подъехал к остановке, она вместе с остальными людьми подошла к дверям. Внезапно она услышала звук, напоминавший свист, который становился все громче и громче. А потом раздался взрыв. Вазма обернулась и увидела огненный шар. Ее бросило на землю, из автобуса посыпались стекла. Он превратился в кусок оплавленного металла, из которого торчали куски стекла. Голоса торговцев сменились стонами раненых и криками ужаса. Густой черный дым постепенно заволок все вокруг, и люди не могли видеть дальше чем на несколько метров. На земле лежали тела и оторванные конечности. Пожилая женщина, которая стояла на остановке перед Вазмой, теперь лежала лицом вниз, и из ее головы текла кровь. Бомба упала между рынком и автобусом.

Вазма лежала на земле. Ей было тяжело дышать. Она не понимала, что случилось, и ничего не чувствовала. Полиция оцепила место взрыва, приехали машины «скорой помощи», чтобы отвезти раненых в больницу. За эти несколько минут жизнь Вазмы полностью изменилась. Периоды после бомбежки и до нее стали разными главами ее жизни.

В 80-х годах в Кабуле ежедневно взрывались бомбы, и горожане жили в постоянном страхе, даже ходить в школу или на работу было делом рискованным. Мы, дети, ничего не понимали в политике, не знали причин взрывов, но было имя, которое вызывало страх даже у нас, — Гульбедин Хекматияр, лидер одной из самых многочисленных группировок.

Войска Афганистана запускали российские ракеты, которые назывались стингерами. Они могли запустить до двадцати ракет одновременно. Мы привыкли к звукам, сопровождавшим пуск ракет, и знали, когда стреляют по моджахедам; тогда мы не прятались в коридорах и, продолжая играть на улице, говорили друг другу, что бояться нечего.

— Это наши ракеты, а не Гульбедина, — поясняли мы.

В то время ни я, ни мои друзья не задумывались над тем, что эти ракеты были нацелены на людей. Вот что война сделала с нами. Мы радовались, что наше правительство выпустило двадцать ракет по повстанцам. Мы были напуганы и возмущались, когда ракета падала на наш город, но не понимали, что наше правительство тоже виновно в ранениях и смертях мирного населения.

Иногда я думаю о том времени. Война приносит страдания и горе в семьи обоих участников конфликта. Некоторые шрамы настолько глубоки, что остаются навсегда и разрушают жизнь человека. Так случилось и с Вазмой.

Я встретила ее во вторую, более тяжелую половину ее жизни. Прошло семь лет со времени той бомбежки, теперь ей было двадцать четыре года. Я пришла к ней в центр социального обеспечения, созданный для того, чтобы женщины, которым ампутировали конечность, могли заработать себе на хлеб. Директор отвел меня в комнату, полную женщин, — все они шили одежду. Он указал на женщину с бледной кожей, которая трудилась над ярким традиционным платьем. Она выглядела вдвое старше своего возраста. Эта женщина работала без энтузиазма, возле нее стояли два костыля. Я подошла и представилась:

— Салам алейкум (мир вам)! Я Зархуна Каргар, ведущая «Афганского женского часа» на Би-би-си.

Вазма подняла глаза от шитья. Она поздоровалась и несмело улыбнулась. Я сказала, что пришла, чтобы записать ее историю, которую потом можно будет услышать по радио. Она спросила, откуда я знаю, что ей есть что рассказать, и я ответила, что один из моих друзей в Кабуле считает ее очень хорошей рассказчицей. Она была приятно удивлена, узнав, что кто-то из ее знакомых связался с Би-би-си и у нее хотят взять интервью.

Мы перебрались в более тихую комнату. Вазма опиралась на костыли во время ходьбы. На ней были черная юбка и большая белая шаль, которая покрывала голову и плечи. Когда мы пришли на место, я установила аппаратуру и попросила Вазму начать свой рассказ.

— Дорогая Зари, я хочу рассказать слушателям «Афганского женского часа» о своей жизни. Я хочу, чтобы моя дочь и мой муж услышали меня. Первый раз я решилась открыто рассказать о том, что чувствую, и надеюсь, что люди поймут, через что мне довелось пройти.

Сейчас мне двадцать четыре года. Я вышла замуж в семнадцать и счастливо жила со своим мужем Вахидом. Я думаю, что он любил меня. Он был очень добр ко мне. Родители сами подыскали мне пару, но меня это устраивало. Иногда я гадаю, действительно ли мой муж любил меня, но мне приятнее думать, что я в самом деле была ему небезразлична. Иногда мы, люди, предпочитаем жить приятными воспоминаниями, не так ли?

Она посмотрела на меня, словно ожидала ответа. Я сказала, что не совсем понимаю, что она имеет в виду. Ее глаза наполнились слезами, и она продолжила рассказывать тихим голосом:

— Я потеряла очень многое, и единственное, что мне остается, — это верить в то, что мой муж любил меня, и помнить о том, что когда-то у меня была дочка. Но если быть честной, я много раз думала, что лучше бы меня убила та ракета. Женщине нелегко жить так, — она указала на правую ногу. — Кто захочет жить со мной? Я инвалид с протезом вместо ноги. Я больше не могу быть женой и матерью. Я знала, что идет гражданская война и в любое время я могу погибнуть или получить ранение, но верила, что со мной этого не случится. Моей дочке Фаре был всего год, когда это произошло.

Я следила за аппаратурой, но то и дело поглядывала на Вазму. Я увидела, что она вытирает слезы.

— Поначалу я не поняла, что произошло, но потом увидела, что у меня нет одной ноги. Ее оторвало выше колена осколком ракеты. Все, что я помню, — это ужасная боль. Я не понимала, кто я и где нахожусь.

Когда я была маленькой, мама говорила мне, что даже порезать палец во время приготовления еды очень больно и нужно относиться с пониманием к людям, которых искалечила война, потому что им намного больнее. Тогда я не понимала, что она имеет в виду. В то время я даже представить не могла, насколько это больно.

Вазма начала тихо плакать. Она наклонила голову, очевидно, чтобы я не видела ее слез.

— Но в конце концов я смирилась со своей инвалидностью и почувствовала, что стала сильнее. Я думала о своей дорогой доченьке Фаре и о Вахиде, и это придавало мне уверенности в себе. Просто вспоминая о них, я начинала верить, что смогу пережить эту трагедию. «Ну и что, что у меня нет одной ноги? Я еще молодая, — думала я. — У меня есть моя маленькая семья, а впереди еще целая жизнь». Как только я осознала это, мне стало гораздо легче.

Когда Вазма рассказывала мне о своей любви к Вахиду, о том, какие у них были прекрасные отношения, мне сложно было поверить ей. Исходя из собственного опыта, я полагала, что никаких романтических чувств в афганской семье быть не может. Мне казалось, что счастливая афганская семья — это когда муж не бьет жену и не заставляет ее носить хиджаб. Счастливая семья — это когда муж не против того, чтобы жена работала и разговаривала с мужчинами. Мне не приходило в голову, что иногда муж и жена любят друг друга. Видимо, так меня воспитали. Я считала, что должна относиться к мужу с уважением, как бы он себя ни вел. Мне было обидно, когда мой муж отказывался пойти со мной на свадьбу близкой подруги или когда я собиралась сходить за покупками в выходные, а он не хотел помочь мне. Но все говорили, что он идеальный муж, и когда я слышала, как какая-нибудь афганка рассказывала о том, что муж любит ее и заботится о ней, я думала, что она приукрашивает.

Я считала, что убирать в доме, гладить мужу одежду и готовить для него — это моя обязанность, несмотря на то что он умудрялся критиковать каждое приготовленное мной блюдо. Пожалуй, то, что я могла работать, было для меня большим облегчением. По природе я человек общительный, и мне хотелось обсуждать с ним свои проблемы, но он отказывался слушать меня, когда я говорила о работе, и не проявлял никакого интереса к передаче, которую я готовила. Он говорил, что мой голос не подходит для радио, и никогда не понимал, что я делаю для афганских женщин. Я обязана была терпеть его отношение. Это задевало меня за живое, но что я могла поделать? Мне казалось, что выхода нет.

Однажды я попыталась поделиться наболевшим с одной из своих родственниц.

— Скажи, Зархуна, он избивает тебя? — спросила та.

Я ответила, что он никогда не поднимал на меня руку.

— Тогда тебе нужно просто смириться. Он такой, какой есть, и ничего с этим не поделаешь, тем более что у него много положительных качеств.

Шло время, и мне было все сложнее и сложнее терпеть его отношение к себе. Я видела, что для него жизнь без проблем была куда важнее моего счастья. Я хорошо зарабатывала, оплачивала счета за дом и большинство коммунальных услуг и никогда не просила его купить мне одежду, так зачем ему было запрещать мне работать?

Помню, однажды у меня был особенно тяжелый день на работе. Я расстроилась из-за поведения моего коллеги — он пытался получить повышение, подставляя других, и меня это сильно задело. Придя домой, я сказала мужу, что иногда мне хочется бросить работу и стать домохозяйкой и что я могла бы тогда продолжить обучение. Как афганская жена, я надеялась, что он защитит меня и успокоит, что он пообещает много работать, чтобы прокормить нас обоих. Я надеялась, что он хотя бы намекнет на то, что мое состояние небезразлично ему, и даже если я решу уволиться, то мы не будем бедствовать. Тогда я просто злилась на некоторых своих коллег и на самом деле не собиралась уходить, но ответственность, тяжким грузом лежавшая на моих плечах с детства, утомила меня. Однако его ответ был совсем не таким, как я ожидала:

— Еще чего! Ты не можешь бросить работу! Где мы тогда возьмем средства, чтобы платить за дом?

Меня обидело такое его отношение, то, что он переложил ответственность за материальное благополучие семьи на меня. Сама мысль, что я не буду зарабатывать, была для него невыносимой.

После этого наши отношения постепенно становились все хуже и хуже, и в конце концов мы начали избегать друг друга. Он уходил на работу на час раньше, чем следовало, а я проводила все больше времени в доме родителей. Я старалась заснуть до того, как он придет с работы, а если мне это не удавалось, я притворялась спящей, чтобы не разговаривать с ним. Моя самооценка стремительно понижалась, а уважение и любовь к мужу таяли. Но из рассказа Вазмы следовало, что все может быть по-другому. Значит, не все жены притворяются спящими, когда мужья приходят с работы? Нет, не все. Некоторые жены с нетерпением ждут возвращения своих мужей и радостно встречают их. Не все ощущают себя пленницами в собственном доме, даже если тот находится на вершине горы в Кабуле и в нем нет никаких удобств.

Я прервала свои невеселые размышления и, повернувшись к Вазме, вновь стала внимательно ее слушать.

— Я лежала в больнице очень долго. Мне часто кололи морфин, потому что нога ужасно болела. Боль была такой сильной, что я не могла здраво мыслить. Через время мне стало легче, но меня охватило беспокойство. Родители приходили каждый день. Они приносили еду и ухаживали за мной. И каждый день я просила, чтобы муж и дочь навестили меня. Я так скучала по ним! Мне не терпелось обнять свою девочку. Прошло больше недели, но от них не было ни одной весточки. Я постоянно спрашивала маму, где они и почему не приходят. Она находила разные отговорки, рассказывала, что они приходили однажды, но я спала, или что Фара заболела и им пришлось остаться дома. Чем лучше я чувствовала себя, тем больше мне хотелось увидеть их. Прошло уже несколько недель, но мой муж не навестил меня. Я заподозрила, что родители скрывают что-то, но правда оказалась ужаснее, чем я могла себе представить.

Однажды мать принесла мне тарелку с вымытыми вишнями.

— Вазма, доченька, ты такая бледная, словно в твоем теле не осталось ни кровинки. Я купила тебе вишен, так как доктора сказали мне, что они помогают восстановить кровь, — сказала она, поцеловав меня в лоб.

Я взяла маму за руку, положила ее себе на голову и поблагодарила ее за то, что она сильно любит меня. Она сказала, что это действительно так, и спросила, почему я так крепко сжимаю ее руку.

— Я тоже мать, — ответила я. — У меня тоже есть дочка. Ты ведь понимаешь мою боль? — Я сжала ее руку сильнее. — Где Фара и Вахид? Поклянись моей жизнью, что с ними все в порядке!

Я начала кричать и плакать. Мама тоже расплакалась. Она сказала, что у них все хорошо и они вполне справляются без меня. Потом она попросила меня думать только о выздоровлении. В этот момент вошел врач. Он измерил мне давление и сообщил, что сегодня меня выпишут.

— Вазма, вы сильная женщина. Ваша жизнь изменилась навсегда. Я хочу пожелать вам всего самого лучшего. Наша страна переживает сейчас очень сложные времена, и вы должны найти в себе силы и не терять надежду на то, что все будет хорошо.

Я поблагодарила доктора за все, что он сделал для меня. Но в тот момент я думала лишь о муже с дочкой. Я была расстроена из-за того, что, пока я была в больнице, они ни разу не навестили меня, но надеялась, что теперь смогу увидеть их.

Позже пришел отец, и мама собрала мои вещи. Родители помогли мне пересесть в инвалидное кресло и подвезли меня к такси. Странно было вновь оказаться на свежем воздухе, слышать привычные звуки улицы и не видеть стен больничной палаты. Мои родители были подавлены, и это насторожило меня. Я думала, что они будут радоваться, ведь их дочь выздоровела и возвращается домой, но решила, что они переживают из-за моей инвалидности.

Я сразу же отбросила эту мысль, предвкушая встречу с доченькой. В больнице я решила отругать Вахида за то, что он не удосужился навестить меня, но в тот момент я чувствовала лишь радость. Когда мы сели в такси, отец велел водителю отвезти нас в Хаирхану. Я запротестовала.

— Нет, подождите. Почему мы едем к вам домой? Я могу навестить вас позже вместе с Вахидом и Фарой.

Я попросила водителя отвезти нас в Дех Афганан, потому что мой дом там и муж с дочерью ждут меня. Отец сказал, что я не должна устраивать сцен в присутствии водителя и что он позже все объяснит.

Когда мы подъехали к дому родителей, отец и брат вытащили меня из такси и усадили в инвалидное кресло. Я думала, что Вахид и Фара будут ждать меня здесь. Когда мы вошли в дом, я увидела, что там полно родственников, не было только двоих самых дорогих мне людей. Я искала глазами Фару в новом платьице, которое сшила для нее. Я даже приготовила обещанные конфеты. Я спрашивала, где Вахид, но никто не говорил мне. Наконец я не выдержала и начала плакать.

— Где Вахид? — крикнула я. — Почему никто не объяснит мне, что происходит?

Люди опускали глаза. Некоторые тоже стали плакать. Мама подошла ко мне и прижала меня к себе.

— Милая моя, ты их больше не увидишь. — Она обняла меня еще крепче. — Они не придут к тебе.

Мое сердце сжалось, в любой момент я могла упасть в обморок. Я попросила маму объяснить, почему я не могу увидеть мужа и дочку?

— Ты не можешь увидеть их и не можешь жить с ними.

Я не понимала, что происходит, и расплакалась пуще прежнего. Мама плакала вместе со мной.

— Вазма, дочка, этот ублюдок Вахид сказал, что он не может жить с женой-инвалидом. Он собирается жениться на другой женщине.

Все мои надежды рухнули. Я не могла поверить, что мой дорогой муж может сказать, а тем более сделать такое. Мою дочку, мою маленькую девочку отняли у меня. Казалось, сердце вырвали из моей груди, вся радость жизни была уничтожена.

— Дорогая Зари, ничего худшего не могло случиться в моей жизни, — сказала Вазма, плача. — Боль в ноге ничто по сравнению с этой потерей.

Я не могла поверить, что с Вазмой так жестоко обошлись, в моих глазах стояли слезы.

— Я сказала всем, что люблю Вахида и Фару и что они нужны мне, — продолжала Вазма. — Я пообещала, что не буду злиться на мужа и спрашивать, почему они не навещали меня в больнице. Все, чего я хотела, — это снова быть со своей семьей.

Родственники окружили меня, пытаясь утешить, но никто не мог помочь моему горю. Мама продолжала плакать со мной. Наконец она заговорила:

— Хорошо, доченька. Мы отвезем тебя к Вахиду, но ты должна быть сильной.

Отец же заявил, что только сумасшедший мог предложить такое. Он спросил мать, почему она хочет отвезти меня в дом этого подлеца, который недостоин их дочки. Но мама настояла на своем. Она сказала, что будет лучше, если я узнаю обо всем от Вахида. Лишь тогда я смогу понять, что за человек на самом деле мой муж.

Я никак не могла до конца понять, что она говорила, и не могла перестать плакать. Мое сердце бешено колотилось, и каждый вдох давался с трудом. У меня было впечатление, что кто-то душит меня. Отца не убедили доводы мамы, но он согласился нанять для нас такси.

Меня занесли в такси. Машина стала взбираться по узкой дороге к нашему с Вахидом дому. Внезапно мне стало холодно и я начала дрожать, словно в лихорадке. Я молилась, чтобы моя мать ошиблась, чтобы случилось чудо и Вахид крепко обнял меня при встрече, а дочка, одетая в новое платьице, улыбнулась мне.

Начало смеркаться. В такую пору Вахид и я всегда выходили во двор и смотрели на звезды. Я запрокинула голову, стараясь увидеть в небе скрытые послания. Предостерегало ли меня небо, говоря, что мне лучше не входить в дом? Или оно предвещало счастливое воссоединение с моей семьей?

Такси не смогло подъехать к дому, и родителям пришлось катить мое кресло остаток пути. Некоторые друзья и соседи вышли, чтобы поприветствовать меня. Казалось, их удивило мое появление, но они все же подходили, чтобы поцеловать меня. Они по традиции клали конфеты мне в руку, показывая, что рады видеть меня. Все это тронуло меня, но два человека, которых я хотела видеть больше всего, так и не вышли.

Мать подошла к двери дома. Я остановила ее и сказала, что хочу постучать сама. Я чувствовала, как ко мне вместе с силами возвращается гнев — мне было необходимо разобраться в том, что творится в моей собственной семье.

Дверь покрылась слоем пыли за время моего отсутствия. Я попробовала стереть ее рукавом, но безуспешно. Вахид наконец открыл дверь и вышел к нам. Я видела по его глазам, что он узнал меня, несмотря на то что я сильно похудела и была очень бледной. Но он тут же опустил глаза. Я начала плакать.

— Вахид! — крикнула я. — Дорогой Вахид! Это я, твоя жена Вазма. Я знаю, что уже не такая красивая и сильная, какой была раньше, но клянусь Аллахом и жизнью нашей дочки, что моя любовь к тебе так же сильна, как и прежде. Я вернулась к тебе!

Вахид начал плакать, но по-прежнему не смотрел мне в глаза. А когда я попросила его впустить меня в дом, он раскинул руки, преграждая мне путь.

— Ты не можешь войти. Это больше не твой дом.

Я умоляла его позволить мне остаться хотя бы ради дочери, но Вахид покачал головой:

— Я хочу быть счастливым. Как могу я жить с женой, у которой нет ноги? Ты не можешь ухаживать даже за собой, так как ты собираешься заботиться о моей дочери?

В эту секунду Вахид умер для меня. Он стал мелкой букашкой в моих глазах. Я потеряла ногу, потеряла любовь, к тому же он отнял у меня моего ребенка. Я слышала, что он продолжает что-то говорить, но не понимала ни слова.

— Я собираюсь жениться, так что ты свободна. Ты можешь делать все, что захочешь, но я не позволю тебе видеться с моей дочкой. Теперь, когда ты стала инвалидом, ты не сможешь заботиться о ней, как раньше.

Я спросила его, почему он поступает так жестоко. В том, что ракета упала и искалечила меня, не было моей вины. Я всего лишь одну ногу потеряла. Все остальное осталось прежним, в особенности моя любовь к дочке. Я умоляла его дать мне увидеться с моей девочкой. Но сколько я ни просила, он стоял, как вкопанный, в дверях. Через некоторое время он зашел в дом и закрыл за собой двери. Я упала на землю, плача и крича. Родители подхватили меня, усадили в такси и отвезли домой.

У меня не было выбора, кроме как жить с отцом и матерью. Им было нелегко, потому что они старели, а я нуждалась в постоянной помощи. Нога у меня часто болела, и нужно было покупать лекарства. Жена моего брата злилась, потому что я жила за счет ее мужа. Я стала обузой для своей семьи, и даже родители то и дело упрекали меня. Я впала в депрессию, плакала и ничего не делала целыми днями. Я скучала по дочке, и мне казалось, что жизнь закончилась.

Однажды соседка рассказала, что в Кваль-и-Фатих Уллах есть центр для людей-инвалидов и что там берут на работу женщин. Я попросила отца отвезти меня туда. Там я научилась шить, и теперь я работаю портнихой. Теперь я зарабатываю, хоть и немного, а это значит, что могу давать родителям деньги. Иногда я оплачиваю все их расходы. Ко мне снова относятся хорошо, меня ценят, и все потому, что у меня есть деньги!

Меня расстроила история Вазмы, но я восхищалась ее решимостью и трудолюбием и спросила, могу ли я задать ей несколько личных вопросов. Она ответила, что после всего, что она перенесла, ей легко делиться своими переживаниями. Я спросила, что бы она делала, если бы ногу оторвало не ей, а Вахиду. Вазма улыбнулась и сказала, что она бы осталась с ним. Она ни за что не бросила бы его. А еще добавила, что ее бросили, потому что она женщина. Она смирилась с предательством мужа, но разлука с ребенком причиняет ей боль.

— Я скучаю по дочери! Иногда она навещает меня в центре. Она знает, что я ее мать, и относится ко мне хорошо. Я счастлива, что могу видеть ее хотя бы изредка. Жизнь несправедлива ко мне, но, по крайней мере, я могу заработать на жизнь шитьем.

Вазма — не исключение. Сотни афганских женщин страдают так же, как она. Ракеты, наземные мины и бомбы сделали тысячи людей инвалидами. По данным ООН, за годы войны в Афганистане искалечено более миллиона людей. Некоторые потеряли руку или ногу, некоторые — зрение, другие лишились рассудка. Вы не пройдете и сотни метров по Кабулу, не наткнувшись на инвалида. В Афганистане есть Министерство по делам мучеников и инвалидов. Это министерство помогает людям, которые были искалечены во время войны, устраивая их на работу и оказывая материальную помощь. Некоторые из сотрудников министерства сами калеки. Иногда я спрашиваю себя: если бы не война, существовало бы это министерство в нашей стране?

Такие мужчины, как Вахид, люди с «каменным сердцем», как выразилась Вазма, мужчины, которые бросают жен-инвалидов — не редкость. Однако многие женщины, как старые, так и молодые, замужем за искалеченными мужчинами и заботятся о них. Мужчине-инвалиду легче найти себе жену, потому что у невесты обычно не спрашивают, хочет ли она выйти за него, но женщине-инвалиду практически невозможно выйти замуж, потому что никто не захочет жить с ней.

Я посвятила Вазме целую передачу, на которую мы пригласили экспертов, чтобы обсудить проблемы женщин, оказавшихся в подобной ситуации. Я журналистка, а не судья, поэтому не могу требовать, чтобы Фару вернули матери. Я лишь рассказала эту историю миру. Целью программы было доказать, что инвалиды — такие же люди, как и все. Я надеялась, что эта передача окажет положительное влияние на слушателей, в особенности на семью Вазмы.

Когда я пришла в наш офис на следующий день, то все еще думала о Вазме. Ее рассказ взволновал меня, и я пролежала всю ночь без сна. Коллега подошел ко мне и сказал, что мне нужно в течение часа быть у телефона, потому что мне будут звонить из США. Я удивилась, потому что не ожидала никакого звонка. Когда я спросила сотрудника, кто мне звонил, он пожал плечами и ответил, что этот человек хотел поговорить с ведущей «Афганского женского часа».

Через час этот человек перезвонил. Он оказался афганцем, живущим в Америке. Он сказал, что слушал вчерашнюю программу, и она заставила его расплакаться. Он не мог выкинуть из головы женщину, потерявшую ногу, и захотел помочь ей. Он пообещал регулярно оказывать Вазме материальную помощь. Благодаря удачному стечению обстоятельств я смогла побывать в Афганистане в конце месяца, и мне удалось передать Вазме деньги при личной встрече. Ее история не оставила равнодушным этого человека, и он поступил очень благородно, решив помочь ей.

9. История Джанпари

Пытаясь прокормить детей

За время моей работы в передаче «Афганский женский час» не было ни дня, чтобы один из наших журналистов не присылал историю о женщине, живущей за чертой бедности. Война лишила многих людей домов, земли, работы, и они еле сводят концы с концами, живя в полиэтиленовых палатках в Кабуле. Если вы окажетесь в Кабуле и сравните его с другими районами Афганистана, он покажется вам довольно современным и богатым городом, но если вы присмотритесь, то будете шокированы количеством попрошаек на улицах.

Когда я ходила по городу, разговаривая с женщинами и собирая интересные истории, люди часто подбегали ко мне, показывая изношенную одежду и голодных детей. Они думали, что я представляю какую-то благотворительную организацию или ООН и приехала, чтобы раздавать еду или лекарства. Часто, когда я говорила, что работаю на Би-би-си, надежда на их лицах сменялась разочарованием. Однажды на окраине Кабула я встретила маленькую девочку, несущую домой воду из деревенского колодца. Ее руки замерзли и она плакала, страдая от холода. В таких случаях я чувствую себя беспомощной и мечтаю, чтобы Господь дал мне миллионы фунтов, которые я смогла бы распределить среди нуждающихся.

Каждый раз, когда я посещаю Афганистан, я ужасаюсь царящей там нищете и благодарю Аллаха за то, что я ни в чем не нуждаюсь. Когда я захожу в супермаркет в Лондоне и вижу огромный выбор разных сортов хлеба, то думаю о том, что в этот самый момент в Кабуле девочка-нищенка может стоять у дороги, прося корку хлеба. Во время своих первых командировок в Афганистан я обычно раздавала несколько монет нищим на улицах, но каждый раз через несколько секунд меня окружала толпа людей — мужчин, женщин и детей, просящих денег. Один из моих коллег предупредил, что такая щедрость может быть опасной — если я не дам денег им всем, они могут даже напасть на меня. Действительно, когда тебя окружают десятки отчаявшихся людей, становится страшно.

По данным ООН, треть населения Афганистана живет за чертой бедности. В большинстве самых бедных семей кормилец — инвалид или очень больной человек, а бывает, что семья лишилась кормильца. У этих семей нет родственников на Западе, которые могут посылать им деньги каждый месяц. Те люди, которым не от кого ждать помощи, голодают, они не в состоянии прокормить своих детей и умирают от холода зимой или от палящего зноя летом.

Во время одной из поездок в Афганистан я встретила женщину, которая просила милостыню на улице. На руках у нее была дочка, которой было всего несколько месяцев. Когда я попыталась расспросить эту женщину о ее жизни, она отказалась что-либо рассказывать.

— Сестра, если ты хочешь дать мне денег, я буду благодарна, но в противном случае прошу: не трать мое время понапрасну.

Я не могу выкинуть из головы эту женщину, стоявшую посреди людной улицы в центре Кабула. Там было пыльно, шумно и холодно. Губы девочки посинели, а пластиковая обувь матери была вся в дырках. Глядя на них обеих, дрожащих на холодном ветру, я отчаянно хотела помочь им, но я мало что могла сделать. Я дала женщине денег и ушла. Пока я добиралась до нашего офиса, я все время думала о том, что она сказала мне. Она была права. Как она может тратить время на интервью, если должна просить деньги и еду у прохожих?

В январе 2008 года, когда я работала над программой в Кабуле, один из моих коллег, готовивший новости для Би-би-си, пришел в наш офис, чтобы собрать пожертвования. Он сказал, что его друг из западных областей Афганистана позвонил и рассказал о том, что семья, живущая там, продала новорожденную девочку за пять тысяч долларов, потому что у них не было другого выбора. У отца не было денег на то, чтобы обогреть зимой дом и купить еду. Мы все собрали деньги, чтобы он мог выкупить свою дочку и не умереть от голода или холода. Можете ли вы представить себе отчаяние матери, которая соглашается продать своего ребенка, чтобы прокормить других членов семьи?

Я стала расспрашивать коллег об их опыте общения с бедняками. Каждый из них знал по крайней мере одну семью, которой пришлось нищенствовать, продавать детей, даже умирать от голода. Миллионы афганцев ежедневно сталкиваются с такими проблемами, как отсутствие медицинской помощи, еды и крыши над головой, и многие рассказывали нам о своих трудностях. Иногда в такой семье заводили ребенка специально для того, чтобы впоследствии продать его, потому что это был единственный способ обеспечить семью всем необходимым.

О Джанпари мне рассказала Хиллай, молодая журналистка из Джелалабада. Хиллай узнала о Джанпари, потому что та жила по соседству. Это мне и нравилось больше всего в моей работе: каждая женщина, рассказывавшая нам историю своей жизни, поднимала проблему, о которой мы раньше не задумывались, и каждая из таких женщин могла объяснить слушателям, что значит быть афганкой. Эти истории приходили к нам со всех уголков страны и многие из них доказывали, что женщины хотят знать о своих правах. История Джанпари — не исключение. Это повествование не только о бедности, но и о женщине, которую не сломили невзгоды и которая решила получить то, что по закону принадлежало ей.

Джанпари родилась в провинции Нангархар, что на востоке Афганистана. Эту местность за мягкий климат называют Хамеша Бахар, что означает Вечная Весна. Нангархар граничит с Пакистаном, поэтому там люди, транспорт, а также товары беспрерывно перемещаются из одной страны в другую. Во время войны это была одна из самых богатых и процветающих областей востока страны, и до сих пор через нее пролегает важный торговый путь, связывающий Афганистан и Пакистан. Большинство местных жителей занимаются сельским хозяйством и торговлей, имеют свой бизнес, но во время войны многие фермеры начали выращивать мак для изготовления опия. В 1990 году в Афганистане была сильная засуха, и удалось собрать только урожай мака.

В этой области проживают различные народности, но больше всего там пуштунов. Там люди чтут старинные традиции, так что ранние браки считаются нормой. В Джелалабаде есть университет, куда ходят как юноши, так и девушки, но большинство студентов все же мужского пола. Девочки обычно заканчивают обучение с наступлением половой зрелости, в особенности если они из семей, где свято чтут традиции. Если девочка до восемнадцати лет не вышла замуж, ее считают старой девой, а старшие женщины ее семьи называют ее «очень зрелая женщина». Имеется в виду, что, несмотря на молодость, она уже стара для замужества.

Во время войны между моджахедами и талибами много людей переехало в Джелалабад, потому что там не велись военные действия, и многие из беженцев так и остались там жить. Это способствовало тому, что город разросся и стал процветать; о его жителях можно рассказать множество интересных историй.

Джанпари не относится к числу богатых жителей города. Она бедная, тяжело работающая вдова, которая пытается прокормить детей и обеспечить им лучшее будущее. Хиллай побывала в доме Джанпари и переслала мне ее историю с помощью Интернета.

Джанпари заглянула в пыльную банку из-под консервов и увидела, что на дне осталось всего несколько зерен чечевицы. Она глубоко вздохнула, пытаясь придумать, как накормить этими крохами пять человек, и осмотрела кухню, надеясь найти что-нибудь, что поможет ей растянуть ее скудные запасы. В эту секунду в кухню вбежала ее дочь и заявила, что хочет есть.

— Девочка моя, твоя мама не знает, что делать. У нас ничего не осталось, а у меня нет денег на еду.

Младшему ребенку Джанпари было тогда семь лет.

— Мамочка, я ничего не кушала со вчерашнего дня. У нас нет даже хлеба. Что же мне есть?

Джанпари обняла ее.

— Если бы я могла, то приготовила бы тебе и твоим братьям много риса с мясом и дала бы вам свежих фруктов, но твоя мама ничего не может раздобыть. У нас осталось так мало чечевицы, что если бы я приготовила ее, то не смогла бы накормить даже тебя одну, не говоря уже об остальных.

Девочка задумалась на минуту, потом спросила:

— Значит, я останусь голодной?

— Нет, — ответила Джанпари. — Твоя мама пойдет на работу и принесет чего-нибудь поесть.

Она попросила дочку принести ей шаль и сказала, что очень скоро вернется. Затем Джанпари закуталась в шаль и вышла. Она быстро шла в своих пластиковых сандалиях под палящими лучами солнца. Она переживала из-за того, что ее дети ничего не ели уже два дня, и поэтому торопилась. Она подошла к большому дому с металлическими воротами, стоявшему на краю деревни. Джанпари громко постучала, и через пару минут из дома вышел парень, открыл ворота и спросил, что ей нужно.

— Я хочу повидаться с хозяйкой.

— Кто ты?

— Меня зовут Джанпари. Прошу вас, скажите хозяйке, что к ней пришла вдова Джанпари. Я хочу попросить ее взять меня в дом прислугой.

Парень закрыл ворота, оставив Джанпари ждать под жарким солнцем.

Через несколько минут он снова открыл ворота.

— Ты можешь войти. Хозяйка ждет тебя.

Джанпари направилась за парнем, сняв обувь. Дом был большим и красивым, и ей было приятно после летнего зноя ступать по прохладным мраморным ступеням. Парень сказал, что ей нужно подняться на второй этаж. Она поднялась по лестнице, оставляя за собой влажные отпечатки ступней, и вошла в комнату, увешанную дорогими коврами. Хозяйка сидела на большой деревянной кровати.

— Салам алейкум, госпожа.

Пожилая женщина по-доброму посмотрела на нее, поздоровалась и спросила Джанпари, как той живется.

— Госпожа, мои дети не ели уже два дня, они очень голодны, — ответила Джанпари.

Ей было стыдно рассказывать об этом, но она заставила себя продолжить.

— Знаете, даже когда мне не удается поесть в течение нескольких дней, я могу это стерпеть. — Она улыбнулась. — Может быть, это потому, что у меня есть запасы жира в теле. Но мои дети все время просят поесть, и я обещала, что принесу им что-нибудь. Слезы навернулись на глаза Джанпари, и она расплакалась. — Я не могу видеть, как они страдают. — Она тяжело опустилась на мраморный пол. — Единственный способ заработать немного денег, который пришел мне в голову, — предложить вам свои услуги. Возможно, у вас найдется одежда, которую нужно постирать? Или вам нужна помощь в уборке? Еще я умею шить одежду…

— Джанпари, я много раз говорила тебе, что у меня уже есть домработницы, которые убирают и стирают. Прошу тебя, не нужно приходить ко мне снова и снова. На этот раз я дам тебе еды, но ты должна понять, что у меня нет для тебя никакой работы. Люди, работающие здесь, так же бедны, как и ты. Если ты станешь выполнять их работу, чем они будут кормить своих детей?

Она сказала, что дополнительные работники нужны только в тех случаях, когда к ней приходит большое количество гостей.

— Джанпари, раз уж ты пришла, я не отправлю тебя домой с пустыми руками, — смилостивилась хозяйка.

Она подозвала служанку и распорядилась, чтобы та отдала Джанпари остатки вчерашнего ужина. Джанпари взяла еду, от всей души молясь о том, чтобы Аллах вознаградил добрую женщину. Уже уходя, она снова обратилась к хозяйке:

— Госпожа, если вы знаете кого-то, кто хотел бы нанять служанку, то я готова взяться за любую работу. Клянусь жизнью своих детей, что буду работать добросовестно.

Хозяйка ответила, что не может ничего обещать, но попробует поговорить с друзьями и родней.

Джанпари поспешила домой. Устав и запыхавшись, она отворила входную дверь.

— Дети, идите сюда, я принесла вам поесть!

Через несколько секунд ее дети уже толпились возле нее, словно голодные тигрята. Джанпари открыла пакет и достала мясо, рис и овощи, на которые дети тут же накинулись. Богатая соседка была женщиной доброй и дала много еды. Джанпари попросила малышей есть медленно, иначе у них могут разболеться животы. Ей было приятно видеть, что они оживились и обрадовались. Дочка Джанпари взяла в горсть еды и предложила ее матери, но та отрицательно покачала головой:

— Нет, сначала наешьтесь сами, если после вас что-то станется, я доем.

Она взяла старый самодельный веер и стала обмахивать детей, пытаясь придумать, что ей делать дальше. Возможно, ей стоит пойти к соседям и спросить, не нужна ли им служанка?

В то время в Афганистане у власти были талибы, и женщинам не позволялось ходить на работу или на учебу. Это значило, что они не могут зарабатывать, как раньше, убирая и готовя еду в государственных учреждениях, школах и больницах. Там в основном работали вдовы.

Джанпари жила с четырьмя детьми в маленькой глиняной лачуге, которую ее муж оставил им после своей смерти. Она рано вышла замуж, а у ее мужа уже была жена. Брат Джанпари проиграл ему и, не имея достаточно денег, чтобы оплатить долг, предложил взять сестру. Ее отдали в качестве оплаты, и она начала семейную жизнь без свадебной церемонии. Джанпари стала женой заядлого игрока. Ей приходилось нелегко. Муж не был жестоким человеком и не поднимал на нее руку, но Джанпари приходилось тяжело работать, чтобы не навлечь на себя гнев старшей жены. О ней никто не заботился, ее никто не любил. Ей долго не позволяли даже увидеться с собственными родителями — Джанпари смогла навестить их лишь после рождения второго ребенка, когда она уже считалась женщиной «бывшей в употреблении», которая не посмела бы сбежать или завести любовника. Ее муж обычно все свое время отдавал азартным играм, но, по крайней мере, обеспечивал едой и крышей над головой Джанпари и их детей.

Ее жизнь стала еще тяжелее, когда мужа убили. До конца так и не удалось выяснить, что произошло, но было известно, что это убийство как-то связано с азартными играми. В конце восьмидесятых Джанпари и ее дети выживали благодаря коммунистическому правительству, которое оказывало помощь вдовам и сиротам. Вдовы и государственные служащие ежемесячно получали талоны, по которым выдавались мука, подсолнечное масло, сахар, мыло, в общем, самое необходимое. Большинство этих товаров завозилось из России, и когда к власти пришли моджахеды, а затем талибы, все изменилось. Государство больше не помогало вдовам и сиротам.

Так Джанпари осталась без мужа и без образования, она не имела шансов выбраться из нищеты и не знала, как прокормить четверых детей. Все эти проблемы заставили ее забыть о том, что ею заплатили долг, сделав ее второй женой пожилого мужчины. К тому времени первая жена умерла, а ее дети выросли.

У брата Джанпари было девять сыновей, он жил по соседству с ней, но не помогал своей сестре. Джанпари не просила его о помощи и не укоряла за то, что оказалась в тяжелой ситуации по его вине. Она редко навещала брата и его семью.

Дочка снова протянула ей еду, но Джанпари велела ей спрятать остатки до того времени, когда они снова сильно проголодаются. Она попросила детей подать ей шаль.

— Никуда не уходите. Я скоро вернусь.

Джанпари обулась, накинула на голову шаль, смахнула соринки с платья и вышла из дома. Она снова отправилась на поиски работы. Джанпари шла быстрым шагом, пока не оказалась возле большого дома в той части Джелалабада, где жили богачи. Она постучала в ворота, и к ней вышел охранник. Джанпари закрыла лицо шалью. Мужчина оглядел ее. Хоть он и не видел ее лица, но по ее порванным пластиковым сандалиям, зашитым толстыми черными нитками понял, что она бедна. Ее руки были грубыми и мозолистыми, а одежда покрыта пылью.

— Кто ты? И чего хочешь? — спросил он.

Джанпари заговорила тихим и неуверенным голосом:

— Брат, я пришла в поисках работы. У меня нет денег, и я хотела спросить, не нуждаются ли хозяева этого дома в служанке, которая возьмется за любую работу?

Охранник велел ей подождать. Он тоже был беден и сочувствовал ей. Джанпари знала, что ждать ей придется долго, поэтому она присела в тени на землю у ворот и прислонилась спиной к стене. Она молилась о том, чтобы ей дали работу. Она готова была согласиться на любые условия, лишь бы ее дети каждый день могли есть.

Через некоторое время Джанпари услышала шаги охранника. Она быстро встала и закрыла лицо шалью.

— Сестра, хозяйка хочет с тобой говорить. Я попросил ее принять тебя.

Джанпари благословила его.

— Брат, я желаю тебе и твоим детям счастья. Ты помог мне, пусть Аллах поможет тебе.

Охранник пригласил ее в дом и показал, как пройти в большую комнату, где хозяйка дома смотрела телевизор. Прежде чем войти, Джанпари сняла сандалии и оставила их у входа.

— Салам алейкум, — сказала она.

На женщине была новая льняная одежда, а в руке она держала пульт от телевизора. Она убавила громкость, хотя звук и так был тихим — в то время люди смотрели телевизор тайком. Талибы запретили это делать, но, конечно же, некоторые, в особенности богатые люди, все равно продолжали смотреть телепередачи. Женщина поприветствовала Джанпари и предложила ей сесть.

Джанпари не могла оторвать взгляд от новой одежды хозяйки, ее золотых украшений и нежной кожи. Она решила, что эта женщина очень красива.

Хозяйка тоже внимательно рассматривала ее. Джанпари была моложе ее, но выглядела старше, она была бледной и уставшей. Хозяйка спросила, что она умеет делать.

— Госпожа, я могу убирать в доме, мыть посуду, стирать одежду, готовить, охранять дом и ухаживать за животными! — тараторила Джанпари, стараясь произвести хорошее впечатление.

Хозяйка улыбнулась.

— Готовлю я сама, а что касается стирки и уборки, то мне нужна будет помощь, но только на две недели, пока моя работница гостит в своей родной деревне. Ты сможешь приступить к работе с завтрашнего дня? Я дам тебе грязное белье, которое нужно будет выстирать, и еще тебе нужно будет убрать в доме. За это я заплачу тебе, а кроме того ты сможешь забирать всю оставшуюся после обеда еду с собой.

Она объяснила, что ее муж не любит есть одно и то же блюдо два раза подряд, поэтому она каждый день готовит что-то новое.

Джанпари не знала, как ей благодарить эту женщину.

— Госпожа, пусть Аллах благословит вас и вашу семью! Для меня даже один день работы значит невероятно много. Мне нужно кормить детей, и если я не найду работу, они будут голодать. Гордость не позволяет мне просить милостыню на улицах. Почему я должна нищенствовать, если Господь дал мне крепкое здоровое тело?

Хозяйка объяснила Джанпари, что ей нужно будет сделать, и велела прийти утром. Джанпари испытывала облегчение и гордость, она чувствовала себя свободной, словно птица, — проблемы больше не тяготили ее. Она еще раз поблагодарила охранника и пожелала ему и его семье всего самого хорошего. Потом она поспешила домой, чтобы поскорее рассказать детям замечательную новость. Когда она вошла в дом, младшая дочка бросилась к ней:

— Мамочка, где ты была? Я скучала по тебе.

Джанпари обняла ее и сказала, что нашла работу и скоро сможет купить ей красные сандалии, о которых мечтала дочка. Старший сын Джанпари, десятилетний Накиб, играл в это время во дворе. Когда он вошел в дом, Джанпари напомнила ему, что он должен работать и прилежно учиться, чтобы когда подрастет, смог заботиться о своей матери, братьях и сестре. Потом она сообщила ему о том, что нашла работу.

— Мама, когда я вырасту, то буду много работать, чтобы обеспечить вас всем необходимым. Я хочу купить для всех нас новую одежду, как у моих двоюродных братьев, — заявил он.

Джанпари сказала Накибу, что он не должен равняться на детей ее брата, потому что его семья богата и они могут позволить себе купить новую одежду, еду и учебники, но сын не согласился с ней:

— Но мама, они все время хвастаются новыми вещами! Они говорят, что ты попрошайничаешь. Это правда?

Джанпари посмотрела сыну в глаза.

— Твоему дяде должно быть стыдно за такие слова. Я говорила тебе, что просить милостыню — это последнее дело, и я не буду заниматься этим. Я буду работать до тех пор, пока у меня будут силы. Я могу стирать и убирать. — Она протянула сыну свои руки ладонями вверх. — Посмотри, у твоей матери сильные руки. Они созданы не для того, чтобы выпрашивать монеты у прохожих.

Джанпари посоветовала сыну не слушать двоюродных братьев и думать об учебе. Она выключила лампу, легла на пол возле детей и зачитала по памяти несколько строк из Корана, как делают все афганские матери перед сном, чтобы их дети спокойно спали.

Соседский петух закукарекал на рассвете, но Джанпари уже не спала. После того как она умылась в углу дома, прозвучал азан — призыв муллы к молитве. Помолившись, она разбудила Накиба, чтобы тот не опоздал в школу. Все мальчики и девочки до восемнадцати лет могли учиться в школе, но такие родители, как Джанпари, часто не имели возможности купить даже форму, ручки и тетради. Занятия начинались в восемь часов утра и заканчивались около половины первого. Многие дети не могут ходить в школу, потому что им приходится трудиться на огородах или в доме. Других заставляют продавать сигареты и жевательную резинку на улицах. Девочек редко отправляют в школу, потому что многие родители не видят смысла в образовании дочерей.

Джанпари рассказала Накибу, в каком доме она будет работать, и пообещала, что вернется в полдень с едой для младших детей. Когда она пришла в дом женщины, давшей ей работу, охранник указал ей на большую кучу грязного белья, и она начала стирать сначала постельное белье, а затем одежду. Джанпари не думала об усталости и о том, что кожа ее рук стирается до крови. Она хотела показать хозяйке, как хорошо умеет стирать. К тому времени как хозяйка проснулась, Джанпари уже развесила часть белья на веревке для просушки. Хозяйка, увидев это, похвалила Джанпари за усердную работу. Она посоветовала ей сделать перерыв и перекусить, но Джанпари хотела сперва закончить работу и настояла на том, что сначала достирает все вещи и вывесит их сушиться на солнце.

Когда со стиркой был покончено, Джанпари сделала себе чашку зеленого чаю. Она положила много сахара и выпила чай с куском лепешки, которой с ней поделился охранник. Она не ела три дня, и эта еда показалась ей поистине царским угощением. После этого она принялась мыть полы, оттирая их до блеска и тяжело дыша от усердия.

Хозяйка в это время сидела на диване. Она спросила Джанпари о том, как та живет. Джанпари оторвалась от работы и подняла голову.

— Я живу очень просто. Я вдова и у меня нет денег, но есть четверо детей, о которых нужно заботиться. — Она вытерла пот со лба концом шали и рассмеялась. — В этой голове хранится несметное количество историй, госпожа. Если я начну рассказывать вам обо всем, что пережила, вы устанете слушать. Жизнь с мужчиной, который любил азартные игры и почти всегда проигрывал, не была легкой. Я сама стала платой за долг брата, проигравшего моему будущему мужу. И я до сих пор страдаю из-за его поступка.

— И как твой брат живет сейчас? — спросила женщина. — Как сложилась его жизнь?

— Он богат, — ответила Джанпари. — У него девять сыновей и он живет в большом красивом доме.

Хозяйка спросила, каким образом разбогател ее брат, и Джанпари ответила, что, когда их родители умерли, он унаследовал все их имущество.

— Мужчинам везет. Брат забрал себе всю землю, которой владел наш отец, и теперь живет припеваючи со своей женой и детьми.

— Джанпари, послушай меня, ты должна потребовать свою часть наследства!

Джанпари не поняла, что та имела в виду, и попросила объяснить. Хозяйка была женщиной образованной и процитировала отрывок из главы Корана «Аль-Ниса»:

— Мужчина должен получить часть того, что оставили его родители или близкие родственники, и женщина должна получить часть того, что оставили ее родители или близкие родственники, вне зависимости от того, велико наследство или нет, — такова воля Аллаха.

— Но, госпожа, вы же знаете, как у нас относятся к дочерям, — сказала Джанпари, горько усмехнувшись. — В нашей стране никто не отдает им то, что им положено. Я знаю, что мой брат разозлится, если я скажу ему, что хочу получить свою часть наследства.

— Послушай! Если ты не потребуешь то, что по закону принадлежит тебе, то он всегда будет жить припеваючи. Но ведь это он виноват в том, что ты и твои дети живете в нищете! — Хозяйка встала с дивана и села на пол возле Джанпари. — Та работа, которую ты выполняешь в домах других людей, не будет кормить тебя вечно. Через время у тебя начнут болеть руки и ноги и ты не сможешь продолжать стирать и убирать для других. Я думаю, что ты уже достаточно настрадалась. Ты должна гордиться собой, ведь ты делаешь все возможное, чтобы прокормить своих детей. Сила духа поможет тебе забрать у брата то, что принадлежит тебе по праву. Именно по праву! Аллах в нашей священной книге говорит, что ты должна потребовать свою часть наследства.

Слова хозяйки придали сил Джанпари. Она кивнула и снова принялась за работу. Перед тем, как уйти, она подошла к хозяйке.

— Я рада, что встретила вас. Вы объяснили мне, что есть выход из безвыходной ситуации. Я пойду к брату и попрошу отдать мне то, что я унаследовала после смерти родителей. Имущество отца принадлежит нам обоим. Вы правы, если я буду молчать, брат так и будет есть хлеб моих детей.

Джанпари ушла с едой и деньгами за ту работу, которую она успела сделать. По дороге домой она купила подсолнечное масло, муку, сахар и рис. Впервые за последний месяц она имела возможность купить еду. Джанпари чувствовала себя сильной и гордилась собой. Она поспешила домой, неся два пакета, полные продуктов. Дочка увидела ее на улице и побежала навстречу.

— Доченька, твоя мама сейчас напечет много лепешек и приготовит вкусную еду для всех вас, — сказала Джанпари, передавая дочке один из пакетов. — Вам больше не придется ложиться спать на пустой желудок.

Девочка улыбнулась.

— Но, мама, ты забыла про мои красные сандалии!

Джанпари рассмеялась и ответила, что с первого заработка невозможно купить все.

В тот день она не чувствовала усталости. Она была счастлива, что может наконец как следует накормить детей, и сразу пошла в кухню, чтобы испечь лепешки и приготовить рис с овощами.

На следующее утро Джанпари рано разбудила детей и велела им поспешить, потому что она хочет вместе с ними навестить брата.

Старший сын спросил, почему они идут к дяде так рано.

— Накиб, я хочу забрать у него то, что по закону принадлежит нам. Мы живем в бедности и едва сводим концы с концами, а он может помочь нам.

Брат Джанпари удивился, увидев ее и детей в своем доме так рано.

— Салам, Джанпари. Как дела?

Джанпари поприветствовала его и сказала, что пришла просить помощи. Он расположился на диване, а она и ее дети сели на полу. Его жена принесла им всем зеленого чаю. Она и ее муж с нетерпением ждали, что скажет Джанпари.

Джанпари начала с того, что рассказала, насколько она бедна.

— Брат, ты знаешь, как сложно женщине заработать деньги. С тех пор, как умер мой муж, я подрабатываю где придется, убираю и стираю, чтобы покормить детей. Но, к сожалению, я зарабатываю очень мало. Я подумала, что ты…

Она запнулась. Ее брат окинул взглядом ее и детей и засмеялся.

— Джанпари, ты прекрасно знаешь, что моя семья еще больше твоей. Я ничем не могу помочь тебе!

Его жена поддакнула:

— Мы не можем кормить еще и вас в придачу. Откуда мы возьмем столько денег?

— Я не прошу у вас милостыни. Я никогда не попрошайничала и не собираюсь этого делать. Вы не дали мне договорить, а уже отказываетесь помочь.

Брат и его жена разволновались, услышав, как уверенно она говорит.

— Я думаю, что вы оба прекрасно знаете, о чем я хочу попросить, — сказала Джанпари.

Ее лицо было прикрыто шалью, но говорила она четко и спокойно.

— Брат, я пришла просить тебя отдать мою часть наследства. Отец оставил нам землю, которой ты сейчас пользуешься. Если ты отдашь мою часть, то мне и моим детям будет гораздо легче жить.

Брат уже не мог сдерживаться, от злости он подскочил с дивана. Ее слова были для него все равно что пули в голову. Первой заговорила его жена:

— Джанпари, у тебя что, совсем нет совести? Ты просишь своего брата отдать тебе часть наследства?

Брат Джанпари снова сел.

— Послушай меня, дорогая сестра. Ни одной афганской женщине — я имею в виду ни одной порядочной женщине — не придет в голову требовать свою часть наследства. То, что оставил отец, принадлежит только мне, твоему брату. Ты вышла замуж давным-давно.

— О, я клянусь Господом и жизнями своих детей, что если бы я имела постоянный заработок или много денег, то ни за что бы не пришла к вам. Если бы мне не приходилось каждый день думать о том, как накормить их, я бы ничего не просила у тебя. — Джанпари всхлипнула. — Прошу тебя, брат, будь милосерден к моим детям, ведь у них нет отца. Умоляю, не заставляй меня побираться на улицах! Дай мне, что можешь! Я не прошу отдать всю мою долю.

Чем настойчивей была Джанпари, тем больше злился ее брат. Он сказал, что постарается придумать, как помочь ей, но сейчас она должна уйти. Джанпари и ее дети плакали. Дети расстроились, видя, что их дядя злится и кричит на мать, а она не может ничего сделать.

Жена брата подошла к Джанпари и прошептала ей на ухо:

— Женщина, говорю тебе, ты должна выбросить из головы всю эту чушь насчет наследства.

— У тебя что, нет совести? — не выдержала Джанпари. — Вы забрали то, что по праву принадлежит мне и моим детям. Когда я прошу свою часть наследства, вы называете это бесстыдством, но почему-то то, что вы не отдаете мне положенное, вы считаете нормальным!

Жена брата уже не понижала голоса:

— Женщина, ты не получишь от нас даже полрупии, запомни это! Ты просто бесстыжая вдова. Продолжай клянчить милостыню у прохожих и больше не беспокой моего мужа!

Джанпари плакала навзрыд, но все же смогла ответить:

— Единственное, чем я горжусь, — это тем, что я не слабая женщина. Я не забираю то, что принадлежит другим. Да, я вдова и прекрасно знаю, что не могу жить так, как замужние женщины. Я лишилась такой возможности со смертью мужа. Я знаю, у нас считается, что вдовы не должны говорить о своих чувствах и страданиях, но я еще и мать. Я вижу, что вы стесняетесь меня, потому что у меня нет мужа. Я не всегда могу выйти на улицу, когда возникает необходимость, мне приходится обдумывать каждое свое слово и каждый свой поступок, потому что я знаю: люди осудят меня за малейшую оплошность. С тех пор как я потеряла мужа, у меня не было возможности купить себе новую одежду, пойти на праздник. В моей жизни наступил тяжелый период. Но вы не должны забывать о том, кто я. Я — ваша сестра. Тебе я не могу пожелать ничего дурного, ведь твой муж — мой родной брат. Я желаю ему счастья и молюсь о том, чтобы Аллах открыл ему глаза. Я не могу даже проклясть вас, потому что не хочу, чтобы вы оказались в моем положении. Если бы я поступила так, то была бы ничем не лучше вас. Я не понимаю, куда подевалась ваша совесть и почему сердце моего брата превратилось в камень.

Закончив, Джанпари взяла дочку за руку и вышла из дома, а следом за ней вышли остальные дети.

Как только они отошли на небольшое расстояние, Накиб обратился к матери:

— Когда дядя кричал на тебя, мне хотелось побить его.

Его слова шокировали Джанпари.

— Сынок, ты еще слишком юн, чтобы думать о таких вещах. Я сама решу эту проблему и заставлю брата отдать мне мою часть наследства.

Джанпари отвела детей домой, а потом пошла работать. По дороге она плакала, прикрываясь шалью, чтобы прохожие этого не заметили. Никто не видел ее слез и не знал о ее горе.

Джанпари не терпелось увидеть хозяйку и рассказать ей о случившемся. Ее дети переживали за нее, но они были еще слишком маленькими и ничем не могли помочь. Ей нужен был друг, которому можно было бы излить душу. Эта женщина была ее работодателем, но Джанпари необходимо было поговорить с ней. Она прямиком пошла в кухню, сняла шаль, обвязала голову шарфом, засучила рукава и принялась мыть посуду. Закончив, она села на маленький табурет и стала чистить кастрюли.

По ее лицу ручьями бежали слезы. Она вытерла нос рукавом и постаралась успокоиться, но боль от злых слов брата и страх прожить всю жизнь в нищете не уходили. Каким-то чудом она нашла в себе силы отчистить кастрюли до блеска. Джанпари потерла их днища песком, чтобы удалить нагар, и выставила их на солнце просыхать. Она вертелась, словно белка в колесе, выполняя различные работы по дому, но ее мысли то и дело возвращались к тому, как ее брат поступил с ней.

Когда Джанпари поднялась по лестнице к хозяйке, та как раз заканчивала свой поздний завтрак. Она поприветствовала Джанпари, сразу заметив ее покрасневшие глаза, и спросила, все ли в порядке. Джанпари снова начала плакать.

— Госпожа, я ничего не смогла сделать. Я знала, что брат откажет мне.

Хозяйка жестом пригласила Джанпари сесть возле нее.

— Слезами горю не поможешь. Тебе станет только хуже, если будешь плакать. Нужно действовать, а не жалеть себя и расстраиваться.

Но Джанпари не могла успокоиться. Сквозь слезы она рассказала, как брат унизил ее, как они с женой проклинали ее в присутствии детей за то, что Джанпари осмелилась просить то, что должно принадлежать ей.

— Я знала, что твой брат так поступит, — сказала хозяйка. — Если бы он был хорошим человеком и настоящим мусульманином, то не позволил бы тебе и детям голодать. Джанпари, раз у тебя не вышло забрать свою часть наследства по-хорошему, придется это сделать по-плохому.

Джанпари спросила, что она имеет в виду.

— У нас есть правительство и есть закон. Ты должна пойти в суд и поговорить с судьей. Не волнуйся, я помогу тебе попасть туда.

Джанпари почувствовала облегчение, ей показалось, что гора упала с плеч. Она от всего сердца пожелала хозяйке долгой и счастливой жизни, а потом принялась за оставшуюся работу.

День уже клонился к вечеру, когда Джанпари наконец вернулась домой, собираясь как следует накормить детей. Увидев их лица, она сразу поняла, что дети чем-то обеспокоены, и решила, что они до сих пор переживают из-за разговора с дядей. Джанпари попыталась поднять им настроение, сказав, что принесла вкусной еды.

— Мама, тетя здесь, — сообщила ее дочка, подбежав к ней.

Джанпари спросила, о какой тете она говорит.

— Это тетя Насима, жена дяди.

Джанпари не сомневалась, что та пришла, чтобы снова унижать и оскорблять ее, тем не менее женщины спокойно поприветствовали друг друга. Джанпари велела дочке принести чаю гостье, но Насима сказала, что долго не задержится. Они уселись друг напротив друга. На Насиме была чистая одежда из хлопка, ее лицо и руки были гладкими и ухоженными. Джанпари была укутана в серую шаль, на которой были видны следы грязи и пота, ее руки покраснели и покрылись мозолями от тяжелой работы, лицо потемнело от солнца, а волосы были тусклыми.

Насима откашлялась.

— Я знаю, что на самом деле ты порядочный человек. Ты пуштунка, поэтому тебе не пристало заниматься такими вещами. Разве ты слышала когда-нибудь, чтобы пуштунская женщина требовала свою часть наследства? Ты опозоришь своего брата перед всей деревней, и я прошу тебя не делать этого. Я предлагаю тебе жить в нашем доме. Мы выделим тебе и твоим детям место. За это ты станешь выполнять домашнюю работу и, вместо того чтобы убирать в чужих домах, будешь убирать наш. Твои дети тоже сгодятся на роль помощников. Как тебе известно, мои дети проводят в школе почти весь день и не могут помогать мне по хозяйству.

Джанпари не могла поверить своим ушам. Она не смотрела в глаза Насиме, пока та говорила, а рассеянно водила пальцем по полу, но теперь она подняла голову.

— Насима! Почему ты не можешь проявить милосердие ко мне? Мы обе женщины и матери. Единственное, что у меня есть, — это лачуга, в которой мы живем, а теперь ты хочешь, чтобы я бросила ее и стала твой служанкой?

— Да, я хочу, чтобы ты стала моей служанкой! А ты что думала, что я стану относиться к тебе как к царевне?

Услышав это, Джанпари принялась кричать и плакать.

— Насима, Бог накажет тебя за твою заносчивость. Посмотри на моих детей. Я хочу, чтобы они жили лучше, чем их мать. Я мечтаю, что они когда-нибудь смогут ходить в школу, а ты хочешь, чтобы они стали тебе прислуживать!

— Молодой женщине следует не шляться по чужим домам, а работать на брата и жить в его доме, не показываясь на глаза посторонним. Тебе лучше работать на брата, чем стирать грязную одежду чужих мужчин.

— Сестра такого подлого человека, как мой брат, вынуждена стирать белье чужих людей. Если он не стыдится, что проиграл меня другому человеку, то почему мне должно быть совестно? Если моя невестка издевается надо мной и детьми, то почему мы должны становиться ее слугами? Мне стыдно даже назвать вас своими родственниками. Позор тебе, женщина, позор тебе!

Джанпари видела, что Насима сильно разгневалась. Казалось, она сейчас изорвет свою одежду в клочья.

— Ты проститутка! Иди, спи с мужчинами, на которых работаешь! Видно, твой муж не уделял тебе достаточно внимания! Я вижу, ты готова на все, чтобы опозорить родного брата перед людьми.

Дети начали плакать. Джанпари с трудом сдерживалась, чтобы не наброситься на невестку.

— Насима, я пришла к вам, чтобы мирным путем получить свою часть наследства. Но теперь я вижу, что сами вы не отдадите мне ни гроша, поэтому я пойду в суд. Я собираюсь отсудить у вас все, что вы мне задолжали, до последней рупии. Аллах дал мне на это право.

Насима подскочила, как ужаленная.

— Вы только послушайте! Да кто ты такая, что угрожаешь нам? И откуда взялась эта идея о суде? Наверняка ее подсказал тебе один из мужчин, с которыми ты проводишь время. Он забил тебе голову всякой чушью.

Джанпари покраснела, затем побледнела.

— Ради всего святого, не оскорбляй меня лишь за то, что я вдова и у меня нет денег! Как ты смеешь оскорблять меня перед моими детьми? Неужели ты не боишься гнева Аллаха? У меня есть голова на плечах, и я сама поняла, на что имею право.

Джанпари подошла к Насиме и взяла ее пальцами за подбородок, что в Афганистане выражает мольбу.

— Прошу тебя, не оскорбляй меня! Почему ты такая жестокая?

Насима оттолкнула ее.

— Джанпари, ты что, считаешь меня идиоткой? Я прекрасно знаю, что до недавнего времени у тебя и в мыслях не было претендовать на наследство. Видимо, ты одна из тех женщин, которые спят со всеми мужчинами, которые захотят этого. Один из твоих любовников подал тебе эту бесстыдную идею, не иначе!

Джанпари схватила Насиму за руку и велела ей немедленно покинуть дом. Насима резко оттолкнула ее.

— Можешь быть уверена, я все расскажу твоему брату. Подожди, он укажет тебе твое место!

Когда она ушла, Джанпари села на пол, а дети уселись вокруг нее.

— Господь, ты хоть иногда прислушиваешься к молитвам вдовы? Что мне делать? Прошу, помоги мне!

Она и дети плакали и прижимались друг к другу.

— Мама, я больше не пущу тетю Насиму в дом! Она говорит про тебя и чужих мужчин, и мне это не нравится. То, что она сказала, правда?

Джанпари была шокирована словами сына и расстроилась из-за того, что он сомневается в ее порядочности. Она сказала ему, что он должен подрасти, прежде чем пытаться понять, в каком положении оказалась его мать.

— Надеюсь, я еще буду жива к тому моменту, — сказала она.

Накиб замолчал. Дети выглядели измученными. Джанпари тоже еле держалась на ногах, но долго не могла уснуть, пытаясь придумать, что ей делать дальше. На следующее утро она встала рано и приготовила детям завтрак. Потом она зашла в комнату, где те спали, и нежно поцеловала каждого в лоб. В тот момент Джанпари решила любой ценой забрать у брата свою часть наследства.

Она пришла в дом своей хозяйки и принялась убирать, с нетерпением ожидая, когда хозяйка проснется и посоветует ей, что делать дальше. Около девяти часов утра хозяйка наконец вышла из спальни. Джанпари сделала ей чаю и рассказала, как невестка оскорбила ее. Хозяйка сказала, что Джанпари нужно отправиться в полицейский участок и там узнать, как ей поступить. Она предложила взять с собой охранника. Джанпари было страшно, но она согласилась, потому что хотела добиться справедливости. Она приняла решение и не собиралась отступать.

Джанпари пообещала хозяйке, что сделает всю работу по возвращении, и села в машину вместе с охранником. Им пришлось притворяться, что они брат и сестра. Если бы кто-то из талибов узнал о том, что ее видели вне дома с мужчиной, не являющимся ее родственником, он бы заявил, что это харам — поступок, который ислам считает недопустимым. Талибы считали, что женщину должен сопровождать мужчина, который приходится ей родственником. Такого мужчину они называют махрам.

Джанпари впервые отправилась в полицейский участок за советом. Она нервничала, думая, как рассказать о своем наследстве. Ее привели в темную и пыльную комнату и усадили на стул, который стоял напротив большого письменного стола. Мужчина в маленьком черном тюрбане, с длинной бородой и глазами, подведенными черным карандашом, заговорил с ней.

— Чего ты хочешь? Зачем ты пришла сюда? — спросил он.

У Джанпари дрожали руки. Она слышала рассказы о том, как талибы избивали женщин на улицах. Ее голос был еле слышен, потому что она закрылась шалью и опустила голову.

— Мулла сааб, я хочу получить свою часть наследства, которой сейчас владеет брат. Мы мусульмане, и я попросила у него свою долю согласно нашим законам. Я бедная вдова, у меня четверо детей. Через несколько дней я останусь без работы, и мне нечем будет накормить их.

Мулла хмыкнул.

— Чего ты хочешь от нас?

Он захихикал, и двое стоящих рядом полицейских присоединились к нему.

— Ты что, хочешь, чтобы мы побили его?

— Нет, сааб, я лишь хочу получить свое наследство.

Мулла записал некоторые данные о ее брате. После этого он отправил Джанпари домой, сказав, чтобы она больше не приходила в участок, что он рассмотрит ее дело, и если Джанпари права, то она получит свою часть наследства.

Покинув душное помещение, Джанпари с облегчением вздохнула. Она села в машину и рассказала охраннику о случившемся.

— Ох, Джанпари, я более чем уверен, что они и пальцем не пошевелят. Пока их главный мулла не распорядится сделать что-то, они не станут помогать бедным людям вроде нас с тобой.

Джанпари сказала, что талибы запретили ей приходить в участок, и охранник кивнул — это подтверждало его слова.

Джанпари вернулась к хозяйке и рассказала о посещении полицейского участка. Хозяйка отметила, что на большее нечего было и рассчитывать. Но это должно, по крайней мере, заставить ее брата нервничать. Она сказала, что нужно надеяться на лучшее.

Джанпари занялась уборкой, а потом стиркой. Закончив, она пошла домой не спеша, чувствуя груз невзгод на своих плечах. Ее дочка, как обычно, ждала ее у дверей. Увидев мать, девочка начала плакать. Джанпари заметила, что ее лицо белее мела.

— Мамочка, дядя здесь, и он очень злится. Он сказал, что побьет тебя.

Джанпари сказала дочке, что дядя их не тронет и она может не бояться, но та вцепилась в мать и умоляла ее не входить в дом.

Войдя, Джанпари увидела брата и его старшего сына. Она поздоровалась, но они не ответили. Брат встал, подошел к ней и с размаху ударил по щеке. Дети начали плакать и просить дядю не трогать их мать. У Джанпари не было сил защищаться, она лишь спросила, почему он делает это.

— Неужели ты настолько слабый, что готов поднять руку на женщину? Разве так поступают с сестрой?

Вместо ответа он ударил ее еще сильнее, и Джанпари упала на пол.

— Ты, тварь, пошла в полицию, и теперь вся деревня знает о нашей ссоре. Ты опозорила меня и мою семью.

Он принялся бить лежащую на полу Джанпари. Накиб схватил его руку и укусил ее, но его самого начал избивать сын дяди, который был намного старше и крупнее Накиба. Джанпари ощущала удары, которые получал ее сын, словно они сыпались на нее.

Дети звали на помощь, но никто не пришел. В конце концов брат Джанпари взял палку и начал избивать ее, словно животное. Она пыталась кричать, но не могла издать ни звука. Она видела, что ее дети плачут, видела ссадины и синяки на теле сына. Ее брат бил ее, пока у него не устала рука. Все тело Джанпари распухло и было покрыто ссадинами и кровоподтеками. Уходя, брат предупредил, что если она не будет молчать, то в следующий раз он убьет ее.

— Джанпари, это тебе наказание за то, что ты пошла в полицию. Запомни: я узнаю обо всем, что ты сделаешь. Я буду знать о каждом твоем шаге. Помнишь, что случилось с дочерью Хана? Ее убили. Если ты не заткнешься, твои дети станут круглыми сиротами. Я позабочусь об этом, если ты не будешь держать рот на замке! Женщины не имеют права на наследство. У нас нет такого закона. Или ты считаешь меня идиотом? Ты была тогда уже замужней женщиной. Я не виноват в том, что ты овдовела. Если тебе так не нравиться жить, как ты живешь, выйди замуж снова. И я больше не хочу слышать от тебя про наследство!

У Джанпари не было сил подняться. Дети окружили ее.

— Я не хочу умирать, — сказала дочка. — Я хочу, чтобы ты и мои братья были живы. Пожалуйста, не говори ему о наследстве. Я обещаю, что больше не буду просить поесть. Мы можем пойти на улицу просить милостыню, только не ходи к нему снова!

Веки Джанпари опухли от побоев, и она почти не видела дочку. Она попыталась встать, и детям пришлось помочь ей. Джанпари прижала их к себе.

— Дети мои, я отказываюсь от своего наследства! Я больше не буду пытаться получить его. Такие женщины, как ваша мать, не имеют прав в нашей стране. Женщины не могут говорить, они должны молчать. Их голос все равно никто не услышит.

В ту ночь ее дети спали возле нее, но сама Джанпари не сомкнула глаз. Она лежала посреди комнаты, бледная, словно привидение, и шептала, что женщины должны молчать, если не хотят разделить участь дочери Хана.

В Афганистане женщинам запрещено говорить о наследстве. В некоторых семьях родители оставляют дочерям часть имущества, но такие случаи очень редки. Традиции обычно сильнее религии. Большинство людей мало знают о законах ислама и поэтому обычаи часто путают с заветами нашей религии. Иногда их путают намеренно. Женщины в большинстве своем зависят от мужчин. Афганская женщина не может иметь своего дома. Будучи маленькой, она живет в доме отца. Вырастая, она переходит в дом мужа, а когда становится старой, обычно живет с сыном.

В некоторых семьях знают, что Коран предписывает распределять наследство как между мужчинами, так и между женщинами, но большинство женщин и девушек не получают ничего, и в результате многие из них страдают, как Джанпари. Они боятся идти в суд и отстаивать свои права, потому что это считается постыдным для женщины. А те из них, кто все-таки решает бороться за наследство, обычно проигрывают. Это происходит из-за того, что в афганском обществе мужчина считается главным и мужчины решают судьбу этих женщин, как им заблагорассудится.

Джанпари жалела, что послушала совета хозяйки. Она решила, что женщинам лучше не знать о своих правах. Перед сном она сказала детям, что не должна была протягивать ноги дальше края одеяла, иными словами, ей не стоило стараться прыгнуть выше головы. Такие, как она, должны жить, не поднимая головы.

На следующий день все тело Джанпари было в синяках, но она, тем не менее, пошла работать. Она решила, что все произошло с ней по воле Аллаха, и продолжила убирать в чужом доме.

Если вы приедете в афганскую деревню и спросите у женщины, которая никогда не ходила в школу, о ее правах как мусульманки, она, скорее всего, расскажет вам обо всех правилах, которым следовали она, ее мать, бабушка и тетки. Мало кто знает заповеди ислама и афганские законы. Некоторые организации по защите прав человека разработали программы по обучению деревенских женщин, но они могут помочь далеко не всем.

Помню, как мы с матерью когда-то пошли на праздник, который одна афганская семья устроила по случаю рождения сына. До этого у них родилось четыре девочки. Было очень весело, гостям подавали традиционные блюда. Когда празднование закончилось и мы стали собираться домой, мать новорожденного начала раздавать моей маме и другим взрослым женщинам подарки. Я спросила ее, зачем она это делает, ведь она и так, приложив немало усилий, устроила для всех праздник.

— Потому что я родила сына, — ответила она.

— А вы дарили подарки, когда у вас рождались дочки?

— Нет! Моя мать говорит, что если я не буду одаривать в честь появления мальчика, то совершу большой грех, — ответила она.

Это наглядно иллюстрирует то, как наши люди путают традиции и положения религии. В Коране нет ни слова о том, что грешно не одаривать в честь рождения сына. Но многие женщины объясняют свои действия тем, что следовать традициям — это обязанность каждой мусульманки, тогда как ислам для них — это в основном молитвы, посты и религиозные обряды. Главная причина такой путаницы — отсутствие образования, эти обычаи передаются от матери дочери, из поколения в поколение.

10. История Лейлы

Вдова и война

Лейла сидела у дегдаана (глиняной печи, которая топится дровами) и рассеянно помешивала мясное блюдо, которое называется щорба, напевая себе под нос.

Отблески огня освещали ее лицо. Ее глаза покраснели и блестели от слез. Она вытерла глаза и нос краешком шали. Лейла не думала о еде, которую готовит. Она машинально мешала щорбу, размышляя о своих детях, о том, хорошо ли они едят, вовремя ли их укладывают спать и кто заботится о них.

Внезапно она услышала голос Шакиры, жены ее брата.

— Лейла! Лейла! Что ты делаешь? Ты что, не замечаешь, что еда пригорела? — Шакира выхватила у Лейлы ложку и помахала ею у той перед носом. — Ты что, ненормальная? Ты думаешь, что мясо достается нам бесплатно? Моему мужу приходится тяжело работать целыми днями, чтобы купить его. Тебе остается лишь приготовить его, а ты даже это не можешь сделать как следует! Уйди, от тебя все равно толку как от козла молока.

— Извини. Я просто думала…

— О чем ты думала? Еще об одном мужчине?

Лейла заплакала и встала, чтобы принести воды. Когда она вернулась, Шакира отдала ей ложку.

— Когда тебя просят приготовить что-то, делай это как положено! Думай о том, что делаешь, и больше не переводи дорогие продукты. Иначе что мы будем есть? Яд, который ты принесла в наш дом?

Лейла не поднимала глаз на невестку. Вместо этого она заглянула в печь и передвинула несколько поленьев, чтобы огонь горел жарче. На Лейле было светло-голубое платье, которое давным-давно выцвело и покрылось пятнами. Кожа ее рук была сухой и растрескавшейся из-за того, что она каждый день чистила кастрюли и горшки. Она давно не пользовалась кремом или вазелином, давно ее лицо не светилось от счастья. Лейла проверила готовность блюда, подняла большой черный горшок, который она ранее наполнила водой из колодца, и поставила его на затухающую печь. Перед тем как зайти в дом, она поправила шаль так, чтобы та прикрывала ее грудь.

Вся семья была в сборе. Шакира разговаривала с мужем, а дети смотрели телевизор, подключенный к генератору. Шакира разрешала включать генератор лишь на несколько часов в день, в обеденное время, когда шла любимая передача ее и детей. Лейле никогда не позволяли смотреть сериалы о жизни других женщин, которые ей нравились. Войдя, она бросила взгляд на телеэкран. Шакира наблюдала за ней.

— Лейла! Мы хотим есть, накрывай на стол. И еще твой брат хочет помыть руки.

Брат Лейлы сказал, что воду для мытья рук может принести его сын, но Шакира перебила его:

— Ну ты же видишь, что он занят — он смотрит телевизор. И к тому же он голоден.

Лейла молча принесла воду, и все семейство вымыло руки. Затем она поставила кастрюлю на пластиковую скатерть, которая называется дастархан, и все собрались вокруг нее. Шакира стала делить мясо, она положила порции мужу и детям, а себе выбрала самый большой кусок.

Лейла сидела в углу комнаты — она не прикасалась к еде без разрешения невестки. Наконец Шакира заглянула в кастрюлю и обратилась к ней:

— Лейла, там уже нет мяса, но ты можешь выскрести остатки.

Когда Лейла принялась накладывать себе еду, Шакира повернулась к мужу.

— Цены на продукты поднялись, а мы должны кормить еще одного человека. Где мы будем брать деньги?

Лейла посмотрела брату в глаза. Она уже давно чувствовала себя обузой в его доме. Шакира постоянно жаловалась, что ей нелегко прокормить ее, и подговаривала детей, чтобы они просили тетю покинуть их дом.

Лейла собрала скатерть и пошла к печке, держа в другой руке маленький масляный светильник, чтобы осветить себе дорогу. Она заварила зеленый чай и отнесла его Шакире и брату. Шакира сказала Лейле, что та должна постелить детям, а после этого может ложиться спать. Лейла молча кивнула и вышла.

Она спала в маленькой хибарке, которая находилась в углу двора. Весь день она выполняла разные поручения и очень устала. Сняв шаль, Лейла забралась под старое грязное одеяло. Она старалась заснуть, ведь завтра ее ждет еще один утомительный день, в течение которого Шакира будет постоянно придираться к ней. Но каждый раз, когда Лейла закрывала глаза, она мысленно возвращалась к событиям, которые привели ее сюда.

Она вспоминала то время, когда была маленькой девочкой и жила в этом же доме. Ту Лейлу любили родители и братья. Тогда она редко заходила в хибарку, в которой теперь спала и где раньше хранили припасы. Вспоминая детские годы, Лейла улыбалась, а в теперешней жизни не было ничего, чему можно было бы радоваться.

Историю Лейлы для «Афганского женского часа» привезла Табасум, одна из наших журналисток из провинции Такхар. Такхар — один из самых экономически развитых регионов на северо-востоке Афганистана. Он объединяет двенадцать областей. Столица провинции — город Талукан, он стоит на берегу реки Амударьи, по которой проходит граница с Таджикистаном. До гражданской войны люди могли пересечь границу на лодке. Земли по берегам реки очень плодородные и пригодны для фермерства.

— В моей провинции очень богатая почва, даже горные склоны покрыты землей. Люди могут выращивать пшеницу, рис и кукурузу где угодно. Мы могли бы распахать даже склоны гор, которые весной покрыты травой и цветами, — сказал мне как-то житель Такхара.

Больше всего в этой местности проживает узбеков. Вторая по величине этническая группа — таджики, затем следуют пуштуны и хазары. Как и в остальных регионах Афганистана, здесь придерживаются старых традиций. Мальчики ценятся больше, чем девочки, родители сами выбирают женихов для дочерей, женщины и девушки полностью зависят от мужчин их семей. Но в школу ходят дети обоих полов. Родители позволяют дочерям получить образование, но, несмотря на это, их часто выдают замуж рано, и после свадьбы девушка обычно перестает ходить в школу. Мужчины, живущие в Такхаре, в основном занимаются сельским хозяйством, а женщины выполняют работу по дому и ткут келимы (ковры).

Лейла выросла в очень бедной семье, но все равно была счастлива, ведь она жила с любимыми родителями и братьями. Она ходила в школу для девочек, и у нее было много подруг. Лейлу, как и других девочек их деревни, мать научила ткать и вышивать, за вышитые вещи она получала много похвал. Соседи заказывали ей одежду для своих детей, а за вырученные деньги Лейла могла купить себе все, что хотела, — тетради, ручки, заколки для волос, украшения и шали. Но когда Лейле исполнилось тринадцать, ее жизнь резко изменилась.

После уроков Лейла и другие девочки бежали к лотку, за которым мужчина из их деревни продавал воду. Сотни девочек, одетых в черные платья, шаровары и белые шали, выбегали из дверей, крича и смеясь, стараясь добежать до продавца первыми. Лейла обычно опережала всех. Однажды жарким летним днем Лейла, как обычно, подбежала к продавцу воды первой.

— Дядя, продайте мне, пожалуйста, пять стаканов холодной воды со льдом.

Она тяжело дышала после бега. Продавец рассмеялся.

— Лейла, ты снова опередила остальных девочек! Я налью тебе воды бесплатно.

Лейла и ее подруги выпили воду и стали расходиться по домам, держа книги над головой, чтобы защититься от палящего солнца. Около трех часов дня Лейла, подойдя к своему дому, попрощалась с подругами. Куры тихо сидели в клетках, собака выбежала ей навстречу, радостно лая. Лейла погладила ее и поздоровалась с ней. Мать Лейлы вышла из дома, улыбаясь, и поцеловала дочку в лоб. Лейла была рада видеть мать, но удивилась такому приветствию. Она спросила маму, неужели та так соскучилась по ней?

Мать положила конфету ей в рот.

— Время пришло. Ты уже выросла, и тебя ждет новая жизнь.

Лейла поняла, что имела в виду мать: члены другой семьи пришли к ним в дом просить ее руки, и родители Лейлы согласились отдать дочь замуж. Она забежала в дом, потому что ей было всего тринадцать и она очень смутилась. Многие девушки выходили замуж в ее возрасте. Лейла была не против свадьбы, она понимала, что их семья бедна, и знала, что родители жениха дадут много денег ее отцу. Но она также знала, что за это ей придется поплатиться своей свободой — ей больше не разрешат ходить в школу. Лейла попросила мать договориться с родителями жениха, чтобы они позволили ей посещать школу после свадьбы. Образованность дочери не волновала ее мать, она боялась, что помолвка не сладится, если ставить условия родителям жениха. У Лейлы не было выбора — ей пришлось бросить школу.

Ее жених служил в армии. Его родные хотели как можно скорее сыграть свадьбу, и родители Лейлы согласились. Семья жениха жила в той же деревне.

После свадьбы Лейла стала жить в доме родителей мужа. Ее муж был добрым и заботливым, и Лейлу устраивала такая жизнь. Он никогда не кричал на нее и был очень ласковым, и вскоре Лейла полюбила его. Когда ей исполнилось четырнадцать, у них родился первый ребенок. Ее муж почти все время был на службе, он бывал дома только один или два раза в месяц. Жизнь Лейлы сводилась к ожиданию любимого. Каждый раз, когда он возвращался домой целым и невредимым, она благодарила за это Бога. Шла война, и многие солдаты не возвращались домой.

Во время гражданской войны между коммунистами и повстанцами семьи часто теряли отцов, мужей и сыновей. Однажды моя мать решила сосчитать, сколько женщин нашей семьи потеряли мужей на войне. У нас было шесть родственниц, мужья которых погибли в стычках с повстанцами. Один из двоюродных братьев моей матери, который служил в армии, погиб в бою на востоке Афганистана. Мой двоюродный брат Абдул Карим был убит под Кандагаром. Он был офицером во времена Советского Союза. Я помню, как моя тетя плакала на его похоронах. Все родственники собрались в доме дяди в Кабуле. Тетя била себя по лицу и звала сына по имени. Тогда мне было всего девять лет, я до конца не понимала происходящего, и думала, что лучше бы умер старший сын тети, почему-то считая, что тогда она бы так не расстраивалась. Конечно же, я была не права.

Я помню, как однажды увидела афганскую женщину, оплакивавшую двоих сыновей, погибших на войне. Она причитала:

— Революция, пусть твой дом сгорит! Ты не обошла ни одну семью. Все горюют, потеряв молодых и красивых мужчин. Они умерли ради тебя. Революция, пусть Аллах сожжет тебя!

По данным ООН, в Афганистане проживает более полутора миллионов вдов, потерявших мужей на войне, и более пятидесяти тысяч из них живет в Кабуле. Конечно, эти цифры очень приблизительны. Никто не знает точного числа. Вдовами становились и в войну моджахедов с СССР и в войну моджахедов с талибами.

Тяжело потерять на войне любимого сына или мужа, но для молодых женщин, мужья которых погибли, судьба приготовила еще один удар. В афганском обществе вдовам запрещается разговаривать с посторонними, носить новую одежду и использовать косметику. Вдова должна блюсти свою честь — носить одежду черного цвета, не расчесываться и вообще не следить за собой.

В первый год моей работы над программой я получила от вдов много историй, и каждая из них могла бы занять целую передачу. Они рассказывали мне о своих надеждах и страхах, связанных с повторным замужеством, о финансовых трудностях, с которыми им приходится сталкиваться, о том, как они переживают за своих детей. Каждая история разбивала мне сердце. Иногда было невозможно отобрать материал для эфира, потому что все истории казались мне важными и достойными того, чтобы их услышали. Я чувствовала, что между строк эти женщины умоляют меня рассказать миру о них.

Во время одного из визитов в Кабул я организовала встречу с двумя вдовами, мужья которых погибли во время войны. Это были женщины среднего возраста, плотно закутанные в шали. Я попросила их рассказать о том, каково это — потерять мужа на войне.

Они обе начали плакать. И я тоже заплакала. Моего коллегу, который записывал интервью, тронули наши слезы. Мне было неловко, что мои вопросы расстроили их. Их слезы, порванные и грязные шали лучше всяких слов говорили о жизни этих женщин. Наконец одна из них посмотрела на меня.

— Зари, дорогая, я хочу поблагодарить тебя за этот вопрос.

Я сказала, что им не нужно меня благодарить, ведь людей всегда интересует, что чувствуют другие.

— Да, ты права. Это обычный вопрос, но знаешь ли ты, почему мы плачем? За все эти годы никто не спросил, как нам живется, — заговорила вторая женщина. — Я овдовела десять лет тому назад, и за все это время никто, даже члены моей семьи, не спросили меня, что я чувствую.

Мне хотелось обнять их, но они сидели на другом конце стола, и я продолжила интервью.

— Слушатели «Афганского женского часа» хотят знать, что вы чувствуете. Пожалуйста, расскажите нам о своей жизни.

— Я могу рассказать об этом одним предложением, — отозвалась одна из женщин, едва сдерживая слезы. — Афганская женщина — все равно что кастрюля без крышки. Люди бросают в кастрюлю все, что им вздумается, но не закрывают ее крышкой. Они сплетничают, говорят плохо о вдове, они обращаются с ней ужасно, но когда она просит о помощи, ее никто не слышит. Вдова совершенно беспомощна и не в силах изменить свою судьбу.

Вторая женщина добавила:

— Афганская вдова постоянно ощущает, что за ней наблюдают. Любое ее действие может быть осуждено.

Женщины долго рассказывали о своей жизни, и эта программа стала одной из самых популярных среди наших слушателей. После того как она вышла в эфир, мой коллега подошел ко мне и сказал:

— Зари, эта передача тронула сердца матерей, дочерей, отцов, братьев и других членов семей этих вдов. Я от всего сердца желаю тебе удачи.

К нам попала история девятнадцатилетней вдовы. Она жила с родителями покойного мужа. Когда он погиб, единственным неженатым мужчиной в этой семье был его семнадцатилетний брат. Женщина рассказала, что, пока был жив ее муж, этот мальчик был для нее все равно что младший брат, но через год после смерти мужа ее заставили выйти за него замуж. Она плакала, рассказывая мне об этом.

— Зари, когда родители покойного мужа сказали, что мы с ним должны пожениться, это было как если бы они убили меня. Они просто не поняли, что человек, стоящий перед ними, умер. Они уничтожили во мне все чувства. Мне хотелось кричать им о том, что он был для меня братом или даже сыном. Я стирала его вещи вместе с вещами своих детей, а когда он ходил за покупками вместо меня, я готовила для него яичницу. Как я могла спать с ним? Но выбора у меня не было. Если бы я отказалась выйти за него замуж, мне пришлось бы оставить детей и вернуться в дом родителей. Мои родители бедны, а братья женаты и не могут взять меня к себе. Я не могла бросить детей. Через год после смерти мужа моя душа умерла, а моя вера в человеческую доброту испарилась. Я не выдержала и начала кричать на свекровь и братьев покойного мужа, которые были женаты. Я просила их сделать меня служанкой, но свекровь сказала, что если я не выйду замуж за младшего брата покойного мужа, то должна буду уйти к родителям и оставить детей.

Для афганского общества это обычное явление. Многие семьи устраивали свадьбы вдов с родственниками покойного мужа. Если вдова решает выйти замуж за мужчину, не принадлежащего к этой семье, она лишается детей. В Афганистане свекор и свекровь считают внуков своей собственностью и могут забрать их у матери.

У этой женщины не было другого выбора, кроме как выйти замуж за младшего брата своего мужа. В такой ситуации страдают и мужчины. Она рассказала, как его заставили спать с ней. Их закрыли в спальне, и они оба плакали. «Как я могу делать это с женой моего брата?» — кричал юноша.

И это понятно, он не мог делать это со мной, — рассказывала она дальше. — Для меня он был братом любимого мужа, а я для него — женой брата, которая стирала его одежду. Теперь, когда мы оба повзрослели, он решил завести вторую жену, потому что я никогда не нравилась ему. После нескольких лет семейной жизни он переспал со мной, но у нас не было детей. Ему повезло — он мужчина, и родители разрешили ему взять вторую жену. А мне пришлось стать служанкой. Теперь мне приходится убирать и готовить для него и его жены. Я для них просто рабочая сила.

Лейла прекрасно знала, как тяжело живется афганским женщинам, особенно вдовам. Она общалась с некоторыми из них, и в ее собственной семье была вдова. Она очень переживала, зная, что может потерять мужа. Через пять лет семейной жизни она уже была матерью четверых детей. Она по-прежнему жила в доме родителей мужа, ожидая, когда любимый вернется с войны. Когда ей исполнилось девятнадцать, страхи стали явью: пришло время отпуска, а ее муж не вернулся домой. Целую неделю ничего не было известно, вся семья волновалась и надеялась на лучшее. Но настал день, когда боевые товарищи ее мужа принесли его тело. Лейла и все члены семьи были в ужасе, хотя и осознавали, что он погиб, защищая свою страну. Лейла переживала не только из-за потери любимого человека и проблем, связанных с воспитанием детей. Она все еще была молодой и красивой, и это было плохо. Муж не только содержал ее и детей, он также защищал ее честь. Без него она была никем.

Если молодая женщина становилась вдовой, то вместе с мужем она теряла еще и свободу. Когда Лейла смеялась над чем-то, родители ее мужа, в особенности свекровь, ругали ее и называли бессовестной женщиной, которая не чтит память покойного супруга. Свекровь также кричала на Лейлу каждый раз, когда та одевала яркую или чистую одежду. А когда брат ее покойного мужа женился, ей не позволили приблизиться к невесте, считая ее злой силой, которая может негативно повлиять на невесту своей «темной тенью». Лишь ее детям позволили подойти к невесте. Свекровь предупредила Лейлу, что если она окажется рядом с девушкой, то принесет несчастье, и жених тоже может умереть. На свадьбы и другие праздники Лейла одевалась в черное, отказываясь от украшений. Ее губы потрескались, потому что ей не позволялось использовать даже губную помаду.

Свекровь переживала, что кто-то может соблазнить вдову ее покойного сына, и та опозорит семью. Когда Лейла выходила на улицу к детям, ее обвиняли в том, что она ищет себе мужчину. Ей приходилось обдумывать каждое свое действие. Вскоре она превратилась в бледную тень той веселой и жизнерадостной девушки, какой когда-то была. Она всегда закутывалась в большую шаль. Чем реже она попадалась на глаза, тем довольнее были члены семьи. Но как бы Лейла ни старалась, она и ее дети оставались для семьи мужа обузой.

Никто и не подумал спросить о том, что она чувствует, она так и не выплакалась и продолжала носить боль в своем сердце. Никто не интересовался, нуждаются ли в чем-нибудь ее дети.

Как-то раз поздним вечером в комнату Лейлы зашла ее свекровь. Она сказала, что Лейла еще молодая и должна выйти замуж за брата ее покойного мужа, но держалась свекровь холодно и добавила, что она против этого брака.

— Ты приносишь одни несчастья. Мужчины решают, выдать ли тебя замуж за брата твоего покойного супруга. Если ты откажешься, тебе придется уйти из этого дома.

Слезы градом бежали по лицу Лейлы. Она посмотрела на спящих детей.

— Вы же знаете, что душа моего мужа не позволит мне стать женой его брата. Я не хочу выходить за него замуж.

В каком-то смысле Лейле повезло — большинство молодых афганских вдов не имеет права выбора, родственники сами решают ее судьбу. По крайней мере, Лейле позволили выбирать. Она сказала, что на следующий же день вернется к родителям. Свекровь заявила, что, так как в этом доме долго заботились о ней, Лейла не может забрать с собой подарки, которые дарил ей муж, и вещи, которые они покупали вместе. Она и дети могли взять лишь то, что было надето на них.

Лейла вернулась в родительский дом, но вскоре поняла, что жизнь там никогда не станет прежней. Она уже не была милой и веселой тринадцатилетней девочкой, которую можно обменять на большую сумму. Она превратилась в уставшую, надломленную невзгодами женщину. Лейла сама себе казалась увядшим цветком. На этот раз она пришла к родителям не как гостья — ей и детям некуда было идти, им нужна была крыша над головой и еда. У нее не было ни денег, ни каких-либо ценных вещей.

Иногда брат Лейлы возвращался с работы с карманами, полными конфет, но они предназначались для его детей. Дети Лейлы с надеждой смотрели на дядю, ожидая, что он угостит и их, но такого никогда не случалось. Они молча провожали его взглядами, понимая, что не нужны ему. У них больше не было отца, а мать не могла обеспечить их всем необходимым.

Мать и братья Лейлы все время жаловались, что им приходится тратить деньги на нее и детей, и Лейла старалась отплатить им, убирая в доме, стирая и готовя еду. Для жен братьев она теперь была все равно что служанка. Лишь отец Лейлы понимал, насколько тяжело ей приходится, но он был уже старым и беспомощным человеком, который мог лишь смотреть на страдания дочери и сочувствовать ей.

Из-за того, что Лейла рано ушла из школы, не закончив обучения, она не могла устроиться на хорошо оплачиваемую работу. Она зарабатывала, убирая в чужих домах и изготавливая одежду на заказ. Она отдавала все деньги матери, но та все равно злилась на нее из-за того, что Лейла не принесла с собой из дома мужа никаких вещей. Его родители забрали все себе.

Прошло полтора года с тех пор, как Лейла потеряла мужа. Ее отец не хотел, чтобы она жила в таких ужасных условиях, и решил снова выдать дочку замуж. Вначале Лейла не любила своего второго супруга, но уважала его за то, что он всегда хорошо относился к ее детям. Война еще не закончилась, и второй супруг Лейлы тоже служил в армии.

Став женой этого человека, Лейла избавилась от постоянных замечаний и упреков, которые ей приходилось терпеть в собственной семье. Она опять могла носить новую одежду, мыть волосы и ходить на свадьбы. Прошло время, и Лейла поняла, что снова беременна. Для нее это была большая радость. Она привыкла к новому мужу и скучала, когда его не было рядом. Она с нетерпением ждала, когда он вернется домой со службы. Жизнь Лейлы наладилась после свадьбы, но ее счастье было недолгим.

Лейла была уже на четвертом месяце беременности. Она проснулась рано — в тот день ее муж должен был прийти домой. Она разбудила детей и сказала, что им следует надеть чистую одежду, потому что их отец возвращается после трех месяцев отсутствия. Она предупредила детей, чтобы они не запачкались сами и не намусорили в доме. Ее муж обычно приходил домой в полдень, поэтому Лейла приготовила к этому времени рис с мясом и купила много конфет. Ей не терпелось рассказать ему, что у них будет ребенок. Она хотела отпраздновать с ним это событие и наконец сказать ему, что любит его.

Лейла достала зеркало и подвела глаза карандашом, а губы накрасила красной помадой. Она не делала этого уже очень давно. Ее лицо сияло от счастья, но в то же время Лейле было немного не по себе, потому что из своего горького опыта она знала, что самые радостные минуты жизни могут быть омрачены.

Наступил полдень, Лейла вышла на улицу и стала поджидать мужа под палящими лучами солнца. Она смотрела на дорогу, но там никто не появлялся. Тогда Лейла подозвала сына.

— Твой отец, наверное, заболтался с торговцем. Иди, скажи ему, чтобы он шел домой, потому что еда остывает.

Мальчик побежал выполнять поручение. Через время он вернулся и сказал, что торговец не видел отца. Лейла начала волноваться. Она прикрикнула на детей, так как они шумели. Еда давно остыла, дети проголодались. Лейла покормила их, а сама села у входа в дом и оставалась там, пока не наступил вечер.

Стемнело, но муж Лейлы так и не вернулся. Она зашла в дом, переоделась и смыла косметику, поскольку у нее возникло чувство, что она не имеет права наряжаться. Лейла пыталась отогнать мрачные мысли и убедить себя, что с мужем все в порядке, что ему просто пришлось задержаться. Возможно, он опоздал на автобус, следовавший в деревню, и приедет завтра утром. Наступила ночь, и Лейла легла в постель, молясь о том, чтобы он вернулся. Она не знала, что делать.

Ранним утром Лейла услышала стук в дверь. Она накинула на голову шаль и побежала к двери. Открывая, Лейла улыбалась, ожидая увидеть мужа и мечтая крепко обнять его. Но на пороге стояли два офицера. Она не слышала их слов, потому что ничком упала на пол. Ее худшие опасения подтвердились.

В Афганистане к вдовам относятся плохо. А тех, кто, как Лейла, овдовел дважды, считают приносящими несчастье. Люди называют их «пожиратели мужчин».

Через несколько месяцев Лейла родила девочку. Она еле управлялась со всеми своими детьми. Когда она выходила на улицу, женщины зло смотрели на нее. Ее не звали на свадьбы и не подпускали к невестам, потому что она могла принести несчастье. Овдовев второй раз, Лейла и сама стала суеверной. Даже ее семья относилась к ней как к ведьме, виновной в смерти своих мужей.

Но ее ждал еще один удар. На этот раз дело касалось ее детей. Люди, окружавшие Лейлу, не относились к ней по-доброму и были равнодушны к ее страданиям. Она снова вернулась к родителям. Теперь у нее был младенец на руках, и ей пришлось смириться и стать служанкой невесток. Она жила лишь надеждой на лучшую жизнь. Лейла, как могла, заботилась о детях, она бралась за любую работу, чтобы купить им все необходимое, — стирала чужое белье и убирала в домах за несколько монет. Лейла откладывала деньги, чтобы дети могли ходить в школу. Почти каждый вечер она разговаривала со старшим сыном, объясняя ему, что он должен будет заботиться о своих сестрах и о ней, когда подрастет. Она говорила, что его отец хотел, чтобы он стал инженером, рассказывала, каким храбрым был его отец, и о том, как он отдал жизнь за свою страну. Но надежды Лейлы вскоре рухнули. Родители первого мужа пришли к ней и сказали, что хотят забрать внуков. Лейла кричала, словно обезумевшее животное.

— Вы что, не боитесь гнева Аллаха? Это мои дети! — Она плакала, дети тоже плакали и прижимались к ней. — Они для меня дороже всего на свете. Я умру без них. Я живу только ради них.

Лейла била себя по лицу, кричала и ругалась, но свекровь не слушала ее.

— Когда вдова выходит замуж за человека, не являющегося родственником ее покойного мужа, она теряет право на детей от первого брака. Они больше не принадлежат тебе. Мы возьмем их под свою опеку.

Лейла отчаянно пыталась найти способ не дать им сделать это. Она попросила брата и остальных членов семьи помочь ей, но они были только рады избавиться от детей, так как им приходилось тратить на них свои деньги. Ее брат во всем слушал свою жену Шакиру, а та сказала, что, согласно закону шариата, Лейла не может оставить у себя детей.

Боясь потерять детей, Лейла, собравшись с силами, решила бороться. Она пошла в суд, надеясь, что ей смогут помочь. Но по мусульманским законам, если отец умирает, его родственники забирают детей. Если мать не зарабатывает достаточно, чтобы содержать детей, она не может оставить их у себя. Лейла была женщиной бедной и проиграла суд.

Горе, пережитое после потери мужа, нельзя было сравнить с тем страданием, которое она испытывала, потеряв любимых детей. Лейла окончательно лишилась надежды. Теперь она почти не виделась с детьми. Она спрашивала людей, как им живется, и некоторые друзья рассказывали, что бабушка с дедушкой хорошо заботятся о них. Это облегчало ее страдания, но все же Лейле было очень тяжело.

Когда ей доводилось разговаривать с односельчанками, Лейла говорила, что превратилась в камень. Все несчастья, выпавшие на ее долю, не шли ни в какое сравнение с потерей детей от первого брака. Большинство женщин жалели ее, а некоторые делились едой. Они верили, что Аллах вознаградит их, если они будут помогать ей.

Прошло несколько лет, Лейла по-прежнему жила с родителями. Однажды в их деревню пришел отряд моджахедов, и все изменилось. Брат Лейлы потерял работу, а те, кто поддерживал повстанцев, оказались в выигрыше. Они получили деньги, оружие и землю, в то время как семья Лейлы не получила ничего. Через время один из предводителей моджахедов увидел Лейлу и узнал, что она дважды вдова. Лейла все еще была привлекательной и довольно молодой. Этот моджахед пришел в дом родителей Лейлы и попросил ее руки. Отец и брат были бедны, у них не было оружия, чтобы защитить ее, и им пришлось согласиться. Лейлу отдали в обмен на деньги и еду.

Она уже привыкла к тому, что другие решают ее судьбу, и не протестовала, позволив родственникам поступать так, как они считают нужным. Лейла потеряла веру в любовь и доброту. Несмотря на то что ей еще не было тридцати, она испытала столько горя, сколько не каждой женщине выпадает за всю жизнь. Она чувствовала себя надоевшей безделушкой, брошенной в угол комнаты. Никто не жалел ее, и Лейла замкнулась в себе. Она убирала и готовила в домах чужих людей, но не заботилась о себе. Ей казалось, что она самая уродливая и несчастная женщина в мире. Лейле хотелось, чтобы ее оставили наедине с ее горем.

Вскоре ее новый муж понял, что женился на женщине, потерявшей вкус к жизни. Он находил причины, чтобы побить ее, говоря, что чувствует себя униженным из-за того, что Лейла не обращает на него внимания. Он оскорблял ее каждый раз, когда хотел заняться любовью. Однажды он столкнул ее с кровати.

— У тебя уже было двое мужчин, поэтому ты не реагируешь на меня.

Его слова не задели Лейлу, она молча посмотрела на него и вышла из комнаты. Ее радовало то, что новый муж постепенно перестал обращать на нее внимание. Он занимался своими делами, и ее не интересовало, какими именно. Его родные жестоко обращались с ее дочкой, поэтому она попросила родителей второго мужа забрать внучку к себе. В это время умер отец Лейлы — он был уже старым. Теперь не осталось никого, кто бы понимал ее и заботился о ней.

Потеряв стольких родных людей, Лейла, лежа на кровати перед сном, не знала, о ком ей горевать больше — о первом муже, который любил ее, о втором муже, которого она только начала любить, о детях, которых забрали у нее, или об отце, который сочувствовал, но не мог помочь своей дочери.

Третий брак Лейлы был очень несчастливым, и она рано состарилась. Он продлился дольше, чем предыдущие два, но последний муж Лейлы тоже погиб, и она в третий раз стала вдовой. Его убили враги, но никто не знал подробностей его гибели. Родственники винили в его смерти Лейлу. Они заявили, что Лейла «съела» его и что она плохо влияет на мужчин. Женщины в лицо говорили ей, что он погиб из-за нее.

— Вы знали, что до этого я выходила замуж два раза, так почему вы захотели, чтобы я стала его женой? Не я выбирала его, — сказала Лейла родне своего мужа.

Она завернулась в черную шаль и покинула их дом. Теперь, когда родителей уже не было в живых, Лейле оставалось идти лишь в дом брата. Он не мог не принять ее, потому что иначе опозорился бы на всю деревню.

Лейла встала с постели и посмотрела в маленькое окошко. Вспоминая свою жизнь, она будто прожила ее заново. Как же она устала от постоянных упреков Шакиры! Лейла смотрела на чистое небо, и к ней возвращалась уверенность в своих силах. Она решила встать пораньше и побыстрее сделать всю работу. Потом, когда Шакира уйдет, Лейла направится в Центр по защите прав женщин, открытый в Такхаре.

Впервые она нашла в себе силы бороться за свое счастье. Ей надоело чувствовать себя обузой. Она пошла в Центр и поговорила с одной из женщин, работавших там. Лейлу поразило то, что сотрудницы Центра отнеслись к ней с сочувствием и симпатией, потому что она уже давно перестала верить в женскую солидарность. Женщины выслушали ее, и Лейла почувствовала, что может изменить свою жизнь. Она сообщила, что может красиво и аккуратно вышивать.

Сотрудницы центра сделали для нее все возможное. Лейла начала шить одежду на заказ. Также она искусно вышивала, чему научилась еще в детстве. Она трудилась почти каждый день, вкладывая в работу всю душу, и ее изделия ценились высоко. Вскоре ее работы стали продаваться в Кабуле, их показывали на выставках в столице и других городах Афганистана. Лейла получала процент от продаж и могла теперь платить брату за свое содержание.

Вышивая, она думала, что делает это для своих детей, которые к тому времени уже выросли и завели свои семьи. Она больше не видела их, но успокаивала себя тем, что в тех семья, где они выросли, их досыта кормили и заботились о них. Ее дочери жили в Такхаре, в семьях их мужей царили очень строгие нравы. Один из сыновей жил в Иране.

Жизнь Лейлы сложилась не так, как она мечтала. Порой ей казалось, что ей три раза по тринадцать лет, потому что трижды ее отдавали мужчине. Ей не удалось насладиться счастливой семейной жизнью, и она не желает никому такой судьбы.

Никто не знает точно, сколько вдов в Афганистане, но среди них много молодых женщин, таких, как Лейла. Услышав передачу «Афганского женского часа», посвященную вдовам, потерявшим своих мужей в гражданскую войну, афганская вдова, поэтесса Парвин Фиаз Задах Малал пришла к нам на передачу. Она посвятила одну из своих поэм таким женщинам, как она.

Что чувствует афганская вдова?

Прошло четыре месяца и десять дней

с тех пор, как умер муж.

Накануне вечером мать сказала, что яркая одежда не для меня.

— Не говори громко в доме, —

сказала мне она.

— Не делай прическу, и не украшай себя,

И не выглядывай за дверь.

Забудь о косметике, убери тушь.

Разве ты не слышала, что говорят люди?

Если вдова красит глаза,

она хочет мужчину.

Вчера я посмотрела с крыши вниз.

Свекровь проклинала меня.

Я пошла, чтобы забрать ребенка,

Но брат мужа стал бросать в меня камни.

Мой свекор купил наряды для всех женщин

В честь праздника.

Но мне не позволили коснуться их.

— Мой брат погиб, забудь

о новой одежде, — сказала мне невестка.

Я чувствую печаль после

Ийд-Рамадана,

и каждый день проходит в печали,

Моя подушка горит от слез.

Свекор говорит, что в комнате вдовы должно быть темно.

Зачем ей свет?

Может быть, ее посещают злые духи.

Может,

кто-то в образе мужа приходит к ней?

Разве вы не помните,

Что говорят люди?

Если вдова красит глаза,

Она хочет мужчину.

11. История Магуль

Воздушные змеи

«Афганский женский час» создавался не только для того, чтобы разъяснять женщинам их права, но и чтобы рассказывать о достижениях афганок, показывать, что они способны управлять своей жизнью.

В 2004 году Афганистан начал избавляться от политического и культурного давления периода правления талибов и моджахедов. Люди принялись отстраивать дома, и миллионы афганских беженцев стали возвращаться из Ирана и Пакистана. В стране стало спокойнее, но до материального благополучия было еще очень далеко. Мы хотели взять интервью у афганских женщин — судьи, журналистки, фотографа, уборщицы и учительницы. Мы переживали, что не сможем найти желающих ответить на наши вопросы, ведь после стольких лет войны и насилия работающих женщин было немного. Но мы ошиблись. Женщины, которых мы разыскали, доказали нам, что необязательно иметь диплом и университетское образование, чтобы изменить свою жизнь к лучшему.

У нас появились новые журналистки, которые помогли нам услышать истории женщин разных профессий — портнихи, визажистки, вышивальщицы, ткачихи ковров, инженера, пекаря, кожевницы, фермерши и даже женщины, которая занималась изготовлением искусственных конечностей для людей, искалеченных во время войны. Эти интервью заинтересовали наших слушателей — как женщин, так и мужчин, — и многие из них говорили нам, что высоко ценят афганских женщин за их трудолюбие и самоотверженность.

Магуль родом из Мазари-Шарифа, что на севере Афганистана. Это столица провинции Балкх и четвертый по величине город страны. Он знаменит своей Голубой мечетью, расположенной в самом центре города. Некоторые мусульмане верят, что она была построена на месте захоронения Али ибн Аби Талиба, двоюродного брата и зятя пророка Мухаммеда. Название «Мазари-Шариф» означает «благородная усыпальница».

Наша журналистка Мириам Гамгусар встретилась с Магуль и узнала о том, как та использовала свой талант, для того чтобы подарить своей семье надежду на лучшее будущее. Слушатели говорили нам, что из всех историй, которые прозвучали в наших передачах, рассказ Магуль самый поучительный.

«В тяжелые моменты нашей жизни мы вспоминали слова Магуль, и ее пример придавал нам силы бороться за свое счастье», — написала одна женщина.

— День начал клониться к вечеру, и многие дети из моей деревни, расположенной в провинции Балкх, вышли на улицу поиграть. Для меня это тоже было временем отдыха. Я взяла чайник, чашку и немного наших местных сладостей, которые называются кунджед, и подошла к окну. Я разминала ноющие кисти и тянула за каждый палец, пока он не хрустнет. Мне часто приходилось делать это, потому что мои руки быстро уставали и немели от однообразной работы.

Я открыла окно, позволив свежему воздуху наполнить комнату, но на улице было прохладнее, чем я думала, и я вздрогнула. Моим пальцам нужно было тепло, поэтому я обхватила руками чашку, чтобы горячий зеленый чай согрел их. Мне было так приятно чувствовать легкий ветерок, обдувающий мое лицо, и тепло, разливающееся по натруженным пальцам! В такие моменты я чувствовала, что управляю своей жизнью и обеспечиваю счастливое будущее своим детям.

Я уже хотела вернуться к работе, но тут заметила группу мальчишек, бегущих по дороге.

— Азади! Азади! — кричали они.

Азади — это воздушный змей, оторванный от проволоки змеем соперника и летящий сам по себе. Мальчики бежали за ним, поднимая клубы пыли. Я посмотрела туда, куда были направлены их взгляды, и увидела большого желто-голубого воздушного змея, подхваченного порывом ветра. Он имел квадратную форму и был украшен изображениями звезд и солнца.

Я наблюдала, как дети бежали за воздушным змеем, мечтая заполучить его. Он летел высоко и словно смеялся над ними. Дети подпрыгивали, стараясь ухватиться за обрывок проволоки, но никто не мог достать его.

— Этот летучий змей чалак (умный), — сказал один мальчик другому. — Мы не можем угадать, в каком направлении он полетит в следующий момент. Плохой змей, почему ты не хочешь спуститься ниже?

Я рассмеялась над тем, как мальчики разговаривают с воздушным змеем, который не обращал на них внимания.

К тому моменту собралась большая толпа мальчиков. Некоторые пытались поймать змея, стараясь угадать, куда он полетит, другие просто наблюдали. Я смотрела на них несколько минут. Мне казалось, что змей похож на прекрасную танцующую девушку, которую хотел заполучить каждый. Воздушный змей был сделан из яркой бумаги, а украшения в виде маленькой красной звезды с краю и оранжевых языков пламени по бокам делали его еще привлекательнее. Полумесяц из желтой бумаги был приклеен к верхнему краю, и когда дул ветер, казалось, что девушка улыбается, решая, кого из мальчиков она осчастливит. Наконец я осознала, что, засмотревшись на змея и мальчиков, потеряла много драгоценного времени. Пора было вновь приниматься за работу.

Дети подняли целое облако пыли, и я закрыла окно, чтобы она не попала в дом, но сцена, которую я наблюдала, стояла перед моими глазами, и я продолжала улыбаться. Я забыла об усталости. Глядя на этих детей, восторгающихся летучим змеем, я ощутила прилив сил.

Когда я пошла в кухню, чтобы отнести туда чайник и чашку, послышался стук в дверь. Звук показался мне знакомым, и я поспешила открыть дверь, все же накинув перед этим на голову шаль на случай, если пришел чужой человек, — мне нельзя появляться на людях с непокрытой головой.

— Кто там? — спросила я, открывая дверь.

Но на пороге стояли четверо моих замечательных детей, которых я очень люблю. Две моих дочки и два сына только что вернулись из школы. Я радовалась, глядя на них, потому что знала: каждый день занятий дает им надежду на лучшее будущее. Я быстро приготовила обед, мы уселись вокруг дастархана и принялись есть. Обычно я готовила сытную и здоровую пищу, например, овощной суп. Я использовала разные овощи, такие как морковь, картофель, бобы, тыкву, горошек и лук. Мне хотелось, чтобы дети хорошо питались, ведь им нужно было много работать и к тому же прилежно учиться. Мы ели суп со свежими лепешками, которые я испекла утром. Когда мы закончили, дети без напоминания принялись выполнять каждый свои обязанности. Девочки вымыли посуду и протерли скатерть, в то время как мы с сыновьями занялись своей ежедневной работой — изготовлением воздушных змеев.

Я нарезала цветную бумагу, а сыновья делали деревянные каркасы. Когда дочки закончили мыть посуду, они присоединились к нам. Я вырезала из бумаги части змея — это была очень кропотливая работа, потому что бумага легко рвалась. Сыновья делали основу. Чем больших размеров был воздушный змей, тем дороже его можно было продать и тем больше разных материалов уходило на его изготовление. Обеим девочкам хорошо удавались мелкие детали для украшения змея. Из остатков бумаги они вырезали сердечки, звезды, солнце, луну и языки пламени и приклеивали их по краям змея. Сыновья знали, как собрать летучего змея так, чтобы он без труда поднимался в воздух. Они знали, куда нужно крепить проволоку. Я наблюдала за ними, склеивая детали вместе. Мне не хотелось, чтобы они занимались склеиванием, потому что клей вреден для кожи. Кожа моих рук уже стала грубой, но я не расстраиваюсь — моя молодость прошла. Я забочусь о детях, потому что хочу, чтобы они жили счастливо, когда меня уже не будет.

Через несколько часов напряженной работы мы убрали готовых воздушных змеев и материалы. Мои сыновья любят запускать змеев, поэтому после еды я иногда разрешаю им пойти и поиграть с другими мальчиками, но не каждый день. Я постоянно напоминаю им, что наша семья не похожа на другие. Все мои дети учатся в школе. Им нужно успеть сделать домашние задания до того, как стемнеет, потому что в нашем доме нет электричества. Кто-то из них занимается, а другие в это время делают змеев, и наоборот.

Вот так и живет наша счастливая семья — я, Магуль, и четверо моих детей. Чего еще может пожелать афганская мать? Я счастлива, когда вижу детей из нашей деревни, играющих с воздушным змеем, которого сделали мы. Из окна я наблюдаю за тем, как мальчики гонятся за змеем, которого сделали четверо моих трудолюбивых детей. Мы сами зарабатываем себе на хлеб. Если вы спросите меня, как мы пришли к этому, я отвечу, что это было нелегко. Я испытала много горя и пролила целые реки слез. А начались мои испытания в 2001 году.

Мой муж был водителем такси, он возил пассажиров по главной дороге, соединяющей Мазар и Пуль-и-Кхумри. Наша семья была небогатой, но нам с мужем было хорошо вместе. Он много работал, чтобы прокормить семью, и был очень добр ко мне. Всевышний дал нам четверых детей. Мы жили в маленьком доме, который родители мужа оставили ему в наследство. У него не было других родственников, поэтому я и дети значили для него очень многое. Иногда муж подрабатывал на Навруз — афганский Новый год, тогда он возил людей к усыпальнице Хазрата Али, четвертого мусульманского имама.

Много людей приезжало в Пуль-и-Кхумри из других провинций, и мой муж возил их в Мазар молиться. Женщины, мужчины, мальчики, девочки и старики — все хотели посетить Мазар. Наш город считается святым местом из-за расположенных в нем мечети и усыпальницы. У моего мужа было доброе сердце, и если люди были больны и хотели помолиться об исцелении своих недугов, он соглашался отвезти их, даже если уже начинало темнеть.

— Послушай, ты устаешь за день, к тому же ездить ночью опасно, — говорила ему я. — Я переживаю, когда ты не возвращаешься вовремя. Я не хочу, чтобы ты работал еще больше. Нам вполне хватает того, что ты зарабатываешь, лучше проводи больше времени дома.

Он улыбался.

— Ты же знаешь, Магуль, что я люблю работать, люблю возить пассажиров к мечети. Когда я бываю в этих святых местах, то сам наполняюсь энергией. На душе у меня становится легко, к тому же, я зарабатываю дополнительные деньги для тебя и детей. Я хочу, чтобы они ходили в школу и мы могли купить им все необходимое — книги, тетради, ручки, чтобы со временем они стали учителями и докторами, а не работали таксистами, как я. Мой отец не видел смысла в учебе, но я вижу. Я не могу ни читать, ни писать, поэтому мне пришлось стать таксистом. Но у наших детей есть отец и мать, которые сделают все, чтобы обеспечить им лучшее будущее. — Он взял меня за руку и стал нежно гладить ее. — Магуль, у меня не было возможности получить образование, но я не допущу, чтобы мои дети остались необразованными. Я хочу, чтобы у них было то, чего я не могу позволить себе. Ты замечательная жена и мать, и я люблю тебя, Магуль.

Мне было так приятно слышать эти слова! За те годы, что мы прожили вместе, он стал для меня самым дорогим человеком на свете. Я была счастлива, оттого что он так любит меня и детей. Мой муж делал все, чтобы нам было хорошо. Он довольствовался малым, но старался дать нам все, чего мы хотели. Он стал моим другом, моей второй половинкой, моей жизнью. Иногда он заменял мне сестру, с которой можно посплетничать. Он поддерживал меня в трудные минуты, открыл мне глаза на многие вещи. Он был для меня и мужем, и любовником, и другом, и я была счастлива и благодарила судьбу за то, что она свела нас вместе.

Через несколько лет после свадьбы моя мать спросила, почему я так редко навещаю ее. И знаете, что я ответила?

— Мама, ты сама виновата в этом.

Она удивилась, подумав, что чем-то обидела меня, и спросила, чем именно. Я улыбнулась.

— Ты выдала меня замуж за человека, которого я очень люблю и с которым хочу проводить все свое время.

Мама рассмеялась. Она была счастлива, оттого что ее дочери хорошо в новой семье. Ведь этого желает каждая мать, верно? Мне бы хотелось, чтобы мои дочери вышли замуж так же удачно. Мой муж хорошо относился ко мне с самого первого дня нашей совместной жизни, и я благодарна ему за это. Каждое воспоминание о нем приносит мне радость, не считая первых дней после его смерти, когда мне казалось, что у меня сердце вырвали из груди, оставив кровоточащую рану. Потеряв его, я потеряла часть себя, и никогда уже не стану прежней.

Я помню все до малейших деталей. Однажды утром я проснулась и увидела, что мой муж сидит на матраце и пьет чай. Это показалось мне странным. Я встала и села рядом с ним.

— Милый мой, почему ты не разбудил меня? Я бы сделала тебе чаю.

— Магуль, зачем мне было будить тебя? — нежно сказал он. — Я и сам могу сделать чай. — Он улыбнулся. — Ты так сладко спала, тебе, наверное, снилось что-то хорошее.

— Нет, я проснулась от кошмара! Я так испугалась!

— Что за сон мог напугать мою храбрую жену? Расскажи мне, — попросил он.

— Во сне я не могла пошевелиться, что-то удерживало меня на месте. За нами гналось какое-то чудовище, и ты пытался спасти меня. Мы держались за руки и пытались убежать, но дул сильный встречный ветер, и это было трудно сделать. Ты крепко держал меня за руку и тянул вперед, но чудище настигало нас. Я обернулась и увидела, как из пасти чудища вырвалось пламя и поглотило тебя. Я попыталась закричать и проснулась. О Аллах, туба (сжалься)! Это было так ужасно! Я вспомнила все стихи из Корана, которые обычно читаю, но когда увидела, что ты спишь рядом, успокоилась и снова заснула.

Он слушал мой рассказ внимательно, и я почувствовала прилив нежности. Он смотрел на меня с такой любовью, словно мы только что поженились. Я обняла его, и он крепко прижал меня к себе.

— Я не умею разгадывать сны, скорее всего, он ничего не значит.

Я наконец отпустила его.

— Сейчас, когда я рассказала тебе свой сон, мне стало немного легче, но я все равно переживаю.

Он встал, взял пакуль — шапку, какие носят афганцы, посмотрел в зеркало и попросил меня проводить его до двери. Он обулся и направился к двери, но вдруг остановился.

— Подожди минуту, Магуль.

Я спросила, в чем дело, но он ничего не ответил. Он вернулся, снял обувь и зашел в комнату, где спали дети. Там мой муж нежно поцеловал каждого из них в лоб. Я сказала, что он целует их так, словно никогда больше не увидит.

— Я знаю, что ты их любишь, но тебе нужно поторопиться, ведь тебя уже ждут пассажиры.

Он подошел и обнял меня.

— Да, ты права. Мне просто захотелось поцеловать детей, а теперь пришел черед их матери. Нам не дано знать, когда мы увидимся снова.

Он поцеловал меня в лоб и, попрощавшись, вышел. Он пошел к своей машине, припаркованной у дома. Пока муж заводил двигатель, мы не отрываясь, смотрели друг на друга, словно прощались. У меня было странное чувство — хотелось выбежать и сказать ему, что он должен остаться, но я не сделала этого и помахала мужу на прощание.

После этого я вошла в дом и занялась домашними делами. Сперва я сделала завтрак для детей. Тогда только двое из них ходили в школу — старшие дочка и сын. Я пошла будить их. Младшие просыпались вместе с ними. Мы все сели завтракать вокруг маленького квадратного дастархана. Я посмотрела на своих детей, и вдруг мне стало страшно. Я не могла понять, почему мне показалось, что произошло что-то ужасное. Я налила себе чаю и попыталась успокоиться.

— Господи, сжалься надо мной! — взмолилась я, провожая детей в школу.

Я напомнила сыну, чтобы он помогал сестре. Потом я закрыла дверь и начала подметать и заправлять постели детей. Младшие мальчик и девочка играли в своей комнате.

Я думала о том, что можно приготовить мужу на обед, как вдруг послышался стук в дверь. Младший сын побежал открывать, но я остановила его:

— Подожди, сынок, я сама. Кто это может быть?

В такое время люди обычно заняты работой по дому и не ходят в гости. Когда я подошла к двери, то услышала женский плач.

— Мама, почему ты плачешь, что случилось? — спросила я, открыв дверь.

Мать куталась в шаль. Она подняла глаза и прижала меня к себе.

— Доченька, теперь ты словно горшок без крышки, а твои дети осиротели.

— О чем ты? Что за чушь? Расскажи, что случилось?

Дети подбежали и прижались к моим ногам.

— Мама, с папой все в порядке?

Мой отец был уже старым, здоровье нередко подводило его, и я сперва подумала, что с ним что-то произошло. Мама начала кричать, и тут я заметила, что с ней пришли другие женщины из нашей семьи. А потом я увидела отца и брата. Все они плакали, и мои дети тоже начали плакать. Я боялась спросить, что произошло. Я не плакала, но сердце мое сжалось от боли.

Моя мать тяжело опустилась на землю и подозвала внуков.

— Идите ко мне, малыши. Вы потеряли отца, он умер.

Услышав эти слова, я начала хлестать себя по лицу. Я кричала на мать, не в состоянии поверить ее словам. Как он мог умереть, когда я еще чувствовала тепло его рук? Я начала проклинать всех на свете, я проклинала даже Аллаха.

— Падар джан (папочка) умер! — крикнула дочка.

Кажется, после этого я потеряла сознание, и кто-то, должно быть, отнес меня в дом.

Через несколько часов родственники и соседи собрались в нашем доме. Я попросила, чтобы принесли тело моего мужа. Я заметила, что двое моих старших детей сидят возле меня. Брат привел их домой из школы. Они тоже плакали и кричали. Мой мир рухнул. Я поняла, что мои утренние страхи стали явью.

Через время принесли тело мужа. Его уже положили в гроб. Мой брат позаботился обо всем. Мне сложно описать, что я чувствовала тогда. Я села возле гроба, и дети обступили его. Я видела только лицо мужа, на котором было лишь несколько синяков, не зная, какое именно увечье послужило причиной его гибели. Казалось, что он улыбается мне и детям, а его глаза были открыты. Я обратилась к нему:

— Кто сделал это? Дорогой, посмотри на нас! Ты ведь говорил, что всегда будешь рядом! Как ты мог уйти, оставив меня одну? Вставай! Посмотри на свою семью! Ты не можешь оставить нас!

Дети плакали и звали отца. Сердце даже самого жестокого человека оттаяло бы при виде меня и детей, обступивших гроб. Наше счастье было разрушено. Мой брат со слезами на глазах подошел ко мне и сказал, что пора выносить гроб.

Я начала кричать. Мне казалось, что вместе с телом мужа в могиле зароют и мое сердце и я уже никогда не смогу радоваться жизни. Когда гроб закрыли крышкой, со мной случилась истерика. Я вцепилась в гроб, не давая его нести. Шаль упала с моей головы. Во дворе было полно мужчин, но мне было наплевать на то, что они увидят меня простоволосой. Я упала на землю, испачкавшись в грязи. Дети бежали за мной, а я все пыталась отобрать у людей тело своего мужа. Должно быть, это была ужасная сцена. Наконец ко мне подошел отец и крепко прижал меня к себе, чтобы я не шла за гробом. Мне хотелось умереть. Я потеряла человека, который был для меня дороже всего на свете. Я плакала и плакала, потом у меня уже не стало слез, голос охрип, а губы потрескались и кровоточили.

Я лишилась смысла жизни, я не думала даже о том, что нужно приготовить детям поесть, поэтому моя мать заботилась о них. Сама я не могла проглотить ни кусочка. Начало темнеть, женщины сели вокруг меня, смачивая мой лоб водой, как вдруг до меня дошло, что я не спросила, как он умер. Я позвала отца и брата, а потом вскочила и побежала в комнату к мужчинам. Брат увидел меня и вывел из комнаты.

— Магуль, что ты делаешь? Тебе нужно собраться. Что будет с детьми, если ты сойдешь с ума?

Я начала плакать.

— Брат, я пришла спросить, как это случилось. Я должна знать, как он умер.

Брат тоже стал плакать.

— Он ехал в такси, вез женщин в Пуль-и-Кхумри. Когда он выехал на главную дорогу, его машину раздавил танк. Твоего мужа прижало к рулю. Он умер мгновенно. Когда я приехал, то увидел раздавленную машину, но танка не было. Я не знаю, какой группировке он принадлежит. Сын одной из пассажирок рассказал мне, что случилось. Все, кто находился в машине, выжили, за исключением твоего супруга.

Мы с братом поплакали вместе. Я вернулась в комнату и посмотрела на детей, прижавшихся к моей матери. Они были напуганы. Я вспомнила, как утром муж целовал их. Он был прав: больше он не увидит нас. Мой кошмар стал реальностью. Танк был чудовищем из моего сна.

Проходили дни, складываясь в недели, и посторонних в нашем доме становилось все меньше. По афганской традиции родственники и близкие друзья готовят еду для семьи погибшего на протяжении сорока дней. Сорок дней члены семьи приносили нам поесть и пытались утешить. Тогда я чувствовала себя ужасно, но еще не понимала, какие трудности ждут меня, как вдову и мать, впереди.

Какое-то время я тратила на обучение детей сбережения, которые делали мы с мужем, но деньги быстро закончились. Мне нужно было отдать большую сумму брату, ведь он оплатил похороны. Мои добрые родственники простили мне большую часть долга, сказав, что деньги еще пригодятся мне, ведь теперь у меня нет мужа и мне нужно растить в одиночку четверых детей. У меня не было никакого заработка, и настал день, когда все деньги закончились. Мне приходилось брать в долг у родителей и брата, чтобы купить еды. Я и дети похудели и ослабели. На наших лицах словно появился налет пыли. Я продолжала занимать деньги, потому что не знала, где их раздобыть.

С каждым днем я все острее ощущала отсутствие мужа. Я потеряла близкого человека, с которым могла поделиться своими мыслями, который иногда раздражал меня, а иногда веселил. Я потеряла любимого, и к тому же мы лишились кормильца.

Наконец моим родственникам надоело, что я все время занимаю у них деньги. Я не виню их, потому что они сами жили небогато, но мне было больно оттого, что они злились на меня. Наступил момент, когда они перестали давать мне в долг. Гордость не позволяла мне занимать у чужих людей — у друзей мужа и соседей.

Однажды вечером мы с детьми возвращались от моих родителей с пустыми руками.

— Дочка, твой брат зарабатывает ровно столько, чтобы прокормить нас и своих детей — сказала мама. — Ты занимала у нас деньги уже сто раз, и я знаю, что ты не сможешь вернуть их. Прошу, не приходи больше за деньгами. Придумай что-нибудь. Ты еще молодая и сможешь выйти замуж во второй раз, а нам сложно кормить вас. С того дня, как твой муж умер, нам приходится заботиться о вас, но мы больше не можем помогать тебе.

Ее слова задели меня, но тем не менее я задумалась над ними. В нашей культуре вдовы часто выходят замуж, обычно за брата покойного мужа, но в моем случае это было невозможно, потому что у мужа не было братьев. Единственным выходом для меня было идти просить милостыню на улицах.

Я наконец осознала, в каком тяжелом положении оказалась: у меня не было денег даже на то, чтобы купить детям еду. Когда мы пришли домой, я рано уложила их спать, потому что мне нечем было накормить их. Они ничего не сказали, но моя младшая дочка плакала всю ночь напролет.

На следующее утро я встала пораньше и, оставив детей дома, отправилась на поиски работы. Я сказала только старшему сыну, куда иду, и пообещала скоро вернуться. Я стучала в каждые двери, спрашивая, не нужна ли им прислуга. Одна женщина, муж которой хорошо зарабатывал, дала мне одежду, которую нужно было постирать. Через время уже многие люди стали пользоваться моими услугами. У меня не было никакого образования, поэтому я не могла найти себе другую работу. Некоторые люди относились ко мне по-доброму и платили мне достаточно для того, чтобы я могла купить еду детям, другие, пользуясь моим безвыходным положением, давали мне всего несколько монет или немного еды за целый рабочий день. Но у меня не было выбора — я бралась за любую работу, чтобы прокормить детей.

Как-то, возвращаясь днем с работы, я заметила группу бегущих мальчиков, поднимающих облако пыли.

— Азади, азади! — кричали они, глядя на небо.

Каждый из них хотел поймать воздушного змея, оторвавшегося от проволоки, за конец которой его держал хозяин. Была осень, сезон воздушных змеев, когда ветры были словно созданы для их запуска. Мы называем их «гудипаран бази», что значит «летящая кукла». Этот воздушный змей был прекрасным, он походил на экзотическую птицу, парящую в небе. Я получила огромное удовольствие, видя, какой радостью светятся лица детей, ловивших змея.

Когда осень приходит в Мазар, мальчики, а иногда и мужчины устраивают соревнования воздушных змеев. Они разделяются на две команды, в каждой из которых есть два человека, управляющие большим воздушным змеем. Один из них, лидер, направляет змея, а второй, которого называют чаркха гир, держит проволоку. Змей крепится к тар — проволоке, намотанной на чаркху (катушку). Мой отец раньше любил запускать змеев, и я знала, что нужно внимательно следить за проволокой. На подготовку к соревнованию уходят часы. Шиша (смесь, которой покрывают проволоку), делается из молотого стекла и риса. Проволока может быть разных цветов, иногда она такого же цвета, что и змей. Летучий змей, перерезавший проволоку, к которой крепится другой змей, считается победителем.

Битва воздушных змеев — это традиционная игра афганских мужчин и мальчиков. Никто не знает точно, где она зародилась, но она существует у нас более сотни лет. Возможно, она пришла к нам из Китая, который считается родиной воздушных змеев. Талибы запретили состязания змеев, заявив, что настоящие мусульмане не должны заниматься такими глупостями, но когда Афганистан снова стал свободным, эта игра вновь приобрела популярность. Играть со змеями бывает опасно — некоторые люди получают увечья, когда змей падает, а некоторые так увлекаются, что выбегают на дорогу, где их сбивает машина.

Девочкам не разрешается принимать участие в состязании, а вот мой отец говорил, что ему очень нравится эта игра. Он часто делал змеев для моего старшего брата. Мне разрешали помогать, и я нарезала бумагу для змея.

Когда я смотрела на азади, неожиданно мне в голову пришла идея. Я улыбнулась. Я вернулась домой и увидела, что мой старший сын занимается починкой своего маленького змея. Я спросила, умеет ли он чинить змеев.

— Конечно, мама, я могу даже сделать воздушного змея.

В тот момент он был так похож на своего отца! Даже их голоса были похожи, и мое сердце сжалось. Я обняла его.

— Сынок, я кое-что придумала. Я не хочу, чтобы ты бросал школу из-за того, что у нас нет денег на обучение, и сделаю все, чтобы осуществить мечту вашего отца. Я решила начать изготавливать воздушных змеев.

Я видела по его глазам, что он не верит в то, что это сработает. Тем не менее он пошел со мной в местный магазин узнать, где мы можем купить материалы для змеев. Владелец магазина посоветовал нам сходить на рынок. Я взяла все деньги, которые заработала в тот день, и потратила их на цветную бумагу, палочки, катушки и проволоку для змеев. У нас с сыном поднялось настроение, мы хотели как можно скорее попытаться сделать воздушного змея. По пути домой мы зашли в магазин, чтобы спросить у продавца, будет ли он покупать у нас змеев. Он с радостью согласился.

— Теперь, когда талибы больше не указывают нам, как жить, воздушные змеи стали неплохо продаваться, так что если они будут хорошими, я обязательно куплю их у вас.

Когда мы вернулись домой, я рассказала остальным детям о своей задумке. Мы еще не совсем четко представляли, как нам воплотить ее в жизнь, но решили попытаться. Старший сын заявил, что он знает о воздушных змеях все, так что нам не составит труда делать их. Поначалу мы допускали ошибки и расстраивались, потому что из-за одного неправильного разреза приходилось выбрасывать дорогостоящий материал. Бумагу нужно было крепить аккуратно, иначе змей не смог бы взлететь. Афганские дети хорошо разбираются в змеях и при покупке сразу заметят огрехи.

Я злилась, если кто-то из нас ошибался, и постоянно напоминала, что деньги на материалы не растут под кроватью. Моя младшая дочка то и дело плакала, потому что она чаще, чем другие, делала что-то неправильно. Потом мы стали ходить по большим магазинам, специализирующимся на продаже змеев, и, рассматривая их внимательно, научились делать своих воздушных змеев действительно качественно.

Работа у нас кипела. Старший сын после школы относил змеев местному торговцу, а старшая дочка придумывала новые украшения. Мы знали, какие расцветки и украшения нравятся деревенским мальчишкам и каких змеев они захотят купить за свои карманные деньги. Наш дом стал напоминать миниатюрный завод — я нарезала цветную бумагу на треугольники, квадраты и круги, дочки вырезали из бумаги и приклеивали к ним маленькие цветки или звезды. Все мы были заняты в семейном бизнесе.

Наконец младшие дети подросли, и я смогла отправить их в школу, оплатив обучение деньгами, полученными за змеев.

После смерти мужа я на какое-то время лишилась воли к жизни. Но теперь, закрывая глаза, я часто видела его доброе лицо и слышала его голос — он говорил, что никогда нельзя терять надежду. Я поклялась себе, что заработаю достаточно денег, чтобы мои дети могли ходить в школу, а потом стать докторами и учителями.

Для других детей мы словно волшебники. Из палочек, цветной бумаги и проволоки мы создаем воздушного змея, который будет парить в небе. Мне нравится думать о том, что змеи несут на себе мечты афганских детей, и они летают высоко над землей, не обремененные мирскими заботами. Наши самодельные змеи пользуются большим спросом на рынке в Мазаре.

Когда я приклеиваю бумажный цветок на воздушного змея, мое сердце наполняется радостью. А когда я вижу этот цветок высоко в небе, мне кажется, что я лечу вместе с ним, потому что я сделала его.

Мы стали известны благодаря воздушным змеям. Иногда дети приходят к нам домой, прося изготовить новую модель, но это сложная и утомительная работа, которая требует внимания. Все детали должны состыковываться. Если сделать небольшую ошибку, например, деталь не того размера, змея невозможно будет собрать. Сыновья жалуются на то, что им приходится много работать. Они хотят играть с другими мальчиками, а не изготавливать воздушных змеев. Я то и дело напоминаю им, что это необходимо, иначе мы не сможем платить за их учебу. Я напоминаю им, что их отец мечтал видеть их учителями, докторами и инженерами.

Я рада, что смогла создать свой собственный бизнес. Мы приобрели новые навыки. Весной, летом и осенью мы продаем много воздушных змеев, но зимой никто не покупает их. Нам приходиться жить на деньги, отложенные с продаж.

Воздушные змеи подарили надежду мне и моим детям. Они радуют мужчин и мальчиков, которые играют с ними, и я счастлива.

Рассказ Магуль лишь укрепил меня во мнении, что для афганской женщины очень важно быть независимой. Вдова, которая когда-то думала, что ее жизнь закончилась со смертью мужа, доказала, что даже необразованная женщина, не умеющая ни читать, ни писать, может обеспечить себя и детей. Она использовала свой талант и умения для того, чтобы начать новую жизнь.

Во время работы над программой я поняла, насколько важно для афганских женщин, в том числе и для меня, иметь заработок. Я рада, что у меня есть хорошая работа, что я неплохо зарабатываю и моим родным не приходится обеспечивать меня. Это позволило мне находить выход из сложных жизненных ситуаций и стать свободным человеком, который сам решает, как ему жить.

Когда я думаю о том, с какими трудностями мне довелось бы столкнуться, не имей я работы, то благодарю Всевышнего за помощь. Я считаю, что мне очень повезло, ведь у меня была возможность получить образование, найти работу и использовать свои навыки с пользой для других, как и Магуль.

12. История Бактавары

Мир принадлежит мужчинам

Бактавара шла по дороге, поднимая облако пыли. Темнело, и люди торопились домой. Бактавара шла быстрым шагом, неся на плече ружье. Она хотела добраться домой как можно скорее. Встречавшиеся ей мужчины махали рукой в знак приветствия и кричали, что обязательно придут завтра на собрание старейшин.

Бактавара жила в Гурбузе, что в провинции Хост, которая находится на юго-востоке Афганистана. Это не самое лучшее место для жизни — зимой там очень холодно, а летом ужасно жарко. Люди, которые проживают в этой местности, в основном высокого роста, хорошо сложены и имеют приятную внешность. Они славятся своим трудолюбием и тем, что не могут жить без танцев и музыки. Один мой друг, живущий там, когда-то сказал мне, что даже талибы не смогли запретить местному населению весело и шумно отмечать праздники. Он прав. Никакое семейное торжество в Хосте не обходится без танца, который называется аттан. Мужчины танцуют в традиционной одежде и тюрбане. Женщины в длинных платьях, украшенных вышивкой, двигаются по кругу.

Считается, что жители этой провинции богаче других афганцев. Они говорят на диалекте языка пушту. Если бы я встретила человека из этой провинции и захотела бы поговорить с ним, то не смогла бы понять ни слова, потому что я разговариваю на восточном диалекте пушту.

Афганцы славятся как хлебосольные хозяева, но пуштуны считаются самыми гостеприимными из всех народов Афганистана. Если вам доведется побывать в афганской деревне и вы останетесь там допоздна, кто-нибудь обязательно предложит вам переночевать у него. Хозяева разделят с вами всю еду, какая у них есть, и даже отдадут вам последний кусок хлеба, который приберегали для себя. Пуштуны считают, что нужно уважать гостей и как следует принять человека, решившего остановиться у них на ночь.

Мама часто рассказывала мне о своем детстве, проведенном в провинции Кунар, и о том, что у них иногда бывало более десяти гостей. Большинство из них знакомились с ее отцом где-нибудь на дороге или в поле. Они направлялись в Пакистан и нуждались в отдыхе и ночлеге. Мой дедушка, который трудился в поле, приводя гостей домой, распоряжался, чтобы женщины его семьи приготовили для них ужин. Мама говорила, что ему было все равно, будут они ему благодарны или нет, он просто хотел помочь им. Бабушка жаловалась, что чужие люди объедают ее детей, но дедушка лишь пожимал плечами и отвечал, что он пуштун и его святая обязанность приютить путника. Как и многие другие пуштуны, жившие в деревнях, он верил, что гость — посланец Аллаха, и к нему нужно относиться соответственно.

Пуштуны в основном занимаются земледелием, поэтому если они ссорятся, то обычно из-за воды или земли. История помнит несколько примеров серьезных стычек на этой почве. Бывало, даже родственники ссорились между собой, принимая сторону противников. В этой провинции споры решаются на джергахе — собрании старейшин. Если в семье случаются раздоры из-за денег или земли, люди обращаются в джергах, а не в суд.

Гурбуз, родина Бактавары, — это одна из двенадцати областей провинции Хост. Она расположена возле Южного Вазиристана, на границе с Пакистаном. Гурбуз объединяет множество небольших селений, здесь очень сильны старые традиции. Но местность здесь неровная, а земля сухая, и вырастить на ней что-либо довольно сложно. Поэтому многие молодые люди, не только из Гурбуза, но и из всей провинции, перебираются в поисках работы в Пакистан, Арабские Эмираты и Саудовскую Аравию. Большинство таких мужчин родились в бедных семьях и не получили никакого образования. Мода искать работу в соседних странах пришла из Пакистана, близкого соседа. Многие семьи состоятельные как раз потому, что мужчины работают за границей. Жены и дети этих мужчин подолгу остаются одни. Некоторые из таких женщин говорят, что предпочли бы жить бедно, но вместе с мужем или сыном. Однако мужчины не могут устоять перед искушением хорошо заработать.

В результате на плечи этих женщин ложится большая ответственность. Они следят за порядком, выполняя обязанности главы семьи, они также работают в поле, чтобы прокормить членов семьи. И к ним относятся как к мужчинам.

Бактавара — одна из таких женщин. Ее историю передала нам Фавзия Хости, журналистка «Афганского женского часа», которая живет в провинции Хост. Фавзия, будучи студенткой медицинского университета, обучалась на курсах, организованных мной и моими коллегами в офисе Би-би-си в Кабуле. В первый же день у нас вызвал живой интерес ее рассказ о жизни в провинции Хост. Она поведала о женщинах своей родной деревни, о свадебных обрядах и о таких выдающихся личностях, как Бактавара. Фавзия регулярно слушала наши передачи и поняла, что нам будет интересно услышать ее историю. Мне очень этого хотелось, так как, несмотря на то что я слышала о пуштунках, которые ведут себя как мужчины, ни одна из них до этого не участвовала в наших передачах.

На курсах Фавзия училась собирать и записывать материал. Мы дали ей аппаратуру для записи, и она пообещала собрать информацию о причинах смертности среди детей, о традициях жителей Хоста и, конечно же, записать историю Бактавары. Мне хотелось отправиться в Хост и встретиться с Бактаварой лично, но тогда это было небезопасно. Мне пришлось довольствоваться записью. Я попросила Фавзию описать мне Бактавару — какую одежду она носит, как ходит, что ест.

Когда я слушала ее историю, то понимала, что эта женщина подавила в себе все женское, она не осознавала себя женщиной. Еще в детстве у нее отняли право быть ею. Но, с другой стороны, она получила свободу, и это отличало ее от обычной пуштунки.

Проделав долгий и утомительный путь, Бактавара наконец добралась домой, и дети выбежали ей навстречу. Она отдала ружье Шаху Махмуду, своему старшему племяннику, и попросила убрать его на место. Затем Бактавара сняла кожаную обувь, покрытую слоем пыли. Это были чапли, вид сандалий, которые привозили из северо-западной приграничной провинции Пакистана. Племянница подбежала и вылила воду на обувь и ноги Бактавары. Каждый из детей знал свои обязанности и выполнял их.

Когда Бактавара вошла в дом, женщины и девочки поприветствовали ее. Жена ее брата встала, уступая ей самое почетное место. Бактавара села на тонкий матрац у окна, наконец сняла свой большой черный тюрбан и положила его на подоконник. От него пахло потом, потому что она быстро шла, торопясь добраться домой. Под тюрбаном она носила круглую белую шапочку, украшенную вышивкой, которая давно пожелтела от пыли и пота. Дети собрались вокруг тети, с нетерпением ожидая, когда та начнет, следуя традиции, раздавать им конфеты. Они хихикали, шаря в карманах черного рабочего жилета, который Бактавара носила поверх одежды.

Семья собралась вокруг дастархана, на который поставили тарелки и миски с едой. От них исходил вкусный запах. Бактавара оторвала большой кусок лепешки и обмакнула его в одну из мисок. Дети тоже стали отламывать куски от лепешек и бросать их в миски с супом, пока те не наполнились доверху, и Бактавара велела им прекратить делать это.

— Хватит! Если вы добавите еще, в похлебке совсем не останется жидкости.

Кожа на руках Бактавары стала огрубевшей и сухой после многих лет работы в поле. Жена ее брата принесла мясо на отдельной тарелке и лук с горьким перцем на блюдечке. Мясо поставили перед Бактаварой, потому что она как глава семьи должна была распределить его между ее членами.

Когда семья поела, Шах Махмуд принес воды, чтобы все могли вымыть руки. Вначале он поднес ее Бактаваре, а потом всем остальным. После еды Бактавара обычно рассказывала родственникам, чем занималась весь день, и женщины внимательно слушали ее.

— Завтра мне нужно будет встать пораньше, потому что джергах не вынес решения по поводу ссоры между двумя семьями.

— Скажи мне, хайджани, чего хочет семья Хана Мохаммеда? — спросила невестка.

Бактавара глотнула чаю, прежде чем ответить.

— Хан Мохаммед требует, чтобы его брат разделил дом и землю между их семьями, а брат хочет забрать большую часть дома и земли себе.

— Почему он хочет получить большую часть, если по закону они должны разделить наследство, доставшееся от родителей, поровну?

— Брат Хана Мохаммеда хочет получить большую часть, потому что он вложил больше труда в этот дом и семья у него больше.

— А каково мнение джергаха по этому поводу?

Бактавара откашлялась.

— Мы думаем, что стоит разделить дом пополам. Старший брат должен смириться с тем, что Хан Мохаммед получит такой же надел земли. Но им придется построить стену, разделяющую два хозяйства. А так как старший брат прожил в доме дольше и потратил больше денег на строительство, когда их отец еще был жив, и его семья больше, Хан Мохаммед должен заплатить брату.

По голосу Бактавары невестка поняла, что та устала после целого дня работы в поле и решения проблем других людей и не хочет больше отвечать на вопросы.

— Хайджани, пусть Аллах даст тебе силу и благословит тебя за то, что ты помогаешь нам и другим людям. Я больше не буду беспокоить тебя, отдыхай.

Бактавара, которая действительно очень хотела спать, улыбнулась ей.

— Вы — моя семья, Аллах разгневался бы на меня, если бы я не заботилась о вас. Когда мой отец умирал, он переложил эту обязанность на меня. Он попросил, чтобы я поддерживала своего брата и помогала его семье всем, чем смогу. Я не могу ослушаться его.

Она поставила чашку на стол и пошла спать. Оставшись одна в своей комнате, она сняла шапочку, и длинные каштановые волосы рассыпались по ее плечам. Затем она сняла жилет, тунику и шаровары. Бактавара подошла к окну, прохладный ветер обдувал ее тело, и соски у нее напряглись. Бактавара была нетронутой женщиной, переодетой мужчиной.

Ее родители еще в младенчестве стали одевать ее, как мальчика. В Афганистане некоторые люди таким образом превращают своих дочерей в сыновей. Мальчик важен для будущего семьи, он защищает всех ее членов и заботится о престарелых родителях. Девочки считаются лишь гостьями в доме своих родителей, ведь рано или поздно они выйдут замуж и станут жить в другом доме.

Бактавара посмотрела на свое отражение в маленьком зеркале, висящем на двери. Ее глаза были глазами женщины, но они смотрели на мир по-мужски жестко. Бактавара коснулась щек и губ — они были такими же, как и у остальных женщин, но ее руки огрубели от постоянной работы на солнце.

Как и любая другая женщина, Бактавара мечтала о любви. Она снова посмотрела в зеркало, окинула взглядом свои широкие плечи и все крепко сбитое тело и вздохнула. Она устала заботиться о других и хотела, чтобы кто-нибудь позаботился о ней. Бактавара представляла, как красивый юноша будет держать ее за руку. Она хотела стать невестой и часто представляла свою свадьбу. Мужчина ее мечты придет, чтобы просить ее руки, а ее родители потребуют огромную сумму за нее, высоко ее ценя. Она мечтала, что он выплатит любую сумму, какую у него попросят, чтобы быть с любимой. Она забеременеет и родит мальчика. Потом у них будет дочка, к которой будут относиться как к девочке, а не как к мальчику. Бактавара улыбнулась своим мыслям. Она могла позволить себе помечтать, лишь оставаясь одна в комнате, когда другие не видели ее.

Ей было тридцать пять лет, но ее кожа была темной и морщинистой, как у пожилых мужчин ее деревни. Она бесчисленное количество раз мечтала накрасить ресницы тушью, разрисовать руки хной, украсить себя разноцветными заколками и браслетами, как это делали другие девушки ее семьи. Иногда по ночам Бактавара позволяла себе стать женщиной. Она не спеша касалась лица и шеи, ее пальцы скользили по груди. Ей становилось жарко, дыхание учащалось, но как только она опускала взгляд на ноги, эти ощущения улетучивались. Грязные ногти и шелушащаяся кожа напоминали Бактаваре, что она живет как мужчина, а не как женщина. Ей становилось стыдно, и она, прочитав молитву, смотрела на ноги, чтобы подавить в себе все женское.

Бактавара сокрушенно покачала головой, откашлялась и напомнила себе, что завтра ее ждет уйма работы. Ее постель была застелена простыней, которую украсила вышивкой одна из ее племянниц. Орнамент был выполнен в традиционном пуштунском стиле: крупные цветы красного, пурпурного и розового цвета и длинные листья, соединяющие фрагменты вышивки. Бактавара укрылась узким покрывалом и попыталась забыть о своих желаниях. Через несколько минут она уснула.

На рассвете Бактавару разбудило мяуканье кошки. По утрам ее женская натура не так остро давала о себе знать, как ночью. У нее были свои обязанности, и она, как хаджи Бактавара, должна была прочитать молитвы, встретиться со старейшинами и идти работать в поле. Она сколола волосы и убрала их под шапочку. Члены ее семьи еще спали, и она пошла в ванную комнату умываться. Послышался азан муллы — пришло время утренней молитвы.

Умывшись, Бактавара минуту постояла на улице, вдыхая полной грудью свежий утренний воздух, ощущая, как тело наполняется энергией. После этого она зашла в дом, где жена ее брата только что встала и послала дочку за водой для Бактавары. Бактавара сказала, что она проснулась от мяуканья кошки и уже умылась. Обычно воду для нее приносили дети, а после того как она умывалась, они все вместе молились и завтракали.

Перед завтраком Бактавара пошла в свою комнату, взяла ружье и начала чистить его. Она знала ружье как свои пять пальцев и могла быстро разобрать его, почистить, смазать и зарядить. Закончив, Бактавара положила его на кровать рядом с патронташем и села завтракать с остальными членами семьи.

Старшей племяннице Бактавары Дуркхани было пятнадцать лет. Она посещала школу до одиннадцати лет, но, достигнув возраста полового созревания, она, как и большинство девочек деревни, должна была оставаться дома — ее родители больше не позволили ей ходить на занятия. В Гурбузе многие девочки вообще не посещали школу. Дуркхани смогла получить хотя бы начальное образование благодаря Бактаваре — та убедила ее родителей, что это необходимо. Бактавара любила своих племянников и племянниц, но скорее не как тетя, а как дядя, который балует их и дарит им подарки.

Дуркхани щедро налила чаю в чашку Бактавары и поставила перед ней только что изжаренные парасы. Это было фирменное блюдо Дуркхани, его аромат разносился по всему дому и ощущался даже у соседей. Бактавара ела с аппетитом, запивая парасы чаем с молоком.

Еще стоя у печи, Дуркхани, чьи глаза слезились от дыма, обратилась к Бактаваре:

— Тетя, я хотела спросить: не могла бы ты принести мне сегодня тетрадку?

Бактавара знала, как сильно ее племянница скучает по школе. Она погладила ее по голове.

— Конечно, дорогая. Пока я жива, тебе не о чем переживать. Мне не удалось убедить твоих родителей позволить тебе окончить школу, но я куплю тебе все необходимые книжки и тетрадки, чтобы ты могла продолжить заниматься дома.

Дуркхани улыбнулась.

— Если бы не ты, я бы уже давно забыла все, что выучила в школе. Отец почти не бывает дома, и я не могу упросить его позволить мне ходить в школу, но, хвала Аллаху, у нас есть ты.

Бактавара знала, как живут женщины их деревни. Им разрешалось собирать хворост на горных склонах, но если женщина плохо себя чувствовала, она не могла пойти в больницу без сопровождения мужчины. Девочек часто выдавали замуж в одиннадцать-двенадцать лет, и в новой семье с ними зачастую обращались очень жестоко. Некоторых избивали мужья и свекор со свекровью, если они не угождали им, других превращали в рабынь, выполнявших всю работу по дому. У них нет права сомневаться в правильности того, что делает мужчина, но сами они не могут сделать ничего, не получив на то разрешения. Кто мог знать об этом лучше Бактавары, женщины, живущей мужской жизнью?

Она видела, как тяжело живется ее племяннице и жене брата без мужчины, который смог бы позаботиться о них, а брат Бактавары почти все время жил за границей.

Поев, Бактавара встала. Женщины поднялись вместе с ней. Дуркхани принесла черный тюрбан Бактавары. Шаху Махмуду уже пора было идти в школу — он стоял в дверях, держа в руках ружье Бактавары. Она пристегнула патронташ, повесила ружье на плечо и обулась. После этого она попрощалась и вышла из дома вместе с Шахом Махмудом.

Шах Махмуд, единственный мужчина в семье, ходил в школу в сопровождении Бактавары. Они всегда шли, держась за руки.

— Наркхазак! Наркхазак! — кричали мальчики, учившиеся вместе с Шахом Махмудом.

Бактавара привыкла к этому и не обращала на них внимания, но Шах Махмуд задумался.

— Они называют тебя наркхазак. Это правда? Ты не женщина и не мужчина?

— Малыш, не обращай на них внимания. Пусть говорят, что им вздумается. А ты сам как думаешь, кто я?

Шах Махмуд, которому было всего семь лет, внимательно посмотрел на Бактавару.

— Я знаю, что ты мужчина, но иногда я замечаю, что у тебя большая грудь, как у женщины, и меня это удивляет.

В семье Бактавары детям не объясняли, какого она пола, так что им сложно было в этом разобраться.

Бактавара улыбнулась племяннику.

— Дело в том, что я сильный мужчина. Ты видел фотографии спортсменов? У них мощная грудная клетка, потому что они сильные. Поэтому у меня большая грудь — это показатель моей силы. Не нужно обращать внимания на то, что болтают другие мальчики.

Шах Махмуд задумался на минуту.

— Да, это значит что ты сильный человек, к тому же у тебя есть ружье!

Он засмеялся, попрощался с Бактаварой и побежал в школу.

Бактавара с детства привыкла, что дети и взрослые обзывают ее. Раньше она считала себя мужчиной. Она надевала мужскую одежду, играла с мальчиками и дразнила девочек. У нее была большая собака, которую Бактавара готовила для участия в собачьих боях. Она могла победить всех мальчиков в любой игре. Одна из них состояла в том, чтобы как можно дольше продержаться на одной ноге, толкая противника. Тот, кто падал первым, считался проигравшим. Если мальчик или девочка обзывали ее, Бактавара била их.

Разговор с Шахом Махмудом напомнил ей о том дне, когда она стала девушкой. Когда она родилась, в их семье уже был мальчик — ее брат, а после него двое детей родились мертвыми. У родителей Бактавары было много земли, которую они должны были защищать. У них был всего один сын, и они переживали, что на их собственность могут покуситься, потому что в Гундузе обычаи были сильнее закона. Завистливые родственники могли отобрать у них имущество.

После двух выкидышей у матери Бактавары родилась дочка, и больше у нее не было детей. Отец переживал из-за того, что у него всего один сын, но потом ему в голову пришла одна идея. С трех лет Бактавару стали растить как мальчика. Это значило, что теперь у ее родителей было два сына и одна дочь, вместо одного сына и двух дочерей.

Мать и отец Бактавары не задумывались над тем, какой вред они причиняют дочери, считая ее вторым сыном. Бактавару одевали в мужской шальвар-камиз и брали на мужские собрания. Ее коротко остригли. Бактавара играла с братом, и ее родные относились к ней, как к мальчику. На праздники им с братом покупали новую одежду. Отец учил ее стрелять из своего старого ружья. Бактаваре никогда не приходилось мыть посуду или готовить вместе с матерью и сестрой, вместо этого она посещала с отцом джергах. Да, к ней относились, как к мальчику, но ни один человек не рассказал Бактаваре, что будет происходить с ее телом.

Когда Бактаваре было десять лет, а ее брату шестнадцать, он уехал в Дубаи на заработки. Так Бактавара стала вторым мужчиной в доме. Прошел год. Родители Бактавары были уже старыми, и она почувствовала, что груз ответственности ложится на ее плечи. А тем временем ее фигура становилась все женственнее. Однажды утром во время умывания она заметила, что ее соски набухли, а груди стали больше. Бактавара испугалась и побежала в свою комнату. Там она разорвала белую шаль матери и туго обмотала грудную клетку. Затем она надела отцовский жилет поверх своей одежды, чтобы никто не заметил перемены. Тогда она понятия не имела, что с ней происходит.

Ее родители были уже немощными, и отец решил отдать Бактаваре часть земли. Ее брат женился на девушке из их деревни и снова уехал на заработки в Дубаи, сестра тоже вышла замуж. Теперь Бактавара должна была заботиться о родителях. Когда отцу стало совсем плохо, он позвал ее к себе.

— Дитя, моя жизнь подходит к концу. Несмотря на твой юный возраст, тебе придется нести весь груз ответственности за семью.

— Отец, я твой сын, и не имеет значения, сколько мне лет, — я готов занять твое место.

Отец Бактавары положил руку на ее голову.

— Тебе нужно заботиться о жене твоего брата, ведь она совсем недавно пришла в наш дом. Ее муж далеко, и я не хочу, чтобы люди начали распускать о ней грязные слухи.

Потом отец попросил Бактавару принести ружье и патронташ. Он застегнул патронташ на ее талии и торжественно вручил ей ружье.

— Дитя мое, теперь эти вещи принадлежат тебе.

Бактавара поняла, что это значит. В афганской культуре передача ружья означает, что с этой минуты его новый владелец должен защищать честь семьи.

— Если ты будешь заботиться о семье, люди станут уважать вас и добрым словом вспоминать меня, — сказал отец.

Бактавара пообещала своему отцу, что будет заботиться обо всех членах семьи, как это делал он. Она не опозорит его память, защищая честь семьи. Бактавара понимала, какая это ответственность, но тогда не знала, что ее тело будет меняться.

Дойдя до дома деревенского старосты, которого звали Малик, Бактавара перестала вспоминать о своем детстве. Она вошла в дом и разулась. Мужчины поприветствовали ее. В афганских деревнях все жители знают друг друга. Взрослым людям было известно, как сложилась жизнь Бактавары и каковы ее обязанности. Мужчины и женщины знали, что ее вырастили как мальчика и теперь она выполняет мужскую работу. Бактавару уважали за то, что она покорилась желанию родителей и стала главой семьи. Ее имя было синонимом силы, и в деревне ее считали образцом для подражания.

Бактавара присела. Хан Мохаммед и его брат сидели друг напротив друга.

Малик открыл джергах словами:

— С помощью всемогущего Аллаха мы приняли решение.

Затем он начал объяснять брату Хана Мохаммада, почему все собравшиеся считают, что дом нужно разделить поровну.

Бактавара прервала его:

— Малик сааб, я думаю, что два брата должны поступить так, как велит нам наша религия, и разделить наследство поровну, но нельзя забывать о том, что семья Хана Джана, брата Хана Мохаммада, вложила больше труда и денег в этот дом и должна получить компенсацию.

Большинство мужчин, присутствовавших на джергахе, согласилось с ней, и было решено, что Хан Мохаммад должен будет выплатить шестьдесят тысяч рупий старшему брату, чья семья была больше, чтобы тот мог пристроить к дому еще одну комнату. Хан Джан согласился с этим.

После вынесения решения все стали пить зеленый чай с конфетами. Люди были рады тому, что джергах, продолжавшийся несколько дней, разрешил проблему мирно и справедливо, и все хвалили Бактавару за то, что она взяла ситуацию в свои руки и в результате ни один из братьев не считал себя обделенным.

Было время сбора урожая, и Бактавара разговаривала с одним из старейшин, с которым ей предстояло вместе работать в поле. Она хотела поскорее вернуться к работе, и попросила Малика отпустить ее после чая. Прежде чем она ушла, Хан Мохаммад пригласил Бактавару и других старейшин на обед, тем самым выражая джергаху свою благодарность. Бактавара приняла приглашение, пожала руки всем старейшинам и отправилась на поле.

Бактавара и один из старейшин, которому было с ней по пути, разговаривали всю дорогу, радуясь благополучному разрешению дела. Дойдя до своих владений, Бактавара сняла тюрбан и ружье и повесила их на ветку дерева. Затем она закатала шаровары до колен и принялась за работу. Бактавара, не обращая внимания на усталость, трудилась под палящими лучами солнца. Она хотела сделать большую часть работы до того, как племянник принесет ей обед. Бактавара не обращала внимания на голод и жажду, стараясь как можно лучше разрыхлить почву. Она копала, налегая на черенок лопаты всем своим весом. С каждым движением она тяжело вздыхала, и пот градом катился по ее лицу. Бактавара могла работать наравне с любым мужчиной деревни и гордилась этим. Ее невестка и племянники уважали ее труд, но брат, работавший в Дубаи, не хотел, чтобы его сестра так тяжело работала. Он пообещал ей, что заработает достаточно денег и наймет человека, который будет работать в поле вместо нее, но Бактавара не согласилась с этим. Она сказала, что хочет выполнить обещание, данное отцу перед его кончиной, и заботиться о семье до тех пор, пока у нее есть силы.

Бактавара была занята работой, когда раздался голос ее племянника:

— Я принес обед!

Она воткнула лопату в землю и направилась к дереву, где висели ее тюрбан и ружье. Шах Махмуд вскоре подошел к ней и поздоровался. Он поставил узелок с едой на землю и отправился за водой. Вначале он слил на руки Бактаваре, а потом вымыл руки сам. Это была одна из ежедневных обязанностей Шаха Махмуда — после школы он должен был отнести Бактаваре поесть, и они вместе обедали под деревом. Бактавара развязала узелок и увидела картофель и горячие лепешки, приготовленные ее невесткой на углях. Она взяла луковицу, сжала ее так, что та пустила сок, и разделила ее с Шахом Махмудом.

— Кто-нибудь дразнил тебя сегодня? — спросила она.

— Да, мальчики по-прежнему называют тебя наркхазаком.

Это слово напомнило Бактаваре о том дне, когда у нее начались месячные. Она хорошо помнила, как это произошло. Бактавара играла с мальчиками — все они думали, что она тоже мальчик, и относились к ней как к равной. Они играли шариками, как вдруг Бактавара почувствовала боль в пояснице. Когда она побежала за шариком, то снова ощутила боль в пояснице и ногах, но не обратила на это внимания. Она не останавливалась, потому что была близка к победе. Наконец Бактавара загнала свои шарики в маленькую лунку. Это означало, что она победила. Распрямив спину, Бактавара почувствовала, как между ногами у нее что-то потекло. Она подумала, что описалась, и побежала домой переодеваться. Но, взглянув на свои кремовые шаровары, Бактавара заметила, что они испачканы в крови. Тогда она побежала в ванную, крича жене брата, что ее подстрелили и она истекает кровью. Как только ее невестка увидела, откуда течет кровь, она догадалась, что у девушки началась менструация. Бактавара продолжала осматривать свои ноги, не понимая, куда ее ранили. Невестка сказала, что ей не о чем переживать и что такое случается, когда девочки становятся девушками. Бактавара впервые слышала об этом, ей было стыдно и обидно. Она пошла в свою комнату и расплакалась. Ей хотелось быть такой же, как остальные мальчики, но природа взяла свое. Оставшись одна в своей комнате, Бактавара развязала платок, стягивавший ее грудь, и стала рассматривать себя. Она ненавидела свое тело и очень сожалела, что родилась девочкой. Ей хотелось играть с мальчиками в шарики и быть свободной, как все мужчины.

Бактавара пошла к матери, которая к тому времени была уже совсем старой и слабой. Мать сказала ей, что, так как отец передал ей обязанности главы семьи, Бактавара уже не может стать обычной девочкой. У нее не было выбора — она должна была жить, как все мужчины. После этого Бактавара стала носить свободную одежду и жилет, чтобы замаскировать свою фигуру.

Ее мысли были прерваны Шахом Махмудом:

— Можно я пойду? О чем ты думаешь?

Бактавара сказала, что он должен отнести посуду домой и не ввязываться в драки с другими мальчиками. Когда он ушел, Бактавара помолилась и вновь принялась за работу.

Через несколько часов Бактавара надела на голову тюрбан, взяла ружье и пошла домой. Темнело, но маленький магазинчик еще был открыт. Бактавара купила там конфет детям и тетрадь для Дуркхани. Это был обычный для Бактавары день — она работала в поле, помогала другим решать их проблемы и заботилась о родне.

Придя домой, Бактавара поужинала со всеми и сказала, что очень устала и хочет лечь спать пораньше. Оставшись одна в комнате, она попыталась понять, почему сегодня она целый день вспоминала прошлое, и сообразила, что во всем виновато слово «наркхазак».

Бактавара давно уже смирилась с той судьбой, которую уготовили ей родители, но однажды она горько пожалела об этом. Несколько лет тому назад один из родственников ее невестки женился. Невестка знала, что Бактавара на самом деле женщина, но некоторые женщины, жившие далеко от них, не догадывались об этом. Свадьба обещала быть очень пышной, потому что та семья была богатой. В Хосте мужчина обычно платил за жену несколько тысяч долларов. Его семья брала на себя все расходы, связанные со свадьбой, но иногда обе семьи платили за украшения для невесты и утварь для дома молодоженов. В богатых семьях это событие могут отмечать три-четыре дня. Семья жениха начинает праздновать за месяц до свадьбы. Женщинам его семьи дарят по нескольку новых нарядов, и считается, что чем они дороже, тем счастливее будет жить молодая семья. В день, когда невеста прибывает в дом жениха, родители жениха и невесты готовят еду не на одну сотню гостей. Состоятельные семьи забивают по такому случаю коров и овец. Женщины и мужчины празднуют отдельно — мужчины обычно собираются на улице, и их развлекают нанятые по такому случаю музыканты, для женщин украшается большая комната в доме, где они поют и играют на бубне.

На афганской свадьбе, и особенно на пуштунской, сестры жениха и другие женщины его семьи танцуют. Женщины из семьи невесты надевают новую дорогую одежду. Иногда мать невесты надевает старую одежду, чтобы показать, как она опечалена из-за ухода дочери, ведь она не знает, как с ее ребенком будут обращаться в новом доме.

Невестка Бактавары уговорила ее пойти на свадьбу, чтобы она могла посмотреть на невесту и насладиться роскошным праздником. Бактавара обычно бывала на деревенских свадьбах в компании мужчин. Иногда, на семейных свадьбах, она праздновала в компании женщин, но до этого она никогда не была на празднике такого масштаба в качестве женщины.

Она надела новую нарядную белую одежду, а племянница начистила ее обувь до блеска. Направляясь на праздник с семьей, Бактавара чувствовала себя счастливой. Все женщины были по-праздничному накрашены, на них были яркие и блестящие пуштунские платья. Бактавара шла впереди всех с Шахом Махмудом.

Когда они вошли во двор, то увидели, что он украшен искусственными цветами. Бактавара последовала за своей невесткой туда, где собрались женщины. Когда они подошли ближе, стал слышен женский смех.

— Вижу, ты пришла с наркхазаком, — дразнили они невестку Бактавары.

— А что у наркхазака в штанах? Кус или кхота?

Все женщины рассмеялись.

Невестка пригрозила им, что если они не успокоятся, то Бактавара разозлится и побьет их. Услышав это, женщины притихли. Бактавара села в углу комнаты. Она притворилась, что не слышала обидных слов, так как знала, что невестке стыдно за родственниц. Бактавара чувствовала себя беспомощной. Если ее обижали мужчины, она знала, как наказать их, но понятия не имела, как защититься от насмешек женщин. Впервые она поняла, что чувствует себя увереннее с мужчинами. В этот день она осознала, что потеряла вместе со своим женским естеством, и ей стало так же горько, как и после смерти родителей.

Ее физическая сила, ее ружье и тюрбан помогли ей завоевать уважение мужчин, но не спасли ее от женской язвительности.

Бактавара сидела, не двигаясь, рядом с Шахом Махмудом. Перед ней ставили тарелки с изысканными кушаньями, но ей совсем не хотелось есть. Ее сердце болезненно сжималось. Невестка видела, что она расстроена, и подошла, чтобы спросить, что ей принести, но Бактавара лишь отрицательно покачала головой, и невестка ушла, стыдясь поведения женщин. Бактаваре хотелось плакать, но она привыкла быть сильной и уже не могла проявлять свои эмоции на людях. Родители учили ее, что только слабые мужчины плачут и что если люди увидят, что она слабая, то воспользуются этим. Но хоть слезы и не катились по ее лицу, люди видели, что Бактавара расстроена.

Когда все поели, по комнате прошла девочка с миской воды, чтобы гости могли вымыть руки. Бактавара подставила руки, чтобы девочка слила ей, но та стала хихикать.

— Что смешного? Тебе рассказали шутку? — спросила Бактавара, закончив мыть руки.

— Мы с друзьями думаем, что ты и есть шутка, — сказала девочка, отступив на шаг.

Она снова засмеялась, и другие женщины присоединились к ней.

Гнев охватил Бактавару.

— Ты бесстыдная девчонка! Почему ты смеешься? У меня что, на лбу написано что-то смешное?

— Ты мужчина без бороды, — выкрикнула одна девочка.

— Ты смешно выглядишь, как персонаж из мультика. Ты притворяешься мужчиной, хотя на самом деле ты наркхазак, да? — спросила другая

Девочки рассмеялись и ушли.

Бактавара решила не привлекать внимания к этому инциденту и не портить праздник невестке. Она сказала себе, что никак не должна реагировать на слова и действия женщин и девочек.

Показалась процессия поющих женщин. Они вели невесту к приготовленному для нее месту. Бактавара не могла отвести глаз от невесты — на той были красное блестящее платье, зеленая шаль и золотые украшения. Она была такой молодой и счастливой! Бактавара начала хлопать вместе со всеми, и вновь ей захотелось стать полноценной женщиной, женой и матерью. Как же она хотела оказаться на месте невесты! Конечно, она заслуживает это! Но потом Бактавара вспомнила, что ей уже за тридцать, что никто никогда не восхищался ею и не просил ее руки. Да, в их дом скоро придут свататься — к Дуркхани.

Бактаваре и раньше хотелось быть любимой и желанной. Когда она видела, как брат заботится о своей жене, как счастлива ее сестра в окружении своих детей, она мечтала о своей собственной семье, но никогда не говорила открыто о своих чувствах.

Она перестала хлопать и вернулась на свое место возле Шаха Махмуда. Бактавара задыхалась в компании всех этих злобных женщин и жалела о том, что не пошла праздновать с мужчинами, которые уважали ее. Она уже подумывала извиниться и уйти с праздника, но в этот момент в комнату вошли родственницы жениха. Они не встречали Бактавару раньше и не знали, что она женщина, одетая, как мужчина. Когда женщины увидели Бактавару, сидевшую в углу, то подумали, что она мужчина, перестали петь и закрыли лица шалями. Мать невесты тут же спросила:

— Что случилось? Почему вы замолчали?

Одна из женщин вышла вперед.

— Здесь собрались женщины. Но здесь же находится мужчина, и он смотрит на нас. Неужели вы настолько нас не уважаете, что пригласили мужчину в женскую компанию?

Еще одна женщина поддержала ее:

— Мы пришли сюда, потому что доверяем вам. Все наши мужчины отправились в мужскую комнату. Так почему он сидит здесь и смотрит на нас? Это оскорбление!

Мать невесты посмотрела на Бактавару и улыбнулась.

— Это хайджани. Она женщина, а не мужчина. Продолжайте петь.

Но женщин нелегко было переубедить.

— Нет, я сейчас позову сюда своих родственников, чтобы они посмотрели на него. Если он женщина, тогда я мужчина!

— Бактавара наркхазак, — пояснила мать невесты. — Это не женщина и не мужчина. Не переживайте, мы уважаем наших гостей. Давайте продолжать праздновать.

Услышав, как мать невесты назвала ее, Бактавара сильно расстроилась. Она встала и подошла к женщинам.

— У вас есть сомнения по поводу моего пола? Ну что ж, я удовлетворю ваше любопытство. Я родилась девочкой, но мне очень не повезло — с детства родители воспитывали меня как мальчика, потому что им нужен был сын. У меня такое же тело, как и у вас, и у меня такие же груди, как у вас, и длинные волосы, и, что самое важное, я испытываю те же чувства, что и вы. А теперь я уйду. Но перед этим хочу предостеречь вас: никогда не превращайте своих дочерей в мальчиков, не пытайтесь изменить тот факт, что Аллах дал вам девочку, потому что я на собственном опыте узнала, что женское в себе невозможно заглушить. Вы можете иначе одеть человека, научить его по-другому ходить и говорить, но вы не сможете изменить его душу. Может быть, я и выгляжу как мужчина, но внутри я женщина, такая же, как и вы!

После этого Бактавара указала на свою невестку.

— Она вернется домой с Шахом Махмудом.

Бактавара проплакала всю ночь напролет. Ее одежда, подушка и простыня были мокрыми от слез. Она решила, что больше никогда не будет отмечать праздники в женской компании.

Днем Бактаваре было легче, потому что она работала и почти не встречалась с женщинами. Она также осознавала, что во многом ей живется лучше, чем женщинам. Ей не приходилось все время оставаться дома, родня ее не унижала, она могла видеться с мужчинами, и они уважали ее. Она была хозяйкой своей жизни. Никто не говорил ей, что делать, ведь она обеспечивала семью. Она тяжело трудилась и зарабатывала деньги, которые могла тратить по своему усмотрению. Если ей нужно было посетить доктора, она шла к нему без сопровождения. Никто не осуждал ее, если она останавливалась на улице, чтобы поговорить с мужчиной. Семья уважала и ценила ее.

Но по ночам ее женская натура напоминала о себе — Бактавара чувствовала себя измученной, одинокой и нелюбимой. Она мечтала создать свою собственную семью. Ее задевало то, что никто не попросил ее руки, и она со страхом ждала того времени, когда станет старой и немощной. Она боялась, что станет никому не нужной, когда уже не сможет работать в поле, посещать джергах и обеспечивать семью.

Каждое утро, помолившись, Бактавара брала ружье и тюрбан и отправлялась в поле. По дороге туда она, встречая других жителей своей деревни, пожимала им руки и останавливалась, чтобы переброситься с ними парой слов. Мужчины здоровались с ней, как если бы она тоже была мужчиной, но не целовали и не обнимали ее, зная, что на самом деле она женщина. Бактавара пользовалась у них большим авторитетом. Ее ценили за то, что на джергахе она часто давала дельные советы. Бактаваре нравилось то, что мужчины уважают ее. В их компании она чувствовала себя уверенно. Мужчины не обзывали ее, зная, что она порядочный и трудолюбивый человек, и не осуждали ее, вот почему Бактавара уже давно перестала общаться с женщинами.

Как и планировалось, Хан Мохаммад и его брат устроили пиршество в благодарность за мудрое решение джергаха. Пировали в доме Малика. После целого дня работы в поле Бактавара отправилась туда. Когда она вошла, мужчины встали в знак уважения. Мужчины по афганской традиции, здороваясь, обнимали друг друга, но Бактаваре лишь пожали руку. После этого все принялись за еду. Всем было весело, атмосфера была дружеской. Никто не обзывал Бактавару, ведь она могла обрабатывать землю и стрелять из ружья так же хорошо, как и любой из них, на джергахе она никому не уступала в красноречии и мудрости, обеспечивала свою семью и вообще вела себя, как все мужчины. Но хоть Бактаваре было легко в компании мужчин, ей иногда хотелось вымыть посуду, вместо того чтобы работать в поле, испечь хлеб, вместо того чтобы выращивать зерно, и даже приготовить мясо ей было бы более приятно, чем принести его с базара.

После окончания трапезы Бактавара пошла домой в компании нескольких мужчин. Дойдя до своего дома, она попрощалась с ними. Все члены ее семьи давно спали. Бактавара прошла в свою комнату, где сняла тюрбан и ружье и положила их на стол. После этого она подошла к зеркалу и пригладила свои грязные волосы. Ее лицо было испещрено морщинами. Бактавара присмотрелась к своему отражению и поняла, что уже не сможет измениться, стать более женственной. Слишком много времени прошло. Все же теперь ей было легче вскопать поле, чем приготовить ужин семье, вышивание далось бы ей сложнее, чем чистка ружья.

Бактавара смирилась со своей судьбой и на этот раз не проронила ни слезинки. Она приняла тот факт, что родители сделали из нее мужчину. За свою жизнь она научилась подавлять в себе женское начало, но иногда ей было сложно подавить свои чувства и невозможно было забыть свои мечты. Бактавара познала оба мира — она жила жизнью мужчины, но чувствовала боль и радость так, как и любая другая женщина. Родители переделали ее, чтобы обеспечить своей семье стабильность и процветание. Бактавара хотела убедить слушателей «Афганского женского часа» не пытаться изменить тот факт, что Господь дал им девочку. «Вы можете изменить ее внешность, но ее сердце останется сердцем женщины», — сказала она.

Когда я была маленькой, то часто жалела, что не родилась мальчиком. Я уверена, что многие девочки думают так же, понимая, что мальчиков ценят больше. Дочери всегда отводится второстепенная роль. Но до того как я услышала историю Бактавары, я и представить себе не могла, на что готовы пойти некоторые родители, чтобы получить сына. Я провела небольшое исследование, и мне стало известно о похожих случаях. Семьи, в которых не было сына или был всего один сын, часто одевали дочку, как мужчину. Это продолжалось до первой менструации — потом ей позволяли быть такой, как и все нормальные девушки. И только в редких случаях родители продолжали относиться к ней, как к сыну, всю свою жизнь. В детстве такие девочки играли с мальчиками, одевались, как они, и практически ничем от них не отличались. Взрослые знали, что это девочка, но дети часто не догадывались об этом.

Я услышала историю Беронд, еще одной женщины, живущей мужской жизнью. Она родилась в пуштунской семье, строго придерживающейся традиций, в деревне Гхази Абад в провинции Кунар, что на востоке Афганистана, в предгорьях Гиндукуша. Эта область знаменита постоянными спорами из-за владения землей и по другим причинам. Беронд была высокой широкоплечей женщиной со смуглой кожей и обычно прятала свои длинные волосы под тюрбан. Она носила мужскую одежду с детства, и мужчины ее деревни относились к ней с уважением, как если бы она была мужчиной. Она принимала участие в джергахе, работала в поле и обеспечивала свою семью. Ее вырастили, как мальчика, потому что ее отец и брат сидели в тюрьме из-за земельного спора и в семье не осталось мужчин. Беронд, которая была вторым ребенком, вынуждена была стать мальчиком.

Такие женщины, как Беронд и Бактавара, пользуются большим уважением у жителей своей деревни. Люди почитают их за храбрость и за то, что они сумели стать кормильцами и защитниками своих семей. В Афганистане, когда родители хвалят свою дочь, то говорят, что она для них словно сын, а когда восхваляют женщину, то называют ее сильной и храброй, как мужчина.

В Хосте, родной провинции Бактавары, были еще две женщины — Мангала и Сензила, которые жили как мужчины, но это было много лет тому назад. Наша журналистка Фавзия, живущая там, считает, что Бактавару превратили в мужчину вследствие популярности этих двух женщин.

13. История Гутамы

Гутама не была похожа ни на одну из женщин, с которыми мне когда-либо доводилось видеться. Она была сильной и свободной кочевницей-кучи. Кучи кочуют по всему Афганистану и территориям соседних стран, ища подходящие пастбища для своего скота. В Афганистане, где общая численность населения составляет около двадцати пяти миллионов человек, проживает приблизительно шесть миллионов кучи, из которых большую часть составляют кочевые пуштуны и балохи. Они не похожи на остальных афганцев. Одна из кочевниц сказала мне, что они не могут находиться под крышей большого здания. Для кучи жизнь в четырех стенах приравнивается к тюремному заключению. Куда бы они ни отправились, где бы ни пасли свой скот, там, на природе, и есть их настоящий дом.

Вы встретите кучи в любой части Афганистана, где есть вода и хорошие пастбища. Они славятся как трудолюбивый народ, их женщины и мужчины поровну делят обязанности, ухаживая за овцами, козами, коровами и верблюдами. Они изготавливают сыр, топленое масло и много видов йогурта из молока коров и коз, а из шерсти овец и коз они ткут шерстяную ткань и ковры, которые затем продают на рынках или ходят от дома к дому, предлагая свой товар. По данным представительства Верховного комиссара ООН по делам беженцев, до начала тридцатилетней войны в собственности кучи было примерно тридцать процентов общего количества овец и коз, имеющихся в Афганистане, и почти все верблюды.

Родственные связи играют важную роль в жизни кучи. Женщины кочевников отличаются красотой — они высокого роста, загорелые, у них полные губы, высокие скулы и прекрасные глаза. Если бы вы увидели идущую женщину кучи, то могли бы принять ее за известную модель — с такой грацией и изяществом эти женщины двигаются. Мужчины тоже очень привлекательны — они высокие, широкоплечие и отличаются приятной внешностью. Они известны своей храбростью, что очень ценят афганские женщины. Однако парни и девушки кучи заключают брак только с представителями своего народа.

Кочевникам нелегко пришлось во время войны, как и остальным афганцам. Можно даже сказать, что на их долю выпало больше страданий, ведь они не могли покинуть своих животных и перебраться в благополучные страны. Как считают эксперты ООН, их положение оказалось самым уязвимым. Больше всего они пострадали от противопехотных мин, потому что часто передвигались по ненаселенным территориям, где мины не были обезврежены. Они более уязвимы и в отношении стихийных бедствий, таких как засухи, наводнения и сильные снегопады. Их образ жизни не позволяет им вовремя добраться до больницы, школы и чистой питьевой воды, и бывает так, что они не всегда могут найти хорошее пастбище.

Я встретила Гутаму в начале 2001 года, когда работала в Пешаваре как участник обучающей программы Би-би-си для афганских детей. В то время я каждую неделю посещала лагеря беженцев в Пакистане, чтобы записать рассказы женщин и детей, живущих там. История Гутамы запомнилась мне на всю жизнь. Я до сих пор помню ее лицо и звонкий голос. Я встречала женщин-кочевниц до этого, но не имела возможности поговорить с ними и узнать о том, как они живут. Я видела их лишь из окна нашей квартиры в Кабуле. Это было захватывающее зрелище: караван, состоящий из мужчин, женщин, детей и животных, проходил мимо нашего дома.

Гутама, как и я, была беженкой, живущей в Пакистане, но ее жизнь совсем не походила на мою. Я была горожанкой, а она выросла на диких просторах Афганистана. Жизнь беженцев была нелегкой, многие из них жили в нищете. Те, кто уехал из Афганистана еще в то время, когда у власти были ставленники СССР, жили лучше, потому что успели построить дома и надежно закрепиться в Пакистане. Их глиняные дома были куда комфортнее пластиковых палаток беженцев, спасавшихся от моджахедов и талибов. Только те беженцы, у которых была работа, как у моего отца, и чьи родственники работали на Западе и в странах Европы, могли позволить себе снять жилье в таких городах, как Пешавар, Исламабад и Равалпинди. Большинству же пришлось жить в палатках, не имея доступа к питьевой воде и каких-либо средств к существованию.

К тому времени Гутама была беженкой уже много лет — ее семья уехала из Афганистана еще во времена СССР. Эта храбрая женщина останется в моей памяти навсегда.

Почти все жители лагеря беженцев в Шадалане знали Гутаму. Женщины рассказывали ей о своей жизни и делились секретами, а сердца мужчин трепетали, когда рядом раздавался тихий перезвон ее украшений, которые Гутама носила постоянно. Куда бы она ни шла, ее сопровождал мелодичный звон маленьких колокольчиков. Ее вышивка была не менее знаменитой. Почти у каждого жителя лагеря была вещь, вышитая искусными пальцами Гутамы.

Многие парни были влюблены в Гутаму — им нравилась ее свободолюбивая и жизнерадостная натура. Ее песни похитили их сон, а когда юноши видели ее, то сами заводили песню:

Золотое кольцо в твоем носу

так прекрасно!

Предводительница кучи,

ты вплетаешь лаванду в свои косы.

Среди веселых, игривых девушек

Ты — особенная кучи с цветами в волосах.

Все парни без ума от тебя,

вольная кочевница!

Красота Гутамы захватывала дух. У нее были огромные, завораживающие черные глаза, загорелая кожа отливала золотом, а улыбка могла согреть сердце любого. Она носила длинный кочани-камиз, традиционное одеяние кочевников. Рукава расширялись книзу, и когда она поднимала руки, была видна гладкая смуглая кожа предплечий. Как и все мусульманки, Гутама носила шаль, но ее волосы выбивались из-под нее и дождем рассыпались по плечам и спине. Когда Гутама гуляла по зеленым холмам вокруг лагеря, ветер трепал ее шаровары и широкую юбку. Женщины кочевников шили всего два или три платья за всю свою жизнь, но они вкладывали в них столько времени и сил, сколько другой женщине понадобилось бы на десяток платьев. На первый взгляд казалось, что платье Гутамы красного цвета, но если приглядеться, становилось ясно, что она сшила его из лоскутков разной формы и размера, красиво подобранных и переливающихся на свету. На груди Гутама вышила традиционный узор кучи, который называется чарма кари, «золотое кружево». На него были нашиты серебряные рупии. Гутама любила носить на груди большое количество украшений, и их тихий перезвон заранее говорил людям о ее появлении. Также она носила на груди два тавиза (амулета), которые оберегали ее от несчастий. Гутама рассказала, что давным-давно их изготовил и подарил ее матери мулла.

Шадалан — это гористая местность в провинции Тал, расположенной в регионе Пакистана под названием Северо-западная приграничная провинция. Здесь проживает очень много афганских беженцев. Земля здесь очень плодородна, и каждое утро с гор дует прохладный ветер. Маленькие деревеньки Тала разбросаны у подножья гор. Многие афганские беженцы перебрались туда из Пактии, Хоста и Пактики. Они построили небольшие глиняные дома и занялись сельским хозяйством. По соседству с ними обосновались кучи — поставили свои палатки и занялись выпасом скота.

Отца Гутамы звали Варишмин. Его жена, мать Гутамы, умерла сразу после рождения младшего сына. Это проклятие многих кочевниц, которые рожают вдали от больниц и не могут получить медицинскую помощь, если что-то идет не так. Мать Гутамы умерла, оставив ее с отцом и двумя младшими братьями. Варишмин не был похож на остальных кочевников — он не любил тяжелой работы и почти все время лежал в палатке. У него были длинные седые и спутанные волосы и борода. Гутама знала, что леность ее отца стоила им многих овец, которых к тому времени у них осталось всего десять. Еще у них был один взрослый верблюд и два верблюжонка, которых кучи называют джонги.

После смерти жены Варишмин стал вообще ни на что не годным. Гутаме пришлось работать, чтобы прокормить семью. Каждый день она вставала рано и вела животных на пастбище. Когда она выходила утром из палатки, люди узнавали об этом по звону ее ножного браслета. Животные тоже давали о себе знать — они будили тех, кто спал в соседних палатках, но люди не злились на Гутаму. Большинство юношей просыпались от этих звуков и их сердца бились чаще — ведь они скоро увидят Гутаму! Она ходила, широко шагая и держа палку в одной руке. Люди восхищались ее грациозностью, сравнивая ее с грациозностью жирафа. Она покрикивала на овец, направляя их, и что-нибудь напевала. Когда Гутама доходила до участка, покрытого сочной травой, она останавливалась, чтобы животные могли попастись. Она садилась на камень и принималась за работу. В вышитой сумке, которую Гутама носила через плечо, были принадлежности для шитья. Она часто вышивала одежду для мужчин и женщин и знала, как красиво расшить перед платья. Также она делала маленькие украшения, популярные среди кочевников, — обрамление для маленьких зеркал, кольца для ключей, а еще ожерелья и браслеты из разноцветного бисера. У нее не было выбора — Гутама потеряла мать и должна была кормить младших братьев и старого отца.

Примерно в одиннадцать часов утра она возвращалась в палатку. К этому времени ее отец обычно просыпался и готовил завтрак для себя и сыновей, оставляя часть еды Гутаме. Но иногда ей приходилось готовить самой, потому что Варишмин говорил, что не может этого сделать.

После завтрака Гутама снова принималась за работу — она шила платья девушкам. С помощью старой швейной машинки она делала «золотое кружево» для тех девушкек, которые вскоре должны были выйти замуж или были приглашены на свадьбу. Гутама шила до тех пор, пока солнце не начинало клониться к горизонту и нужно было снова вести отару на пастбище. Она оставалась там до вечера, а потом вела животных к палатке. Варишмин и ее братья узнавали о возвращении Гутамы по звону ее украшений и радовались, словно это возвращалась их мать или отец.

Афганские беженцы Шадалана жили на некотором расстоянии друг от друга, в отличие от жителей остальных пакистанских лагерей, но, несмотря на то что их жилища стояли отдельно, люди, населявшие Шадалан, были очень сплоченными и всегда помогали друг другу. У них была своя мечеть, куда мужчины ходили молиться, а потом они собирались возле нее, чтобы поговорить и обменяться новостями. Варишмин был не очень общительным, и у него было мало друзей, а вот Гутама легко заводила новые знакомства. Люди любили ее за доброту и готовность помочь. Она знала арифметику и хорошо считала, в отличие от большинства женщин деревни, и часто помогала им в расчетах с мужчинами. Мужчины уважали ее за храбрость и талант. Многие юноши искали любой предлог, чтобы заговорить с ней. Им нравилось смотреть на нее, но никто не смел распускать о Гутаме грязные слухи или проявить к ней неуважение.

Гутама знала, как ухаживать за животными, поэтому их овцы плодились, и она продавала ягнят на базаре. Изделия, созданные Гутамой, пользовались большим спросом, и слава о ней распространялась очень быстро. Одежда и украшения, сделанные ею, были изысканными и оригинальными, в них чувствовался свободный дух ее народа. Лишь человек, живущий в гармонии с природой, может вложить в свою работу всю душу. Некоторые люди даже платили Гутаме заранее, заказывая что-либо. А то, что она не могла продать в деревне, Гутама относила знакомому продавцу, торгующему на базаре. Она ходила туда вместе с отцом. Вырученные деньги шли на содержание ее ленивого отца и маленьких братьев. Иногда Гутама помогала бедным жителям деревни. Хотя она не прятала свое лицо, как это делали остальные афганские беженки, люди уважали ее.

Однажды сильная буря налетела на лагерь, сорвала палатку, в которой жила семья Гутамы, разорвала ее в клочья и разбросала их вещи. Гутама проснулась и увидела, что их жилище уничтожено. Варишмин сел на камень и стал причитать и жаловаться на судьбу. Гутама понимала, что ее братья еще слишком маленькие, чтобы починить палатку, поэтому решила сделать это сама.

— Посиди, отдохни. Я знаю, тебе тяжело видеть, что наше жилище уничтожено. Я попробую что-то сделать, — сказала она отцу.

Гутама знала, что нужно делать, потому что часто помогала матери шить палатки. Она попросила отца отвести овец и верблюдов на ближайшее пастбище, а сама занялась починкой жилища. К концу дня палатка уже стояла на том же месте.

Чем бы Гутама ни занималась, ее мысли то и дело возвращались к мужчине ее мечты, кочевнику Бабраю, которому она подарила вышитый платок. Они встречались, когда Гутама ходила по воду или вела животных на пастбище, и могли болтать и смеяться часами. Их любовь была чистой и очень сильной.

На красоту Гутамы обратил внимание и Маланг, молодой мужчина, который только что вернулся в лагерь после нескольких лет, проведенных в Дубаи на заработках. Он заработал довольно много денег и вернулся в Шадалан в поисках невесты.

Маланг однажды гулял по холмам, окружавшим лагерь, и встретил Гутаму. Он полюбил ее за ее красоту, уверенность и любовь к жизни и решил сделать ее своей женой.

Родные Маланга несколько раз приходили в палатку Гутамы просить ее руки, но Варишмин знал, что если он согласится, то потеряет человека, содержащего всю семью. Он также знал, что его дочь не похожа на остальных афганских девушек и будет сама решать, за кого выйти замуж.

Когда Гутама отказалась стать женой Маланга, о ней начали распускать грязные слухи — в основном это делали друзья Маланга. Люди осуждали Бабрая за то, что он легкомысленно относится к Гутаме, а Гутаму — за то, что она отказала богатому жениху.

Маланг пытался подкупить Варишмина, предложив большие деньги за его дочь. Наконец он убедил его, сказав, что если Гутама выйдет замуж за бедного кочевника, то Варишмин и его сыновья останутся без средств к существованию.

Однажды вечером люди, жившие неподалеку от палатки Гутамы и ее отца, услышали, что они ругаются. Варишмин решил выдать дочь за Маланга, но Гутама и слышать об этом не хотела. Их шумная ссора подпортила репутацию Гутамы в деревне, и на следующее утро, когда она погнала животных на пастбище, люди смотрели на нее с неодобрением.

— Гутама не хочет богатого мужа, Гутама хочет стать женой бедного кочевника, — кричали некоторые мальчишки.

Гутаму расстроило то, что люди стали так относиться к ней. В тот день она была очень тихой, не пела, не улыбалась и не занималась рукоделием. Она понимала, что приняла самое важное решение в своей жизни, но не знала, как это изменит ее будущее — в лучшую или худшую сторону. Она решила вернуться домой пораньше, несмотря на то что ей хотелось подольше побыть на пастбище наедине со своими мыслями. Но Гутама считала, что не должна задерживаться, чтобы люди не начали сплетничать еще больше. Они осуждали ее лишь за то, что ей хотелось быть рядом с любимым человеком.

Подходя к своей палатке, Гутама вспомнила, как они с матерью поссорились из-за платья. Гутаме нравились широкие рукава, а мать говорила, что молодая девушка не должна выставлять свои руки напоказ.

— Да чтоб ты вышла замуж за деревенского парня! — в сердцах сказала она тогда дочери.

Это значило выйти замуж за человека, живущего оседлой жизнью и имеющего дом. Для кочевника такая жизнь была невыносимой, потому что каждая девушка кучи хотела жить на зеленых холмах в окружении своей семьи и животных, и ее пугала возможность оказаться запертой в четырех стенах. Впервые со дня смерти матери Гутама заплакала. Она решила, что пожелания матери сбываются. Она боялась, что отец заставит ее стать женой Маланга и жить с ним в городе. Мысль об этом пугала ее, но еще страшнее было то, что ее могли разлучить с любимым.

В тот вечер Варишмин был так зол на Гутаму, что не хотел разговаривать с ней. Он сказал сыновьям, чтобы те ели без нее и не поинтересовался, поела его дочь или нет. Поведение отца еще больше разозлило Гутаму. Она упрекнула его в том, что он пытался оклеветать ее, и сказала, что никогда не станет женой Маланга, а если Варишмин будет заставлять ее, она все равно поступит по-своему. Варишмин обвинил дочь в том, что она думает лишь о себе, и сказал, что если бы Гутама согласилась выйти замуж за Маланга, то он и ее братья ни в чем бы не нуждались. Гнев охватил Гутаму.

Это случилось как раз перед вечерней молитвой. Варишмин, как всегда, не пошел в мечеть. Гутама придумала, что ей делать. Она вышла из палатки и побежала к мечети. Звон ее украшений разносился по лагерю, но она не обращала на это внимания. Варишмин решил, что Гутама хочет выплакаться подальше от людских глаз, но он ошибался. Гутама бежала к мечети со всех ног, потому что хотела оказаться там до окончания вечерней молитвы. К тому времени возле мечети собрались почти все мужчины деревни, включая богача Маланга и ее любимого.

Из мечети продолжали выходить мужчины, и Гутама стала невдалеке. Она все еще злилась на людей, и ей было все равно, что они подумают о ней. Когда Гутама увидела Бабрая, она сразу подошла к нему. Маланг стоял в нескольких шагах. Мужчины были удивлены поведением Гутамы и осуждающе смотрели на нее. Она что, сошла с ума? Почему она при всех подошла к мужчине и взяла его за руку? Они были потрясены и с нетерпением ждали, что произойдет дальше. Бабрай тоже был удивлен и нервничал.

— Гутама, что происходит? Что-то не так? Почему ты ведешь себя так странно?

Маланг во все глаза смотрел на Гутаму. Он решил, что она хочет сказать Бабраю о том, что примет его предложение из-за денег, обещанных ее отцу. Но того, что произошло дальше, никто от Гутамы не ожидал.

Она, держа Бабрая за руку, обратилась к нему громко, так, чтобы слышали все:

— Бабрай, ты любовь всей моей жизни, и я хочу стать твоей женой.

Она ждала, что он на это скажет, не выпуская его руки. Бабрая поразили ее слова, но любовь придала ему сил.

— Я буду рад стать твоим мужем!

Весть о том, что кочевница Гутама сама выбрала себе мужа, разлетелась по лагерю. У всех народов, населявших Афганистан, это считалось большим позором. Маланг назвал Гутаму бесстыдной женщиной. Вскоре узнал о происшедшем и Варишмин. Когда Гутама вернулась в палатку, ее отец не знал, что сказать, и молча уставился на дочку.

— Отец, если бы ты попытался меня понять и не принуждал бы меня к браку с Малангом, этого бы не случилось. Теперь, согласно нашим традициям, никто не сможет забрать меня у Бабрая. Завтра тебе нужно будет пойти в мечеть, где мулла вынесет решение относительно нашей свадьбы.

У Варишмина не было выбора, и он пошел в мечеть вместе с Бабраем. Согласно пуштунской традиции, если женщина просит мужчину стать ее мужем, он не может покинуть ее, поэтому джергах решил, что Бабрай должен стать мужем Гутамы. Гутаму пригласили в мечеть, и мулла провел свадебный обряд.

Гутама стала первой девушкой, выбравшей мужа в присутствии других людей. Ей повезло, ведь мужчина, которому она сделала предложение, любил ее, да и в деревне к ней хорошо относились. Поначалу Гутама стала жить с Бабраем, но через несколько недель она убедила его перебраться в палатку ее отца. Бабрай и его старая мать стали жить с ними. Бабрай и Гутама выпасали животных и ухаживали за ними, и со временем Варишмин простил их. Люди уважали и любили их за доброту и готовность помочь другим в трудную минуту. Маланг снова уехал в Дубаи на заработки, а Гутама с мужем жили долго и счастливо.

Для женщины сделать предложение мужчине в его доме или на людях считается очень постыдным поступком. Позор ложится на всю семью женщины, и память об этом никогда не стирается: если у нее рождаются дети, люди рассказывают им о проступке их матери. В семье к таким женщинам относятся плохо в том случае, если муж не отвечает ей взаимностью. Такое часто случается с теми, кто, как Гутама, любит кого-то. Известны случаи, когда вдова делала предложение брату покойного супруга или же просто мужчине, который ей нравился. Мужчина в таком случае должен взять на себя ответственность за действия женщины. В афганском обществе до сих пор порицают женщин, которые завели роман с мужчиной. Гутаме, видимо, было все равно, что подумают о ней остальные. Она просто решила сделать предложение любимому человеку. Наверное, она была уверена и в своих, и в его чувствах.

Я не знаю, смогла бы на ее месте решиться на такой шаг. С другой стороны, я не могу осуждать Гутаму и подобных ей девушек. Иногда я думаю о том, что мне повезло, ведь я намного свободнее большинства афганских женщин. Я рада, что могу сама принимать решения, и верю, что это право каждого человека, но для того, чтобы получить его, нужно быть уверенным в своих силах. Иногда, как в случае Гутамы, люди изначально свободны, иногда им требуется время, они учатся на своих ошибках и выбирают свой путь.

Я была женой Джаведа более трех лет. За это время я поняла, что не только мне пришлось настрадаться из-за наших традиций. Джаведу тоже было нелегко. Мы были похожи на двух совершенно разных птиц, которых насильно поместили в одну клетку. В афганском обществе человек, который пытается выбраться из такой клетки, считается бунтовщиком. Но одному из нас нужно было собрать волю в кулак и пойти на это.

Несмотря на то что семейная жизнь приносила мне одни лишь разочарования, у меня и мысли не было о разводе. Но когда я начала работать над нашей передачей и узнавать истории других женщин, то поняла, что должна действовать. Истории Илахи, Гулалай и других придали мне сил, и я решилась на свою маленькую революцию. Я рассказала своей семье о том, что несчастлива в браке.

Когда уже началась процедура развода, подруга спросила меня, как я пришла к такому решению. Я ответила, что думала о том, с какими трудностями сталкиваются женщины в Афганистане, и поняла, что свою проблему я могу решить. Я осознала, что больше не могу так жить, и приняла решение, которое одновременно было самым тяжелым и самым правильным в моей жизни.

Поначалу свекор и свекровь все время хвалили меня. Родители Джаведа говорили, что я веду себя, как и подобает хорошей афганской девушке: я согласилась выйти замуж за Джаведа и была ему хорошей женой, несмотря на то что он был очень ленивым и не любил меня. Но когда я решила расстаться с ним и он уже не мог жить в моей квартире, они ополчились на меня. Меня проклинали и обзывали проституткой. Даже самые близкие люди отвернулись от меня. У меня больше не было права посещать родительский дом и называть родителей матерью и отцом.

Мне было тяжело и очень одиноко в своей двухкомнатной лондонской квартире. Мне говорили, что из-за передачи, в которую я вложила всю душу, я стала феминисткой. Меня называли бесстыдной женщиной, которой безразлична честь семьи. И никто не поинтересовался, что я тогда чувствовала. Меня убеждали, что я обязана принять Джаведа обратно и притворяться, что все в порядке. Мне говорили, что пуштунская женщина должна страдать молча. Ни родственники, ни мои земляки не поддерживали меня, пока мы разводились. Наша религия учит, что семья — основа любого общества, но если два человек не могут жить вместе, им следует развестись.

Если пуштунская женщина — человек второго сорта и не должна даже заикаться о своих правах, то я не хочу быть пуштункой. Я понятия не имею, кто я теперь, однако не хочу больше страдать во имя традиций и суеверий.

Сколько раз я плакала навзрыд, особенно в метро, когда ехала на работу или с работы! Меня обуревали противоречивые чувства. Я злилась, что мне придется заплатить много денег, заработанных тяжелым трудом, чтобы развестись с мужем, которого я никогда не любила. За эти деньги Джавед привез себе девятнадцатилетнюю невесту из Кабула. Но даже в самой отчаянной ситуации может блеснуть лучик надежды, и этим лучиком стали мои лондонские друзья, большинство из которых не афганцы. Эти люди выслушали меня и поддержали. Они не осуждали меня за то, что я развелась. Они научили меня любить и быть любимой. А еще мне становилось легче, когда я вспоминала истории стойких и храбрых афганских женщин.

Приняв решение развестись с Джаведом, я знала, что иду против воли семьи. Это было самое трудное решение в моей жизни. Не только мне, но и моим родителям и другим родственникам пришлось нелегко. Развод изменил мой взгляд на общепринятые в афганском обществе ценности. Я перестала слепо следовать традициям. Это сделало мою личную жизнь любимой темой сплетен афганцев как в Лондоне, так и в моей родной стране. Мне было одиноко и больно, но каждое слово, направленное против меня, лишь укрепляло мою решимость. Каждая обидная фраза, брошенная в мой адрес, делала меня сильнее. В результате я стала лучше понимать других людей, их горести и печали. Я уже не считала себя вправе судить их.

То, что я выросла в Афганистане, имеет много плюсов: я знаю несколько языков и культуру моей родины; я работаю с афганцами и в то же время могу свободно передвигаться по Лондону, как любая другая живущая здесь женщина. Мне очень помогло то, что я жила в двух абсолютно разных странах. Афганская культура много дала мне, и я радуюсь, когда моим лондонским друзьям нравится афганская музыка, которую я даю им послушать. А мне нравятся песни группы «АББА» и Мадонны, которые они записывают для меня.

В одном я абсолютно уверена: именно страдания, через которые я прошла в детстве и юности, сделали меня той, кем я сейчас являюсь. Как сказал один из моих друзей, я — Зархуна, готовая сражаться за свои права. Я теперь знаю, что всегда найдется то, что поможет мне принять нелегкое решение. Для меня таким фактором стал пример всех тех афганских женщин, с которыми я познакомилась благодаря «Афганскому женскому часу». Их истории и их сила помогли мне. Такие женщины, как Анеза, Шарифа, Шириинджан, Вазма, Лейла и Гутама, послужили для меня примером. Их истории научили меня, что не обязательно следовать общепринятым традициям и мириться с унижениями лишь потому, что ты женщина. С моей стороны было бы трусостью не изменить свою жизнь к лучшему, имея поддержку друзей и британского общества.

Эти женщины вдохновили меня на написание автобиографической повести, я готова рассказать о своей жизни. Я поняла, как важно говорить правду. Взрослый человек, живущий в цивилизованном обществе, не должен плыть по течению, лгать самому себе, он должен бороться за свое счастье. Афганские женщины помогли мне стать более уверенной в себе, позволив поделиться их рассказами с миллионами читателей по всему миру, и я хочу поблагодарить их за это.

В афганской культуре девушка не должна испытывать чувства к мужчине до свадьбы. Однако если парень полюбит какую-нибудь девушку, его близкие радуются этому. Обычно его семья старается поженить его с любимой. А вот если кто-нибудь узнает, что девушка неравнодушна к кому-то, ее репутация будет запятнана на всю жизнь. Гутама была достаточно храброй, чтобы отстоять свое счастье вопреки обычаям. Вспоминая ее рассказ, я спрашиваю себя, найду ли я когда-нибудь в себе смелость признаться родителям, что полюбила одного мужчину, но, перебирая события прошедших лет, я не уверена, что вскоре буду готова затеять еще одну революцию.

Эпилог

Осенью 2001 года афганские войска и их союзники свергли власть талибов и с помощью международного сообщества передали управление страной временному правительству. Афганский народ надеялся на лучшее и верил, что пришло время мира и процветания. Люди чувствовали себя так, словно с их плеч свалилась непосильная ноша. Мужчины сбрили бороды, которые обязаны были носить при режиме талибов, а многие городские женщины сменили паранджу на шаль. Женщинам снова можно было ходить в учебные заведения и на работу. Они стали более свободными, но вопрос, насколько улучшилась их жизнь после 2001 года, остается открытым. Хочется верить, что не зря были отданы многие жизни в борьбе с талибами и Аль-Каидой и потрачены миллионы долларов на гуманитарную помощь.

Самым значительным завоеванием является то, что среди членов афганского парламента насчитывается более шестидесяти женщин. Женщин стали назначать на важные посты в правительстве, суде и средствах массовой информации, но Афганистан по-прежнему остается во власти религиозных и иных предрассудков. В начале 2009 года афганский мулла, принадлежащий к шиитам, мусульманскому меньшинству (большинством являются сунниты), предложил принять закон, ограничивающий права шиитских женщин. Этот закон был подписан президентом Карзаем. Члены правительства заявили, что этот закон защищает шиитских женщин в их семьях, но многие считали, что он ограничивает их права. К примеру, согласно этому закону муж может морить жену голодом, если она отказывается переспать с ним. Она может отказать ему только в случае своей болезни. А еще жена не может покинуть дом без разрешения мужа, если только это не вызвано крайней необходимостью.

Этот закон бурно обсуждался моими коллегами в Лондоне и Афганистане. Я спорила с теми мужчинами, которые заявляли, что жена должна спрашивать у мужа разрешения выйти на улицу.

— Зархуна, если бы ты жила в Афганистане, то не говорила бы так, — сказал один из моих коллег.

Я много думала над его словами и поняла, что он прав. Годы, прожитые в Великобритании, научили меня бороться за свои права. Многие активистки, живущие в Афганистане, тоже протестовали против принятия этого закона, но женщинам, даже если они члены парламента или юристы, сложно что-то изменить. Я поняла, что если бы не переехала в Лондон, то ни за что не решилась бы развестись, не желая позорить свою семью. Вспоминая о своем несчастливом браке, я до сих пор испытываю горькие чувства. Тогда будущее представлялось мне безрадостным, но я нашла в себе силы изменить свою жизнь, несмотря на то, что ради этого мне пришлось нарушить традиции своего народа.

Женщины, о которых рассказывается в этой книге, которые поведали мне о своей жизни, намного сильнее меня. Им было гораздо труднее бороться за свое счастье. Такие женщины, как Джанпари, которой отказали в наследстве, но которая, тем не менее, отправилась в суд, чтобы отстоять свои права, как Насриин, которую наказали лишь за то, что она влюбилась в соседского мальчика, нашли в себе силы пойти против воли семьи. А такие, как Шириинджан, подвергшаяся нечеловеческой жестокости, или Анеза, чей брак был лишь формальностью, не побоялись рассказать слушателям о себе.

Когда я надевала наушники и слышала слова «Дорогая Зари!», мое сердце начинало учащенно биться. Я понимала, что рассказчицы обращались не лично ко мне, а к тысячам женщин, зная, что, услышав их истории, те разделят их боль, радость и надежды. Эти истории имеют огромную силу. Неважно, кто ты — Зархуна, слушающая их в своей студии в Лондоне, или Гулалай из Кабула, — они могут изменить жизнь любой женщины к лучшему.

— Дорогая Зари, я слушаю вашу передачу уже почти четыре года, — сказала мне как-то Фатима из провинции Пули-Хумри. — Она очень помогла мне. Женщины моей деревни стараются поскорее закончить свои дела, а потом собираются вместе у радио, чтобы послушать очередной выпуск. Я узнала о том, как живут другие женщины. Однажды я услышала о женщине, которую отдали в чужую семье, чтобы уладить ссору, и поняла, что из такой ситуации есть другой выход, к примеру, можно заплатить этой семье или подарить им скот. Одна семья, живущая в моей деревне, хотела отдать дочь, чтобы наладить отношения с другой семьей, но после вашей передачи они решили не отдавать девочку, а дать этим людям денег. Для нас, женщин, очень важно было понять: несмотря на то, что нам пришлось испытать много горя, у наших дочерей должна быть более счастливая жизнь, и мы можем помочь им в этом.

Благодаря изменениям в политической жизни страны афганские женщины могут быть услышаны — теперь в парламенте есть представители обоих полов. Женщины участвуют в выборах. Многие из них заявили, что будут делать все возможное, чтобы добиться равноправия женщин.

Мне легче бороться за свое счастье, потому что у меня есть хорошо оплачиваемая работа, я живу в стране, где женщины не считаются людьми второго сорта. Но даже это не может уберечь меня от сплетен и язвительных замечаний. Афганцы осуждают меня за то, что я развелась с мужем. В том, что наш брак был несчастливым, всегда винили меня. Когда люди видели, что я счастлива, они осуждали меня, говоря, что я стала похожа на западных женщин и забыла о своих корнях. Но с тех пор, как я узнала о таких женщинах, как Лейла, их слова перестали сильно задевать меня.

В январе 2010 года правительство Великобритании решило прекратить финансирование программы «Афганский женский час» и продвигать другие проекты. Но факт остается фактом: благодаря этим передачам моя жизнь и жизни многих афганок изменились к лучшему. Сурайа Парлика, активистка, борющаяся за права женщин в Афганистане, прислала нам такое сообщение:

«Дорогая Зари, «Афганский женский час» помог узнать людям больше о своих правах. Когда я была в деревне, то разговаривала с несколькими работающими женщинами. Я спросила, как они решились пойти работать, и все они сказали, что им помогла ваша передача. За шесть лет своего существования она оказала положительное влияние на жизни многих женщин. Истории, которые звучали в ваших передачах, были очень популярны и помогли многим афганцам больше узнать о достижениях своей страны и ее культуре. «Афганский женский час» научил нас, что нужно относиться с одинаковым уважением к мужчинам и женщинам».

Другой слушатель из Хоста, родной провинции Бактавары, рассказал нам, что передача пользовалась такой популярностью, что люди знали на память время ее выхода в эфир и частоту, на которой она транслировалась. Даже когда передача уже перестала выходить, многие люди благодарили нас за то, что мы помогли им пересмотреть свои взгляды на жизнь. Я тоже хочу поблагодарить «Афганский женский час» и всех наших слушателей, но отдельное спасибо я хочу сказать всем тем, кто, связавшись со мной, говорил мне: «Дорогая Зари, я хочу, чтобы мир услышал мою историю».

Content

Каргар Зархуна Зари. Мне удалось убежать