Всеволод Зиновьевич Нестайко

Чудеса в Гарбузянах

Приключение первое. Волшебный талисман

Глава первая, в которой вы знакомитесь с нашими героями, а также с собакой Бровко и все вместе обыкновенно, без всякого волшебства идете в лес за грибами

Солнце выглянуло из-за Лысой горы, глянуло на Гарбузяны и улыбнулось…

Оно каждое утро улыбается, когда встаёт и бросает свой первый взгляд на наше село.

Да и разве можно удержаться от радостной улыбки, когда смотришь с неба на наши Гарбузяны?.. Красивее села нет в целом мире.

Знаете песню: «Стоит гора высокая, а под горою гай, Зеленый гай, густой, и словно в самом деле рай?»

Так это точненько о наших Гарбузянах поётся.

И гора, и гай, и речка (Голубенька называется), и хаты белые в пышных садах утопает, и луг, и левада, и три вербы склонились над Голубенькой (где привязывают лодки). А в Голубеньке и кувшинки, и водоросли, и ряска… — ну всё, что нужно для незабываемой живописности пейзажа. Недаром наш земляк поэт Андрей Лопата сочинил неповторимые талантливые строки:

Гарбузяны, Гарбузяны!.. Синеокое детство моё…

Нету места лучшего на земле!..

Но солнце улыбается не только потому, что любуется нашими Гарбузянами. Есть у него, у солнца, еще причины для улыбки…

Вот оно заглянуло в окошко крайней над речкой хаты и скользнуло своим лучистым взглядом по веснушчатому лицу русого мальчика лет двенадцати, который сладко причмокивает губами во сне. Это первый из героев нашего правдивого повествования — Марусик. Не удивляйтесь его странному имени. По-настоящему он Сашка. Но в раннем, синеоком, как пишет Андрей Лопата, детстве мать повязывала ему голову платочком и он был похож на девочку. Папа шутя прозвал его Марусей. Имя прилепилось, и стал он Марусиком. Конечно, я понимаю, давать прозвища непедагогично, но что поделаешь, если с незапамятных времен существует эта нехорошая, непедагогичная привычка. Даже знаменитый римский император Гай Юлий Цезарь не уберегся от этого. Ведь это Цезарь — не что иное, как уличное прозвище (что означало чубатый, волосатый). И прозвище это стало потом общим для обозначения царственного титула. Следовательно, не сердитесь, что герои наши имеют прозвища…

Но пойдем следом за солнцем.

Вот оно заглянуло в соседнюю с крайней хату. На этот раз не в окно, а на чердак, где в душистом сене раскинулся на одеяле перепачканный смуглый мальчик.

Это тоже Сашка. Но Сашка Цыган. Другого прозвища ему и не придумаешь. И отец его был Цыган по-уличному, и дед, и прадед… Потому что такие уж черноволосые и смуглые. А настоящая их фамилия Непорожние. И с цыганским родом-племенем ничего общего они не имеют.

Но солнце зовет дальше, в соседний с Непорожними сад.

Там под грушей на раскладушке свернулся калачиком долговязый белобрысый мальчик.

Вы не поверите, но и он Сашка.

На этом конце Гарбузян, который зовётся романтично и необычно Бамбуры, самое излюбленное имя — Сашка. Поэтому, согласитесь, прозвища на Бамбурах просто необходимы. Тем более, что они не обидные, даже нежные. Третьего Сашку зовут Журавль. Правда, назвали его так не в честь прекрасной птицы, а за схожесть с колодезным журавлём (Он почти на две головы выше своих друзей).

Беззаботно спят наши герои и не представляют даже, какой необыкновенный день только что начался для них, какое неожиданное приключение он им готовит…

Однако солнышко подмигивает нам и приглашает заглянуть еще в одно место.

Извините, на этот раз — в собачью будку во дворе Цыгана.

Там, положив голову на лохматые, в репейниках лапы, дремлет здоровенный рыжий Бровко.

Он тоже герой нашей необыкновенной, но полностью правдивой истории и сыграет в ней очень важную, если не сказать, решающую роль.

Солнце ласково заглянуло под большие, светлые, почти белые собачьи брови и увидело синюю бессовестную муху, которая именно в этот момент села на нос Бровко. Пёс, не раскрывая глаз, передернул носом. Муха на какой-то миг взлетела, но тут же снова села и спокойненько начала потирать перед ним лапки, будто сидела не на собачьем носу, а на каком-то неживом предмете.

Бровко открыл один глаз, глянул на муху и молниеносно клацнул зубами. Однако муха оказалась проворнее нашего пса. Она успела взлететь, прожужжала вокруг его головы и снова села на нос. Ну вы подумайте!.. Какое нахальство!

Бровко раскрыл другой глаз, мотнул головой и раздраженно гавкнул. Голос у пса громкий и сильный и прозвучал так неожиданно, что пёстрая курица слетела со своего насеста и с отчаянным кудахтаньем захлопала крыльями прямо над головой у Сашки Цыгана.

Сашка Цыган проснулся:

— Тю!.. А ну кыш! Чтоб тебя…

Но курица уже не слышала. Она вылетела в чердачную дверь, цепляясь за перекладины лестницы, во двор. Мальчик сладко потянулся, перевернулся на правый бок и закрыл глаза. Но сна уже не было. Сон отлетел. Покрутившись еще немного Сашка Цыган снова потянулся, сел, потряс головой и прищурился, глядя на солнечное утро.

Снизу были слышны голоса родителей и фырканье мотоцикла. Родители ехали на работу — папа в поле, мама на ферму. «А ну его! Рано как! — подумал мальчик с досадой. — Проклятая курица… А впрочем… — Сашка не умел надолго огорчаться. — Ничего страшного. Значит, пойдём сегодня за грибами. Сколько собираемся — всё просыпаем».

Ободренный этой мыслью, мальчик встал, подскочил и — ой! — больно ударился головой о балку. Но, спускаясь по лестнице, он уже весело что-то напевал себе под нос.

Хороший был у Сашки Цыгана характер. Оптимистичный.

Родители уже уехали — тарахтение мотоцикла удалялось.

Намочив под умывальником два пальца и протерев ими два глаза, мальчик забежал на кухню. На столе стоял прикрытый полотенцем завтрак. Отхлебнув из чашки молоко и куснув пирожок с творогом, Сашка Цыган сунул надкушенный пирожок в карман, взял в углу корзину и вышел во двор.

Бровко выскочил из будки и приветливо завилял хвостом.

— На! — надкушенный пирожок исчез в пасти Бровко так молниеносно, что трудно было даже уследить, как это случилось. — В лес пойдем. По грибы! — Мальчик отвязал пса, и тот сразу запрыгал, пытаясь лизнуть хозяина в нос. Если бы он умел говорить, то сейчас сказал бы: «Эх! Как же я люблю волю! Как я люблю куда-нибудь идти с тобой! Не зря я тебя так рано разбудил. Не зря! Вот увидишь, сегодня непременно случится что-то необычное!»

То, что должно случится что-то необычное, Бровко предчувствовал всем своим собачьим сердцем. Собаки всегда предчувствуют важные события, и, если бы могли об этом рассказать, люди бы избежали многих неожиданных неприятностей.

…Марусик улыбался во сне. Ему снились вареники с вишней. Вдруг один из вареников разлепился и голосом Сашки Цыгана закричал:

— А ну вставай, соня! Слышишь!

Другой вареник тоже разлепился и гавкнул на Марусика. Марусик вздрогнул и открыл глаза. В открытом окне торчали две головы — мальчишеская и собачья.

Одна принадлежала Сашке Цыгану, другая — его псу.

— А? — посмотрел на них спросонья Марусик.

— Гав! — отозвался Бровко.

— Вставай, говорю, крокодил! За грибами пойдём! Быстрее! — закричал Сашка Цыган.

— Есть! — Марусик по-солдатски вскочил с кровати.

В отличие от Сашки Цыгана, он долго плескался у умывальника, фыркая и брызгаясь. Он любил умываться.

— А ну тебя! — нетерпеливо воскликнул Цыган.

— Гав! Гав! — поддержал его Бровко.

— Одну минуточку! Чистота — залог здоровья! — успокоил их Марусик, быстро-быстро вытираясь полотенцем.

Зато на завтрак, так же как и Сашка Цыган, Марусик времени не тратил. Хлебнув компота и куснув хлеба с салом, он воскликнул:

— Я готов!

Надкушенный хлеб с салом исчез в пасти Бровко едва ли не быстрее, чем пирожок.

Втроём они бегом побежали в сад к Журавлю.

Но даже втроём разбудить Журавля оказалось делом не таким легким.

На крики, гавканье и даже толчки Журавль только дрыгал ногами и, не открывая глаз поворачивался на другой бок.

— Вставай! Ты что! — кричал Сашка Цыган.

— За грибами же идем! Вставай, слышишь! — кричал Марусик.

— Гав! Гав! Гау! — басовито вторил Бровко.

Но Журавль только сопел и дрыгал ногою. Он любил поспать. Особенно утром, когда так сладко спится и когда сняться самые интересные сны. Журавль свои сны помнил хорошо и любил их рассказывать.

Поэтому просыпаться сейчас он не имел никакого желания.

Наконец Цыган побежал в сени, схватил кружку с водой и плеснул Журавлю на голову.

— Что такое? Горит где-то, что ли?

— По грибы идём, слышишь? — крикнул Сашка Цыган.

— Давай быстрее! — торопил Марусик.

— Гав! Гав! — отозвался Бровко.

— Тю! Нельзя разве было просто сказать? Надо обливаться…

— Как тебе скажешь, когда ты спишь.

— Только ногой дрыгаешь.

— А мне снилось, будто мы на «Москвиче» куда-то едем… — растянул губы в добродушной улыбке Журавль. — Втроём, и Бровко с нами. Не хотелось из машины вылазить…

— Вот Журавль!

— Тут по грибы надо идти, а он на «Москвиче» катается.

Журавль наконец поднялся с раскладушки, и сразу стало видно, насколько он выше своих друзей. Они едва доставали ему до плеча.

— Ребята! — вспомнив что-то, открыл рот вдруг Журавль. — Я не могу… Я матери обещал починить сарай…

— Да ну тебя! Никогда с тобой не выберешься никуда! — сердито закричал Сашка Цыган. — Всегда тебе что-нибудь нужно — то дрова рубить, то воду носить, то…

— Позднее сделаешь! Когда вернемся, — махнул рукою Марусик.

— Умываться не надо. Ты уже умытый, — сказал Сашка Цыган.

— Точно! — засмеялся Марусик.

Журавль неожиданно забегал на одном месте, высоко поднимая длинные ноги, потом сорвался с места и побежал по двору. Обежал вокруг хаты и нырнул в открытую дверь.

— Ха! Спортсмен!

— Олимпиец!

Прошла минута, другая, третья… Журавль не выходил.

Ребята переглянулись и молча двинулись в хату.

Журавль сидел за столом и, жмурясь от удовольствия, уплетал со сковородки яичницу, запивая её простоквашей из большой кружки.

Ни слова не говоря, ребята дружно схватили стул за ножки и отодвинули его вместе с Журавлем от стола.

— Да вы что, ребята! Я же голодный! Со вчерашнего вечера ничего не ел. Я до леса не дойду.

Но друзья были неумолимы.

Бровко достался кусок колбасы и коржик с маком.

Вздохнув, Журавль взял большую корзину, и они пошли.

Глава вторая, в которой вы попадаете в Губановский лес, где у таинственного озера происходит неожиданная встреча, во время которой наш верный Бровко ведёт себя необъяснимо. Лягушачья лапка

Дорожка к лесу шла вдоль речки по крутому берегу, вилась среди кустов ивняка. Мокрые росистые ветки то и дело задевали ребят по щекам, стряхивали щекочущие холодные капли за ворот.

Сашка Цыган, который шел впереди, иногда нарочно придерживал или оттягивал ветку, чтобы она хлестнула Журавля, который шел за ним.

— Ой! — Вскрикивал Журавль. — Не надо!

— Не буду! — спокойно говорил Сашка Цыган и через несколько шагов снова оттягивал ветку.

— Вот подождите, — сказал Журавль. — Я вам лучше сон расскажу, какой мне сегодня приснился. Еще перед тем, как мы на «Москвиче» ехали. Значит, так… Иду я, значит, лугом… на том берегу Голубеньки. Солнце светит, кузнечики в траве стрекочут…

— Лягушки квакают… — вмешался Марусик.

— Да не перебивай! Иду я, значит, лугом… Все Бамбуры на другом берегу передо мной как на ладони. Хаты наши на пригорке, сады, огороды, мачты высоковольтные… И вдруг вижу: поднимается в небо над моей хатой воздушный змей. Да осторожно, Цыган! Ну тебя! В этом воздушном змее какой-то, вижу, человек… Вцепился руками, летит, как на дельтаплане. Приглядываюсь…

— А это учительница математики Таисия Николаевна, снова вмешался Марусик.

— Да не перебивай же! Ну!.. Приглядываюсь, значит… А это — Карабас-Барабас… Кино по телевизору «Приключения Буратино» помните… Летит, борода веером, зубы лошадиные скалит… Я смотрю, и меня совсем не удивляет, что сказочный Карабас-Барабас на воздушном змее над нашими Бамбурами летит. Словно так и надо… — Журавль замолк.

— Ну? Ну и что?.. А дальше что? — спросил Марусик.

— Ничего… А дальше мы уже на «Москвиче» едем…

— Какие-то у тебя сны, Журавль, как бабьи сказки, — бросил через плечо Сашка Цыган.

— Какие есть, — вздохнул Журавль. — А вообще… Интересное всё-таки явление — сны. Во сне может произойти всё что угодно. И ты этому веришь. Во сне ты летаешь — без крыльев, без ничего, просто отталкиваешься от земли, крутишь ногами — и летишь. И это тебя ну нисколько не удивляет. Во сне это совсем нормально. Будто так и надо. Вообще что бы не происходило во сне, хоть какие удивительные вещи — ты этому веришь. Интересно! Правда?

— Ну, так это же во сне, — глубокомысленно бросил Сашка Цыган.

— А вообще сколько в жизни разных загадок, тайн, непонятного… Интересно жить на свете! Правда? — Журавль посмотрел восторженно вокруг широко раскрытыми глазами и вздохнул.

Начались перелески.

Голубенька свернула налево, в густую кучерявую дубраву, а мальчики пошли прямо, в темные объятия так называемого Губановского леса, что начинался сразу высоченными мачтовыми соснами, между которыми были заросли лещины, черемухи, боярышника и другого лесного разнообразия.

И сразу густо пахнуло лесным духом, который невозможно описать, но в каком все запахи перебивает неповторимый грибной запах. Не зря это лес назвали Губановский (почти во всех славянских языках «губы» — это грибы).

— Эх, кончается лето, — вздохнул Сашка Цыган.

— Мда… — вздохнул и Марусик. — Еще немного — и в школу…

— А мне уже и хочется, — улыбнулся Журавль.

— Да! — махнул рукою Сашка Цыган. — Хоть бы не обманывал.

— А я не обманываю. Честно, — снова улыбнулся Журавль.

— Ну и дурак! — отрезал Сашка Цыган.

— Тоже мне радость! — хмыкнул Марусик. — Снова уроки, домашние задания, «трудовые навыки», «садись, два»… Тьфу!

— Самое лучшее в учебном процессе — это каникулы, — изрек Сашка Цыган.

Журавль хотел что-то возразить, но Цыган перебил его:

— Не раздражай меня! Что ты не скажешь — будет неправда. Любишь ты изображать из себя образцово-показательного… Аж противно слушать!

Журавль смущенно улыбнулся и пожал плечами. Он был на полгода старше своих друзей, но учились они в одном классе, жили рядом, и, как вы уже, наверно, заметили, вожаком среди них был Сашка Цыган. Марусик ему подпевал. А Журавль плелся в хвосте. Потому что был добрый, уступчивый, с мягким нравом, очень не любил ссор и споров. И он не обижался, когда ребята посмеялись над ним. Конечно, при желании Журавль мог легко постоять за себя, хотя бы надавав им подзатыльников (он спокойно справился бы с двумя). Но он только простодушно улыбался их насмешкам — они словно отскакивали от него, как горох от стены. Такой уж у него был характер.

Ребята не останавливаясь шли дальше и дальше вглубь леса. Они хорошо знали грибные места, а места эти были неблизко.

Бровко как шальной гонял по зарослям, то и дело гавкая на какую-то ему только видимую лесную живность. Из-за деревьев тускло блеснула черная водяная гладь…

Это был Бакай. Лесное озеро.

Говорили, что оно не имеет дна, — такое глубокое. И еще говорили будто когда-то давно жил в нем водяной, который затягивал людей и животных под воду. Может, это был огромный сом или иное какое-то водяное чудовище — неизвестно (потому что говорили это всё старые суеверные люди). Но хоть и было это очень давно, слава у озера осталась недобрая. Где-то когда-то пропал теленок, и следы его якобы обрывались на берегу Бакая… Однажды, заблудившись, кто-то будто бы слышал на озере чьи-то отчаянные крики… Да что и говорить — если уж начинают говорить о каком-нибудь месте, что оно таинственное и загадочное, то она становится таки и таинственном и загадочным. Уже от самих этих разговоров. И каким бы оптимистом и шутником не был человек, но приближаясь к такому месту, он невольно замолкает и задумывается. Замолкли и ребята.

И вот тут…

Только, пожалуйста, не говорите, что вы бы не испугались и не…

Потому что я вам не поверю.

Так вот. Замолчали ребята. И вот тут… Глядь! На берегу озера у самой воды сидел незнакомец. То, что это не просто какой-то дядька, а именно таинственный незнакомец, ребята решили сразу, с первого взгляда. Причём, как потом выяснилось, решили одновременно все трое, каждый отдельно, не сговариваясь. Такой у него был вид: необычный и таинственный. Одет он вроде по-городскому. Но на голове старая соломенная шляпа, потемневшая и потрепанная, как у деда-бахчевника. Но главное, конечно, не шляпа.

Главное было — голова. Лобастая, как у сказочного мудреца. Большой нос. Седые лохматые, словно приклеенные, брови, из-под которых насмешливо смотрят прищуренные глаза. И большой, растянутый в улыбке рот… На таких людей и в толпе оборачиваются. А тут, представляете, глухой лес, безлюдье да еще и озеро с недоброй славой. Было отчего замереть и остановиться в недоумении.

Замер и Бровко, подняв переднюю лапу. Но только на один миг. В следующее мгновение он вдруг завилял хвостом, прижал уши и бросился ластиться к незнакомцу.

Это было так неожиданно и так невероятно, что ребята еще больше удивились. Бровко, самый гавкающий из всех собак на Бамбурах, который не пропускал не только чужих, но и своих, чтобы не облаять их следует, вдруг, как котенок, ластиться к незнакомому дядьке…

Ребята ошеломленно переглянулись.

И тогда незнакомец неожиданно заговорил.

— А-а, привет! — улыбнулся он так, словно нарочно их тут ждал. — Будьте здоровы!

— П-привет! — первым откликнулся Журавль.

— З-здравствуйте! — в один голос произнесли Сашка Цыган и Марусик.

Незнакомец снова улыбнулся, и улыбка эта была приветливой и даже симпатичной.

— Чудесное место… Красивое… — Незнакомец, прищурившись, посмотрел на озеро. — Необыкновенно, волшебно красивое…

Только теперь мальчишки увидели, что в левой руке незнакомец держит продолговатый прямоугольник темно-серого картона, на котором были начерчены черные линии, которые очертаниями напоминали Бакай.

И то, что картон был темно-серый, а линии черные, увеличивали таинственность.

Рядом с незнакомцем на земле лежала плоская деревянная шкатулка.

— А… а вы кто? — спросил Сашка Цыган.

В глазах незнакомца запрыгали лукавые бесенята.

— А вы как думаете?

— Кто его знает… — неуверенно пожал плечами Цыган. Ребята тоже молча пожали плечами.

— Вот видите… Недогадливые вы… — Незнакомец сразу перестал улыбаться и нахмурил брови. — Волшебник я… Чародей.

Незнакомец говорил без улыбки, абсолютно серьёзно.

— Что-о? — у Марусика вытянулось лицо.

— Тю!.. — растерянно улыбнулся Журавль.

— Дядя шутит! — махнул рукою Сашка Цыган. — Лапшу на уши вешает. Не видите? Что мы — маленькие, что ли?.. Волшебников не бывает. Они только в сказках.

— Ваше дело. Можете не верить. Мне то всё равно. Но я не шучу. Хотите — докажу?

Ребята снова переглянулись — в который уже раз.

— Ну… ну… докажите! — задиристо мотнул головою Сашка Цыган.

Марусик и Журавль замерли и затаили дыхание.

— Только вот не так сразу. Вот вам лягушачья лапка… — Незнакомец поднял с земли сухую лягушачью лапку и протянул Сашке Цыгану. — Это не просто лапка. Это волшебный талисман. Тот, у кого он, может задумывать любое желание. И оно сбудется.

— Да ну… — недоверчиво ухмыльнулся Сашка Цыган, но лапку взял.

— Задумывать можно лишь одно желание. Вот… И когда желание исполнится или захочется его отменить, надо сказать: «Хватит мне этого…» — и передать талисман другому. — Незнакомец глянул на озеро, потом вверх на деревья и сразу помрачнел, заторопился. — Ну, идите, ребята, идите. А то вон солнце за сосну садится, освещение меняется…

И он слегка оттолкнул от себя Бровко. Пёс сразу поднялся и пошел в глубь леса.

Ребята торопливо попрощались и даже с каким-то облегчением побежали за Бровко.

Глава третья, в которой Бровко снова ведет себя не так, как всегда. Жмурки на озере… «Я пойду домой» — говорит Марусик

Они бежали молча, не разбирая дороги, просто в ту сторону, куда направился Бровко. Вдруг они услышали его басовитый лай где-то далеко справа, и повернули туда.

— О! Залаял! У свинячий голос! — пропыхтел на бегу Сашка Цыган. — Надо было раньше лаять. На… на незнакомца… А то…

— Ага, — выдохнул в ответ Маусик. Журавль просто тяжело дышал.

Бровко ждал их на поляне. Он сидел, наклонив голову набок, и виновато поглядывал на мальчишек.

«Извините, ребята. Извините, дорогие, — говорил его взгляд. — Сам не знаю, что со мной произошло, почему это я так странно вел себя с незнакомцем этим… Сам не знаю…»

И только теперь, может, ребята, ребята по-настоящему поняли, что же такое с ними случилось.

Сашка Цыган разжал кулак. Сухая лягушачья лапка лежала у него на ладони.

— Ну!.. — проговорил Марусик.

— Тю! — почесал затылок Журавль.

— Да! — воскликнул Сашка Цыган и сделал движение, собираясь выкинуть лягушачью лапку.

— Подожди! — остановил его Марусик.

— Ты что — веришь? — засмеялся Цыган, однако лапку не выкинул.

— Не верю. Но что мы — не успеем? Выкинуть никогда не поздно. Не хочешь — давай мне, — Марусик протянул руку.

— Почему это тебе? — Сашка Цыган мгновенно сжал кулак. — Ишь, быстрый какой! Перебьешься!

— А чего же ты?

— Ничего.

— Слушайте! А пойдём посмотрим, что он там делает. А? — сказал Журавль. — Действительно какой-то чудак. Я таких сроду не видел.

— Вот-вот! И я сроду… — подхватил Марусик. — «Солнце садится… Мне спешить надо…» Может, он… — Марусик понизил голос. — Может, он… в озере живет?..

Нельзя сказать, что Марусик был такой уж законченный боягуз. Нет! Но природа наделила его немного болезненной фантазией, и, когда дело касалось чего-то опасного или же непонято-загадочного, эта фантазия рисовала Марусику такие яркие картинки, от которых и у самого отчаянного смельчака задрожали бы поджилки.

— Скажешь! — махнул рукою Сашка Цыган. — Может, ты еще и рога у него увидел?

— Рога не рога, но сколько еще этих загадок, тайн природы. И снежный человек, и племена разные неизвестные… — Марусик многозначительно прищурился. — Ты видел, какая у него голова?

— Да ну тебя с твоими тайнами! Просто разыграл нас и все. Посмотрел на тебя. Видит, глупый мальчишка. Отсталый элемент. Верит в загадки природы. И разыграл. Смеётся, наверно, сейчас так, что аж деревья гнутся… — Сашка Цыган подмигнул.

— Вот и пойдём посмотрим, как он смеется, — сказал Журавль. — Мне очень хочется еще раз на него посмотреть. Хоть издалека.

— Идем. А я что… — Сашка Цыган пожал плечами.

— Только так, чтобы он нас не видел. А то… — Марусик отвел глаза, чтобы не заметили, что нет сейчас в них большого мужества и отваги. — Просил же человек не мешать…

— Конечно же, — согласился Журавль. — Мешать не будем. Издалека только посмотрим. И все.

— Идём! — решительно, по-командирски сказал Сашка Цыган. — А голова… Мало ли какие головы бывают у людей. Вот у тебя, Марусик, тоже голова… на арбуз похожа. И ничего. Живешь.

Ребята двинулись назад, на озеро.

И снова произошла странная вещь.

Бровко, который, как всегда, бежал впереди, вдруг остановился (наверно, поняв, куда они идут), обернулся и виновато завилял хвостом.

«Э, ребята, нет!.. Как хотите, но я туда не пойду. И вам не советую». Он тихо гавкнул, припав на передние лапы, словно поклонился, вскочил и побежал в сторону.

— О! — многозначительно поднял вверх палец Марусик. Сашка Цыган и Журавль только молча переглянулись.

Дальше к озеру шли пригнувшись, крадучись, стараясь, чтобы не треснула и ветка под ногой. И вот…

— Ну! — удивленно прошептал Марусик. На берегу никого не было.

С момента, когда они оставили незнакомца, прошло минут десять, не больше. Незнакомец вроде же не собирался сразу уйти. Даже наоборот. Отправил мальчишек, чтобы не мешали. И вдруг…

— Смотрите! — снова зашептал Марусик, показывая на озеро.

Черная вода Бакая, что всегда поражала неподвижностью своей зеркальной поверхности, была сейчас покрыта рябью, словно кто-то нырнул в её непроницаемую бездну.

— А? — едва шевеля губами, прохрипел Марусик. — Что я говорил?

— Да ну тебя! — нервно дернул головою Сашка Цыган. — Трус несчастный! Сам боится еще и других пугает.

— Это, на… наверно, шишка с сосны упала, — криво усмехнулся Журавль.

Правда, на поверхности воды плавала сосновая шишка.

— А он куда же он подевался? — прошамкал Марусик.

— Разумеется, ушел! Конечно!.. Это, наверно, художник. Хотел Бакай рисовать. Заговорился с нами. Освещение поменялось. Он плюнул и ушел.

Как я уже говорил, Сашка Цыган не умел долго унывать. И сейчас он не столько убеждал ребят, сколько самого себя. И это ему удалось. Он сразу повеселел и уже был готов подтрунивать над друзьями.

— Эх вы! Трусишки! Зайцы несчастные!.. В эру космических полетов и электронной техники в чародея поверили! Дикари! Пигмеи! Мне стыдно за вас! Быстрее идём за грибами, а то паршивой сыроежки не найдём. Все без нас соберут.

— Да! — махнул рукою Марусик. — Не пойду я. Нет настроения. Да и забыл я совсем. Мне мать велела яблоню обтрясти. Малиновку. А то пропадёт. Я пойду домой.

— Вот так вот! — презрительно протянул Сашка Цыган. — Тоже мне герой! Ну и иди. А мы с Журавлём…

— Ой правда!.. Что-то пропало настроение, — смущено глянул на Цыгана Журавль. — Может, давай… Мне тоже сарай надо…

— Эх вы! Да ну вас! С вами свяжись. С вами что-то делать… Тьфу! Тьфу! И еще раз — тьфу!

Пристыженные ребята отвернулись.

Да не отворачивайтесь, ребята! Зачем вы отворачиваетесь? Если бы вы не отворачивались, а внимательно посмотрели в глаза Сашки Цыгана, вы бы поняли, что это тьфукает не он, а его характер гордый и самолюбивый. А сам Сашка Цыган полностью согласен с вами. Ему тоже страшно не хочется идти за грибами, а хочется как можно быстрее выбраться из этого леса, только он стесняется признаваться в этом и поэтому тьфукает.

Бровко встретил их на поляне за озером. Посмотрел на них внимательно и покачал головою:

«Ага!.. Возвращаетесь… А что я вам гавкал? Что? Вот слушали бы меня лучше. Не надо было идти к этому проклятому озеру. Не надо!..»

По дороге домой они не сказали ни слова.

Глава четвертая, в которой автор искренне вам советует: «Держите себя в руках!» — потому что начинаются события необыкновенные и невероятные. «Распрягайте, хлопцы, кони…»

А теперь держите себя в руках. Если вы читаете сидя, то держитесь крепче за стул, чтобы не упасть. Но я советую, начиная с этой главы, лечь лучше на диван или кровать и дальше читать лежа. Так будет безопаснее. Потому что начинается самое главное — удивительное и невероятное…

Это было в тот же самый день, только уже вечером.

Журавль возился у сарая, чинил скособоченные двери и неожиданно увидел Сашку Цыгана. Вид у Цыгана был такой необычный, что Журавль выпустил из рук клещи, и они ударили его по ноге. Однако Журавль совсем не чувствовал боли. И «ой!», которое вырвалось у него, полностью относилось к виду Цыгану.

— Ла-ла-ла-ла… — лепетал Сашка Цыган, смотря на Журавля круглыми от ужаса глазами. Губы у него дрожали.

— Что?! Что такое?! — взволнованно крикнул Журавль.

— Слу-слу-чилось… — только и мог вымолвить Цыган.

— Что? Что случилось?

— Это самое…

— Что?

— Ля-ля… лягушачья лапка… — отчаянно выдохнул Сашка Цыган.

— Что?! — Журавль чувствовал, как по спине у него побежали ледяные мурашки.

Прошло не меньше пяти минут, пока Сашка Цыган смог рассказать, что случилось. Рассказывал он, запинаясь, повторяясь по несколько раз одно и то же.

Чтобы не затруднять вам чтение, даем его ответ в сокращении.

— Вот как разошлись мы по хатам, ходил я, ходил, слонялся-слонялся (а в кармане же лежит «волшебный талисман» — лягушачья лапка. Лежит, не даёт покоя моей душе). Я, конечно, смеюсь. Нашел дураков! Верить в какую-то чепуху, в старые бабские суеверия. Ну, какое такое желание может исполнить это высушенная на солнце лягушачья лапка? Глупости! И всё-таки…

А ну дай, думаю, загадаю. Для смеха. Чтобы бы такого загадать? Думал-думал и надумал. О! Машину! Автомобиль! А что? Если загадывать, то уж загадывать. Не тетрадку же в косую линейку. Хожу. Посмеиваюсь. Ну, где же мой автомобиль? Где? Что-то не вижу. Ха-ха!.. Держись, незнакомец с большим носом! Держись, лягушачья лапка! Посмеялся-посмеялся да и бросил о ней думать. Сел книжку читать. Читаю, увлекся. А тут Кузьма-почтальон почту на велосипеде привез. Развернул я газету. Смотрю — в газете таблица денежно-вещевой лотереи. Меня сразу что-то в сердце укололо!.. Вспомнил я о том билете, что нам когда-то тетка Галя в магазине на сдачу дала, когда мы конфеты покупали. Еще, помнишь, говорила: «Машину, ребята, выиграете!».

— Тю!.. Да-да! Точно! — закивал головою Журавль. — Я о нем и забыл.

— И я забыл. А теперь дрожащими руками достал я этот билет. Он у меня в «Зоологии» лежал. За таблицу. И… поверишь, думал, что тут и дуба дам… Сердце просто остановилось и всё. Глянь! — и он протянул Журавлю газету и билет.

Журавль взял, провел пальцем по таблице и открыл глаза:

— Тю!

— Вот именно, что «тю»! Что же теперь делать? — Сашка Цыган беспомощно посмотрел на Журавля.

— Как — что? Немедленно брать машину да и квиты! А-а! «Запорожец». Всем классом кататься будем!

— А… а лягушачья лапка?

— А… что лапка? Причём тут лапка? Сколько людей выигрывают! Просто счастливое стечение обстоятельств.

— Ты думаешь?

— Думаю!

— Хорошо, что я к тебе сразу пошел, а не к Марусику. Он бы, суеверный, раскудахтался о лягушачьей лапке. Такого бы тумана напустил… Я бы не знал, куда идти, что делать.

— Но ему надо всё-таки сказать сейчас, а то…

— Да скажу, конечно. А как же. Идем!

В том, что Сашка Цыган пожелал именно автомашину, не было ничего страшного. Странно было бы наоборот, если бы он пожелал что-нибудь другое — самолёт, яхту или еще что-нибудь. Сашка Цыган увлекался автомашинами. Он собирал фотографии, вырезки, коллекционировал сувенирные игрушечные модели машин.

Большего знатока автомобилей, как наших, отечественных, так и зарубежных, не было, наверно, не только в Гарбузянах, а и во всём районе.

Марусик как раз тряс малиновку. Вся земля под деревом была покрыта ароматными яблоками.

Услышав, в чем дело, Марусик покачнулся и едва не упал с яблони.

— О! О! О!.. — аж застонал он, слезая на землю. — А вы говорили! Ну и ну! — Он скривился, будто укусил кислое яблоко. — «Художник»! Вот вам и «художник»! Что же теперь будет? Ой! Что же теперь будет?

Сашка Цыган озабоченно взглянул на Журавля.

— Ну, что ты? Что? — ласково, словно больному, сказал Марусику Журавль. — Машину выиграли, а он… Возьми себя в руки.

Марусик несколько секунд оторопело хлопал глазами, потом, словно, придя в себя, перевел взгляд на Сашку Цыгана.

— Ага. Машину… По правде… Это хорошо… Но всё равно… всё равно… страшно.

— Ну, что страшного? Что, глупенький? Подумай! — терпеливо убеждал его Журавль. — Да если этот незнакомец и не художник, хотя я и не верю, что же тут страшного?.. Ну… Ну захотелось ему доказать, что… и прекрасно! Спасибо ему! Он себе доказал, а нам — пожалуйста, машина. Что же страшного? Хорошо! Для нас хорошо, а не страшно.

— Всё равно… — не сдавался Марусик. — Всё равно… как-то…

— А вообще!.. Разве случилось что-то невероятное, сказочное? Был тираж, выпал выигрыш. Всё нормально.

— Конечно! — словно проснулся Сашка Цыган. — Конечно! Всё нормально. Кто-то же должен выиграть. И выиграли мы. Это же здорово! Да здравствует денежно-вещевая лотерея! Слава тому, кто её придумал! Радоваться надо, а не… Эх ты, Марусик! — И он лягнул Марусика ногою, или, как у нас говорят, дал ему киселя.

И это словно стало толчком для смены настроения.

— Да вы понимаете, ребята, что случилось?! У нас будет своя машина! Настоящая! «Запорожец»! — подпрыгнул Сашка Цыган.

— А-а! — неуклюже, будто аист, подпрыгнул Журавль. — Водить научимся. В путешествие отправимся. В Сибирь, на БАМ, на Дальний Восток… Не зря мне такой сон сегодня приснился. Про «Москвич». Не зря.

Заулыбался и Марусик.

— Вообще машина — это всё-таки неплохо. Даже хорошо. Только… дадут ли её нам!

— Ну, это глупости! — махнул рукою Сашка Цыган. — Родителей попросим. Подумаешь! Главное, что выиграли! Вот это главное.

С улицы послышалось тарахтение мотоцикла. Это вернулись с работы родители Цыгана.

Отец Сашки Цыгана Павел Максимович Непорожний, смуглый и черноволосый, с едва заметной сединой, с широкими плечами и могучими мозолистыми руками, не был лодырем. Люди с такими руками, как правило, лодырями не бывают.

И в колхозе не плелся в хвосте (за что его и выдвинули в бригадиры), и у себя дома хозяйствовал исправно. Хата стояла как игрушка, деревья в саду аж гнулись от плодов, на огороде чего только не было! А большой каменный погреб был похож на станцию метро.

Мать — Ганна Трофимовна Непорожняя, русоволосая голубоглазая красавица, — была похожа на своего мужа. Такая же домовитая и работящая. И на свиноферме, и дома по хозяйству работала, не зная усталости.

Единственное, что не очень устраивало их сына Сашку Цыгана, — это то, что родители и от него требовали такой домовитости.

Но, в двенадцать лет и имея бурный темперамент заводилы и атамана, разве очень хочется возиться на огороде или в саду? На этой почве между старшим и младшим поколениями Цыганов возникали конфликты.

«Ага! — обиженно почесывался после них Сашка. — Занимайся хозяйством, занимайся хозяйством. А как к мотоциклу, то: «Отойди! Не трогай!.. Пусть вам Бровко хозяйничает после этого!»

Поэтому, как вы понимаете, для Сашки Цыгана выигрыш «Запорожца» имел еще и принципиальное внутрисемейное значение.

«Что мне теперь ваш мотоцикл! Ха-ха! У меня машина!»

Родители не сразу сообразили, что к чему.

А когда поняли, не сразу поверили. И только когда им были показаны и билет, и газета, мать закричала «ой!» и ударила руками по коленкам, а отец радостно захохотал:

— Смотри!.. Правда!.. Выиграли!.. Вот, малышня. Машину выиграли. Это же надо…

В это самое время вернулись и Марусиковы родители — папа Семен Семенович Байда и мама Байда Мария Емельяновна.

Семен Семенович был колхозным бухгалтером.

Большинство людей при слове «бухгалтер» почему-то представляет себе худого, лысого, в очках в металлической оправе человека.

Семен Семенович всем своим видом опровергал такое представление. Это был круглолицый, румяный, всегда улыбающийся здоровяк.

Мария Емельяновна, симпатичная веснушчатая блондинка, работала в отделение связи, то есть на почте.

Хозяйство они вели не так безупречно, как Непорожние. И хата у них была не такая аккуратная, и в саду, и на огороде не тот порядок, и погреб был похож не на станцию метро, а на лесную землянку.

Почти одновременно с Байдами появились и родные Журавля.

Я говорю «родные», потому что из родителей в наличии была только мама, Катерина Ивановна Сырокваша, да еще бабушка Гарпина Ульяновна Сагайдак. Папа, Поликарп Степанович Сырокваша, куда-то подался искать беззаботной молодецкой жизни, еще когда маленький Журавль не умел и говорить. Поэтому слово «папа» Журавль так никогда и не произнес…

— Соседи! А ну идите сюда! — позвал Павел Максимович. — Идите быстрее. Вы же еще ничего не знаете!

И, когда все подошли, закричал во всю мочь:

— Наши козаки машину выиграли! Запорожца! В лотерею.

Тут, дорогие друзья, наберитесь терпения и подождите немного. Сделайте, как говорят, паузу.

Потому что произошла немая сцена. Как в гоголевском «Ревизоре».

Особенно был поражен Семен Семенович. Так сказать, профессионально поражен. Его, как и всех бухгалтеров мира, вопросы финансово-материальные волновали его чрезвычайно сильно, до глубины души.

И, когда он потом сверял билет с таблицей, на его носу и на румяных щеках от волнения выступили мелкие капельки пота.

Женщины только всплескивали руками и ойкали.

А мать Журавля Катерина Ивановна даже пустила слезу.

— Я думаю, такое дело надо отметить, — решительно сказал Павел Максимович. — А ну, жена, беги в погреб, тяни всё, что есть. А я стол во двор вынесу.

И завертелось всё вокруг.

Изо всех трех погребов потянулись к столу кушанья. Не прошло и нескольких минут, как все Бамбуры уже знали о счастливой новости. Пришлось выносить еще два стола…

Столько добрых слов и пожеланий ребята не слышали за всю свою не очень богатую на добрые слова мальчишескую жизнь. До глубокой ночи пели Бамбуры во дворе у бригадира. Особенно часто запевали «Распрягайте, хлопцы, кони». Причём пели её в новом, так сказать, актуальном, злободневном на сегодня варианте:

Розпрягайте, хлопцы, коні.

Та лягайте спочивать,

А я піду в лотерею

«Запорожца» вігравать…

— Вы только, ребята, того… смотрите, осторожно ездите, шалопаи… А то…

— Ага. Вон в Васюковке один на «Жигулях» новеньких в кювет слетел… В один момент новенькие «Жигули» в старенькие превратились…

— А из Дедовки парень «Москвичом» КРАЗ решил протаранить. Так от этого «Москвича», верите, только подфарник остался…

— …А я піду-у в лоте-рею-у-у «Запорожца» виграва-ать…

…На землю опустилась ночь.

Разошлись по хатам Бамбуры.

Уснули уставшие от переживаний ребята.

Только Бровко сидел у будки, смотрел на звёздное небо, о чём-то думал и раз за разом вздыхал. Что-то неспокойно было на сердце.

А когда солнышко снова улыбнулось нашим Гарбузянам, то оно увидело, что Семен Семенович Байда, колхозный бухгалтер, разговаривает со своим заспанным сыном Марусиком.

— Ты не думай ничего, сынок, — придавая своему голосу как можно больше мягкости, говорил Семен Семенович. — Прост мне интересно. Как там было с этим лотерейным билетом? Подробности некоторые…

— Да я уже не помню, папа, подробностей, — раскрыв только один глаз, сонно бормотал Марусик.

— А ты вспомни, сынок, вспомни. Что вы покупали? Когда? Почем? Кто платил деньги?

— А какая разница!.. Ну… ну… конфеты покупали. И лимонад. На праздники это было. Майские, кажется.

— А деньги? Деньги чьи были?

— Общие деньги. Немного моих. Ты мне перед праздником дал. Помнишь? Немного Цыгана. Журавля немного.

— А сколько, сколько чьих? Вспомни, сынок.

— Да… да разве это важно? Разве это имеет значение?

— Просто интересно… Припомни, припомни…

— Ну… Моих два рубля, кажется… Цыгана, кажется, рубль с копейками. А Журавля копеек, наверно, сорок…

— О! Ясно. Я же хорошо помню, что дал тебе тогда два рубля. Ясно! Ну, иди, сынок, иди! Досыпай. Извини, что разбудил. Иди!

— А… а зачем тебе это?

— Просто интересно. Иди!

И сонный Марусик, не очень что-то понимая, упал на подушку и сразу уснул.

Понятно, что на следующий день после таблицы в сберкассу нечего еще и соваться. Тем более, сберкассы в селе не было. Сберкасса была в районе. Семен Семенович не волновался. Спокойно пошел на работу.

Глава пятая, в которой вы узнаете, что такое два рубля, а что такое рубль с копейками (не говоря уже про сорок копеек). Родители и дети

Чем занимались в этот день наши герои, пересказывать не буду. Тем более, что ничем особенным они не занимались. Ходили, слонялись по Бамбурам, стараясь никого не встретить из односельчан. Потому что им уже надоело рассказывать о своём везении и показывать счастливый билет. Да и показывать, честно говоря, было нечего. Павел Максимович еще вчера забрал у сына билет и спрятал. Чтобы нечаянно не потерялся. Оставим на некоторое время юное поколение и дадим слово их родителям. Именно они в этот день (а точнее, вечер) стали главными действующими лицами.

После ужина Семен Семенович глянул выразительно на жену. Она молча одобряюще кивнула. Семен Семенович решительно кашлянул и направился к Непорожним.

Павел Максимович, поужинав, сидел на крыльце и курил, задумчиво смотря вдаль. То и дело изо рта его выпуская круглые кольца дыма, чем-то похожие на автомобильные колеса. Так во всяком случае показалось Семену Семеновичу…

— Добрый день, или скорее добрый вечер, сосед! Добрый вечер, дорогой! — начал Семен Семенович, улыбаясь ослепительно и приветливо.

— Вечер добрый, сосед! — учтиво ответил Павел Максимович. — Как поживаете?

— Да ничего, спасибо… А вы?

— Спасибо, тоже ничего…

— Вы знаете, сосед, — словно между прочим сказал Семен Семенович. — Я завтра как раз еду в район, в финотдел. Так могу заодно этот ребячий билет в сберкассу завести. Чтобы времени не терять. Ведь его же еще в Киев на проверку посылать будут. Давайте!

Павел Максимович как-то странно посмотрел на Семена Семеновича и сразу стал красным, как мак.

— Хм… — он опустил глаза, насупил брови, потом снова внимательно взглянул на соседа. — Хм… Не волнуйтесь, дорогой. Не волнуйтесь. Я на мотоцикле рано утром отвезу. Мне не трудно…

— Да зачем же, сосед, собственный бензин жечь? Когда я на колхозном «бобике»…

— А мне в район всё равно надо. В сельхозтехнику.

— Оп-па! Чего это вдруг, сосед?

— За тем самым, сосед, за чем и вам в финотдел.

Наступила напряженная тишина.

— Усматриваю в вашей настойчивости, сосед, скрытый смысл, — сузил глаза Семен Семенович.

— И я усматриваю. В вашей, сосед, настырности.

— Жалко, сосед, жалко, что вы так говорите.

— И мне очень жаль.

— Между прочим, если уж на то пошло, должен сосед, напомнить, что, когда дети покупали конфеты и тетка Галя, продавщица, дала им на сдачу лотерейный билет, то в общих деньгах было два рубля моего сына, а вашего — рубль с копейками. И только потому, что мой сын добрый и уступчивый, билет взял домой ваш сын.

— Ну, знаете, это, сосед, смешно. Причём тут два рубля и рубль с копейками? Не понимаю!

— А при том, что два рубля, извините, больше, чем рубль с копейками. Это еще в первом классе проходят. Жалко, что вы не понимаете.

— Но билет стоит пятьдесят копеек. И на рубль с копейками много купить не один даже, а по крайней мере, извините, два билета. Это тоже проходят в первом классе.

Снова наступила минута молчания.

— Так не даёте?

— Дураком бы был, если бы дал.

— Наоборот, сосед, наоборот… Был бы умным. Эх! Сколько живу рядом с вами и не знал, что вы, извините, такой!

— Это я, значит, такой?! Я?! Это я, значит, пришел к вам и начал выцыганивать билет! Ха! Ну, красиво! Кра-си-во!.. Вы, сосед…

— Это… Это не я, сосед, а вы, сосед… Вы! Вы! — даже захлебнулся Семен Семенович.

— Что?.. Что?.. — Павел Максимович сузил глаза. — Вы, кажется, хотите что-то сказать!.. Ну, говорите, говорите!

— Пусть вам ваш Бровко скажет! Я такого говорить не умею…

Они уже не говорили, а кричали.

Бровко, услышав, что хозяин, повысил голос, и сам зло загавкал на Семена Семеновича.

Бамбуры притихли.

Еще вчера горячо поздравляли они соседей с выигрышем и пели «Распрягайте, хлопцы, кони…», а сейчас, услыхав перебранку, уже тихо хихикали.

И не подумайте, пожалуйста, что у нас на Бамбурах живут люди плохие, недоброжелательные. Нет! Все люди хорошие. Только вы знаете, как развито у нашего народа чувство юмора. И это чувство ну просто заставляло в данный момент хихикать. Нельзя было удержаться.

Ребята как раз сидели у Цыгана в саду и ели яблоки. Минуту назад они оживленно обговаривали маршрут первого путешествия на собственном «Запорожце». Сашка Цыган настаивал на южном варианте: Херсон — Одесса — Крым. Марусик склонялся к западному: Львов — Ужгород — Закарпатье. А Журавль отстаивал восточный: Урал — БАМ — Владивосток.

Теперь они примолкли и, затаив дыхание, слушали родителей.

Слушали, опустив глаза, не решаясь посмотреть друг на друга.

Марусик вздохнул и положил надкушенное яблоко на траву. Журавль помедлил и тоже положил, хотя это уже был огрызок, а не яблоко. Сашка Цыган густо покраснел и закусил губу. В удрученном молчании выслушали они весь разговор до конца.

— Ну, я пойду, — не поднимая глаз, тихо сказал Марусик.

— И я… — вздохнул Журавль.

Сашка Цыган молча отвернулся.

У Семена Семеновича были белые глаза и темные пятна на лице.

— Чтобы… чтобы… чтобы ты больше не смел водиться с этим Цыганёнком! Слышишь! — запинаясь выкрикнул он, увидев сына.

У Марусика мелко задрожал подбородок, он хотел что-то сказать, но не смог, захлебнулся и громко заплакал.

— Вот-вот! Только и умеешь нюни распускать! — как чайник, кипел Семен Семенович. — Каждый может тебя обдурить. Никогда, никогда из тебя ничего не выйдет! Ничего ты в жизни не достигнешь. Никогда ничего иметь не будешь. Проживешь, как горох у дороги. Кто идёт, тот и сорвёт.

Долго еще извергался, как вулкан, Семен Семенович, пока мать Мария Емельяновна не остановила его.

— Хватит уже! Хватит! Доведешь его до того, что он заикаться начнет.

Совсем другая картина наблюдалась в хате Непорожних. Там наступательный бой вёл сын.

— Мне… мне… мне стыдно! — закричал он, вбегая в хату.

— Оп-па! — спокойно поднял голову отец и прищурил один глаз. — Что такое? Чего это вдруг застыдился? Ишь, какой стыдливый стал!

— Зачем… зачем вы так говорили с Семеном Семеновичем? Разве можно?..

— А как мне было надо говорить, если он…

— Надо было отдать ему этот билет! Отдать! Правда, у Марусика было больше денег… И однако это наша общая машина… Общая! Всех трёх.

— Ты смотри! — повернулся отец к жене. Наш козленок встаёт на дыбки. Наверно, хочет, чтобы я ему всыпал хорошенько, — и мгновенно переменился в лице, прикрикнул на сына: — А ну цыц! Оно мне… оно меня еще учить будет!.. А ну!

Дальше разговор с сыном передавать не будем, чтобы не травмировать впечатлительных читателей.

Скажем только, что после этого разговора, лежа на чердаке и тихо всхлипывая, мальчик думал: «Нет! Нету правды на земле! Нету!.. И зачем я желал, зачем я выигрывал эту машину? Чтобы только считалось, будто бы она наша, а по-настоящему отец не позволит и пальцем притронуться, как к мотоциклу. «Подождите, пока вырастите, пока права получите. Тогда будете кататься сколько влезет». Спасибо вам в шапочке! Нет! Не хочу!»

Эх, какая же это страшная мука, когда ты видишь, когда ты чувствуешь, что родители твои что-то не так делают, что они не правы!..

И какая же это безысходность!

Родителей же не поменяешь. Родители же даются человеку раз и на всю жизнь.

С самого рождения они для тебя… Они для тебя — самые умные, самые добрые, самые справедливые люди на Земле.

И вдруг…

Если эти родители знали! Если бы они только знали! Так нет! Считают, что они непогрешимы. Не докажешь им, не убедишь.

Ты не можешь быть прав, потому что ты ребенок.

Эх, какие же они взрослые, эти родители! Какие они безнадёжно взрослые!

Вот в муках и переживаниях и заснул Сашка Цыган…

И не слышал он, конечно, лежа на чердаке, как в своей комнате кряхтели и бормотали его родители.

— Ну… ну, скажи, а? Разве я не прав?! Ну…

— Ага…

— Я тебе честно говорю, я же хотел… Хотел… Вот, думаю, покурю и пойду к нему. Честное слово!.. Пойду и скажу: «Сосед, — скажу, — а сядем, сосед, на мотоцикл да поедем в район. Сдадим билет на вашу фамилию. Вот же, сосед, бухгалтер, образованный человек, дело имеете с финансами, пусть будет на вас записана, пока ребята не подрастут…». Честное слово, вот так думал… А он!.. Эх!.. Пришёл и — будто я себе!.. Ну!

— Не волнуйся, Павлуша, хватит. Снова до утра не уснешь.

— Я не волнуюсь, но… Вот тут… — Павел Максимович стукнул себя тяжелым кулаком в грудь, даже в матрасе звякнула пружина. — Вот тут… будто кто мне нож воткнул и поворачивает, поворачивает… Заподозрить меня, что я… себе!.. Ну!

В матрасе снова звякнул пружина.

И, словно эхом прокатившись через два сада и два огорода, звякнула её в ответ пружина в тахте соседской хаты. Там тоже не спали.

— Сколько лет жили душа в душу! Сколько лет! — драматично шептал Семен Семенович.

— Эх-хе-хе! — вздохнула Мария Емельяновна.

— И я всегда… Ты же помнишь, как я… на правлении, и… А он…

— Эх-хе-хе! — снова вздохнула Мария Емельяновна.

— И что же я — себе, что ли? Я же хотел как лучше всего… по-человечески хотел. Хотел зарегистрировать. Оформить официально, чтобы… он же в этом не смыслит ничего… чтобы нотариально записано было… в документах… что машина, дескать, принадлежит всем троим. И до совершеннолетия поставить на консервацию… А он… Вот!

— Да не кури, Сенечка! Ты же бросил. Сердце будет болеть снова. Я тебя прошу. Не кури.

— Да обидно же! Обидно! — ударил себя в грудь Семен Семенович. — Словно я себе!.. Ну!..

И звякнула пружина в тахте, покатилось эхо через два сада и два огорода. И тонко зазвенела в пружине кровати родителей Цыгана.

Ну и сложные же эти взрослые! Ну и сложные же они люди. Ничего иногда не поймешь.

Глава шестая, в которой наши герои задумывают и проводят блестящую операцию. «На! Теперь ты загадывай…»

Заснул Сашка Цыган и… сразу же проснулся. Словно и не спал вовсе.

Солнышко, как всегда, улыбалось с неба. Весело щебетали на деревьях птицы. Хрюкала в хлеву свинья. Жизнь была прекрасна.

Но мальчик мгновенно вспомнил вчерашние события, и свет померк для него, как в самую неистовую непогоду.

«Нет! Так дальше жить нельзя!» — подумал он, и неожиданная решимость охватила его.

Он быстро спустился с чердака и, даже не позавтракав, отправился к Марусику.

Марусик еще спал. Во сне его лицо было печальное и скорбное.

— Алё! — тронул его за плечо Сашка Цыган.

— А? — испуганно открыл глаза Марусик.

— Вставай! Хватит спать. Надо решить, как нам дальше жить.

— Что? — не понял спросонья Марусик.

— Ты как хочешь, а я думаю убежать из дома, — тяжело вздохнул Сашка Цыган.

— Как?!

— Обыкновенно. Убегу да и всё. Пусть себе ездят на этой машине сколько влезет. У меня вчера с отцом… разговор был.

— И у меня, — вздохнул Марусик.

— Неинтересно мне стало дома. Понимаешь? Неинтересно.

— А куда же убежишь?

— Не знаю еще…

— Слушай, — неожиданно взбодрился Марусик. — Надолго убежать, конечно, трудно. Всё равно милиция найдёт и вернет. А вот на несколько, чтобы проучить их, — это можно. Тогда и я с тобой. А?

— Давай! Хоть на несколько дней… — Сашка Цыган даже повеселел. Откровенно говоря, он и сам не представлял, как он убежит.

— Ну, а куда убежим, как ты думаешь? — спросил Марусик. Он привык, что идеи исходят от Сашка Цыгана.

— Ну… я думаю… — Сашка Цыган насупил брови, что должно означать раздумье, — я думаю… лучше всего… в лес.

— В лес? — скривился Марусик.

— А что? В македонском шалаше спрячемся.

— А есть что будем?

— Что-нибудь со мной возьмём. А потом Журавль принесет. Грибы будем собирать, ягоды…

— Грибы-ы… — снова скривился Марусик. — Уже собирали… Чтоб они пропали! Может, всё-таки не в лес? А? Как-то оно в лесу всё-таки…

— Ну, ты всё-таки!.. И убежать хочешь, и чтобы всё было, как дома на печи. Уже выяснили, что тот незнакомец абсолютно не страшный. Даже наоборот. Может, что-то нам ещё и посоветует. Хорошо… Если встретится…

— Ну, хорошо! — махнул рукою Марусик. — В лес, так в лес.

…Журавль возился со скособоченными дверями сарая, которые он так и не отремонтировал ни позавчера, ни вчера. Поэтому так рано и встал.

Увидев друзей, он вздрогнул, очень уж решительный вид у них был. А когда друзья изложили ему суть дела, Журавль печально вздохнул.

— А я? Меня, значит, бросаете?

— А тебе убегать незачем. У тебя нет причин. Да и еду носить нам будешь, — сказал Сашка Цыган. — И тебе же надо… вон сарай… и дрова, и воду…

Журавль еще раз вздохнул, но спорить не стал. Не умел он спорить.

Македонский шалаш ребята нашли в прошлом году совершенно случайно, когда ходили за грибами.

Он стоял на краю впадины среди густых кустов и был почти незаметен. Сплетенный из мощных веток, покрытый толстым слоем почерневшей слежавшейся листвы, он, казалось, стоял тут целую вечность.

— Ого! — посмотрел Журавль. — В нём, наверно, еще Александр Македонский жил.

Он как раз тогда читал книжку про Александра Македонского.

Так и назвали они его — македонский шалаш. И как-то, когда их застала в лесу гроза, они прятались в шалаше от дождя. Было тихо, пахло грибами, прелыми листьями и хвоей. Где-то вверху шуршал дождь в кронах деревьев, сверкало и гремело, но в шалаш не попадала ни одна капля.

Потом долго ребята с удовольствием вспоминали македонский шалаш.

Его поставили, наверно, туристы-грибники, которые частенько наведывались на машинах в наш Губановский лес.

Самый короткий путь к македонскому шалашу проходил вдоль Бакая. Но ребята, не сговариваясь, свернули в сторону и дали хороший крюк, обходя озеро. Будь оно неладно! Никто его, конечно, не боится, но просто неприятно смотреть на наго. А зачем, спрашивается, делать то, что неприятно?!

Как всегда в решительный переломный момент жизни, настроение было тревожно-торжественное. Не хотелось ни говорить, ни слушать.

Шли молча.

Сашка Цыган и Марусик несли по большой сумке с едой. Журавль нёс два одеяла.

В лесу было тихо, слышно как комар пролетает, словно лес вместе с ними переживал торжественность момента.

Они едва разыскали шалаш. Дважды проходили мимо и возвращались потом назад. Где-то тут должен быть, а не видно…

— Не найдут, — убежденно сказал Сашка Цыган. — Раз мы не сразу нашли, никто нас тут не найдут.

— Ага, — сказал Марусик, и в голосе его было не столько радость, сколько спрятанной грусти.

Журавль мялся, переминаясь с ноги на ногу. Ему не хотелось расставаться с друзьями.

— А может… может, давайте грибы поищем, — несмело предложил он.

— А что, давайте, — поддержал Сашка Цыган. И пошли ребята за грибами.

Тот, кто собирал когда-нибудь грибы, знает, какая это заразительная штука, — только начни. И как это успокаивает. Все мысли из головы — фить! — и нету. Все чувства из сердца — прочь. Ни о чём не думаешь. Одно только на уме гриб! Где ты, голубчик, прячешься — то ли этим приподнятым опавшим листом, то ли под этою кучкой хвои? А когда улыбается удача тебе, ты уже ничего не слышишь, ничего не видишь, не замечаешь. Голову к земле и — как пёс охотничий.

Сегодня ребятам везло, как никогда. А когда везет, и время летит как на крыльях. Солнце уже повернулось на вечерний круг, когда они опомнились. Грибов у каждого — полные сумки.

— Что с ними делать? — пожал плечами Сашка Цыган, когда подошли к шалашу.

— Может, пусть Журавль домой заберёт, — сказал Марусик.

— Нет! Нет! — замахал руками Журавль. — Я и свои вам оставлю. А то сразу поймут, где я был. И вас начнут искать в лесу.

— О! Правильно! Разумно! — похвалил его Сашка Цыган. — У тебя иногда котелок варит.

— Вы их посушите, — посоветовал поощренный похвалой Журавль. — На ветки поразвешивайте, как это белочка делает.

— Остановись, — сказал Цыган. — У меня уже не хватает слов, чтобы расхваливать твой ум. Не утомляй меня. Иди уже домой. А то сорвёшь нам всю операцию.

Журавль скривился, словно у него болели зубы.

— Иди! — повторил Сашка Цыган. — А то стемнеет, самому будет страшно идти.

— Вы уж тут осторожно… С волками и медведями не задирайтесь, — пошутил на прощание Журавль.

После того, как он ушёл, Сашка Цыган и Марусик какое-то время молчали, потом Цыган Сказал:

— Мне тут нравится. Никто не упрекает, не издевается.

— Ага, — без особого воодушевления кивнул Марусик.

— Пусть!.. Пусть они теперь делят эту машину… Хоть пилой режут. Я её, пусть теперь меня хоть упрашивают, не хочу.

— И я, — уже совсем искренне подхватил Марусик.

В лесу темнеет быстро. Только зашло солнце, и — не успеешь оглянуться — хоть глаза выколи.

Сашка Цыган хотел зажечь костёр, но Марусик горячо запротестовал:

— Нет! Нет! Еще страшнее будет. Давай спать укладываться. Цыган не стал настаивать.

Завернувшись в одеяла, они лежали в полной темноте, ожидая сон. Но сон не приходил. Где-то недалеко треснула ветка. Что-то вроде ухнуло…

— Что… что это? — прошептал Марусик. — Хо… ходит кто-то…

— Да нет. Спи.

— Ох! Пропадём мы тут ни за понюшку табаку.

— Да ну тебя! — Сашка Цыган старался шептать бодро, но у самого мелко дрожало возле пупка.

Что не говорите, страшно ночью в лесу.

То ли инстинкт далёких доисторических предков просыпается (когда в любой момент можно было ожидать нападения саблезубого тигра, или пещерного медведя, или еще кого-то). Но даже взрослый неуютно чувствует себя ночью в лесу.

Поэтому я целиком понимаю наших героев.

Когда долго не спишь, как — то утрачиваешь чувство времени. Кажется, прошёл час, а прошло всего лишь пять минут. И наоборот…

Цыган не мог бы сказать сколько прошло времени. Но вдруг… Послышались шаги. Мигнул свет фонарика. И… В шалаш кто-то заглянул.

— А-а, старые знакомые! Привет!

У Цыгана перехватило дыхание, словно кто-то холодными пальцами сжал горло. Это был незнакомец…

— Ну, как? Теперь убедились?.. То-то же…

«Нет! Нет! Не хочу! Хватит с меня…» — мысленно закричал Сашка Цыган. Но незнакомец услышал его.

— Ну, это уже твоё дело. Не хочешь — не надо. Можно и отменить. Ну, спи, спи! Только не забудь утром передать волшебный талисман другому…

Свет фонарика погас. Незнакомец исчез.

Сашка Цыган словно полетел в черную бездну. И сразу проснулся.

Лес был наполнен птичьим гомоном. Где-то вверху, просто над головою, лекарь-дятел старательно выстукивал сосну. Солнечная паутина опутала вход в шалаш.

Сашка Цыган не мог даже сообразить, то ли приснилось ему, то ли действительно заглядывал в шалаш незнакомец. Настолько чётким было воспоминание о нём, настолько явственно слышался его голос.

«Нет, наверно, таки сон», — решил он.

Мальчик вылез из шалаша. Утренний лес был такой красивый и весёлый, что ночные страхи представлялись теперь просто странными и смехотворными.

«А даже если и заглядывал ночью? Ничего страшного. Он же ничего плохого не делает. Даже наоборот. Чего же бояться».

И таинственный незнакомец уже казался ему даже симпатичным.

Проснулся и Марусик. Из шалаша высунулась его взлохмаченная голова. Глаза смотрели испуганно.

— Привет! — весело сказал Сашка Цыган. — Вылезай. Завтракать будем.

Он уже разжигал костёр. Нигде так вкусно нельзя поесть, как утром в лесу. Ребята слопали чуть ли не половину сумки еды.

— Интересно, как там наши старики, — улыбнулся Сашка Цыган.

Марусику захотелось вздохнуть, он едва сдержался. Он очень переживал.

«Мои, наверно, глаз не сомкнули. Папа курил целую ночь, хоть три года, как бросил. Он, когда очень волнуется, всегда закуривает. И потом ему плохо. Мать корвалол пила и плакала…»

Раздумья его прервал Сашка Цыган.

— На! — Сказал он и протянул Марусику лягушачью лапку.

— Зачем? — вздрогнул Марусик.

— Как «зачем»? Теперь ты загадывай. Только смотри, не так, как я…

— Да… Не надо. Не хочу я…

— Как это не хочешь? Это же, можно сказать, из-за тебя всё заварилось. Я же хотел выкинуть, помнишь. А ты… На, возьми! Только смотри: не забери из магазина всё подчистую. Не будь жадиной, — Сашка Цыган силой сунул лягушачью лапку Марусику в карман.

Глава седьмая, в которой наши герои убеждаются, что взрослые — очень сложные люди. На Бамбурах снова поют

Они сразу навострили уши. Им показалось, что издалека сквозь чащобу к ним продирается дикий кабан или еще какой-то зверь.

Трещали и ломались ветки. Даже земля дрожала под тяжелыми быстрыми скачками.

Ближе… Ближе… Ближе… Они уже собрались броситься наутёк, когда из кустов выскочил… задыхающийся Журавль.

— А ну тебя! — в один голос облегченно воскликнули ребята.

— Фу! Фу! Фу! — пыхтел, как компрессор, Журавль, не в состоянии вымолвить и слово.

Наконец он немного отдышался и только тогда выдохнул:

— Оххх!.. Там такое творится! Такое творится!.. Полночи меня допрашивали. Никто не спал. Матери голосят. Отцы вдоль речки с фонарями бродят… А сегодня утром твой, Цыган, отец на мотоцикле в район поехал. В милицию.

— Ой-йой! — Марусик даже присел от испуга. — Что же теперь будет?

Сашка Цыган нахмурил брови:

— Да-а!..

Потом вздохнул и спросил, словно без всякого интереса, притворно равнодушным тоном:

— А… а билет уже сдали в сберкассу? Не знаешь?

Журавль как-то странно посмотрел на друзей, сунул руку в карман и вытащил… лотерейный билет:

— Вот он…

— Что-о?!

Не знаю, можно ли удивится больше, чем удивились ребята.

Журавль махнул рукою:

— Да чтоб ему! Вот как пришел я вчера вечером из леса домой, там уже обстановка была неспокойная. Хотя паники еще не было. «Не видел?» — спрашивают. «Не видел. Мы, — вру, — поругались немного. Они куда-то отправились. А куда, не знаю». Час прошёл, второй. Стемнело. Матери ваши всё больше нервничают. Отцы, правда, держатся. Только сопят угрюмо. А потом вдруг вижу, подходит твой, Цыган, отец к твоему, Марусик, и говорит. Хрипло так, приглушенно: «Нате вам, сосед, этот билет лотерейный, везите в сберкассу». И протягивает. А тот удивленно: «Так вы же собирались утром сами!.. Чего же…» — «Некогда было… — И рукой махнул. — Берите, вы же просили». Твой, Марусик, брови как насупит: «Нет, — говорит, — не хочу!» — «Да возьмите же!..» — «Не хочу и всё…». Этот даёт, а этот не берет. Этот даёт, а этот не берет. И оба красные, глаза прячут, отворачиваются. Просто как дети. Тогда твой, Марусик, замахал-замахал руками и убежал в хату. А твой меня увидел и мне: «На, сынок, матери отдашь!». Силой мне в руку билет вложил и ушел. Я — к матери. А она: «Да ты что! Не хочу! — И тоже руками замахала. — Пусть учительница эти занимается! Таисии Николаевне отдашь…» Вот так! — Журавль усмехнулся и протянул лотерейный билет Сашке Цыгану. — На! Сам Таисии Николаевне отдавай.

Сашка Цыган покраснел и отшатнулся:

— Нет! Не буду.

— Да ты что? Это же ты выиграл.

— Ну и что? А теперь я к нему и притрагиваться не хочу.

— Марусик… — сделал шаг Журавль.

— Нет! Нет! Нет! Меня не впутывай! Я вообще был против. — И Марусик отскочил, будто Журавль держал в руке не бумажку, а пылающий факел.

— Ну, знаете… — начал было Журавль. Но Сашка Цыган перебил его:

— Не пори горячку. Билет у тебя, так пусть у тебя и полежит. А там видно будет…

— Вот-вот! Верно! — подхватил Марусик. А сейчас айда домой. А то…

Журавль не умел спорить.

…Домой они возвращались мимо Бакая, самым коротким путём. Что быстрее. И зловещее страшное черное озеро не казалось им сейчас ни страшным, ни зловещим.

Когда они уже подходили к Бамбурам, Марусик тяжело вздохнул.

— Не дрейфь! — понял его вздох Сашка Цыган. — Ну, подумаешь, подзатыльников пару дадут. А даже если и больше… Зато…

— А я и не боюсь. Подумаешь, — снова вздохнул Марусик. — Просто маму жалко. Как они переживали, наверно…

Подзатыльников не было. Были слёзы, крик и причитания. Даже Семен Семенович отвернулся и вытер слезу. А когда примчался из района на мотоцикле отец Цыгана, он крякнул, увидев сына, что-то хотел сказать, но перехватив взгляд жены, еще раз крякнул, махнул рукою, сел на мотоцикл и поехал в бригаду.

И остальные родители тоже заспешили на работу.

А вечером, когда все пришли и готовились к ужину, на дороге неожиданно появился Кузьма-почтальон. Он с такой силой крутил педали, словно заканчивал дистанцию велокросса на мировое первенство.

С разгону въехал во двор Цыганов и так резко затормозил, что оторопевший Бровко даже не гавкнул, а лишь удивленно раскрыл пасть. Лицо у запыхавшегося Кузьмы-почтальона было очень смущенное и виноватое.

Сначала подумалось: это потому, что два дня он не развозил почту (так как гулял в соседнем селе на свадьбе двоюродной сестры). Но…

— Эх, люди добрые, — жалобно скривился почтальон. — Извините меня, если можете. Неприятно, ох, как неприятно приносить горькую новость, но разве же я виноват…

— В чем дело? — всполошилась мать Цыгана, Ганна Трофимовна.

— Ох, лучше бы не от меня вы услышали…

— Да что такое? Говори уже! — нахмурился Павел Максимович.

— Да вот… в газете вчерашней поправка. В лотерейную таблицу вкралась ошибка. Вместо тройки восьмёрка была напечатана. — И Кузьма-почтальон, виновато опустив голову, протянул газету.

Павел Максимович посмотрел на газету, потом на почтальона, потом на газету, потом на сына, потом на Семен Семеновича, который стоя на крыльце внимательно слушал, — и вдруг… захохотал. Да так оглушительно, что Бровко даже присел и прижал уши.

— Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха!.. А мы тут чуть не того… не… Ха-ха-ха-ха-ха!

Через минуту захохотала и Ганна Трофимовна, а за нею Семен Семенович, и Мария Емельяновна, не говоря уже о мальчишках, которые даже визжали от хохота.

Кузьма-почтальон, ничего не понимая, вытаращился на этих странных людей, которые весело хохотали, услышав такую невеселую новость.

— Сосед! — закричал Павел Максимович своим громовым голосом Семену Семеновичу. — Ну, сосед! Это надо отметить! Это надо отметить! Обязательно!..

Часа через два вечерние Бамбуры снова наполнились звонким пением. Только песни были уже не те, что накануне.

«Ой, соседка, соседка, соседка…» — обнявшись и, как голубки, прижавшись головами, выводили Ганна Трофимовна и Мария Емельяновна.

А Павел Максимович и Семен Семенович густыми голосами басили: «По опята ходили…» Только вместо «По опята ходила, лукошко потеряла» пели: «По опятам ходили, «Запорожец» потеряли…» и при этом смеялись (так им понравилась их шутка).

Ребята смотрели на своих родителей с нежностью.

Ох, эти взрослые!

Какие они всё-таки сложные люди…

Глава восьмая, в которой вы знакомитесь с киногруппою, а также с феноменальным талантом шестиклассника Гриши Пасечного. «Эх ты! Артист!». Ссора

Прошло несколько дней.

Приключение с лотерейным билетом немного начала забываться.

Жизнь, как пишут в романах, входила в свою привычную колею.

И о волшебном талисмане, о лягушачьей лапке, не вспоминали.

Журавль о ней, кажется, совсем забыл. А Сашка Цыган решил, что Марусик, наверно, просто боится вспоминать. И махнул рукой: боится, так боится, его дело.

Как-то Сашка Цыган поехал с отцом на мотоцикле в район.

После того приключения с выигрышем машины отец Сашки Цыгана заметно подобрел и стал часто катать сына на мотоцикле.

Марусик и Журавль сидели на чурбаках у ворот и лузгали семечки.

И вдруг увидели, как на дороге, поднимая пыль, прямо на них мчится автомобиль.

Бровко аж зашелся от лая, бешено рвясь на привязи.

Не доезжая до ворот, машина остановилась. Это была «Волга» с шашечками — такси. Только на лобовом стекле косо воткнута продолговатая табличка с надписью «Киносъёмочная».

Марусик неожиданно побледнел как полотно. Но Журавль не заметил этого. Всё его внимание было сосредоточено на машине.

Три двери открылись одновременно — как в кино, когда ловят преступников и из машины выскакивают детективы. Вышло четверо: трое мужчин и одна женщина.

Женщина была уже немолодая, но одетая, как студентка, — в потёртых джинсах, в майке с эмблемою авторалли и в велосипедной шапочке с длинным козырьком.

Высоченный человек с двумя фотоаппаратами на шее восхищенно всплеснул руками и воскликнул:

— Вот село! Писанка! Эльдорадо!

— А что я вам говорил! Что? — самодовольно захохотал толстяк в белой шляпе, сдвинутой на затылок, — Курнатовский сказал — значит, всё! Всегда слушайте Курнатовского. На выбор натуры без Курнатовского ехать немыслимо. А с Курнатовским всегда будет всё хорошо!

Третий из мужчин, худенький, щупленький, в больших темных очках, кисло кривился и молча крутил носом.

— Гелий Борисович, а вам что-то не нравится? — спросила женщина.

— Ммм… — невнятно пробормотал Гелий Борисович.

— Не слушайте его! Этим художникам никогда не угодишь. Такое село! — Курнатовский вскинул руки. — Да красивее села нет на всей планете!

— То-то и оно! Слишком уж красиво. Неестественно, — скривился Гелий Борисович.

— Оператору нравится, режиссеру нравится, мне нравится. Это главное. А смотрите, какие типажи! Мы еще тут и главного героя найдём, — Курнатовский жестом показал на Журавля и Марусика.

И снова женщина, а за нею и мужчины направились к ребятам.

— Здравствуйте, ребята! — подчеркнуто сердечным голосом, которым всегда разговаривают горожане с сельскими мальчишками, поздоровалась женщина.

Мужчины молча кивнули.

Марусик и Журавль вежливо поднялись с чурбаков. Марусик был в этот миг очень бледный.

— Мы с киностудии, — сказала женщина. — Я — режиссер. Это — главный оператор. Это — художник. А это — директор картины. Снимает фильм для детей. О приключениях сельских мальчиков. Ищем натуру, то есть село, где можно было бы проводить натурные съёмки. И кандидатов на роли заодно ищем. Как тут у вас, есть хорошие ребята, живые, с характером, чтобы в самодеятельности выступали, и учились хорошо? А?

Ребята переглянулись.

— Да что там спрашивать! Вот этот, по-моему, по типажу абсолютно подходит, — Курнатовский кивнул на Марусика. — Точно по сценарию. Курносый, веснушчатый… Абсолютно.

Теперь уже переглянулись киношники.

Долговязый оператор взглянул на Марусика и поднял бровь. Что это должно означать — или одобрение, или сомнения — трудно было сказать.

Щуплый художник Гелий Борисович подбадривающе улыбнулся Марусику — тоже непонятно, то ли сочувствуя, то ли приветствуя его.

Марусик, казалось, вот-вот потеряет сознание.

— А что? Можно. Попробуем. Попробуем, — покладисто произнесла режиссерша. — Как твоя фамилия? Имя, адрес… — Она достала из кармана джинсов блокнот. Директор Курнатовский предупредительно протянул ей авторучку.

Фамилию, имя и адрес Марусик сказал Журавль. У самого Марусика отнялся язык.

…Уже давно развеялась пыль после того, как уехали киношники, и Бровко уже замолк, успокоился, залез в будку, а Марусик всё еще не мог прийти в себя.

Он тяжело дышал широко раскрытым ртом, словно рыба, которую только что вытащили из воды.

— Ты что? Обалдел от счастья, что ли? Приди в себя! — Журавль хлопнул его ладонью по спине.

Но Марусик не среагировал. Не на шутку встревоженный, Журавль хлопнул его еще раз — со всей силы. Марусик покачнулся, едва не упал, и наконец вымолвил пересохшими губами:

— Ля… лягушачья лапка…

— Что? — Журавль почувствовал, как у него похолодело в животе.

— Лягушачья лапка, — повторил Марусик и перевел на Журавля остекленевший взгляд. — Я еще вчера подумал, что мне больше всего хотелось бы и решил — наверно, стать киноартистом. И вот, видишь…

— Тю! — только и смог вымолвить Журавль.

И тут послышалось тарахтение мотоцикла и к воротам подъехали Сашка Цыган с отцом.

Отец ссадил Сашку возле ребят, развернулся и исчез за пылью.

Сашка Цыган был обветренный, раскрасневшийся, радостно возбужденный.

— Привет, ребята, — бодро сказал он и вдруг, внимательно посмотрев на них, удивленно поднял брови. — Что это вы какие-то, будто вас из колодца только что вытащили? Что случилось?

И Журавль, сбиваясь, начал рассказывать, что именно произошло.

Сашка Цыган слушал, и на лице его сменялась, как это говорят, целая гамма переживаний: и удивление, и восхищение, и сожаление, что его не было в это время, и, не будем скрывать, зависть к Марусику.

В конце Журавль поспешил добавить:

— Не волнуйся, ни я, ни ты по сценарию не подходим. По сценарию им нужен веснушчатый, курносый, именно такой, как Марусик.

— Хм… — насмешливо хмыкнул Сашка Цыган. — Так говоришь, спрашивали, есть ли у нас хорошие, живые, бойкие, с характером, чтобы и в самодеятельности выступали, и учились хорошо, и вообще… — Сашка Цыган прищурился. — А про Гришу Пасечного вы не сказали?

Марусик густо покраснел и отвернулся. Журавль растерянно улыбнулся, глянул на Марусика и пожал плечами.

— Ну, вы! Кадры! Я вам скажу!

Гришу Пасечного знало всё село. Ни одного праздника не было, ни одного вечера, чтобы Гриша не выступал в концерте художественной самодеятельности. И как выступал! Такого успеха не было ни у кого. Ни наш гарбузянский соловей — победитель районной Олимпиады доярка Ганна Тертичная (колоратурное сопрано), ни баянист комбайнер Мирон Кандыба, ни акробаты-механизаторы братья Затягайло (Иван, Павел и Александр…).

Когда только объявляли: «А сейчас выступит Гриша Пасечный», — зал уже взрывался аплодисментами. И этот мальчик такое вытворял на сцене — зрители так хохотали, что из-за смеха не было слышно половины слов. А слова в выступлении Гриши Пасечного имели немаловажное значение. Потому что номер его назывался «Художественное чтение». Он читал юморески Остапа Вишни, отрывки из повести Ивана Микитенко «Гавриил Кириченко — школьник», рассказы Панаса Висикана и другие смешные вещи. Казалось, на сцене не один курносый веснушчатый пятиклассник, а целый театр сатиры. Это был талант, настоящий талант! Как это говорят — от бога.

— Не вспомнить Гришу Пасечного — это, знаете… — презрительно скривился Сашка Цыган.

Журавль снова растерянно улыбнулся, взглянул на Марусика.

— А где… где его было искать?.. И вообще… они же спешили… эти киношники.

— Не напускай тумана! — отрубил Сашка Цыган. — Скажи, что сам хотел. Сам высунулся. Славы захотелось. Не думал я, что ты такой… Артист!

И тут неожиданно Марусика прорвало:

— Ты… ты сам, а не я… Ты просто завидуешь, что не ты… что не тебя… Привык всегда командовать, быть первым, а тут… Кто-то ему, видишь, нос утёр. Просто завидуешь! И всё!

Сашка Цыган растерянно замер. Журавль с изумлением и с испугом смотрел на Марусика.

Это был настоящий бунт. Впервые в жизни Марусик поднял голос против Сашки Цыгана. Да еще как поднял!

Что это сейчас будет?

Сашка Цыган побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел.

— Ну… ну… ну и пень… Я завидую! Ему! Ха! Да… да пусть тебе жабы в болоте завидуют! Да я… да я после этого и знать тебя не хочу! Всё! Ты мне больше не друг! Чтобы и дорогу забыл ко мне!

Он круто повернулся и пошёл прочь.

Журавль какое-то мгновение растеряно смотрел ему вслед, потом повернулся к Марусику:

— Зачем ты так?

— А чего он? Чего? Всегда… Всегда давит… Ему всё можно, а другим ничего. Ничего! Надоело! Проживу без него! Что я ему — горох при дороге: кто идёт, тот и сорвёт. Я тоже человек. А ты… беги за ним, если тебе его жаль! — И Марусик тоже повернулся и тоже пошёл прочь. Только в другую сторону.

Журавль стоял и оторопело крутил головою, смотря то на Сашку Цыгана, то на Марусика.

Вот так неожиданно, нежданно-негаданно, ни с того ни с чего поссорились ребята.

Глава девятая, в которой вы узнаете о приключении на речке Голубеньке и о том, что произошло потом и чем закончилась наше необыкновенное приключение

Эта новость, дорогие друзья, поразила меня, можно сказать, в самое сердце. Мне и в голову не приходило, что такое может произойти.

С детства, с младенческого, так сказать, возраста были они вместе. Не без того, конечно, что иногда и ссорились, драли друга за волосы, дрались даже, но к вечеру уже и мирились.

Но в этот раз вечер мира не принес. Ни вечер, ни следующее утро, ни день, ни снова вечер… Да и второй день, и третий, и четвертый…

Журавль предпринимал отчаянные попытки помирить их, но эти попытки лопались, как мыльные пузыри.

— Ишь, рога показал! Я ему эти рога откручу! Еще зачешется у него в носу! — цедил сквозь зубы Сашка Цыган и ни о каком примирении не хотел и слышать.

Марусик тоже дулся:

— Не хочу-у!.. И всё! Не хочу-у!

Журавль разрывался пополам. Половину тянуло к Сашке Цыгану, половину к Марусику.

А главное, разрывалось его сердце. Ведь он видел, что хотя и хорохорились его друзья, но оба переживали страшно.

Да-да, и Сашка Цыган тоже.

Думают, что если он атаман, то уже и не переживает, отвергает все тонкие чувства.

Да ничего подобного!

Да, может, вожаки тяжелее переживают, чем не вожаки. Потому что и поплакать не могут, не позволяют себе. А переживания, которые скрываются, таятся в сердце, всегда тяжелее тех, что выговариваются на людях.

Бунт Марусика зацепил Сашку Цыгана за живое. И изменил ему его легкий характер. Утратил он бодрость свою и веселость. Что называется, белый свет не мил. Ничего ему не хотелось, ничего его не радовало.

Ну, а Марусик — так тот совсем, как это говорят, спал с лица — похудел, осунулся, не Марусик, а одна тень.

Киношники же — молчок, ни звука… Поехали и как в воду канули. И куда они запропастились? У Марусика уже сил не было ждать.

Один день слонялся он по селу без дела, и ноги как-то сами собой принесли его ко двору Гриши Пасечного. Гриша сидел на завалинке, уставившись в книгу. То ли новый номер готовил, то ли просто так читал — неизвестно.

Марусик почувствовал себя вдруг преступником, пойманным на месте преступления.

Встал как вкопанный и не мог сдвинуться с места.

И внезапно неожиданная решимость овладела им. Он несколько раз глубоко вздохнул и подошел к Грише.

— Гриша!

— А? — встрепенулся тот, отрываясь от книжки.

— Тут недавно… киношники приезжали… — Марусик отвел глаза. — Тебя нигде не было. Поэтому они меня записали. На съёмки. Фильм для детей снимать будут.

— Да ну! — воскликнул Гриша и сразу прищурился. — А ты меня за нос не водишь?

— О! — Марусик чиркнул себя отставленным большим пальцем по шее. — Мальчик им нужен. Курносый, веснушчатый… Но я… Я им скажу, когда они приедут, чтобы они тебя взяли…

И не дав опомниться, повернулся и бросился бежать.

Дома не успел Марусик отдышаться, как пришел Журавль.

Разговор не клеился. Сколько не заговаривал с ним Журавль, Марусик отмалчивался, отмахивался. А потом неожиданно достал из кармана лягушачью лапку и протянул Журавлю:

— На!

Журавль захлопал глазами, он уже и думать забыл о волшебном талисмане после этой ссоры.

— Возьми! — вздохнул Марусик. — Она мне больше не нужна. Теперь ты судьбу искушай.

Журавль усмехнулся и склонил голову к плечу:

— Давай!

И едва успел он спрятать лягушачью лапку, как скрипнула калитка и появился запыхавшийся Гриша Пасечный.

— Слу-уша-ай!.. — прямо от калитки закричал он Марусику. — Чего же ты убежал, чудило? Ты же мне толком расскажи, что за киношники и что они такое снимать будут… — Он повернулся к Журавлю. — А то, понимаешь: «Я скажу чтобы взяли тебя» — и наутёк! Кто же так делает? Вот чудило!

Марусик втянул голову в плечи и, как пойманный воробей, зыркнул на Журавля.

Журавль расплылся в улыбке.

Да это он ко мне побежал. Я его ждал. У нас с ним дело одно. А о киношниках этих толком и рассказывать нечего. Мы вот тут у ворот сидим, семечки лузгаем, вдруг подъезжают… Тыр-быр, мы кино снимаем о сельских мальчиках. Есть ли ребята подходящие, чтобы и в самодеятельности, и учились хорошо. Ну мы сразу про тебя и подумали. Вот и всё.

Но от Гриши не так легко было отделаться. Он еще не меньше получаса расспрашивал о киношниках. И какие они, и как были одеты, и что точно говорили, и как стояли, и как сели, и как уехали. Хотелось человеку поговорить на эту тему.

И не удивительно. Если бы вам, друзья, светило сняться в кино, вы бы тоже об этом говорили. Когда он наконец ушел, Журавль хлопнул Марусика по плечу: «Молодец! Я так и знал, что ты это сделаешь!»

— Да, — махнул рукой Марусик. — Я как подумал про эти съёмки: кругом люди толпятся, таращатся на тебя. Нет. Это не для меня. Пусть уж Гриша этим занимается. Он привычный.

Надо же было Марусику что-то говорить.

Когда в тот же вечер Журавль рассказал Сашке Цыгану обо всём, тот лишь хихикнул: «А мне что! Пусть снимается. Пусть снимается. Мне всё равно».

Но было видно, что ему не всё равно. Совсем не всё равно. Потому что настроение у Цыгана сразу улучшилось, глаза засветились, и даже стал что-то напевать.

А когда Журавль заговорил о примирении, Сашка Цыган молча отрицательно покачал головой. Выдерживал марку. Не захотел первым идти с поклоном к Марусику. Он, видимо, считал, что с его стороны главное сделано. От киносъёмок он отказался. Теперь, мол, слово за Сашкой Цыганом.

«Как легко поругаться, и как трудно помириться» — с грустью думал Журавль.

Прошло еще несколько дней. Август в этом году был очень жарким. Солнце пекло и жарило немилосердно. Температура достигала тридцати пяти. Одно спасение — речка.

Голубеньку нашу, при всей к ней любви и уважении, нельзя назвать судоходной магистралью. Океанские лайнеры в неё не заплывают. В большинстве мест её спокойно перебредают коровы.

На Бамбурах было лишь одно глубокое место, где можно было купаться. И хочешь не хочешь, Сашке Цыгану и Марусику приходилось там встречаться. И они встречались. Журавль то к Марусику подплывет, поговорит, то к Сашке Цыгану. А они взгляд друг на друга не бросят. Делают вид, что не замечают, как будто незнакомые.

Вот в этот раз так было. У берега плескалась малышня. А ребята плавали на средине речки, на глубине. Сашка Цыган с одной стороны, Марусик с другой, а Журавль между ними. В воде было хорошо и не хотелось вылезать. А Журавль, плавая, пел во весь голос: «Ой, на горе калина, под горой малина. Калина-малина, чубарики-чубчики, малина…»

Сашке Цыгану и Марусику, честно говоря, тоже хотелось петь, но они сдерживались. Как-то неудобно петь, когда рядом твой бывший друг, который тебя обманул (предал). Как-то рот не раскрывался. Неожиданно Журавль закричал: «Ой! Ой! Судороги ногу сводят! Ой, ребята, как сводит!» Он ушел под водой, потом вынырнул и уже испуганно фыркая заорал: «Ой, ребята, спасайте! Спа-са…» И снова ушел с головой под воду. Первым бросился к нему Марусик, он был ближе. Подплыл, ухватил Журавля за руку, что на миг появилась из воды, и не успел опомниться, как Журавль обхватил двумя руками и они уже вдвоём ушли под воду. «Ну, всё! — мелькнуло у Марусика. — Пошли кормить раков». Он отчаянно замолотил руками и ногами, вырываясь. Но Журавль держал его крепко, как клещами. Впрочем, может быть, от этих отчаянных движений Марусика, они начали выплывать. Еще несколько мгновений и голова Марусика уже над водой. «А-а-а! — жадно глотает он воздух и замечает рядом Сашку Цыгана.

— Бей его по голове, а потом хватай за волосы, — кричит Сашка Цыган.

— Не могу, он меня держит, — едва успевает выкрикнуть Марусик и снова ныряет. И в тот же миг чувствует удар по голове. — «А-ай! Это же он вместо Журавля мне врезал». — Последнее что подумал Марусик.

Когда он пришел в сознание и открыл глаза, то увидел что лежит на берегу. Его окружает любопытная бамбуринская малышня, среди которой, как телевизионная башня, торчит мокрый Журавль.

— О! Наконец-то! — увидев, что Марусик открыл глаза, закричал Журавль. — Ну и напугал ты нас.

— Ты… А ты же как? — спросил Марусик, тяжело дыша.

— Отпустило… Как только ты пошел на дно, судороги сразу прошли, — Журавль виновато улыбнулся. Не умел Журавль врать, и, когда приходилось говорить неправду, он всегда виновато улыбался.

Сашка Цыган поднялся, тоже виновато улыбнулся и сказал:

— Ты извини… я не хотел… я же думал, что это он… Ваши котелки в воде так похожи…

Малышня захохотала.

Марусику ничего не оставалось, как тоже засмеяться. А потом они пошли домой и весело смеялись втроём. И никто из них не вспоминал о ссоре, словно её и не было. Веселее всех смеялся Журавль. Он подпрыгивал на ходу, он захлёбывался, он заливался радостным смехом.

— Кстати, а как там… лягушачья лапка… волшебный талисман? — спросил вдруг Марусик.

— О! Лягушачья лапка! Будь здоров! — восхищенно воскликнул Журавль.

— Ты хоть пожелал что-нибудь?

— А как же!.. А как же!.. Пожелал, конечно! А как же. И исполнилось! Исполнилось! — Он лукаво улыбнулся.

Ребята переглянулись и… сразу поняли, что именно пожелал Журавль. Из-за этого желания они и идут сейчас вместе, и смеются, и радуются, и… Хотя и без всякого талисмана они бы, конечно, помирились. Но… И тут откуда-то появился Бровко. Бросился к ребятам, виляя хвостом и припадая к земле, словно хотел сказать: «Эх, как же я рад, что всё хорошо, что вы помирились! Как же я рад! И как же я вас, ребята, люблю!»

И солнце, хоть и улыбалось оно, смотря на наши Гарбузяны, всегда только утром, а сейчас уже была предвечерняя пора, не выдержало и весело засмеялось, играя искристым лучом своим на стеклах окон, на новеньких жестяных крышах, на линиях электропередач, в садах, на левадах, на волнах речки Голубеньки.

И на счастливых лицах наших героев.

А уже потом спокойно скрылось за горизонт.

Вот такое необыкновенное приключение случилось в наших Гарбузянах. Хотя, если хорошо подумать, что же в нем необыкновенного.

Ничего необыкновенного в нем нет. Все события совершенно реальны, ничего невероятного, а тем более волшебного не произошло… Обычное стечение обстоятельств.

А впрочем… Если подумать еще раз, то… неизвестно…

Честно говоря, я очень люблю необычайные события. Без них как-то скучно жить на свете.

Приключение второе. Секрет деда Коцюбы

Глава первая, в которой вы знакомитесь с дедом Коцюбой, «диверсантом» и с Тайфун Марусей. Придибенция в Липках

И снова солнце выглянуло из-за Лысой горы. Как всегда улыбнулось, любуясь нашими Гарбузянами. И сияющим лучом своим осветило, ласкаючи Бамбуры. Славный уголок нашего села, где жили герой этой повести Сашка Цыган, Марусик и Журавль.

Но сегодня оно почему-то не хотело будить их, а подозвало из-за горизонта кучерявое облачко, похожее на барашка, и, прячась за ним, начало всходить над селом.

Солнце словно знало, что один из наших героев, а именно Журавль, в этот момент досматривает удивительный сон, который он должен своим друзьям рассказать со всеми подробностями, ничего не пропуская и ничего не забыв. И пока он досматривает этот сон, не будем ему мешать, а давайте вернемся с вами в день вчерашний и увидим, что же произошло с нашими героями вчера. Ведь, честно говоря, без этого не будет понятен и удивительный сон Журавля, и дальнейшие события повести.

Так вот — вчера…

…Вчера ребят занесло в совсем другой, противоположный Бамбурам угол села, что назывался нежно и умиротворяюще — Липки.

Название понятно, потому что за последней хатой сразу начиналась буйная, хоть и небольшая, липовая роща. Ребят часто заносило сюда. В отличие от Бамбур, Липки были безлюдные и заброшенные. Почти во всех хатах окна и двери заколочены досками, дома оставлены, заросли бурьяном. Старые люди поумирали, молодые в город переехали. Во всех Липках только в одной хате, у самого липняка, жил одинокий дед — старый Коцюба. Для взрослых, конечно, Липки — грусть и тоска. Но для ребят — это рай земной. Правда, что может быть привлекательней для безудержной мальчишеской фантазии чем заброшенное человеческое жилище! Где каждый уголок дышит тайной, где каждая тропинка ведет в неизведанное, загадочное.

Как это захватывающе играть в сыщиков-разбойников, в войну, в разные погони и преследования.

Скрип-скрип! — таинственно скрипит старая, на одной петле калитка.

Порх! — вылетает из-под ветхой почерневшей стрехи какая-то птица.

— Воздух! — кричите вы, падая на землю.

— Та-та-та-та-та-та! — из автомата стреляете по фашистскому «мессеру», что уже упорхнул в густую крону старой груши.

Нет! Что не говорите, заброшенные безлюдные Липки — это рай земной для ребят.

В тот день они ловили диверсанта. По агентурным данным, его сбросил ночью вражеский самолёт в районе Липок.

Вам не надо объяснять, какое это сложное, ответственное дело — ловить диверсанта. Сколько оно требует умения, терпения и выдержки. И осторожности. Чтобы не вспугнуть его, внезапно застигнуть, захватить и обезвредить.

Тут просто так идти нельзя. Тут нужно красться, ползти на четвереньках, а то и на животе.

Сашка Цыган, Марусик и Журавль обшарили уже все Липки и подползали к роще.

— Тсс! — предупреждающе поднял палец Сашка Цыган, который полз, как всегда, первым. — Есть.

Марусик и Журавль поравнялись с ним и вытянули шеи.

Диверсантов было двое.

Они сидели на траве под липою и… целовались. Диверсанты были очень похожи на колхозных комсомольцев Васю и Клаву.

— Ну скажи… скажи… — в перерывах между поцелуями канючил «диверсант» Вася.

— Ага… — капризно надувала губы «диверсантка» Клава. — Тебе скажи, а ты… Сначала поедешь в Киев, зацепишься, пропишешься, вызовешь меня… тогда, может, скажу… Понимаешь?

— Клава!

— И не говори… Не говори мне! Я тут не останусь. Что я — глупая? Глупее других всех? Ты посмотри — одни пустые забитые хаты. Один придурковатый дед Коцюба…

Ребята переглянулись и презрительно скривились. И потеряли бдительность. Под рукою Сашки Цыгана треснула сухая ветка.

— Подожди!.. — насторожился «диверсант» Вася. Пришлось ребятам немедленно отступить. Вася был почти двухметрового роста, в армии служил в десантных войсках… И если учесть, что взрослые почему-то очень не любят, когда дети подглядывают, как они целуются, то лучше было, не задерживаясь, отступить. Что ребята и сделали со скоростью почти сверхзвуковой.

— Чтоб ему! — пытаясь отдышаться сказал Сашка Цыган, когда они были уже на безопасном расстоянии.

— Ага! — выдохнул Марусик.

— Подождите! Вон кто-то идет, — кивнул Журавль.

Ребята притаились за огромными, как слоновьи уши, лопухами.

По дороге шел незнакомец.

— Вот это все-таки диверсант, — уверенно сказал Сашка Цыган.

— Диверсант, — как эхо, повторили Марусик и Журавль. По этой дороге чужие, незнакомые не ходили. Эта дорога вела от птицефермы в колхозные поля. Незнакомец был молодой, с черной бородкой, в потертых джинсах и зеленой стройотрядовской куртке с яркой эмблемой на рукаве — явно городской. За плечами болтался небольшой рюкзак.

Он свернул с дороги и направился к хате деда Коцюбы.

Ребята ползком двинулись за ним.

Дед Коцюба поднял голову:

— Добрый день, дедушка, — вежливо поздоровался диверсант.

Дед Коцюба поднял голову:

— Здравствуй, сынок, коль не шутишь.

— Можно у вас тут присесть… отдохнуть немного?

— Садись, а чего же… Место есть… Идешь куда-то?

— Да просто так… Землю ногами меряю.

— Турист, значит…

Ребята переглянулись. Диверсант был явно подозрительный.

— Ну, это ничего, — сказал дед. — Григорий Сковорода тоже турист был.

— Точно, — улыбнулся диверсант. — Вот и я по его примеру… Институт закончил, последние каникулы перед работой… Решил по Украине немного походить.

— Правильно! — одобрительно кивнул дед Коцюба. — А то у нас кое-кто сразу за границу норовит, в джунгли, в прерии… А в шевченковских, гоголевских местах, куда люди со всего света приезжают, сроду и не был.

— Вот-вот, — поддакнул диверсант.

— Хитрый, змеюка! — прошептал Сашка Цыган. Марусик и Журавль молча кивнули.

— Медку хочешь? — ласково спросил дед Коцюба.

— Спасибо.

— Попробуй сначала, потом благодарить будешь, — дед взял с завалинки пузатенький горшок и протянул диверсанту.

Марусик вздохнул.

Несколько дней назад в перерыве между боями дед и их угостил медом. Воспоминания про это угощение были такие сладкие, что ребята дружно сглотнули слюну.

— Нектар! Амброзия! Вкуснота! — восторженно восклицал диверсант, пробуя мед. — Спасибо! Спасибо!..

— Не меня — пчел благодари. И липы эти. И землю нашу.

— Да-да… Земля наша… — незнакомец мечтательно вздохнул. — Лучшей нет в мире…

— Правильно.

— Только что-то не людно тут у вас.

— Да-а… — теперь уже дед вздохнул. — Здесь, считай, я один только и остался.

— Один? Совсем?

— Ага…

«Эх, и зачем это дед говорит? — с досадой подумал Марусик. — А если это действительно плохой человек? И что-то замыслил недоброе. Никто и крика деда не услышит…»

— А из родни у вас — что, нет никого? — дальше расспрашивал диверсант.

— Почему это? Двое сыновей, дочка, внуков пять, еще и правнуков двое… Жена, правда, умерла, — вздохнул дед. — В позапрошлом году. Царство ей небесное.

— И где же дети, внуки?

— Один сын на флоте слышит. Первый помощник капитана. Дочка в Виннице замужем, бабуся уже. А второй сын, самый младший, в Киеве. В рабочий класс перешел. На «Арсенале» работает… Внучка, дочка его, Галочка, медсестра в больнице.

— А почему же они вас к себе не заберут?

— Что я, сундук, чтобы меня забирать?

— Ну, вам же тут одиноко одному. Да и тяжело же, наверно.

— Пробовал я. Не выдерживаю. Домой, сюда вот тянет. Не могу. Почти же восемьдесят лет… за вычетом войны, фронта проработал вот здесь, на этой земле. Только в позапрошлом году, как бабы не стало, перешел на пенсию. А то все при деле, в колхозе.

— И кем же вы работали?

— Да кем же… Колхозником.

— Рядовым?

— Рядовым. Хлеборобом. А хлеб именно и растят.

— И так всю жизнь?

— Всю жизнь. И тут…

Ребята сначала услышали, а уже потом увидели ее — черноволосую зеленоглазую девушку, которая порывисто ворвалась неведомо откуда во двор деда Коцюбы. И все трое, словно по команде, улыбнулись.

— Здравствуйте, дедушка! — сказала девушка и лишь потом увидела незнакомца. — Ой! Здравствуйте!

— Здравствуйте! Здравствуйте! — с интересом глянул тот на девушку. Но она на него уже не смотрела.

— Дедушка! Тут моих комсомольцев не было?

— Которых?

— Ну… Клавы, Васьки…

— Да что-то не видел. А что такое?

— Да взносы собрать не могу. Никак не встречу…

«Мы! Мы видели! Вон там в роще целуются твои комсомольцы!» — очень хотелось закричать ребятам. Но они, конечно, не закричали.

— Жалко, что вы, дедушка, не комсомолец. Я бы хоть с вас взносы собрала.

— А что — давай, — улыбнулся дед. — Сколько тебе?

— Да я шучу. Наоборот. Может, вам что надо? Так я… Вы не стесняйтесь. Это же наша комсомольская обязанность — помогать пенсионерам.

— Спасибо, дочка. Не нужно мне ничего. Все у меня есть. Да что такому деду и надо? Лучше я тебя медом угощу. — Он взял с завалинки еще один пузатый горшок. (Там их стояло несколько, словно специально для угощения). — Держи! Пусть это будет мой комсомольский взнос.

— Вот так вот! Вместо того, чтобы я вам, вы мне…

— А куда же мне его? На базар же в Киев не повезу. Для людей и держу.

— Ну, благодарю… Можно, я вас поцелую?

— Давай! — шутливо махнул рукою дед.

— От имени комсомольской организации колхоза! — девушка обняла и звонко поцеловала деда в щеку.

— О! — весело воскликнул бородатый турист. — А я, кстати, тоже комсомолец. Из Киева. Сергей… Может, и меня… — подставил щеку.

— Перебьешься! — бросила девушка, повернулась и побежала. Мгновение — и уже след ее простыл.

Сашка Цыган сердито зашипел:

— Ишь! Разогнался! Диверсант! Нос утри.

Дед Коцюба с нежностью смотрел в ту сторону, куда побежала девушка.

— Маруся! — кивнул он ей в след. — Хорошая девушка. Бойкая. Как ветер. Не девушка, а настоящий тайфун, ураган, ее так и зовут Тайфун Маруся, наш комсомольский секретарь.

— Да-а, — задумчиво произнес диверсант Сергей. — Одна такая Тайфун Маруся стоит целой комсомольской организации… Дедушка, водички у вас можно попросить? А то я до меда дорвался и…

— Сейчас вынесу, — дед побрел к сеням.

— Да зачем вам ноги бить? Я… — бросился за ним Сергей.

Оба исчезли в темноте сеней.

— Ишь! Разогнался! — повторил Сашка Цыган. — Шустрый какой.

Тайфун Марусю у нас в Гарбузянах любили все — от самых маленьких дошколят до старых дедов и бабок.

Бывают такие люди, на которых стоит только взглянуть — и уже невольно улыбаешься приветливо и весело. Не была она, Тайфун Маруся, красавицей (та же самая Клава немного красивее), но было в ней что-то такое бесспорно симпатичное, что располагала к ней сердца буквально всех. И эти ямочки на щеках, и эта белозубая улыбка, и курносый вздернутый носик, и эти непослушные пряди, которые все время падали на лоб и которые она то и дело смешно сдувала с глаз… А главное — зажигательный характер (или, как говорят взрослые, темперамент), в сочетании с добротой и отзывчивостью к людям, — все это не могло не нравиться.

Я просто не представляю себе наших Гарбузян без Тайфун Маруси.

И поэтому не удивительно, что…

— Попробовал бы он ее поцеловать! — пылко воскликнул Марусик.

— …Так бы по морде получил! — подхватил Журавль.

— …Что летел бы до самого Киева! — поставил точку Сашка Цыган.

Тем временем из сеней появились дед Коцюба и Сергей. Сергей вытирал тыльной стороной ладони губы. А дед продолжал начатый в сенях разговор:

— …Был у нас когда-то председатель Михаил Львович. Вот это был человек! При нем наш колхоз разве таким был! На всю Украину гремел. В центральных газетах писали… Аллею на шоссе видел? Он посадил. При нем была специальная бригада дедов — деревья сажали. В соседних колхозах — ни деревца. Голо. Из одного колхоза другой видать. А у нас… Чья-нибудь корова об дерево почешется — штраф десять рублей. А животноводство! Коровы не молоком — сметаной доились. Специальный дед сидел, тесал расчески для коров. Расчесывать. Потому что пластмассовые, считал, негигиеничны. Коровы как куколки были… Не на машине — на бричке ездил. Возле каждой бабы остановится, следует, за ручку поздоровается, расспросит обо всем. Что они скажут — бригадирам втык давал… Для него центральной фигурой не бригадир был, а рядовой, как ты говоришь, хлебороб…

— А куда же подевался ваш Михаил Львович?

— На пенсию пошел. Болеть начал… Сердце… Прислали Степана Михайловича. Тот бричку поломал, машин понакупил, — и сам, и бригадиры — все ездили, из окна руководили. И деревья не сажали, а на доски распиливали. Раньше молодежь не убегала, а при нем поразбежалась кто куда. Агроном и тот убежал. Разве можно было выдержать? Руками размахивает, кричит. Домахался! Совсем колхоз развалил. Слава богу, вот сняли наконец. Новый теперь. Я его еще не видел. Несколько дней всего. Сидит, дела принимает. Говорят, деловой, принципиальный. Кто его знает. Посмотрим. Про Михайловича тоже говорили… Вот идем в хату, я тебе интересный документ покажу.

Дед Коцюба и Сергей зашли в хату.

Ребята еще долго ждали, притаившись за тыном, но так и не дождались. Видимо, разговор деда с диверсантом Сергеем затянулся.

Да и пора было возвращаться на Бамбуры, ведь уже должны вот-вот прийти с работы родители. И ребята отправились домой.

Вот такая придибенция, как говорит отец Сашки Цыгана Павел Максимович, произошла с ними вчера.

А теперь возвратимся в сегодняшнее утро.

Глава вторая, в которой вы узнаете об удивительном сне Журавля и о необычном приключении, которое случилось с ним во сне

…Наконец солнце решило, что уже пора, и, отогнав от себя белое облачко, похожее на барашка, брызнуло золотыми слепящими искрами, прямо в закрытые глаза Журавля. Журавль дернул веками и открыл глаза. И сразу поднес к глазам руку, закрываясь от солнца.

Несколько минут он лежал неподвижно, хотя уже проснулся. Уже понял, что это был сон, но ему не хотелось расставаться с необыкновенным чувством, которое он испытывал во сне и которое еще сохранялось в его сердце. Такого сна он не видел никогда…

Наконец он поднялся. Наскоро позавтракал и побежал к ребятам. Ему очень хотелось быстрее рассказать свой сон.

Сашка Цыган и Марусик уже встали, давно позавтракали и сами шли к нему. Он встретил их возле ворот.

— Ой, ребята! Какой я сон видел!

Сашка Цыган снисходительно улыбнулся:

— Ну, давай! Только быстро. Не тяни. Чтобы, пока пойдем до Липок, успел. А то там, может, неизвестно, что и делается. Оставили деда с этим диверсантом, а он…

— Да, наверно, вчера еще и ушел, — махнул Марусик рукою. — Турист. Зачем ему тут, в Липках, крутиться?

— А я почему-то думаю, что он остался у деда ночевать, — Сашка Цыган нахмурил брови. — Подозрительный он какой-то, этот турист.

— Да!.. Не выдумывай! — снова махнул рукою Марусик.

— Он, по-моему, нарочно к деду. Ну, куда ему было идти этой дорогой?

— Мало ли куда… — Марусик развел руками. — Туристы потому и туристы, что идут, куда захочется.

— Ну, посмотрим, — сказал Сашка Цыган. — Давай, Журавль, рассказывай свой сон!

— Так вот, — начал Журавль. — Значит, так… Сниться мне… — Он всегда начинал одинаково, с этих слов. — Снится мне, будто иду я по селу из Бамбур в Липки, как вот мы сейчас идем. Только один, вас нет…

— Неправда, так быть не могло, — сказал Марусик.

— Да не перебивай, ну! Всегда ты перебиваешь. Так вот… Иду я, иду. Дохожу до Липок. Смотрю, возле одной из хат, забитых досками, сидит диверсант Сергей. Сидит, как ребенок, просто на земле, расставив ноги, и… плачет. Горько так плачет, слезы по щекам льются ручьями и на бороде каплями свисают.

Я к нему:

«Что такое? Чего это вы?»

А он плачет, заливается, слова сказать не может.

Наконец проговорил:

«Такое горе! Такое горе!»

«Да что такое? Что случилось?»

«Ой, — говорит, — ой, только что сейчас Тайфун Марусю Кащей Бессмертный украл».

И плачет — заливается.

Я на него — хлоп-хлоп! — как на сумасшедшего.

«Тю! — говорю. — Что это вы такое говорите? Какой Кащей Бессмертный? Разве он существует по правде? Он же только в сказках…»

Тут Сергей на меня глянул так, словно не он, а я сумасшедший. И покачал головою.

И я — как это только во сне и бывает — начинаю вдруг верить, что Кащей Бессмертный действительно существует и что он и правда украл нашу Тайфун Марусю. У меня защемило в горле, но тоже навернулись слезы (Журавль сразу покраснел и отвернулся).

«Что же, — говорю, — делать? Что же теперь будет?»

А Сергей смотрит на меня и говорит:

«Надо идти ее вызволять. Я бы и сам пошел, но ты же видишь — у меня деревянные ноги… Липовые…»

Я пригляделся и вижу — действительно из штанин джинсов выглядывают деревянные рассохшиеся, потресканные ноги.

«Так вот почему он сидит на земле» — всплыла мысль.

«Придется тебе уж самому» — вздыхает он.

«Я, — говорю, — сидит черный кот. Он тебя доведет». Смотрю — на завалинке сидит черный как ночь кот и смотрит на меня умными, просто-таки человеческими глазами. И кивает головою: правда, дескать, доведу. «Ну, хорошо», — говорю я.

Кот прыгнул с завалинки и медленно так, не спеша, направился к липовой роще. Я — за ним.

Вошли мы в рощу. Кот впереди, я за ним. Идем да идем. Роща все густеет.

«Ого, какой он дремучий, этот лес! А я не знал», — думаю. А кот обернулся, словно прочитав мои мысли, подмигнул мне и улыбнулся совсем по-человечески. Идем дальше. Лес уже такой густой, что и неба не видно. Темно, как ночью. Но кота я хорошо вижу. Он словно прожектором освещенный, как в театре. Долго мы шли дремучим гаем. Вот впереди посветлело. Вышли мы на поляну.

Кот неожиданно захлопал крыльями (откуда они у него взялись?), поднялся и полетел. Потому что это уже не кот, а черный ворон… А я смотрю и вижу — стоят посреди поляны три хаты. Одна — на курьих лапах. К двери табличка прибита, и на ней написано: «Баба Я. К.».

Другая с пожарным щитом во всю стену. На двери табличка: «З. З. Горыныч».

Третья — с зарешеченным окошком и табличкой на двери: «К. К. Бессмертный».

Над зверями каждого домика часы висят, которые показывают не только время, а и число, день недели, месяц и год…

Все хаты железными оградами огорожены. На краю поляны — арка, и на ней большими буквами написано: «Дачный кооператив «Три погибели».

Спрятался я за деревом, наблюдаю.

У хаты на курьих ножках какая-то особа в джинсовой юбке, в вельветовом жакете, в кроссовках. И с садовым опрыскивателем в руках. Вроде и не старая, но изо рта два кривых золотых зуба торчат. И длинный нос аж до подбородка свисает. В темных очках. На голове — кепочка, в каких сейчас модницы ходят.

Скрипнула дверь хаты с пожарным щитом. Вошел оттуда дядечка с красным носом, за плечами огнетушитель. В руках авоська и в ней пустые бутылки из-под денатурата (на этикетках череп с костями и предупреждение: «Пить нельзя. Отрава»).

«Пылкий привет, Яга Костевна!» — поздоровался дядечка и дохнул через плечо, на котором висел огнетушитель. И изо рта у него вырвалось пламя, которое огнетушитель сразу загасил.

«Недобрый день, Змей Змеевич».

Тут я сразу сообразил, кто передо мной, — Баба Яга и Змей Горыныч.

«Что? Опрыскиваете?» — спросил Горыныч и снова дохнул через плечо. — Фу!»

«Да опрыскиваю, чтоб ему, — Баба Яга свистнула носом. — Тля какая-то на деревьях завелась. Все ядовитые яблоки мне поела. Скоро нечем будет клиентов угощать».

В это время из-за деревьев трусцой выбежал толстый пузатый дядечка в спортивном костюме.

«Физкульт-ура! Тридцать три восемнадцать!» — крикнул он на бегу.

«Недобрый день, Кащей Кащеевич!» — поздоровалась Баба Яга.

«Пламенно приветствую! ФУ!» — дохнул через плечо огнем Змей Горыныч.

Кащей Бессмертный (вы уже, наверно, поняли, что это был именно он) сделал круг по двору и забежал в свой дом.

«Ишь! Физкультурой увлекся! Бегает! Килограммы сгоняет». — Баба Яга презрительно свистнула носом.

«Конечно! Перед клиентами неудобно. Кащей, а пузо, как у колбасника. Фу!..»

«Да еще жениться надумал».

«Ну?» — удивился Горыныч и даже забыл дыхнуть огнем через плечо.

«Сегодня девушку принес. Красивую. Тьфу! И что вы, мужчины, в женщинах понимаете? Ничего! Красивую вам непременно подавай. Да эта красивая как сядет на шею, так всю жизнь и просидит, еще и каблуком по лысине стучать будет».

«Это правда. Фу!»

«Не красивую выбирать надо, а чтобы…» — Баба Яга гулко ударила себя в грудь и засвистела носом.

Змей Горыныч молча дыхнул огнем через плечо.

«А вы чего, Змей Змеевич, не того… не женитесь?»

«Да!» — Горыныч махнул рукою и снова дохнул огнем.

«Оно, конечно, трудновато найти жену, чтобы терпела этот ваш, извините, огонь изо рта» — вздохнула Баба Яга.

В ответ Горыныч тоже вздохнул.

«Вы бы бросили. Может, тогда бы…»

«Как это бросишь? Работа такая, Горыныч!»

«Да вы, Змей Змеевич, кроме того, еще и, извините, лодырь. Идите и целый день сосете этот, — тьфу! — денатурат».

«Зря вы, Яга Костевна, зря… Весь прогресс — благодаря лодырям».

«Вот-вот» — Баба Яга свистнула носом.

«Абсолютно! А что! От чего прогресс? От того, что кому-то лень становиться что-то делать. Лень самому тянуть плуг — вот вам трактор. Лень вручную собирать урожай — нате вам комбайн. Даже ботву уже машина собирает…»

— А что правильно! — воскликнул Марусик. — Этот твой Горыныч — неглупый дядька.

— Да цыц! Не перебивай! — цыкнул на него Сашка Цыган. — Пусть рассказывает. Мне его сегодняшний сон нравится.

— Так вот, — продолжал дальше Журавль. — Слушаю я их тары-бары, а сам думаю, что делать? Тайфун Маруся в хате Кащея Бессмертного. Это ясно. Но как ее оттуда вызволить? У меня же оружия никакого, ничего. Только хитростью можно.

Решил я для начала пойти в разведку. В этих делах, как вы знаете, главное — знать обстановку. Что? Где? Как? Не узнав брода, не лезь в воду.

Пополз я в обход к хате Кащея Бессмертного. Ползу осторожненько, голову пригнул, щекою по земле трусь и вдруг…

«А кто это, кто тут ползет?» — ехидный голос.

«По-моему, Журавль».

«Хе-хе-ху!»

Поднял я резко голову, смотрю, — стоят надо мной все трое: Кащей Бессмертный, Баба Яга и Змей Горыныч.

«Это он, герой, мою невесту Тайфун Марусю вызволять пришел», — улыбнулся Кащей Бессмертный.

«Точно», — растянула Баба Яга рот от уха до уха.

«Хе-хе-ху!» — будто из паяльной лампы, дыхнул пламенем Змей Горыныч.

И как они услышали? Я же так старался! И все обо мне знают.

«Эх, мальчик, мальчик, — сочувственно вздохнул Кащей Бессмертный. — И зачем ты сюда пришел? Тут же тебе и конец придет. Эх-хе-хе!»

«Дайте я его испепелю! Дайте! — умоляюще сложил руки Змей Горыныч. — Я так давно никого не испепелял».

«Э, нет! Я женщина. Женщине надо уступать место».

«Ага! Уступать! Да вы всегда всюду без очереди лезете. Как раскроете свой… — фу! — громкоговоритель, хоть крестись и беги».

«Что? «Громкоговоритель»! Это у меня громкоговоритель? Ах ты грубиян! Да я тебе… Да я тебе…»

«Замолчите! — прикрикнул Кащей Бессмертный. — Кончайте базар! Перед мальчиком неудобно. Что он про нас подумает? Разорвем его аккуратненько на три части — да и все! Каждому будет по куску. Каждый со своим куском что захочет, то и сделает».

«О!»

«Гениально!»

Сердце у меня похолодело. Еще миг и…

И неожиданно они замерли. Оцепенели. Так, как когда мы играем в «замри». Кащей Бессмертный застыл с поднятой правой рукой. Баба Яга с раскрытым ртом, из которого торчали два кривых золотых зуба. А Змей Горыныч — набрав полную грудь воздуха, чтобы дыхнуть.

Я удивленно вытаращился. Что такое? И вдруг услышал странный переливчатый, словно из музыкальной шкатулки, голос:

«Не бойся. Теперь они тебе ничего не сделают».

Я обернулся на голос. Под деревом стоял человек в черном костюме, белой рубашке с галстуком и в черном блестящем цилиндре. Костюм был аккуратно выглажен, но, видно, очень старый, давно ношенный, потому что блестел на коленках.

Что-то странное и необычное сразу бросилась мне в глаза. Я присмотрелся: то, что мне показалось сначала галстуком, было не галстук. Вместо галстука висел узорчатый медный маятник от старинных часов, который мирно качался туда-сюда. И в такт маятнику по очереди открывались и закрывались глаза на круглом лице незнакомца.

«Кто вы?» — удивленно спросил я.

«Миг Мигович Тик-Так, — он поднял цилиндр и склонил голову. — Повелитель времени».

«Так это вы сделали?» — кивнул я на замерших Кащея Бессмертного, Бабу Ягу и Змея Горыныча.

«Тик-Так!.. Я остановил для них время. Иначе тебя бы уже не было на свете. Но тебе надо спешить. Больше чем на полчаса, то есть на тридцать минут, остановить время я не могу. Поэтому быстрее убегай!».

«Да вы что? А Тайфун Маруся? Я же пришел ее вызволять. Я мигом. Сейчас!» — Я бросился к хате Кащея Бессмертного.

Но двери были закрыты. Как я не дергал их, как не пытался открыть — все напрасно.

«Пожалуйста! — беспомощно взглянул я на Мига Миговича. — Помогите мне».

«К сожалению, — развел руками Тик-Так. — Больше, чем сделал, я сделать не могу. Лишь время подвластно мне. Волшебных дверей Кащея Бессмертного открыть я не в силах».

«Что же делать? — растерянно спросил я. — Неужели мы допусти, чтобы Тайфун Маруся силою взял себе в жены Кащей Бессмертный?».

«Нет! Этого допустить нельзя».

«Есть один выход. Надо…».

— Ну?

— Что?

Журавль вздохнул и махнул рукою:

— И тут… я проснулся.

— А ну тебя! — в сердцах толкнул Марусик Журавля.

Глава третья, в которой вы знакомитесь с бригадиром Бобешко и шофером Бобинцом. Острая схватка. Нежданная секретная информация

— Вот! — улыбнулся Сашка Цыган. — Андерсен! Конечно, наверняка, что-то я добавил сейчас на ходу. Наверняка, не все так гладенько тебе снилось, но мне нравится. Ты такой храбрый. Не побоялся пойти вызволять Тайфун Марусю. Хоть и во сне, в выдумке. Молодец!

Ребята уже подходили к Липкам. Еще издалека они увидели, что во дворе деда Коцюбы возле ульев вместе с дедом возится и бородатый Сергей.

— О! Что я вам говорил! — метнул на ребят огненный взгляд Сашка Цыган. — Турист. Ох, не нравится мне этот турист!

Ребята растерянно молчали.

К усадьбе деда Коцюбы подбирались уже крадучись — где перебежками, где и ползком.

Но не успели они как следует умоститься на наблюдательном пункте в лопухах под дедовым тыном, как затарахтела машина и к воротам подъехал колхозный «бобик».

Из «бобика», кряхтя, тяжело вывалился полный, как это говорят, поперек себя шире, бригадир, потом вылез долговязый шофер. Бригадир, пыхтя, направился во двор. Шофер, сохраняя дистанцию, — следом за ним.

Бригадир ступал так, что, казалось, даже земля прогибалась под ним. Причем при каждом шаге он разворачивал плечи и всем туловищем поворачивался то влево, то вправо.

— Здорово, дед! — хриплым голосом поприветствовал бригадир.

— Привет! — таким же хриплым голосом приветствовал шофер.

— Здравствуйте, коль не шутите, — кивнул дед.

— У тебя гости? — повернулся к Сергею всем телом бригадир и протянул ему свою здоровенную, как лопату, руку. — Бобешко. Бригадир…

— Сергей, турист… Из Киева…

— Бобинец, — протянул ему руку шофер.

Сергей.

Бобешко развернулся к деду:

— Как дела, старый? Давно тебя что-то не видно. Зарылся тут, на пустыре. Неделями ни ты людей, ни они тебя. Разве можно? И не страшно тебе тут одному?

— Не страшно. Да и не один я. Пчелы со мной. Вон, слышите, гудят.

— Тебе не страшно. А мне, брат, страшно, — наклонил голову набок бригадир. — За тебя. Случиться с тобой что — отвечай тогда. Как скрутит, не дозовешься никого.

— Как скрутит, — вздохнул дед, — то зови не зови — не поможет. Молодость и здоровье не дозовешься.

— Это все пустые разговоры, — насупился Бобешко. — Ехать не собираешься?

— Куда?

— В Киев хотя бы…

— Собираюсь.

— Вот, — усмехнулся Бобешко. — Наконец-то. Правильно.

— Через неделю. В субботу… Внучка замуж выходит. Галочка.

— Поздравляю тебя, старый! Вот и оставайся там. Правнуков нянчить.

— Нет, — решительно сказал дед. — Пусть уж без меня нянчат. Хватит того, что я внуков нянчил.

— Вот эгоист! — скривился бригадир. — Нет! Нельзя тебе тут жить одному. Нельзя. Человек должен жить в коллективе. Человек — коллективное существо. Не насекомое какое, чтобы…

— Вы насекомых не трогайте, — перебил его дед. — Насекомые — это… Вот видели, например, чтобы строители сдали объект без недоработок? Видели? Не видели. А видели вы, чтобы пчелы, скажем, соты не достроили, не доделали, или муравьи муравейник, или… Нет, не видели. Потому что такого не бывает.

— Прекрати, дед! — закричал бригадир. — Прекрати! Сидишь тут без людей. И, видишь, в голову всякая всячина лезет…

— Именно! — подхватил Бобинец. — Именно — лезет. Намекает, понимаешь, сам не знает на что…

— Знаю. Знаю на что! — в глазах у деда вспыхнули молнии. — Вы вон коровники приняли с недоделками? Приняли. Ветер по ним теперь зимой гуляет. Коровы болеют. А строители премию получили и — только их и видели.

— Ну… — Бобешко на минуту запнулся. — Ну, так, тот кто в этом виноват, уже снят. Значит…

— А разве он один принимал? А правление где было?

— Ну, хорошо, хорошо! — нетерпеливо перебил деда Бобешко. — Хватит! Что-то ты язык распустил. Не затем мы приехали, чтобы дискуссии тут с тобой разводить.

— Именно! — поддакнул Бобинец.

— Так вот! — в голосе Бобешко зазвучал металл. — Есть мнение расширить посевные площади нашего колхоза… За счет земель, что гуляют. В частности и этих.

— Чья мнение? — спросил дед.

— Не прикидывайся, старый! — насупил брови бригадир. — Будем сносить эти развалюхи, этот лесок… Все равно тут никто не живет.

— А я?

— То те же и оно! Ты, старый, один тормозишь нам все дело.

— Именно! Тормозишь! — снова поддакнул Бобинец.

— Так вот, есть мнение, чтобы… того… — Бобешко говорил официальным тоном, как на собраниях. — Чтобы переселить тебя, старый, куда-нибудь в центр села. Или… еще лучше, если бы ты…

— Чье мнение? — повторил дед.

— Ну, знаешь? — повысил голос бригадир.

— Просто интересно, из чьей умной головы выпорхнула эта мысль? Кто это решил меня переселить, со мною не поговорив даже?

— Так вот мы пришли и говорим, — скривился бригадир.

— Кто же так говорит? «Есть мнение! Есть мнение!» Все решено. О чем же говорить? — Губы у деда задрожали. — А куда я в центр села с этими ульями? А? От этих лип? От рощи этой? Для пчел липовый цвет — это же…

— Не говори, дед, глупости. Прекрасно найдут твои пчелы другой цвет. Вон у Демиденко тоже пасека.

— Да разве можно сравнивать! У меня же мед…

— Рощу мы, дед, все равно… — неумолимо сказал Бобешко.

— Нет! Нет! — встрепенулся сразу дед Коцюба. Не поеду я никуда! Слышите? С места не сдвинусь. Только силою, на веревке. Если совесть вам позволит…

— Вот видишь, что делается, когда человек отрывается от коллектива, от людей. Сознательность его перерождается. Он заботится только о себе, о своих интересах. Общественные интересы его не волнуют.

— Именно — не волнуют. Единоличник! — проверещал Бобинец.

И вдруг…

Ребята даже вздрогнули от неожиданности, услыхав голос Сергея.

— Да разве можно… Разве можно вырубать такую рощу? Это же, извините, преступление!

Бобешко и Бобинец тоже удивленно уставились на Сергея. Они, наверно, даже забыли о его присутствии.

— Вы, товарищ, кто такой? Турист? Так вот берите свой мешочек и идите себе дальше. И не лезьте не в свое дело.

— Именно — не лезь! Включай третью скорость и… газуй! — Бобинец сделал красноречивый жест.

Сергей гордо вскину голову:

— Кроме того, что я турист, я еще и человек. Советский. Которому не безразлично, что твориться на земле, по которой он ходит. И я прошу объяснить, чем вызвано решение вырубить эту рощу.

Ребята удивленно переглянулись — вот тебе и диверсант. Бригадир Бобешко сделался красным как мак. Казалось, он сейчас дыхнет и изо рта его вырвется пламя.

— Я вижу, что товарищ турист речистый. Хорошо объясняю. Этот край села и эта роща, а точнее, рощица, а не роща, вклиниваются меж колхозных полей. Как видите хаты тут досками забиты, бесхозные. Один дед, как аист в гнезде. И из-за одного товарища деда гуляет несколько гектаров прекрасной пахотной земли, которая может дать народу нашему советскому несколько сот центнеров отборной пшеницы. Ясно?

— Но это же такая липовая роща… — начал Сергей, но Бобешко перебил его:

— Вот именно — липовая! Рощица. Если бы сад фруктовый — другое дело. Тем более, древонасаждений в нашем колхозе — слава богу. Не надо делать культ из каждой ветки. Беречь зеленого друга надо, но в пределах разумного.

— Нет вопросов! — отрубил Бобинец. Сергей примолк.

— Поэтому не встревайте, не разобравшись что к чему, молодой человек, — назидательно сказал Бобешко.

— Не газуй, не посмотрев, куда едешь! — вставил и свое слово Бобинец.

Дед Коцюба молча зашел в хату, потом приоткрыв двери, высунул голову:

— Не поеду я никуда!.. Я тут восемьдесят лет живу. Тут и умру. Все! — и с грохотом захлопнул дверь.

— Вот же ж кадр! — хлопнул себя по бедру Бобешко. — Ну! Поднимай с такими хозяйство. Интенсификацию проводи. Ну! — Он повернулся всем телом к Бобинцу. — Вот что. Я тут еще с ним поговорю, поразъясняю. А ты гони к председателю. Доложи. Пусть дает бульдозер. Начнем сегодня же… Пока что с этих халуп. А там… Ведь скоро жатва, не до того будет. А потом перепашем все по-новому.

— Нет вопросов! — Бобинец сел в машину и сразу газанул так, что даже пыль поднялась.

Ребята только молча переглянулись. Новость, которую они услышали, ошеломила их. Неужели Липки, все эти хаты, сады, огороды, эту пышно цветущую рощу липовую, от которой идет сейчас такой умопомрачительный аромат, — все будет снесено, перепахано и превратится в ровное поле? Как-то не укладывалось это в голове.

Бобешко потоптался на подворье, потом подошел к закрытым дверям хаты и громко заговорил:

— Зря ты, старый, демонстрации устраиваешь. Ты же, кажется, мудрый дед. Должен понимать. Ничего из твоих протестов не выйдет. Против развития, старый, против прогресса не пойдешь. Вот так! Молчишь? Думаешь? Ну посиди, подумай хорошенько… А я пока что пойду гляну на эту рощицу, с какого места ее начинать удобнее.

И Бобешко вперевалку, тяжелой своей походкой, направился в рощу, исчез за деревьями. Сергей хмуро молчал.

— Мда… — прошептал Марусик. — Ситуация…

— Хоть бы там что, а мне жаль Липки, — вздохнул Журавль. — И деда Коцюба жаль. Всю жизнь тут прожил и вдруг…

— Жаль, конечно, — прошептал Сашка Цыган. — Но…

Он не успел договорить, потому что в этот миг, словно из-под земли, появилась Тайфун Маруся. Горшка с медом у нее уже не было. В руках она держала букет васильков.

— О! — посмотрела она по сторонам. — А… где дедушка? Сергей неловко усмехнулся.

— В хате… Закрылся.

— Почему? — удивилась Тайфун Маруся. — Ты что — обидел его?

— Да не я… — покраснел Сергей.

— А кто?

— Да вот, оказывается, весь этот край села сносить будут. И рощу тоже. Перепахивать будут под поле. Комсомол в курсе?

— Н-нет… Не в курсе!.. — теперь уже покраснела Тайфун Маруся.

— Дед огорчился, конечно. Не хочет никуда уезжать отсюда. Да и правда жаль. Такую рощу вырубать! — Сергей понемногу распалялся. — Тут есть деревья, которым лет сто, не меньше. А липа доживает иногда до ста, а то и до тысячи лет. Неужели нельзя как-нибудь?..

— Н-не знаю, — виновато опустила голову девушка.

— Я понимаю, посевные площади надо, разумеется, расширять, надо, разумеется, бороться за каждый гектар пахотной земли. Но уничтожать такую красоту! Ее же восстановить потом жизни не хватит…

— А кто дал распоряжение?

— Да приехал бригадир Бобешко. Вон он идет. Из рощи, тяжело дыша, выходил бригадир. Тайфун Маруся бросилась к нему.

— Неужели есть решение правления вырубать рощу? — звонко закричала она.

— О! Турист уже наговорил, — Бобешко бросил злой взгляд на Сергея. — Да что ты слушаешь этого киевского дармоеда? Что он в наших делах понимает. Он хлеб только есть умеет. А как этот хлеб делают, он и понятия не имеет. Такие только воду мутят…

И Сергей, и Тайфун Маруся хотели что-то сказать, но бригадир отвернулся от них, потому что именно в этот момент подъехал и резко остановился у дедовых ворот колхозный «бобик».

— Ну что? — двинулся Бобешко навстречу шоферу, который уже вылазил из машины. Вид у шофера был неуверенный. — Ну что? — повторил Бобешко, подходя к Бобинцу.

— Да… Председатель сказал: деда пока что не трогать.

— Почему? — лицо Бобешко вытянулось.

— Секретная информация… — Бобинец зыркнул на Сергея и Тайфун Марусю, наклонился к бригадиру и зашептал ему что-то на ухо.

— Да ты что?! — потрясенно раскрыл рот Бобешко.

— Именно! — качнул головой Бобинец. — Умозаключение! Абсолютно!

— Вот это да… — только и смог сказать бригадир.

— Нет вопросов!

— Поехали! — И даже не взглянув больше на Тайфун Марусю и Сергея, Бобешко сел в машину.

«Бобик» фыркнул, развернулся и помчался прочь. Ребята только удивленно проводили его глазами. Они ничего не поняли.

Глава четвертая, в которой уже Сашка Цыган рассказывает вам о своем сне и о тех невероятных чудесах, которые он в нем видел

Вечером Сашка Цыган решил поговорить с папой. Все-таки папа тоже бригадир, должен знать, что и к чему. Но… Папа почему-то явно смутился.

— Да слышал я, будто бы такие разговоры. Но конкретно, как мне кажется, указания не было. По-моему.

Видно ему неудобно было перед сыном, что он, бригадир, был не в курсе такого важного мероприятия. К тому же у бригадира Нечипоренко (Сашкиного папы) с бригадиром Бобешко были сложные отношения. Бобешко любил первым выступать на собраниях с зажигательными речами и в этих речах всегда резко критиковал других бригадиров, из-за чего им было уже тяжело критиковать его, Бобешко, потому что как-то неудобно критиковать того, кто только что критиковал тебя. Поэтому разговора с папой не вышло.

Сашка долго не мог заснуть. Мысли его прыгали и путались.

То возникали дед Коцюба, Сергей, Бобинец, который говорит: «Секретная информация…» — и шепчет на ухо что-то бригадиру. И бригадир даже надулся весь — вот-вот взорвется. Что же это за секретная информация, которая так поразила Бобешко? То вспоминался вдруг удивительный сон Журавля. Змей Горыныч, Баба Яга, Кащей Бессмертный, укравший Тайфун Марусю, чтобы жениться на ней. И Повелитель времени Миг Мигович Тик-Так… Последние его загадочные слова: «Есть один выход. Надо…» И — Сашка не заметил, как заснул.

…Проснулся он с таким чувством, будто произошло что-то невероятное. И правда…

Марусик и Журавль сразу заметили необычное состояние свое друга.

— Что такое? — спросил Марусик. — Что случилось? — спросил Журавль.

— Ничего… — как-то загадочно улыбнулся Сашка Цыган.

— Не обманывай, — сказал Журавль.

— Ты же не умеешь, — сказал Марусик.

— Просто… — Он снова загадочно улыбнулся. — Знаете, как зовут того черного кота? — Какого?

— Того, что тебе, Журавль, приснился вчера.

— Как? — удивленно моргнул Журавль.

— Лаврентий.

— Кто тебе сказал? — еще больше удивился Журавль.

— Бровко.

Марусик и Журавль переглянулись.

— Ты что? Того? — Марусик покрутил у виска пальцем.

— Нет… Просто мне сон сегодня приснился. Словно продолжение твоего сна, Журавль.

— Да ну? — воскликнул Журавль. — А ну давай! Давай-давай! Рассказывай!

— Вы же знаете, я свои сны никогда не помню. А этот так четко запомнился, словно в кино видел. Так вот. Снится мне, что сижу я в коготь и грущу…

— Один? — спросил Марусик.

— Один.

— Поэтому и грустишь. Нас же там не было? Правда? — улыбнулся Журавль.

— Я же тебе не снился, почему же ты мне сниться должен… Вот сижу я в саду и грущу. Подходит ко мне Бровко. Морду ко мне на колени положил, в глаза заглядывает. Потом улыбнулся: «Не грусти, друг… Все будет хорошо».

И то, что он по-человечески говорит, нисколечко меня не удивляет. Он же, знаете, умнее некоторых наших одноклассников.

«Ты же хочешь найти Тайфун Марусю вызволять, — продолжает Бровко. — А для этого тебе кот Лаврентий нужен».

«Точно», — говорю я, словно давно знаю, что того черного кота звать Лаврентий.

«Так что же ты молчишь? — говорит Бровко. — Лаврентий — мой добрый приятель. Сейчас позовем его. Вон он летает. Гав-гав!»

Смотрю — черный ворон с неба летит. Крыльями захлопал, сел возле нас, в черного кота превратился.

«Привет, Бровко! В чем дело?» — человеческим языком говорит.

«Да вот другу и хозяину моему ты нужен. По какому поводу, сам знаешь!»

«Нет вопросов! — говорит кот Лаврентий. — Идем!»

Хвост трубой — и побрел не спеша. Я — за ним. Идем-идем мы по саду нашему, а сад никак не кончается. Долго шли. Вдруг вижу выходим во двор. Хата. Окна крест-накрест досками заколочены. О! Да это Липки! Третья от деда Коцюбы хата, где мы в войну играли. Я и не знал, что наш сад переходит в липкинские сады и что они словно один большой сад…

Кот Лаврентий превратился внезапно в ворона, захлопал крылья, поднялся в небо и исчез.

Скрип! — скрипнули неожиданно двери заколоченной хаты, и из-за двери из темноты послышался глухой скрипучий голос: «А иди-ка сюда…»

— Ой! Страшно как! — хрипло произнес Марусик.

— А я и не говорю… Страшно. И мне было. Но что поделаешь. Не отдавать же Тайфун Марусю Кащею.

Зажал я свой страх в кулак и вошел прямо в темноту сеней.

«Что тебе нужно?» — прозвучал из темноты тот же голос.

«Миг Мигович, это вы?» — спрашиваю.

«Миг Мигович сейчас откомандирован в Южное полушарие, на острова Мадагаскар. Будет завтра».

«Что же делать? А как же Тайфун Маруся? Я…»

«А-а! Ясно, — перебил меня голос из темноты. — Миг Мигович предупредил, как придет кто-нибудь и будет спрашивать Тайфун Марусю передать следующее. Надо весь бурьян, что во дворе, в саду и на огороде, вырвать, унести и сложить в овраге за липняком».

Хм… Ничего себе заданице! Вы же знаете сколько там этого бурьяна.

«А вы сами кто будете? — спрашиваю у темноты. — Покажитесь хоть. А то я и не знаю, чьи приказания должен выполнять».

В темноте кто-то задвигался, закряхтел:

«Я тетенька Незабудь — секретарь Мига Миговича по вопросам памяти. А показаться не могу, потому что я невидима с рождения. И приказы не мои, а Мига Миговича. Если хочешь помочь Тайфун Марусе, то не мешкай».

«Ну что же, — думаю, — в сказках и не такое бывает. Золушке вон приказывали за одну ночь столько сделать, что подумать страшно, и то ничего. А мне бурьян какой-то вырвать… Справлюсь!»

«Хорошо, — говорю. — Надо так надо. Иду».

Вышел во двор, взялся за работу. Если бы тяпка какая-нибудь была, или заступ, или нож по крайней мере, а то же голыми руками. А там и чертополох колючий, и крапива жгучая, и какого только бурьянища не повырастало! Рву изо всех сил, а сам едва не плачу. Руки болят отчаянно.

Во дворе все вызвал, в сад перешел. Рву и в кучу складываю (чтобы потом унести). Рву и складываю. И вдруг:

«Ох, бедняга! Ах, горемычный! Это же надо ребенку так мучиться! Ай-яй-яй!» — жалостливо-жалостливые голоса.

Поднял голову. Стоят под яблоней двое — он и она. Он — в обычном костюме. Рубашка в клетку, в арифметику, как у нас говорят. Она — в обычном цветастом платье. Вот только на головах маленькие золотые коровы. Глаза у обоих светло-серые, водянистые, в глазах слезы — так меня жалеют. И лица какие-то мягкие, будто из ваты.

«Что такое? Вы кто?» — спрашиваю удивленно.

Он глаза рукавом вытер.

«Я, — говорит, — царь Добрило. А это моя жена, царица Злагода. А ты кто такой, сынок?»

«Я, — говорю, — Сашка Непорожний, Цыган по-уличному. Пятиклассник».

«А кто же тебя, Сашка Непорожний, Цыган по-уличному, пятиклассник наш дорогой, заставил так тяжело работать?» — всплеснула руками царица Злагода.

«Никто, — говорю, — не заставлял. Я сам, так мне захотелось».

Не могу же я каким-то чужим царям правду говорить.

«Ой, не говори, сынок, неправду. Так не бывает, — покачал головой царь Добрило. — Чтобы пятиклассник, Цыган по-уличному, да сам себе такую работу придумал».

«Именно!» — подхватила царица Злагода.

«Ну, — говорю, — это ваш дело — можете верить, можете не верить!»

«Ну, почему ты такой?» — укоризненно склонила набок голову царица.

«Именно! — теперь уже царь подхватил. — Мы же тебе добра желаем. Хотим сделать так, чтобы ты был счастлив».

«Чего это вдруг?» — спрашиваю.

«Просто так. Потому что мы любим делать добро. Недаром же я царь Добрило».

«А я царица Злагода».

«Бросай к чертовой бабушке этот бурьян и говори быстрее, что ты хочешь. Все твои желания выполним. Хочешь мотоцикл, лодку моторную, джинсы импортные самые модные — все будет. Говори быстрее, не мучь, у меня даже руки чешутся, так хочу что-нибудь для тебя сделать».

На какой-то миг, честно говоря, заколебался. Да тут вспомнил волшебный талисман, лягушачью лапку, и словно меня кто-то холодной водою из колодца облил.

«Нет, — говорю, — спасибо, ничего мне не надо».

«Ну и поросенок ты, Сашка Непорожний, Цыган по-уличному, пятиклассник. К тебе всей душой, как к родному, а ты…»

Глаза у царя и у царицы сразу стали холодными, будто льдинки. И лица окаменели и стали уже не как из ваты, а как из мрамора.

«Знаете, — говорю, — вы лучше мне не мешайте, а то время идет, а мне еще надо вон сколько бурьянища вырывать».

И, не обращая на них внимания, снова взялся за работу.

Рву бурьян, а сам краем глаза на царя и на царицу поглядываю.

Вижу — шепчутся о чем-то, советуются. Потом, видно, к какому-то общему решению пришли. Царица рукою махнула: «Давай!» Царь Добрило, будто старая бабка-шептунья, пошептал себе под нос какое-то заклинание, сплюнул на четыре стороны, дунул, плюнул, на одной ноге крутанулся…

Я бурьян — дерг, а вместе с землей с корней золотые монеты как посыпятся. Тьфу! Я другой бурьян потянул, а он прямо в моих руках в хоккейную клюшку превратилась. С автографами чемпионов мира, игроков нашей сборной… Вот!

«Да не надо! — кричу. — Что вы как дети! Все равно ничего не возьму. Сказал — значит, все!»

Клюшку в бурьян закинул, золотые монеты землей присыпал.

А царь с царицей улыбаются медово.

«Не горячись, сынок. Ты еще сам себя не знаешь», — говорит царь.

«Так уж человек создан, что не в силах отказаться от благ земных, — говорит царица. — Да еще и бесплатно…»

«Нет, — говорю, — это только к людям вашего царского режима относится. А я совсем из другого общества».

«Вот упрямый, осел!» — ругнулся царь.

«А ругаться, — говорю, — не красиво. А еще в короне!»

«Он меня поучает, ну!» — плаксиво скривился царь.

«Не волнуйся, любимый! — обняла и приласкала его царица. — Ничего-ничего. Он еще пожалеет, он еще поплачет, он еще у нас в ногах валяться будет, когда что-то захочет, а достать не сможет».

«Не дождетесь!» — хотел я крикнуть, но неожиданно захлопали крылья, откуда-то появился и сел возле меня черный ворон, превратился в кота Лаврентия и говорит:

«Идем быстрее! Там в селе такое случилось… такое случилось…»

И я проснулся.

Глава пятая, в которой вы узнаете о секретном деле. «Пить-пить-пить! Тех-тех-тех!..» А звезды так далеки… Как мечты!

— Ну артист! — улыбнулся Марусик. — Понавыдумывал такого.

— Да ничего я не выдумывал! Снилось все точно, как я рассказывал, — ударил себя в грудь Сашка Цыган.

— А я верю. Могло сниться. Сны — это… — Журавль поднял палец.

— Сначала один понакручивал, теперь другой. Так я и поверил. Таких снов не бывает. Чтобы все так, как в кино, одно за другое последовательно цеплялось. Во сне всегда какая-то каша — все путается и скачет.

— Это от головы зависит. У кого в голове не того… беспорядок, у того и во снах каша, ничего не разберешь. Правда, Журавль?

Журавль молча улыбнулся.

— У самих у вас каша. К доктору вам надо. Галлюцинации у вас какие-то, — обиделся Марусик.

— Ну, хорошо, — примирительно сказал Журавль. — Идем в Липки. Глянем, что там и как.

…У ворот деда Коцюбы стоял «бобик». Ребята сначала подумали, что это снова Бобинец и Бобешко. Но увидели, что из-за хаты, из сада вместе с дедом Коцюбой и Сергеем вышел стройный человек — новый председатель колхоза Максим Богданович Танасиенко.

— Да, наверно, вы правы, Иван Иванович, — улыбнулся председатель деду.

Ребята переглянулись. Они и не знали, что деда звать Иван Иванович. Все в селе звали его просто дед Коцюба.

И вам, Сергей Петрович, спасибо, — председатель положил руку Сергею на плечо. — За своевременную информацию. И если вы уже тут, то поехали, кое-что обговорим. До свидания, Иван Иванович!

Председатель сел за руль «бобика», Сергей умостился на переднем сидении возле него, и они поехали.

Дед, приложив руку козырьком к глазам, смотрел им вслед. Потом улыбнулся, покачал головою, и побрел к ульям.

Мальчишки не успели обменяться впечатлениями об этом разговоре, не успели даже слова сказать, как вдруг услышали рядом приглушенные голоса.

Они притаились с одной стороны кустов, что росли у дедова тына, а с другой стороны, оказывается…

— Да-а… Наверно, ты таки правду говорил, — узнали ребята хриплый голос Бобешко.

— Именно, — это уже был Бобинец.

— Просто так председатель не стал бы…

— Нет вопросов.

— И кто же его, хитреца старого, знал… Тьфу! — Бобешко сплюнул, ругнулся, и ребята увидели, как бригадир, а за ним и шофер вылезли из кустов и пригнувшись подались прочь. Это было очень комичное зрелище, потому что бригадир был толстый, а шофер высокий и обоим пригибаться было неудобно.

Только теперь ребята заметили, что далеко, аж за пятой от деда хаты, так, чтобы не было видно с дедова двора, стоял на обочине бригадирский «бобик».

Ребята захихикали. Чудеса! Взрослые дядьки, будто школяры, подглядывали и подслушивали из-за кустов. И теперь они убегали, оглядываясь, чтобы их никто не увидел.

— Ну так что? Что скажите? — сразу посерьезнел Сашка Цыган.

— А? — спросил Журавль.

— Нет вопросов, — сказал Марусик.

— Как раз вопросы есть! — с нажимом сказал Сашка Цыган.

— Именно! Я же и говорю! — подхватил Марусик. Журавль промолчал.

— Ты что молчишь? — набросился на него Сашка Цыган. — Может, ты понимаешь, что тут делается? Что это за секрет у деда Коцюбы… Ивана Ивановича? Что так взволновало бригадира Бобешко? Почему это новый председатель такой любезный с дедом? И кто такой — Сергей Петрович? Третий день толчется у деда и, похоже, не собирается отсюда уходить. Турист! Если ты понимаешь, то объясни нам. А? Ты же у нас, кажется, самый сообразительный.

— Ничего я не могу объяснить, — пожал плечами. — Знаю только, что новый председатель мне почему-то нравится. Тот, Михайлович, не улыбался никогда, всегда только кричал и ругался, а этот улыбается!

— Точно, — кивнул Марусик.

— Ну, это еще ничего не означает, — прищурил один глаз Сашка Цыган. — Может улыбается-улыбается, а потом ка-ак даст! Поживем — увидим…

Ребята еще немного покрутились в Липках, послонялись по безлюдным дворам и пошли к себе в Бамбуры. В Липках уже ничего интересного не происходило, дед работал на пасеке, а играть сегодня не было настроения.

Навстречу им ехал колхозный грузовик. Из кузова торчали доски, на которых сидел тот Вася, который целовался с комсомолкой Клавою в липовой роще. А в кабине рядом с шофером сидела улыбающаяся Тайфун Маруся.

Грузовик уже миновал ребят и вдруг остановился. Хлопнули, открываясь дверцы, и послышался звонкий голос Тайфун Маруси:

— Эй, ребята!

Они обернулись. Девушка махнула им рукой. Они подбежали.

— Вы куда? По делу или просто так?

— А что? — басом спросил Сашка Цыган.

У Маруси и Журавля от растерянности пропал голос.

— Так если… это, может, помогли бы? А? У нас перебои с кадрами.

Все трое сразу покраснели.

Что это она спрашивает?!

Да если бы они даже были очень-очень заняты какими-нибудь самыми важными делами — они бы все бросили и пошли за ней на край света. Разве она не знает?! Разве она не видит?!

— А что, можно — словно сомневаясь, снова-таки басом сказал Сашка Цыган.

— Можно, — не своим голосом подтвердил Журавль.

— Нет вопросов, — петушком прокукарекал Марусик (он тоже очень хотел сказать басом, но голос у него сорвался).

— Ну так лезьте быстренько! — расцвела улыбкой Тайфун Маруся.

Хорошо Журавлю! С его «циркулями» он взлетел в кузов.

Сашке Цыгану пришлось несколько раз подпрыгнуть, пока, ухватившись за борт, вскарабкался наконец и он вверх.

А Марусик беспомощно подскакивал у колеса и не мог, бедолага, никак ухватится за борт.

Шофер не видел этого и уже надавил на газ.

Если бы Журавль в этот момент не наклонился и не подал Марусику руку, тот остался бы на дороге.

Миновав подворье деда Коцюбы, грузовик подъехал к липняку и остановился.

Тайфун Маруся первая выскочила из машины:

— Приехали!

Ребята спрыгнули на землю. Причем Марусик не удержался на ногах и упал, зарывшись носом в песок. Еще чуть-чуть, и он бы заплакал. Но Тайфун Маруся не улыбнулась даже, притворилась, будто ничего не видит. Он с благодарностью глянул на нею. Вот девушка! Ну как ее не любить после этого!

Вася вдвоем с рыжеусым шофером дядькой Миколой уже скидывали на землю длинные доски, и они трещали, как выстрелы.

— Что это будет? — спросил Сашка Цыган.

— Секрет! — лукаво улыбнулась и приложила палец к губам Тайфун Маруся. — Никому-никому!

— Нет! Серьезно, — сказал Журавль.

— А я серьезно, — ответила Тайфун Маруся. — В селе пока что никто не должен знать. Так просил председатель. Ну, кроме тех, конечно, кто будет это делать. И я надеюсь, что вы… Я вас очень, ребята, прошу! Потерпите хотя бы до завтра, хорошо?

— Ни гугу, — сказал Сашка цыган.

— Могила! — подтвердил Журавль.

— Нет вопросов! — Марусик сказал и уже потом подумал: «Вот прицепилось это бобинцовское «нет вопросов»! Повторяю, как попугай».

Вася и дядя Микола сбросили доски, потом с полсотни метровых и полуметровых столбиков, достали из кузова плотницкий инструмент: пилы, топоры, молотки, клещи, ящик с гвоздями, а также несколько заступов.

Тайфун Маруся раздала заступы ребятам, один взяла сама.

— Мы с вами будем копать ямки. Это наше первое задание. — И весело закричала шоферу: — Дядя Микола, размечайте быстрее! Не видите — ребятам не терпится.

Ребята дружно засмеялись. Они готовы были смеяться каждому ее шутливому слову. Она еще и не скажет, а они уже губы растягивают.

И что за чары были у этой девушки!

Дядька Микола взял заступ, широко шагая вдоль липовой рощи, начал размечать. Копнет, два шага сделает, снова копнет… Наконец разметил — длинные три ряда ямок вдоль рощи.

— Копать вглубь на полметра, не меньше. Вот так, — он на каждом заступе, на ручке, сделал карандашом отметку. — И чем уже, тем лучше. Так, чтобы столбик влез. Ясно?

— Ясно! — хором ответили ребята.

— Ну, тогда начали! — скомандовала Тайфун Маруся и воткнула заступ в первую ямку.

Ребята торопливо, будто кто их в шею гнал, и сами вгрызлись в землю. Даже заступы заскрипели.

— Ой да всходит солнышко

Из-за горы, из-за горы,

Загудели в чистом поле

Трактора, трактора, —

затянула Тайфун Маруся и вдруг, без всякого перехода, запела припев совсем другой песни:

— Пить-пить-пить!..

Тех-тех-тех!..

Ай-я-я! Ох-ох-ох!

Там соловей щебетал!..

И Вася, и дядька Микола, а за ними и ребята дружно и громко подхватили как один:

— Пить-пить-пить!..

Тех-тех-тех!..

Ай-я-я! Ох-ох-ох!

Там соловей щебетал!..

И так им в этот момент прекрасно копалось, что, кажется, еще немного — сердца повыскакивают из груди от радости.

Какое же счастье такие минуты! Что может сравниться с ними? Все тело звенит от бодрости, силы и радости, и сама эта радость вырывается в небо песней.

Если есть в жизни счастье, то это именно оно!

У нас в Гарбузянах вообще любят петь, когда работают. И в поле или в саду слышишь, как с одного конца звучит: «Посеяла огурчики…», а с другого: «Ой, дивчина, шумит гай…» Да так, что аж небо дрожит и спутники с орбиты на орбиту перескакивают.

Даже на животноводческих фермах рогатые и хвостатые их обитатели так привыкли к пению, что коровы без песни доиться уже не хотят, а свиньи беспокойно верещат, требуя музыку.

Дед Коцюба подошел к воротам, смотрит на то, что делается у рощи, и улыбается. И мне кажется, его ну нисколечко не удивляет эта «секретная» операция Тайфун Маруси. Может, он что-то знает? Загадочный народ эти деды…

Уже вкопаны несколько столбиков, и дядька Микола с Васей прибивают к ним доски.

Так это же лавки.

— Стадион строят! — заговорщицки шепчет, воспользовавшись перерывом между песнями, Сашка Цыган.

— Думают, что мы непонятливые, — подмигивает Марусик. Журавль молчит.

Но вот вкапывают высокие, полутораметровые столбики. Дядька Микола набивает на них по бокам метровые поперечники и настилает сверху длинные доски.

Стол!

— Тю!.. — удивленно восклицает Сашка Цыган. — Районная конференция тут будет, что ли?

— Ага, конференция. Научно-практическая, — смеется Тайфун Маруся. — Только — тс-с-с!.. Никому-никому.

И, хотя ребята немного разочарованы, настроение у них все равно чудесное. Они влюбленными глазами смотрят на Тайфун Марусю и не могут насмотреться. А она то и дело поглядывает на здоровенного Васю, который почему-то не обращает на нее никакого внимания. Машет себе молотком, забивает в доски гвозди, и хоть бы голову поднял. Странный Вася!

Нашел за кем ухаживать — за этой кошкой Клавой, которая только и думает, чтобы удрать из села.

…Тем вечером сон долго не приходил на Бамбуры.

В трех хатах трое мальчишек лежали на спине и сквозь открытые окна смотрели в звездное небо. И улетали в безграничные просторы мечты.

…И представлялось им…

Одному — что пылает сельский клуб. А там собрание… И врывается он на задымленную сцену, где сидит в президиуме Тайфун Маруся, хватает ее, бесчувственную, на руках и выносит из пламени…

Другому — что мчится по шоссе с горы грузовик. А в кабине Тайфун Маруся. И шофера рядом с ней нет. Где он неизвестно. И прыгает на ходу в машину мужественный герой-пионер, и останавливает машину, спасает перепуганную девушку.

А третьему, — что напали в лесу на Тайфун Марусю вооруженные бандиты — рецидивисты. И он, рискуя собственной жизнью…

Эх!.. Ну, почему они еще такие маленькие!

Почему они не такие, как этот Вася!

Странный, странный Вася!

Ничего не видит, ничего не понимает, ничего не хочет знать.

А звезды так далеки… Как мечты…

Глава шестая, в которой вы убедитесь, что Марусик тоже видит сны. Из подземного дворца — в золотую башню. Кот Лаврентий приходит на помощь

Марусик был такой бледный и перепуганный, что ребята испугались.

— Ой!..

— Я… — Марусик скривился, вот-вот заплачет. — Я тоже сон видел. О… о том же самом…

— Ха! Ха-ха! — Захохотал Сашка. — А говорил…

— Интересно, — загорелся Журавль. — Это уже просто интересно. А ну…

— Подождите! Дайте хоть в себя прийти, с духом собраться.

Марусик отдышался, робко улыбаясь, начал:

— С чего начался сон, не помню. Помню, вроде что-то было, а что — хоть убей… Как будто пришел в кино, когда фильм уже давно идет. Иду я по какой-то незнакомой дороге, а куда — сам не знаю. В голове только мысль, как у вас, что надо спасать Тайфун Марусю от Кощея Бессмертного. Но где ее искать и как спасать — понятия не имею. Иду я по дороге и захожу в темный лес. Такой страшный, что аж в животе холодно. И вдруг… Даже вспоминать и рассказывать страшно. Откуда-то из чащи вылетает белый сыч. Крыльями захлопал, сел передо мной и превратился в белую кошку. И эта кошка говорит человеческим голосом:

«Идем, я отведу тебя куда надо».

Пошла кошка в темноту. Я — за нею. И, хоть темно в лесу, как в погребе, я кошку прекрасно вижу, как днем.

«Конечно, — думаю, — это потому что она белая. Поэтому и Журавль видел. И никакого прожектора не надо». И еще думаю: «Чего это ребята выдумали, что это черный кот, если это белая кошка. И не в ворона, а в сыча превращается. И зовут ее совсем не Лаврентий, а Пуся. Вот ребята! Вот путаники!»

Иду я, и вдруг замечаю, что это не лес уже, а длинный темный коридор, в конце которого чуть открытые двери и от них длинная полоска света. Подходит кошка к дверям, лапой открывает:

«Пожалуйста! Заходи!»

И я захожу в сияющий дворец, роскошный, как станция метро. Смотрю — по эскалатору спускаются ко мне, взявшись за руки, двое. Я сразу понимаю, что это царь Добрило и царица Злагода.

Только оба они в дубленках, хотя во дворце совсем не холодно. На царе вижу, потому что дубленки расстегнуты, как ты правильно, Цыган, говорил, рубашку в арифметику. А на царице, ты уж извини, не цветастое платье, а джинсы, как на той режиссерше-киношнице, помнишь, Журавль… Ну, ясное дело, в золотых коронах.

Спускаются царь и царица ко мне и сразу… Царь меня обнимает, царица целует. Я хочу увернуться, но куда там.

«Идем, сынок, мы покажем тебе твои владения».

И, обняв меня с двух сторон за плечи, повели по залу, похожему на огромный универмаг.

Вот вдоль стены стоят автомашины — сначала «Чайки», потом «Волги», «Лада», «Жигули», «Москвичи», «Запорожец»…

«Это все то, твое…»

Вот мотоциклы, мотороллеры, мопеды, велосипеды, самокаты… Дальше моторные лодки. Там яхты с белыми парусами.

«Это все твое, твое…»

Спорттовары — от футбольных мячей «танго» до полного хоккейного инвентаря.

Культтовары — от цветного плоского телевизора почти на всю стену до электронных часов новейшей марки.

Одежда — верхняя, нижняя, летняя, зимняя, демисезонная… Всех цветов, какие только есть в природе!

И через каждые несколько шагов — киоск: один с мороженным — пятнадцать сортов. Другой с «пепси-колою», лимонадом, фруктовыми соками. Третий с конфетами, шоколадками, орехами, апельсинами, мандаринами, бананами…

«Это все твое, твое… Бери, угощайся!»

Не удержался я, ребята, взял одну конфету. Вкусная — жуть! Умереть можно! Запил ее «пепси-колой». Взял другую. С ликером внутри. Аж дыхание перехватило!

Отдел игрушек. Заводных, механических…

Я рот раскрыл и только головою кручу во все стороны.

«Это все твое, твое…» — улыбаются ласково царь с царицей.

«И что, — думаю, — этот Сашка Цыган от них хотел? Почему жаловался на них? Такие симпатичные оба. Такие добрые, такие ласковые. Что, — думаю, — ему надо было?.. Правильно они его поросенком назвали. Так относится к тем, кто бескорыстно делает тебе добро, — такое безобразие. И больше ничего. Вот так, — думаю, — мы иногда и к родителям относимся. Они для нас — все, а мы им — никакой благодарности и уважения».

«Спасибо, — говорю, — вам, товарищи царь Добрило и царица Злагода. Только за что же это мне такое? Чем я заслужил?»

«Заслужил!» — воскликнул царь.

«Заслужил, еще как!» — повторила царица.

«Ты же такой хороший мальчик».

«Такой добрый, разумный».

«А что, — думаю, правильно! Я такой!» Кто же о себе иначе подумает?»

Вдруг чувствую, что у меня грудь жжет и дыхнуть хочется.

Держался, держался, потом не вытерпел — дыхнул. А изо рта пламя как пыхнет — пых!..

Ой! Что же это такое? Может, от той конфеты с ликером?

«Ой, — думаю, — как неудобно!.. Царь и царица разгневаться могут».

И руками рот закрываю. А они словно и обрадовались даже.

«Дохни, сынок! Дохни, любимый!»

«Огонь изо рта — это здоровье».

«А и правда, — думаю, — чего это я? Верно! Огонь изо рта — это здоровье.

И снова дохнул. И снова изо рта, словно из паяльной лампы, на полметра пламя.

«Ах ты ж наш сыночек!»

«Ах ты ж наш дорогой!» — любуются мной, руками всплескивают.

«Вот только возьми огнетушитель. А то все вещи ценные пожжешь. Жаль будет. — И царь Добрило приладил мне за плечом огнетушитель. — А теперь мы тебя с твоими старшими братьями и сестричкой познакомим».

Смотрю — спускаются по эскалатору трое: тетка и двое дядек. Тетка страшная — с длинным, аж до самого подбородка, носом, изо рта два кривых зуба торчат. Один дядька с красным носом, зелеными глазами, за плечом огнетушитель. Другой — полный, с пузом и длинными костлявыми руками. А на руках когтистые крючковатые пальцы.

Спустились все трое и — к царю и царице. Обниматься.

«Здравствуй, папочка!»

«Здравствуйте, мамочка!»

Царь и царица всех перецеловали и говорят:

«Познакомьтесь, вот ваш младшенький братик. Марусик-Горюсик».

Первый бросилась ко мне тетка:

«Ой, братик! Ой, Горюсик! Как я рада!» — и две царапины от зубов, целуя, на моей щеке оставила.

Потом этот с огнетушителем:

«Пылкий привет! Ху!» — все волосы мне с левой стороны опалил.

А затем пузатый с костлявыми руками:

«Тридцать три восемнадцать! Очень ты, брат, вовремя пришел. У меня же сегодня свадьба. Ага! Женюсь! Поздравь, брат! Девушку беру — золото! Красивая, умная, симпатичная, все умеет, все может… Пользуется уважением в коллективе… Ну, просто…»

Ой! Да это же Баба Яга, Змей Горыныч и Кощей Бессмертный!

Сердце у меня упало.

«Тайфун Маруся…» — едва слышно прошептал я.

«А откуда ты знаешь?» — подозрительно глянул на меня Кощей.

«Да я… Я же спасать ее пришел», — не знаю и сам, как вырвалось у меня.

Кощей Бессмертный скривился, будто уксуса попробовал:

«Что-о?! — и царю с царицей сердито: — Что это вы мне за брата подсунули, который хочет сделать мне такую пакость?»

Царь и царица виновато заулыбались:

«Да что ты, сынок! Что ты! Это он пошутил».

«Он еще не дозрел, не успел. Десять минут, как только огнем пыхать стал».

«Вот мы его в золотую башню посадим, он и дозреет».

«Все будет хорошо».

Кощей брови насупил:

«Смотрите!»

И все трое исчезли, словно их и не было. Только что стояли, и вдруг — раз! — будто корова языком слизала.

А царь и царица подхватили меня под руки:

«Идем, сынок!»

«Идем, любимый!»

Говорят ласково, улыбаются нежно, а руки как клещи. Схватили так, что и не вырвешься. Поставили меня на эскалатор, и потащил он нас наверх.

Посмотрел я — эскалатор длинный, когда не видно. Но, наверно, какой-то скоростной. Потому что не успел я и оглянуться, как мы уже были наверху.

Гляжу — круглая комната. Пол золотой, стены золотые, потолок золотой. Кругленькие окошки, а на них золотые решетки. И никакой мебели. Сесть даже негде.

«Тут тебе будет очень удобно», — говорит царь.

«Прощай», — говорит царица.

Раз! — и исчезли оба.

Подошел я к окну. Земля где-то далеко внизу, словно с десятого этажа смотрю.

Вдруг слышу голос чей-то, очень знакомый, а чей никак не соображу: «Спокойно… спокойно… не волнуйся. Все хорошо… Все хорошо. У тебя все есть… Любое желание твое будет немедленно выполнено. Все люди мечтают о таком. А имеешь ты. Потому что — ты самый достойный. Самый умный. Самый добрый. Самый честный. Все хорошо… Все хорошо…»

И снова я подумал: «А что? Я все-таки не глупый. И учительница Таисия Николаевна когда-то на уроках говорила (когда пятерку мне ставила). И сам чувствую. И не злой я… Последнюю конфету как-то Пете Бараболе отдал. А разве не честный? Если урок не выучу, всегда признаюсь. Не пытаюсь обмануть учительницу, как другие».

Запекло у меня в груди, повернулся я, дыхнул через плечо, на котором огнетушитель висел, пламя сразу погасло.

«А что, — думаю, — с огнетушителем очень удобно…»

Хожу я по комнате, смотрю на свое отражение в золотых стенах, любуюсь. Когда — хлоп-хлоп! — крыльями кто-то за окном захлопал, на золотой подоконник сел. Смотрю — черный ворон. Стукнул клювом по золотой решетке и превратился в черного кота.

Да это же Лаврентий!

«Слушай! — говорит мне Лаврентий. — Удирает отсюда быстрее, а то пропадешь.

Сказал это он, и только тут страх меня охватил. Да что же это делается? Да что же это творится? Это же я в Змея Горыныча превращаюсь. Змеенышем Горюсиком уже стал. Вот какая это колдовская сила царя Добрилы и царицы Злагоды! Это они нарочно задаривают, чтобы разбаловать, чтобы отучить трудиться…

А как же Тайфун Маруся? Кто же ее спасет? Сегодня Кощей на ней женится и все! Пропадет прекрасная девушка, которое все наше село Гарбузяны так нежно любит.

«Лаврентий! Милый! Голубчик! Что делать? Надо же спасать Тайфун Марусю, а я, видишь…»

Кот Лаврентий лапою за ухом почесал и говорит:

«Для того чтобы кого-нибудь спасать, сначала надо самому спастись. Как минимум!».

Ну и умный кот!

«Лавруша, — говорю, но как же быть?»

Лаврентий снова за ухом почесал и говорит:

«Бери вон заступ, копай».

Смотрю стоит у стены заступ, обычный, железный, с деревянной ручкой.

Откуда тут взялся?

Беру я заступ.

«Где копать?»

Кот Лаврентий на золотой пол лапой показывает:

«Тут».

Копнул я. Странное дело — заступ, как в землю, в пол вошел.

Начал копать. Чудеса! По цвету золото, а на ощупь земля. И пахнет землею. И так хорошо копается.

Настроение у меня стало сразу, как тогда, когда мы вчера копали.

И сама собою песня полилась:

Пить-пить-пить!..

Тех-тех-тех!..

Ай-я-я! Ох-ох-ох!

Там соловей щебетал!..

Пою и чувствую, словно не один я пою, а с вами всеми. И голос Тайфун Маруси выводит.

И так мне хорошо!.. Однако замечаю я непостижимую, казалось бы, вещь. Копаю я пол, а яма появляется в стене. Но это меня почему-то не удивляет. Словно так и надо. Увлекся я, заступом размахался, пока не остановил меня кот Лаврентий:

«Хватит! Уже пролезешь. Надо бежать».

Выглянул я сквозь дырку в стене. Ох и высоко же!

«Ой, — говорю. — Как же я отсюда слезу? Шлепнусь — мокрого места не останется».

Кот Лаврентий улыбнулся:

«Не бойся! Я тебе свои крылья дам».

«А ты?»

«А я так спрыгну. Мы, коты, высоты не боимся».

Сказал, вскочил мне на плечи, лапкой царапнул левую лопатку, правую — и вот у меня уже за спиной крылья.

Замахал я ими и взлетел в небо. И так мне легко, так мне радостно и весело, что и передать вам не могу.

Летаю, переворачиваюсь в воздухе, словно голубь. Смотрю, а рядом вы летите. И подлетаешь ко мне ты, Журавль, и говоришь:

«Эх, Марусик, Марусик! Не ожидали мы от тебя такого».

Я хочу оправдаться, хочу что-то сказать, но тут подлетаешь ко мне ты, Цыган, и как врежешь мне по загривку…

— Правильно! — весело сказал Сашка Цыган. — Потому что заслужил! Я могу и сейчас добавить.

— Да подожди! Не перебивай! Пусть договорит! — остановил его Журавль.

— Да ничего договаривать, — вздохнул Марусик. — Ведь тут я и проснулся…

Глава седьмая, в которой вы узнаете о поразительной новости, которую рассказал нашим героям Петя Бараболя, а также о таинственном исчезновении главной героини

— Видишь! А говорил, что тебе никогда ничего не снится. Это же просто здорово! Такое сновидение. — Журавль загадочно улыбнулся.

— Какое сновидение? — спросил Сашка Цыган.

— Причем тут сновидение? — спросил Марусик.

— А при том, что мне тоже сегодня сон приснился, — продолжил загадочно улыбался Журавль.

— Какой? О том же самом?

— Ага.

— Да ты что!

— Точно.

— Ну, это уже…

Но услышать, какой сон приснился Журавль, ребята сейчас не удалось. Потому что в этот момент навстречу им выскочил их одноклассник, запыхавшийся Петя Бараболя.

Ребята шли по берегу речки и, когда Петя выскочил на тропинку, сперва думали, что на речке что-то случилось, — кто-то утонул или еще что.

Но…

— Ой, ребята!! Слушайте! Я что-то знаю! — тяжело дыша, выпалил Бараболя. — Такое… такое… лопните от удивления!

— Ну, что? Что?

Бараболя воровато оглянулся по сторонам и приложил палец к губам:

— Только ш-ш-ш… Секрет!.. Государственная тайна!

— Неужели государственная? — недоверчиво скривился Сашка Цыган.

— Абсолютно! — ударил себя в грудь Бараболя.

— Ну, давай! — сказал Журавль. Бараболя оценивающе посмотрел на ребят.

— А вы… не того? Не выдадите меня? А то…

— Да говори уже свой секрет! Не тяни, — нетерпеливо воскликнул Марусик.

— Ты что, нас не знаешь? — обиделся Сашка Цыган. — Когда мы кого выдавали?

Бараболя снова воровато оглянулся и понизил голос:

— Так вот. Я только что из Липок… Там, возле деда Коцюбы, стол вкопанный. Длиннющий, на все село. И лавки. И в селе об этом никто — ни гу-гу…

Ребята переглянулись и, свысока глянув на Бараболю, улыбнулись. Тайна! Ха!..

Им очень хотелось сказать Бараболе, что это же они сами вкапывали вчера эту «тайну», и еще немного — и Марусик, наверно, все-таки не утерпел бы…

Но… Бараболя то ли не заметил их пренебрежительных улыбок, то ли не принимал их во внимание.

— И знаете, для чего этот стол? — Бараболя понизил голос до шепота. — Для приема. Государственного!

Мальчишки снова переглянулись, но уже без улыбок.

— Что?

Бараболя победно глянул на них:

— Дело в том, что внучка деда Коцюбы выходит замуж…

Ребята захлопали глазами:

— Ну и что?

Теперь уже Бараболя свысока усмехался:

— А вы знаете за кого?

Он поманил их пальцем и, когда ребята склонили к нему, торжественно прошептал:

— За сына очень ответственного человека… из министерства…

Минуту все молчали, потом Журавль спросил:

— А ты откуда знаешь?

— Знаю… Мне Виталька Бобинец сказал. Он слышал, как его отец с бригадиром Бобешко об этом говорил. И председатель стол вот приказал поставить. Ведь из Киева приедут… Внучка, наверно, с женихом, и ответственный папа из министерства, и еще кто-нибудь. Одним словом, государственный прием!

Бараболя замолк и медленным взглядом обвел ребят. И как-то сразу скис. Наверно, он ждал от них иной реакции. Более восторженной, что ли. Ждал, что они будут охать, ахать и расспрашивать. А они молчали.

— Ну… ну, я побежал! Некогда мне, — махнул рукой и убежал.

— Спешит всему селу по секрету тайну открыть, — хмыкнул Сашка Цыган.

— Что-то мне не верится, — сказал Журавль.

— И мне, — сказал Марусик. — Бараболя такой болтун.

— А знаете что… Давайте у Тайфун Маруси спросим, — покраснел Журавль.

— О! Правильно! — Подхватил Марусик. — Она же говорила: «Подождите до завтра». А сегодня уже завтра.

— Идем! — решительно произнес Сашка Цыган.

Тайфун Маруся работала в звене свекловодов тетки Явдохи Чепурной.

Но когда ребята нашли в поле звено Чепурной, комсомольского секретаря среди девушек не увидели.

Тетка Явдоха подозрительно посмотрела на них и спросила:

— А зачем она вам?

Ребята смущено потупились.

— Да… надо, — туманно пояснил Сашка Цыган. — А где она?

Тетка Явдоха пожала плечами:

— Кто ее знает… Не вышла почему-то на работу.

— Может, заболела? — обеспокоенно спросил Журавль.

— Кто ее знает… — повторила тетка Явдоха. — Но странное дело, участок, на котором она должна сегодня работать, прополот. Как в сказке просто. Словно ночью какая-то фея за нее прополола.

Девушки-свекловоды, разогнув спины, лукаво поглядывали на ребят.

— Никак, на свидание к нашей Марусе пришли.

— По одиночке боязно, поэтому коллективом.

— Ишь, женихи!

— Ха-ха-ха!..

Кровь бросилась ребятам в лицо и они краснели, пока за пригорком не скрылись белые косынки свекловодов. Но в их головах еще долго звучал звонкий смех девушек.

Жила Тайфун Маруся в центре села, неподалеку от конторы правления колхоза.

Ее бабушка, баба Параска, высокая, статная, с красивым строгим лицом, была неразговорчивой.

— Не. Не знаю. Дома не ночевала, — отвернулась от ребят, словно это они были виноваты, что ее внучка не ночевала дома и неизвестно куда пропала.

Ребята шли по улице молча. Было чему удивляться. Исчезла Тайфун Маруся. Дома не ночевала. На работу не вышла. Хотя ее участок на поле кто-то прополол… Такое не каждый день случается.

— Может, ее все-таки Кащей украл? — попробовал пошутить Марусик. — А участок Баба Яга ночью прополола…

Но друзья не поддержали его шутливого тона.

Навстречу им шла Клава (та, которую они видели в липовой роще) и турист Сергей.

Клава, как это говорят, стреляла глазами — кокетничала страшно.

— А где вы в Киеве живете? Не секрет?

— Не секрет. В Голосеево, — сказал и почему-то улыбнулся мальчишкам, проходя мимо них.

— Вы пошутили?.. Я же знаю. Голосеево — это же лес. Вы пошутили. Вы меня рассмешили. Ха-ха-ха! Вот шутник! Ха-ха-ха! — Клава делано захохотала.

Сергей что-то ответил, но ребята уже не услышали. Клава снова захохотала.

— Уже на этого глаз положила, — презрительно скривился Сашка Цыган. — Вот!

— А что? Верняк. Киевская прописка, — со знанием дела сказал Марусик.

Журавль промолчал.

Ребята подходили к правлению.

В это время двери конторы правления раскрылись и на крыльцо одним за одним выскочили доярка Ганна Тертичная, потом комбайнер Мирон Кандыба, а за ним братья-механизаторы Затягайло (Иван, Павло и Александр). Все они чем-то взволнованы, озабочены.

Ганна Тертичная, красная как мак, что-то шептала себе под нос.

Мирон Кандыба на ходу чесал затылок. А братья-механизаторы переговаривались маловразумительными возгласами:

— Вот!

— Кино!

— Держи себя в руках!

И не успели ребята прийти в себя, как все пятеро исчезли.

— Что-то все-таки случилось… — округлил глаза Марусик.

— Похоже, — вздохнул Сашка Цыган.

— И куда она могла подеваться? — задумчиво произнес Журавль.

— Ну-ка, ребята, айда в Липки! Может, дед что-нибудь знает. Все же оно вокруг деда крутится. Должен он что-то знать. Айда! — Сашка Цыган махнул рукою, и ребята рванули в Липки.

Дед, как всегда, возился на пасеке, брел возле ульев, может, и без особой потребности, но не мог он сидеть сложив руки, такой уж у него был характер.

— Здравствуйте, дедушка! — закричали ребята еще издалека, от калитки.

— Здравствуйте, коль не шутите, — улыбнулся им дед.

Ребята переглянулись, не зная с чего начать.

— Медку захотелось? — попробовал им помочь дед.

— Да нет! Нет! — запротестовал Сашка Цыган. — Вы что, думаете, что мы такие попрошайки, только просить умеем? Мы по делу.

— Ого-о! По какому же делу? Слушаю, люди добрые.

Сашка Цыган оглянулся на Журавля. И тот, мгновенно покраснев, выпалил:

— Вы… вы не знаете, где Тайфун Маруся? Та, что вчера с нами… вот тут..

Дед наморщил лоб.

— Да вроде бы не знаю… А что?

— Дома не ночевала…

— И на работу не вышла…

Это, перебивая друг друга, проговорили Марусик и Сашка Цыган.

Улыбка сползла с лица деда:

— Что вы говорите! Это плохо. Куда же она подевалось? Ребята пожали плечами.

А участок, который она должна сегодня обработать, прополот, — сказал Журавль.

— А-а… Тогда не страшно, — дед снова улыбнулся. — Тогда найдется. Не волнуйтесь. Либо по каким-то своим делам… Или… Найдется!

И так это он уверено сказал, что ребята сразу успокоились.

— Дедушка! — рискнул вдруг Сашка Цыган. — А как вы думаете, что это такое будет?

И он кивком показал на длинный стол и лавки у рощи.

— Хм! — хмыкнул дед. — Сами делали, а меня спрашиваете. Ребята смутились.

— Да, делать то делали, но… — Сашка Цыган пожал плечами. Дед Коцюба и сам пожал плечами:

— Я тоже не знаю. Что-то председатель затеял. А что, держит в секрете.

— Какой-то прием? Или что-то еще? — лукаво прищурился Марусик.

— Может быть, — и сам прищурил один глаз дед.

— Скажите, а ваша внучка замуж выходит? А? — Сашка Цыган внимательно взглянул на деда.

— А откуда вы знаете?

— Да люди говорят.

— Ох, болтливые эти люди. Выходит. А что?

— Да ничего. Если за хорошего парня, то пусть будет счастлива, — Сашка Цыган аж сверлил деда взглядом.

— Пусть. Я не против. Для того и замуж выходят, и женятся. И вы, даст бог, когда-нибудь женитесь.

— А хороший парень? — не унимался Сашка Цыган.

— Я еще не видел. Но за плохого она, наверно, не вышла бы. Я ее знаю. А ты почему так расспрашиваешь? Словно бы ревнуешь. Ты же вроде сватов не присылал?

Марусик захихикал. Сашка Цыган покраснел.

— Да я ничего. Просто так… Ну бывайте, дедушка, не будем вам мешать.

— А вы мне не мешаете.

— До свидания! Идем, ребята!

Марусику и Журавлю не оставалось ничего другого, как только попрощаться.

— Будьте здоровы, ребята. Как меду захотите, прошу…

Когда они вышли за калитку, Марусик зашептал:

— Ну чего ты так спешил? Чего? Еще немного — и он раскололся бы. Вот!

— Какие умные! — зашипел Сашка Цыган. — Почему же вы молчали? Весь разговор на меня свалили и хотите…

— Ну хорошо-хорошо, не ругайтесь, — успокоил их Журавль. Дед Коцюба стоял возле хаты и, улыбаясь, смотрел им вслед.

Марусик обернулся, заметил это и сказал:

— О! Смотрит! И смеется… Что-то он не договаривал, что-то он знает… Эх, жалко, что…

Ребята подошли к этому длиннющему столу, который так весело вкапывали они вчера вместе с Тайфун Марусей. И воспоминание о ней с новой силой вспыхнула в их душах.

— Все будет хорошо, вот увидите. Она мне так снилась, что… Я уверен, все будет хорошо, — сказал Журавль.

— Ну, рассказывай уже свой сон, — сказал Сашка Цыган. Они сели на лавки у стола, и Журавль начал…

Глава восьмая, в которой свой сон рассказывает снова Журавль. Миг Мигович дает совет. Тяжелые светлые часы. Коварство (хитрость) царя и царицы. Друзья спасают Марусика. Скандал на даче «Три погибели»

Все началось с тиканья часов.

Тик-так! Тик-так! Тик-так! Тик-так!..

Наверно, когда я засыпал, то прислушивался к часам, что висели на стене. Вы же знаете, иногда это тиканье слышишь (когда прислушиваешься), иногда не слышишь.

Я слышал… И когда уснул, то первое, что увидел, — тот галстук-маятник на груди Миг Миговича Тик-Така.

Властелин Времени сидел вот тут на лавочке возле стола этого, как вот мы сидим, и улыбался мне в свои стрелки-усы. А я то ли сидел, то ли стоял напротив него, не помню (во сне же себя чаще всего не видишь).

Слышу только, что я спрашиваю его:

«Вы говорили, что как-то можно спасти Тайфун Марусю…»

«Можно», — подумал мне Миг Мигович (вы же помните, что у него глаза в такт галстука-маятника по очереди моргали).

«А как?» — спрашиваю.

«А так, — говорит он. — Поясняю. Кощей живет за счет, так сказать, темного времени людей возраста сказок, то есть детей. Темным временем называется время, потраченное без пользы для других (на лень, скуку, транжирство), а также на недобрые дела. Поскольку такого времени, как ты знаешь, набирается еще, к сожалению, много, Кощей — бессмертный».

«А почему он живет за счет именно детей?»

«Считается время лишь тех, кто верит в сказки. Попадаются, правда, такие и среди взрослых, но таких единицы».

«Понятно… Ну, так что же делать?»

«Надо тебе набрать ровно сутки светлого времени, то есть, времени, использованного с максимальной пользой для других. Тогда можно запутать Кощея, сбить его с толку. Поскольку жизнь Кощея зависит от времени, он все время поглядывает на часы и следит за календарем. Тот, кто будет иметь ровно сутки светлого времени, может передвинуть на сутки назад календарь Кощея. Это выведет Кощея из равновесия, и этим можно воспользоваться для освобождения девушки».

«А это светлое время, эти сутки за всю жизнь считается или как? — спрашиваю».

«Да нет! — засмеялся Миг Мигович. — Только за последние две недели. Свеженькое должно быть время. Потому что другое не подействует».

«А-а… Да как же его наберешь за столько?» — скривился.

«Трудно. Я понимаю. Было бы легко, не было бы вопросов. Поэтому можешь друзей своих привлечь. Вы же, кажется, все трое Тайфун Марусю вызволить хотите?»

«Ага, — говорю, — втроем».

«Поэтому и светлое время можно засчитывать у троих».

«О! — говорю. — Это другое дело».

Хоп! А вы уже за столом сидите, как вот сейчас.

Я рот раскрыл, чтобы вам все рассказать, а Миг Мигович руку предупреждающе поднял:

«Не волнуйся! Они уже в курсе. Они слышали все, что я тебе сказал».

«Ну, тогда, — говорю, — вспомним, ребята, быстренько, что мы такого за две последних недели светлого сделали».

Вы на меня смотрите, моргаете растеряно, а потом ты, Цыган, говоришь:

«А как же это можно подсчитать точно, по минутам? Разве вспомнишь?»

«Ну, это пустяки. Для этого у нас времяметр есть. Да и тетенька Незабудь поможет».

«Помогу. Конечно», — послышался рядом с Миг Миговичем скрипучий голос, хотя никого там не было.

Миг Мигович достал из кармана прибор, похожий на электронный калькулятор, и сказал весело:

«Поехали!»

Вы наморщили лбы. Я тоже.

«Ну… — сказал ты, Сашка Цыган. — Ну, хотя бы вчера… этот стол и лавки…»

«Ага! Правильно!» — подхватили мы с Марусиком.

«Годится! — послышался скрипучий голос тетеньки Незабудь. — По три часа четырнадцать минут семнадцать секунд каждый. Учитываю всех трех вместе, потому что труд был коллективный».

«Ясно», — сказал Миг Мигович и защелкал клавишами на времяметре.

«Девять часов сорок две минуты пятьдесят одна секунда».

«О!» — потер руки Марусик.

Но дальше дела пошли хуже. Как мы не старались, ничего серьезного вспомнить не могли.

В результате на круг выходило светлых минут еще примерно от силы на полчаса.

Мы и не подозревали, что за две недели сделали так мало полезного. Не для себя. Для людей.

«Что же теперь делать? — растерянно посмотрел я на Миг Миговича.

«Именно теперь что-то и надо делать», — сказал Властелин Времени.

«А успеем ли? Он на ней вот-вот женится…»

«Не волнуйтесь, ребята, — успокоил нас Миг Мигович. — Это уже моя забота. Я вас в прошедшее время перенесу».

Я глянул на вас. Вы взглянули на меня.

«Так что же будем делать?»

И вдруг неожиданная мысль пришла мне в голову.

«Ребята! — воскликнул я. — А кто же за нее в колхозе работать будет, пока она у Кощея сидит? Если один раз кто-то ее участок прополол, то не думайте, что так каждый день так будет… Так давайте…»

— Подожди! — перебил Журавля на этом месте Сашка Цыган. — Хватит! Не могло тебе это снится, ведь про тот участок ты только сегодня утром узнал.

Журавль густо покраснел.

Как неприятно, друзья мои, когда хорошего искреннего человека ловят на неправде, которую он допустил ненароком, совершенно случайно. Вы знаете, в такой момент просто хочется вместе с ним провалиться сквозь землю. И я не проваливаюсь только потому что очень хочу послушать, что было дальше.

— Ну, может, я эти слова про участок и не сказал, — начал оправдываться Журавль. — Разве дословно запомнишь? Но о том, что за нее кто-то работает, пока она у Кощея сидит, точно сказал… Точно!

— Ну, давай разглагольствуй дальше, — снисходительно улыбнулся Сашка Цыган. — Это не имеет значение. Это я просто так.

— Да не выдумываю я! Слово чести! Вот! Только сбил…

— «Так давайте…» — подсказал Марусик.

— Ага…

«Так давайте, — говорю, — ее участок прополем…»

Вы посмотрели на меня без особого восторга.

«Давай», — вздохнул ты, Сашка Цыган.

И ты, Марусик, сказал: «Давай», — и ты тоже вздохнул.

«Ну, хорошо, — произнес Миг Мигович. — Сейчас я вас во вчерашний день перенесу».

Только теперь я заметил, что у него на обеих руках большие часы. На левой руке часы обыкновенные, на которых цифры расположены слева направо, как это говорят, по часовой стрелке. А на правой руке часы необычные — цифры на них идут справа налево, против часовой стрелки (там, где одиннадцать, — один, где десять, — два и так далее).

Взял Миг Мигович и начал со скрежетом переводить их стрелки на этих необычных часах, что на правой руке. Полный оборот сделал и говорит:

«Вот вы и во вчерашнем дне. У вас есть двадцать четыре часа. Но вам столько не нужно. Вам нужно на троих примерно четырнадцать рабочих часов, то есть по неполных пять часов на каждого».

«Не страшно», — бодро сказал я.

«Скажите, а в будущее вы можете переносить?» — с интересом спросил Марусик.

«Могу, — сказал Миг Мигович. — Вот на левой руке у меня хронометр будущего. Я знаю, что вы нетерпеливы, но не торопите время, ребята. Это ни к чему. Время — самое ценное, что есть на свете. Цените каждый миг. Ваши сутки начались, хронометр уже отсчитывает минуты. Приступайте к работе, не тратьте время понапрасну. Мало ли что может помешать. Никогда не угадаешь, что произойдет дальше… Ну, работайте. А я на несколько часов в Южное полушарие, на мыс Доброй Надежды».

И Миг Мигович исчез.

Смотрю, а мы уже на свекловичном поле.

«Что же, давайте!» — говоришь ты, Сашка Цыган.

Засучили мы рукава и начали. Ну и пакостная эта работа — пропалывать свеклу! Кто ее выдумал!

Уже через полчаса мы и разогнуться не могли. Поясница болит, руки затекли, горят огнем. Как это девушки огромные, аж до горизонта, поля обрабатывают? И никакая механизация тут не поможет, междурядья машиной обработать можно, а вот на грядках, чтобы лишнее вырвать, чтобы только одна свеклу оставить, чтобы она могла нормально развиваться, — только руками.

Знаете ли вы, городские мальчишки и девчонки, каким соленым потом достается этот сладкий сахар?!

Гну я горб и только то и дело пот со лба вытираю. Тяжело!

Сашку Цыгана я краем глаза вижу, он рядом со мной сопит. А о тебе, Марусик, как-то не думаю. Не вижу — значит, отстал немного.

Потом оглянулся. Глядь, а ты в метрах двадцати от нас сидишь на земле, локоть на колено поставил, голову подпер и улыбаешься.

«Цыган, — говорю, — смотри, что делается!»

Ты, Цыган, взглянул да как ругнешься:

«Ах ты лодырь! Мы жили рвем, а он сидит да еще улыбается!»

И вдруг мы замечаем, что у тебя, Марусик, во рту… огонь… Улыбаешься ты, зубы скалишь, и сквозь зубы огонь пышет. Как вот, знаешь, головешка тлеет.

Ты, Марусик, не обижайся, я не специально. Так мне приснилось. Честное слово! Да и не виноват ты был. Ведь это коварство царя Добрилы и Царицы Злагоды (к слову, потом тетенька Незабудь, они этими именами только хитро прикрывались, чтобы обмануть свои жертвы, а они же были обыкновенной злой силой и по-настоящему их звали царь Доб-Рыло и царица Зла-Года).

Мы с Цыганом переглянулись растеряно. Что делать? — посоветоваться не с кем. Миг Мигович в командировке аж в Южном полушарии на мысе Доброй Надежды.

А мы же совсем не знаем, что делается в тех случаях, когда у человека огонь изо рта пышет. И оставлять тебя так нельзя. Это же очень вредно для здоровья. Мы царя с царицей увидели и поняли, чьих рук это дело.

Они выглядывали из-за твоей спины (маленькие такие сделались, как игрушечные), и хихикали, и пританцовывали, совсем как дети.

Эх, рассердился тогда Сашка Цыган да как закричит: «Чучело ты, Марусик, валенок и больше ничего! Нашел кого слушать, кому поддаваться!»

Тут я не выдержал, добавил несколько слов.

Но на Марусика это не подействовало совсем. Даже наоборот. Чем больше мы ругались, тем больше становился огонь у него изо рта. И тем больше хихикали и пританцовывали царь и царица.

«Слушай, — говорю я, — может, давай по-доброму».

И к нему:

«Марусик, друг, мы же тебя любим. Зачем он тебе, этот пожар во рту? Ты же хороший парень. Вспомни, как мы красиво вчера с Тайфун Марусей пели…»

Вижу, царь и царица хихикать перестали, не танцуют, смотрят обеспокоенно.

Тут и ты, Цыган, подключился.

Тоже стал вспоминать разные прекрасные моменты, вместе с Марусиком пережитые. Такой дуэт у нас вышел, как в опере.

Слушал ты, Марусик, слушал… Видим, угасает у тебя во рту огонь. А царь и царица вдруг начали уменьшаться, уменьшаться, — раз! — и исчезли.

И как исчезли они, то и огонь у тебя во рту погас.

Еще раз убедился я, что доброта, настоящая искренняя доброта лучше всего на свете действует.

Слабый, словно после тяжелой болезни, опустился ты, Марусик, на землю. Мы — к тебе. Лежишь ты, в небо стеклянными глазами смотришь и молчишь. Мы и так и так к тебе — молчишь, не отзываешься.

А время же идет. Сколько мы потеряли из-за этого всего! Сколько мы уже потеряли из-за этого всего!

Верно говорил Миг Мигович: «Никогда не угадаешь, что произойдет дальше».

«А знаешь что, — говоришь ты, Цыган. — А давай его участок прополем, пусть полежит немного, отойдет».

«Давай», — говорю.

И взялись мы в четыре руки тобой не сделанное доделывать.

И, странное дело, показалось нам работа не такой тяжелой как в начале. С таким мы ее рвением выполнили. Не успели оглянуться, как до своих границ добрались.

Только спины разогнули, чтобы дух перевести, — глядь! — бежишь к нам ты, Марусик.

«Спасибо, — говоришь, — друзья!»

И в глазах — слезы.

Обрадовался я — страшно! Да как затяну во весь голос:

Пить-пить-пить!..

Тех-тех-тех!..

Ай-я-я! Ох-ох-ох!

Там соловей щебетал!..

А вы как подхватите.

И все втроем — за работу. И уже усталости будто и не чувствуем.

Что и говорить, не всякая работа приятна и легка. Но и самую тяжелую работу можно делать без мучений, если настроишься. Если убедить себя, что ее надо сделать, что ты должен ее сделать.

Вот так, напевая и подбадривая друг друга, дружно трудились мы и не замечали, как проходит время.

«Хватит ребята! Отдохните! Молодцы! — послышался вдруг голос тетеньки Незабудь. — Все хорошо. Ровно сутки. Через десять минут возвращается из командировки Миг Мигович. Отдыхайте».

Только теперь почувствовали мы, как утомились. Как снопы повалились на землю. Мы лежали, и это было блаженство. Какое это счастье отдыхать после тяжелой работы! Лодырь, отлеживающий бока, никогда этого счастья почувствовать не сможет.

И вот, словно из-под земли, вырос перед нами Миг Мигович.

Кач-кач! — весело качался галстук-маятник. И в такт ему весело подмигивали по очереди глаза Властелина Времени — то левый, то правый.

«Порядок! — сказал Миг Мигович. — Ну, а теперь на дачу «Три погибели». От вчерашнего дня осталось четыре часа пятнадцать минут девятнадцать секунд. Не будем ждать, перескочим их».

Он со скрежетом перекрутил стрелки хронометра будущего, что, как вы помните, был у него на левой руке, и… Мы уже стояли на поляне перед тремя домиками, где жили Змей Горыныч, Баба Яга и Змей Горыныч.

Было тепло. В небе мерцали звезды. И только полуночный месяц освещал серебристым светом поляну.

«Тсс! — прошептал Миг Мигович. — Сейчас ноль часов одна минута. Все спят. Я нарочно привел вас в полночь, чтобы можно было незаметно перевести стрелки Кощеевых часов».

Над дверью каждого домика, как я вам уже когда-то говорил, висели часы, которые время, а также число, день недели, месяц и год.

Миг Мигович на цыпочках подошел к домику Кощея Бессмертного, поднял руку с времяметром, на котором были зафиксированы эти двадцать четыре часа нашего светлого времени, приставил к часам, и стрелки его сразу быстро закрутились в обратную сторону. Сделали два полных оборота и замерли. Одновременно вместо цифры 14 выскочила цифра 13, а вместо слова «пятница» — слово «четверг».

«Порядок! — улыбнулся Миг Мигович. — Ну, а теперь спрячемся в кустах и переведем хронометр будущего на утро».

Мы притаились в кустах на краю поляны, и Властелин Времени со скрежетом перевел стрелки часов на правой руке.

И сразу засияло в небе солнце, и лес наполнился птичьим гомоном и пением.

Двери домика с зарешеченными окнами раскрылись, и на крыльцо выбежал Кощей Бессмертный в спортивном костюме, бодро напевая:

Физкульт-ура! Физкульт-ура!

На зарядку нам пора.

На зарядку нам по… по… по…

Это он вдруг посмотрел на часы и, как испорченная пластика, повторял одно и тоже…

Потом протер глаза и часто-часто захлопал глазами.

«Что такое? Сегодня же четырнадцатое, пятница. Сегодня же моя свадьба. А на часах тринадцатое, четверг… Может, я еще не проснулся, еще сплю?»

Он ущипнул себя за нос.

«Ой! Не сплю!»

И неожиданно испуганно заверещал и заплакал, как ребенок:

«И-а-а-а! И-а-а-а!..»

В домике на курьих лапках и в домике с противопожарным щитом раскрылись окна, и из них высунулись заспанные взлохмаченные Баба Яга и Змей Горыныч:

«Что такое?»

«Где горит?»

Но Кощей Бессмертный только верещал и размазывал слезы по небритым щекам.

«Да что такое?»

«Что случилось?»

Кощей Бессмертный молча показал пальцем на свои часы.

Змей Горыныч и Баба Яга посмотрели, потом, вытянув шеи, глянули на свои часы.

«А-а, ясно», — произнес Горыныч.

«Испортились, — сказал Яга. — Отстают на целые сутки».

Глаза Кощея вспыхнули:

«Да вы что? Это же вечные часы! Хронометр бессмертия! На транзисторах. Он не может испортиться. Это же не то, что ваши будильники-чертопхайки».

«А ну вас! Все у вас, Кощей Кощеевич, всегда все вечное, бессмертное, все не может испортиться. Аж гадко. А видишь, испортились. И я очень рада, чтобы знали и не хвалились! Хи-хи!» — Баба Яга захихикали, тряся головою и клюя себя носом в подбородок.

«Ах, рада? — вскипел Кощей. — Может, ты это и подстроила, кривобокая?!»

«Брат! — обернулась Баба Яга к Змею Горынычу. — Он меня обижает! Защити!»

Змей Горыныч выставил вперед подбородок и подошел к Кощею:

«Обижаешь? Сестру? Девушку! Ху!»

И он дыхнул пламенем прямо в лицо Кощея.

Но Кощей легко сбил пламя рукой и сказал:

«И ты, змеюка, с нею заодно!»

Кощей схватил с пожарного щита огнетушитель и треснул Змея по голове.

Змей крякнул и снова дохнул на Кощея. Но промахнулся, и пламя полетело на Бабу Ягу. На ее голове затрещали волосы, и запахло жареным.

«Ой! Моя прическа! Ты что?!» — Баба Яга схватила с земли ступу и швырнула ее в Змея Горыныча.

И началась кутерьма.

«А теперь быстрее, — сказал Миг Мигович. — Пока они дерутся, они ничего не видят. А Кощей забыл закрыть дверь. Вперед!»

Мы бросились к открытым дверям дома Кощея. Забежали внутрь. В углу на полу лежала связанная Тайфун Маруся.

«Ребята!» — радостно улыбнулась она…

И…

Журавль замолчал.

— Что? — нетерпеливо спросил Марусик. Журавль вздохнул:

— И… я проснулся.

Глава девятая, в которой начинается подготовка к приему. «Вы же мне — как отец родной!» Где же все-таки Тайфун Маруся? Председатель на велосипеде. «Едут!.. Едут!.. Едут!..»

— Как?! — Марусик оторопело захлопал глазами, глядя на Журавля.

— А так. Как все просыпаются. Глаза открыл да и все.

— Да ну тебя с твоим сном! — рассердился Сашка Цыган. — Не мог еще минутку подождать, не просыпаться. Так что, мы так и не освободили ее?

— Ну, как это не освободили? Наверно, освободили… Конечно, освободили, — Журавль чувствовал себя виноватым.

— О! Смотрите! Кто-то сюда едет, — сказал Марусик.

По дороге быстро приближалась машина — колхозный «Бобик». У рощи «бобик» свернул с дороги, подъехал прямо к ребятам и остановился. С переднего сиденья тяжело, как мешок с картошкой, вывалился бригадир Бобешко. За ним, медленно вытягивая свои длинные ноги из машины, вылез Бобинец.

За ними, кряхтя, полезли с заднего сиденья их жены — тетка Устя (Бобешко) и тетка Настя (Бобинец). Сначала вылезли сами, потом начали вытаскивать какие-то корзины, кошельки и котомки.

Бобешко повернулся всем телом к ребятам:

— А ну кыш отсюда, мошкара!

И сделал едва заметное ленивое движение рукой. И это короткое движение было очень обидным для ребят, столько в нем было пренебрежения.

Они вчера это все устанавливали в поте лица, а теперь им — кыш!

— А почему это мы мошкара?! — надул губы Сашка Цыган.

Но Бобешко не удостоил его даже взглядом.

Тетка Устя и тетка Настя вынимали уже из корзин посуду (тарелки, стаканы, ножи, ложки, вилки) и расставляли на длинном столе, переговариваясь:

— Говорили, что новый такой принципиальный, такой честный…

— Как кристалл…

— Ага. Такой порядочный…

— Ни перед кем не заискивает…

— А видишь, услышал, что дедова внучка… и сразу…

— Приемчик! Хе-хе! Вот тебе и кристалл!

— Ага… Только почему-то не разрешил с фермы ничего брать. «Обойдитесь, пожалуйста, своими ресурсами. Сами же и есть будете, не кто-нибудь».

— Это для начала, не иначе. Это для впечатления. Чтобы показать: видишь, какой я хозяин. А пройдет немного времени — и начнет с фермы кабанчиков на приемы таскать. Куда он денется!

Бобешко, который молча курил у машины, вдруг сердито прикрикнул на их:

— А ну цыц! Замолчите, девчата! Не распускайте языки! Прикусите!

И бросил красноречивый взгляд на ребят, которые с лавок встали, но от стола принципиально не отошли.

Вы еще не знаете наших гарбузянских ребят. Это упрямый народ, их так просто не прогонишь.

Женщины примолкли и обиженно поджали губы.

Подъехала грузовая машина с людьми, и у стола сразу стало шумно. Раскладывали на тарелку еду, расставляли на столе. Поскольку каждый нёс свое, то и толкались возле стола почти все. И именно потому, что несли из дома, на столе была такая пестрота, такое огромное количество всего (каждый старался показать свою щедрость), что негде было и бутылку поставить.

Бобешко и Бобинец направились к дедову двору.

Ребята, увидев это, за ними. Очень хотелось им посмотреть, как же теперь говорить будут они с дедом.

Дед стоял у ворот, опершись руками обеими руками на грабли и положив на них подбородок, и смотрел прищуренными глазами на эту суету у стола.

— Здравствуйте, здравствуйте, дедушка, — необычно ласково поздоровался Бобешко.

— Здравствуйте, дорогой, — не то что ласково, а как-то даже льстиво поздоровался Бобинец.

Дед взглянул на них лукаво:

— Здравствуйте, здравствуйте, коль не шутите.

Обычное свое присловье он произнес особенно подчеркнуто.

На миг повисла тишина. Они, наверно, решали, обратить внимание на это подчеркивание или нет. Но это был только миг. Решили — не обращать. И уже в следующий миг у обоих рты расплылись медовыми улыбками.

— Что же вы нам не сказали, дорогой дедушка… Иван Иванович, — начал Бобешко, — что ваша внучка Галочка выходит замуж. Не красиво.

Дед наморщил лоб:

— Как? Я, по-моему говорил… Вот вам, — дед ткнул пальцем в Бобешко.

— Нет! — категорично отрубил Бобешко.

— Нет-нет! — замотал головою Бобинец. — Не говорили!

Ребята переглянулись. Они впервые видели, чтобы взрослые так дружно и так уверено говорили неправду.

Как это дед не говорил? Бобешко еще советовал остаться нянчить внуков! Что это вы, дядьки, разве так можно?

Но Бобешко продолжал:

— Если бы вы сказали, разве бы мы… Это же такая радость.

— Такая радость! — подхватил Бобинец.

— И не выкайте мне, дедушка. Вы же мне как отец родной. Я же вашу Галочку еще вот такой помню. — Бобешко через силу нагнулся к земле, показывая рукой. — Такая же девочка была бойкая! Умненькая — страх! Она меня «дядя Пуз» называла…

— А меня Каланчею. Ах-ха-ха!

Бобинец взялся за живот и сложился пополам, смеясь.

— «Не ругайтесь так, дядя Пуз, а то вас в милицию заберут…» Ха-ха-ха! — Когда Бобешко смеялся, глаза у него становились как щелки. — Я уже тогда говорил, что она далеко пойдет.

— А мне… а мне… — аж захлебывался от смеха Бобинец, — как-то пели, а я слов не знал, говорю: «У меня память на слова плохая». А она: «Зато у вас, дядя, зрительная память хорошая. Что не увидите, все в кузов». Я на грузовике тогда работал. Ах-ха-ха!.. Ах-ха-ха!

— Да, — улыбнулся дед. Внучка у меня — грех обижаться.

— Куда там обижаться, гордиться надо!

— Нет вопросов! — подхватил Бобинец.

— Я очень-очень рад за Галочку. Именно таким и жить в счастье, в достатке. Настоящая советская девушка! Очень за нее рад! Так ей и передайте!

Бобешко взмахнул рукой, показывая, наверно, в сторону Киева, куда следует передать привет. И в этот момент его укусила пчела.

— Ой! — Бобешко замахал руками, и его снова укусила пчела. — Ой-йой!

Бобинец бросился Бобешко на помощь и тоже замахал руками, отгоняя от бригадира пчел. Но кончилось тем, что его укусили, и он заверещал тоже.

Бобинец и Бобешко послушно замерли с перекошенными от боли лицами (словно сказочный Миг Мигович из мальчишеских снов отключил для них время).

Ребята хохотали за тыном.

Дед едва сдерживал улыбку:

— Еще мой отец говорил: «На пасеке не размахивай руками…» Пчелы этого не любят. Не любят они махальщиков, пустозвонов. Они любят тех, кто молча трудиться.

Бобинец криво улыбнулся:

— Ох у вас язык!..

Мгновенно опухший Бобешко пролепетал:

— Как бритва!

Деду, наверно, стало их жалко.

— Жала друг у друга повыковыривайте да сырой земли приложите, полегчает. И в следующий раз помните. Это вам пчелы за липовую рощу предупреждение сделали.

— Да разве это мы?! Указание же было… — за Бобешко ответил Бобинец.

— Разъяснить надо было. Тот, кто приказывал, липовой нашей рощи, небось, и в глаза не видел.

— Теперь разъяснят, я думаю — многозначительно зыркнул в сторону бригадира Бобинец. — Разъяснят теперь… Нет вопросов!

Бобешко что-то невнятно пробормотал.

Подъехали снова две грузовые машины с людьми. Стало еще шумнее.

Мирон Кандыба уже наяривал на своем баяне польки, вальсы и кадрили, да так лихо, что даже те, кто хлопотал у стола, пританцовывали на месте. Приезд новых машин и музыка на какую-то минуту заставили ребят обернуться, и, когда они снова взглянули на дедово подворье, Бобешко и Бобинца уже не было. Они исчезли так быстро и тихо, что ребята и не заметили.

Дед Коцюба граблями сгребал скошенную у тына траву, и щурился то ли от солнца, то ли от спрятанной в усах улыбке.

Среди приехавших увидели ребята и своих родителей. И сразу весь этот ожидаемый «прием» приобрел характер семейного праздника.

А герои наши, как все, наверно, ребята на свете, ничего так не любили, как семейные праздники. Да и что может быть радостнее праздника! Когда хлопотливая мама, в фартуке поверх праздничного платья, суетиться у стола, нарезая и раскладывая по тарелкам что-то невероятно вкусное и ароматное!

А папа, в снежно-белой рубашке с ярким галстуком, крутит головою (ведь праздничная рубашка всегда немного душит) и, переставляя на столе бутылки, все время улыбается.

А ты крутишься под ногами. И все в тебе нетерпеливо дергается и подпрыгивает. И ты пританцовываешь от неудержимой радости.

Праздник на то и праздник, чтобы радоваться. И ребята бы тоже, наверно, радовались, если бы… Но та мысль, которую каждый из них скрывал от друзей, но которая каждого волновала, не давала покоя и не давала радоваться. Мысль о Тайфун Марусе.

Почти все село собралось уже у стола. А Тайфун Маруси не было… Где же она? Не случилось ли с ней что-нибудь плохое? Куда она пропала?

Ребята встревоженно оглядывались вокруг, рыскали глазами. Но напрасно.

Вот же ж! Сама была закоперщиком, как говорит отец Цыгана, всей этой петрушки и вдруг так неожиданно и таинственно исчезла. Может, в какую-то катастрофу попала… Может, неизвестно что с ней сейчас… И никто ничего не знает, все себе веселятся, танцуют под баян Мирона Кандыбы и уже порываются петь…

Миллион, миллион, миллион алых роз… —

выводит тонкий девичий голос на одном конце стола. А с другого мужской басок:

Красные маки, цветы любви…

А ее, может, и правда спасать надо. А тут горлопанство какое-то.

Не было и нового председателя.

И комсомольца Васи не было. Ну, для него, может, и хорошо, что его не было. А то Клавка вон возле Сергея-туриста так увивается, так глазами стреляет. Сергей и не смотрит. А она все равно…

— О! Ты смотри! Председатель! На лисапеде! — закричал кто-то. И правда. По дороге, бодро крутя педали, ехал на велосипеде новый председатель колхоза Максим Богданович Танасиенко.

Люди зашумели:

— Оп-па! Может и бричку восстановит. Как Михаил Львович.

— А что? И правильно было бы.

— Пусть хоть на ракете летает, хоть пешком ходит, лишь бы хозяйство поднял.

— И то правда.

— Сколько можно в районе в хвосте плестись!

— Хорошо было бы, если… Так уже хочется, чтобы…

— Посмотрим… Посмотрим…

Председатель подкатил к воротам деда Коцюбы.

— День добрый, Иван Иванович! Можно возле вас припарковаться? — весело поздоровался он с дедом.

— Паркуйся, — улыбнулся дед. — Только что-то у тебя сегодня транспорт плохонький.

— А я этот транспорт с детства люблю. И едешь, и без движения не сидишь. И быстро, и удобно, и для здоровья полезно.

— Это главное! — поднял палец вверх дед Коцюба. — А то скоро ходить разучатся. Крути педали, ходи, пока ноги есть. А если уже не того, то извините, — дед развел руками.

— Да вы что? Да вы крепкий как дуб!

— Э-э, это ты меня раньше не видел. Хотя бы лет пять назад. Когда моя еще жива была. Когда я еще в колхозе работал. Тогда… За работой и стареть некогда было.

— Золотые слова!

Словно из-под земли появились возле председателя Бобешко и Бобинец.

Прикрывая рукой опухшую щеку, Бобешко бодро отрапортовал:

— Максим Богданович, все готово! Можно хоть сейчас начинать.

— Подождем немного, — председатель посмотрел на часы.

— Конечно, конечно, подождем, — понимающе закивал Бобешко.

— Нет вопросов! — восторженно подхватил Бобинец.

— Я просто, чтобы вы знали. Я знаю… Конечно, подождем. А скоро приедут? — Бобешко, спрашивая, посмотрел на деда Коцюбу.

— Скоро, — сказал председатель.

— А что тут у вас, извините, намечаете, если не секрет? — неожиданно спросил дед Коцюба.

Бобешко удивленно взглянул на председателя, потом на деда. Бобинец покраснел.

Ребята переглянулись. Лукавит дед, как всегда, или, может…

Председатель улыбнулся, но с ответом не спешил.

— Я-то вообще не люблю спрашивать, не любопытный, рано или поздно выяснится, но поскольку, вижу, все село собралось, то, наверно, что-то такое… значительное, а я… Может, рубашку чистую надеть надо? — дед прищурил один глаз.

— Значительное, значительное! — засмеялся председатель. — Рубашку праздничную все-таки наденьте. Я вам хотел сказать, да постеснялся.

И, обняв деда за плечи, Максим Богданович повел его в хату.

— Ох, и хитрый народ эти деды! — покачал головою Бобешко. — Будто ничего не знает, старый лис!

— Именно! — кивнул Бобинец с каким-то облегчением. Ребята еще раз переглянулись.

Что-то в голосе деда было такое… Нет, не похоже, что он лукавил.

— Едут! Едут! Едут! — закричало сразу несколько голосов.

Глава десятая, в которой раскрывается наконец секрет деда Коцюбы, да и не только деда. Праздник в Гарбузянах

По дороге, в туче пыли мчалась машина. Дед зашел уже в хату, и председатель поспешил к воротам.

Бобешко и Бобинец вытянулись, как на параде.

«Ну, сейчас все выясниться», — замерли ребята.

Уже было видно, что машина — это колхозный «бобик».

«Теперь ясно, почему председатель на велосипеде приехал. Свою машину послал встречать гостей. Но важные гости даже из района и то на «Волге» приезжают. Неужели же из Киева на рейсовом автобусе прибыли?»

«Бобик» резко затормозил у дедовых ворот.

Ребята взглянули и едва не закричали от радости.

За рулем сидел Вася. А рядом с ним на переднем сиденье — Тайфун Маруся.

Больше никого в машине не было. Тайфун Маруся выпорхнула из машины, как бабочка.

— Ну? — сделал шаг ей навстречу председатель.

— Порядок! — ответила она, улыбаясь.

— Спасибо, комсомол! — председатель положил ей руку на плечо, потом обернулся к столу и пригласил: — Садитесь, пожалуйста, товарищи! Будем начинать!

Вася достал из машины какой-то сверток и понес к столу. Бобешко проницательно посмотрел на Бобинца.

— А где? — спросил Бобешко у председателя.

— Кто? — спросил председатель.

— Ну… как?.. Мы что — не будем ждать? — снова спросил Бобешко.

— А кого? Вы кого-то еще ждете?

Бобешко пристально посмотрел на Бобинца.

— Да нет… это я просто так…

— Ну, тогда к столу! — председатель сделал рукой широкий жест.

В это время скрипнули двери и из хаты вышел дед Коцюба в новой вышитой рубашке, стройный и помолодевший.

Председатель быстро подошел к нему, взял под руку:

— Идемте, дорогой Иван Иванович! Идемте!

Тайфун Маруся подбежала и подхватила деда под другую руку.

— Идемте, дедушка!

Дед Коцюба заупрямился:

— О! Что это вы меня, как… папу римского.

— Что нам этот папа римский! Вы — наш папа гарбузянский! — засмеялась Тайфун Маруся.

Правильно! — поддержал ее председатель. И, оглянувшись, увидел наших героев, что притаились у тына.

— О! И пионерия тоже бегом с нами! Что прячетесь? А ну сюда! — Проходя, он еще раз оглянулся и махнул им рукою. Но, если бы и не махнул, они бы все равно пошли за Тайфун Марусей. Ведь она кивнула им.

Все уже сели. Свободным был только край, ближний к дедову двору. И так случилось, сто Максим Богданович с дедом Коцюбой сели на почетные места, слева от них — Тайфун Маруся с Васей, а справа ребята. Они были счастливы, от того что сидели напротив нее. То и дело толкали друг друга локтями и без всякой причины смеялись.

Председатель поднялся, ожидая тишины.

Наконец все замолчали.

— Дорогие товарищи, — начал Максим Богданович. Общее собрание колхозников колхоза «Заря коммунизма» считаю открытым. На повестке дня один вопрос. Какой — сейчас скажу. Конечно, можно было сделать это в клубе, на сцене, с президиумом, как всегда делается. Но мы посоветовались с комсомолом, прислушались к его свежим идеям и решили в данном конкретном случае отклониться от привычной формы. Так вот сегодня на повестке дня один вопрос. Сегодня мы собрались здесь, чтобы отметить юбилей… Собственно, юбилей уже прошел. Надо было отметить его в позапрошлом году. Но лучше поздно, чем никогда. Так вот… В позапрошлом году исполнилось ровно полстолетия, как работает в колхозе «Заря коммунизма» один из первых наших колхозников Иван Иванович Коцюба…

Дед давно уже ерзал на лавке, а тут покраснел и начал подниматься:

— Да что вы… Если бы я знал… Еще и рубашку, старый пень, надел…

Но председатель положил руку на его плечо:

— Знаю, знаю, что вы скромный, не любите пышных церемоний. Поэтому мы тут это и организовали. А то еще бы и сбежали… Но позвольте все-таки сказать несколько слов. Долго не буду. Товарищи! Пятьдесят лет Иван Иванович член нашего колхоза. Пятьдесят лет рядовой хлебороб Иван Иванович Коцюба обрабатывает эту землю, растит хлеб… Пятьдесят лет «за вычетом», как он сам говорит, четырех лет войны. Но и на войне рядовой солдат Иван Иванович Коцюба оставался хозяином этой земли. Потому что защищал ее от лютого врага. Эти поля защищал, эту рощу… — Председатель повернулся к Тайфун Марусе, она кивнула и Вася вытащил из-под стола сверток. — Товарищи! — торжественно продолжил председатель. — Выношу на общее собрание предложение: присвоить Ивану Ивановичу Коцюбе звание почетного колхозника и наградить его ценным подарком. Кто за?

Присутствующие взметнули вверх руки.

— Кто против? Воздержался? Единогласно! Дорогой Иван Иванович! Позвольте вручить вам диплом и нагрудный знак почетного колхозника, а также… — Он снова обернулся к Тайфун Марусе, которая, торопясь, разворачивала вместе с Васей большой сверток.

— Подарков не один, а два! — звонко объявила Тайфун Маруся. — Транзисторный приемник «Океан» и настольные электрические часы.

Вместе с Васей они поставили на столе перед дедом распакованные приемник «Океан» и часы, большие, фигурные, с золотыми стрелками на синем циферблате.

— Ну зачем? Зачем? Вот же… — растерянно оглядывался по сторонам дед.

— Может, действительно часы вам не очень и нужны, — немного смущенно сказал председатель. — Всю свою жизнь прожил Иван Иванович, может, и без часов. Просыпался вместе с солнцем, а точнее, чуть свет, раньше солнца нашего, и принимался за работу. И каждый миг, каждую минуту своей жизни отдавал земле, отдавал людям. Не проживал время зря. Так пусть наш подарок, часы эти, будет, так сказать, символический. Чтобы вы знали, Иван Иванович, что мы ценим и уважаем минуты, часы, дни и годы вашей трудовой жизни, отданные народу, и никогда их не забудем.

Все за столом зааплодировали.

А ребята наши многозначительно переглянулись. Такими знакомыми были для них эти слова. Словно это говорил не новый председатель колхоза Максим Богданович Танасиенко, а Миг Мигович, Властелин Времени из их волшебных снов.

А председатель тем временем продолжал:

— И еще, дорогие товарищи… Организовали мы наш сегодняшний праздник именно тут еще с одной целью — обратить ваше внимание на этот заброшенный уголок нашего села. Были предложения снести эти оставленные людьми хаты, эту рощу и расширить за их счет посевные площади. Но мы тут посоветовались и подумали: а может, лучше устроить на этом месте пчелоферму… Ульев так на двести-триста. Такие же условия для пчел, такая роща липовая! А еще если этот клин гречкой засеять… Будет у нас мед и липовый, и гречишный… Как вы считаете, товарищи? Присутствующие одобрительно загудели.

— Значит, не возражаете? — улыбнулся председатель. — Итак… — обвел взглядом стол, ища глазами кого-то. — К слову, идея организовать тут пчелоферму принадлежит нашему новому агроному, который еще, правда не приступил к работе, но уже, как видите, трудиться… Сергей Петрович, покажитесь людям.

«Турист» Сергей, который сидел рядом с Клавой наискосок от ребят, поднялся, смущаясь от стольких взглядов, направленных на него.

— Сергей Петрович Гончаренко, — сказал председатель. — В этом году закончил Киевскую сельскохозяйственную академию и получил направление в наш колхоз. Между прочим, через несколько дней у него свадьба. Он женится на внучке нашего Иван Ивановича Коцюбы Гале, которая возвращается в родное село и будет работать в медпункте. Вот!

За столом так и ахнули.

— А забодай тебя комар! Артист! — пробормотал, улыбаясь, дед Коцюба.

— Извините, Иван Иванович, что он вам сразу не открылся, — председатель тоже улыбнулся. — Он и мне только сегодня это сказал. Хотел, говорит, объективную обстановку разведать… Прости ему, а, товарищи?

За столом зашумели, закричали, засмеялись.

Не знаю, друзья мои, можно ли покраснеть больше, чем покраснела красавица Клава. Даже слезы на глазах у нее выступили. А лицо было такого цвета, что красные помидоры на столе почувствовали себя почти зелеными.

Ребята же наши хохотали так, что под ними лавка прогибалась. Они были очень довольны.

Как все хорошо вышло!

Как все хорошо сложилось!

И тут ребята услышали, как Бобешко, который с Бобинцом сидел рядом с ними, зло зашипел на своего неудачника-шофера:

— Что же ты наплел, каланча!

— Да разве же я знал? Я же думал… Я предполагал… Умозаключения же делал.

— «Умозаключения»!

Но героев наших совсем не интересовали уже ни Бобешко, ни Бобинец. Они смотрели на Тайфун Марусю, которая сидела с Васей напротив них.

А он ей что-то шептал, шептал, шептал. Горячо, страстно, убедительно…

Она слушала и молчала.

И как бы удивились ребята, если бы узнали, что это же Вася помог Тайфун Марусе вечером прополоть этот ее участок, чтобы они могли спокойно поехать в город за подарками для деда Коцюбы.

Но они так никогда не узнают об этом. Тайфун Маруся вдруг подняла глаза и посмотрела на ребят, улыбнулась и подмигнула им.

И каждый из них решил, что она улыбнулась и подмигнула именно ему.

И все трое были счастливы… Кто легонько тронул Сашку Цыгана за локоть. Сашка обернулся.

Сзади стоял Бровко. Стоял и укоризненно смотрел такими умными, такими добрыми, такими преданными глазами… «Ребята, а я?.. Обо мне вы забыли…» Сашка Цыган толкнул локтем Журавля. Журавль тоже обернулся, все понял, подвинулся. И Бровко осторожно положил передние лапы на лавку между ними — никто и не заметил. Конечно, собакам нельзя за человеческий стол. Но это же была не собака, это же был Бровко…

Цыган потихоньку стянул с тарелки здоровый кусок колбасы и протянул Бровко. Бровко с благодарностью, одними губами (знает как вести себя за праздничным столом) взял колбасу, проглотил, потом поднял голову и лизнул Сашку Цыгана возле уха, — словно что-то шепнул… И неожиданно…

То ли правда Бровко ему нашептал, то ли по другой причине, но Сашка Цыган неожиданно как затянет тонким голосом во все горло песню из свадебного репертуара:

Чоботи, чоботи вы мои.

Наробили хлопоту ви мени…

Весь длиннющий стол разразился хохотом. Так это было ожидаемо и забавно.

И председатель колхоза Максим Богданович, смеясь, сразу подхватил песню своим мощным баритоном. А за ним и Сергей тенором, и дед Коцюба хрипловатым баском, а потом и весь стол… Да так громко, что в роще посыпалась с деревьев листва.

Певучее у нас село. Только начни — и уже поют и выводить могут до самого утра.

Больше всех заливалась, рассыпая звонкие трели, Тайфун Маруся. Она радостно поглядывала то на Васю, то на наших ребят, то на деда Коцюбу. И лицо ее так сияло, будто это не лицо, а солнце…

А солнце смотрело на все это с синего безоблачного неба и тоже улыбалось. И перемигивалось с новыми дедовыми часами, которые, вы знаете, золотыми стрелками и цифрами чем-то были похожи на солнце…

Вот такие-то чудеса происходили этим летом в нашем селе Гарбузяны.

Недаром наш земляк поэт Андрей Лопата написал талантливые строки:

Гарбузяны мои, Гарбузяны,

Волшебные мои сны…

Приключение третье. Пассажиры таинственного «Мерседеса»

Глава первая, в которой Бровко начинает что-то предчувствовать… Кажуть, люди, кажуть…

И вот снова солнышко выглянуло из-за Лысой горы и радостно улыбнулось нашим Гарбузянам. И заговорщицки подмигнуло Бровко, который сидел возле своей будки, склонив голову набок и оттопырив одно ухо. Бровко и сам не знал, к чему он прислушивается.

Утро было обычное, летнее, и никаких подозрительных звуков не было слышно. Но ночью Бровко приснился фантастический сон с удивительными головокружительными приключениями, который заставил его проснуться на рассвете в неспокойном тревожном настроении. «Ой, что-то все-таки сегодня, наверно, случится, — подумал Бровко. — И снова с моими ребятами… Можно было бы гавкнуть им, разбудить, предупредить, но пока что не буду, пусть поспят еще, сердешные… Чует мое собачье сердце — хлопотливый будет у них сегодня день».

Бровко почесал задней лапой за ухом, потянулся, клацнул зубами и, позвякивая цепью, полез в будку досыпать.

Это воскресное утро было на редкость тихим и безмолвным.

Колхоз давно закончил жатву, собирать свеклу и картошку еще не время, и в селе было почти безлюдно. Кто подался на базар, кто в город по разным делам, а большая компания во главе с дедом Коцюбою и председателем колхоза Максимом Богдановичем Танасиенко поехали на свадьбу дедовой внучки Галочки и нового агронома Сергея Петровича аж в самый Киев. В этой компании были и родители Марусика, и Сашки Цыгана.

И поэтому мальчишки, оставленные под опекой мамы и бабушки Журавля, втроем спали сегодня на чердаке у Цыгана, зарывшись в душистое сено. И всем троим снились прекрасные радужные и безоблачные сны. В отличие от Бровко, ребята ничегошеньки не предчувствовали.

Первым проснулся Марусик. Наверно, от непривычки спать на чужом чердаке. Может быть, Журавль тоже бы проснулся по этой причине, хотя, как вы уже знаете, он любил поспать, и ему было безразлично, где и в каких условия он спит. Всегда и всюду ему снились одинаково увлекательные и невероятные сны.

Марусик протер глаза и взглянул сначала налево, потом направо. Слева было ухо Сашки Цыгана. Справа торчала из сена босая нога Журавля, которая не отличалась излишней чистотой. Нога пошевелила пальцами, потом дернулась раз, другой… Наверно, Журавль во сне то ли куда-то бежал, то ли играл в футбол.

Марусик зевнул и ткнул ногу пальцем. Нога дернулась и спряталась в сено.

Марусик повернулся к уху, взял тоненькую соломинку и пощекотал ее ухо. И ухо сразу исчезло. Вместо него появился глаз Сашки Цыгана, который сонно взглянул на Марусика.

Какой-то миг глаз смотрел непонимающе, потом моргнул и сделался сердитым.

— Да хватит спать, — поспешил улыбнуться Марусик. — Сколько можно?! Вскоре все трое уже спускались с чердака во двор.

— А что мне сегодня снилось, ребята… — сонно растягивая слова, как всегда, начал Журавль.

Но рассказать ничего не успел. Потому что с соседнего двора послышался ласковый, заботливый голос его матери:

— Журавлик! Сыны! Вы уже встали? А ну бегите скорее завтракать… Давайте, ребятки! Давайте, дорогие!

Мама Журавля была очень добрая и ласковая женщина, нежно любила своего сына, уличное его прозвище приняла как-то сразу и называла теперь сына не иначе как Журавлик. И в ее устах это звучало так трогательно, что нельзя было даже представить, чтобы она называла сына как-то по-другому. За ней и бабушка начала называть внука Журавликом. И Сашка Цыган в глубине души, скрывая даже от самого себя, завидовал другу из-за прозвища. Но тут уже ничего не поделаешь. Прозвища не выбирают. Какое тебе люди дали, с тем и живи.

На плите шипело что-то такое вкусное, такое аппетитное, такое дурманящее.

Журавлева мама, Катерина Ивановна Сырокваша, на все Бамбуры была признанная мастерица стряпать. Да и не только на Бамбуры. Со всех концов Гарбузян, даже из соседних сел, приходили частенько хозяйки поучиться у нее. А когда намечался в Гарбузянах какой-нибудь большой праздник — свадьба или рождение ребенка, проводы в армию или еще что, — то Катерина Ивановна уже знала: прибегут к ней с просьбой. И она не отказывала никому.

Она очень любила угощать людей, и, наверно, наибольшим наслаждением для нее было смотреть, как человек с аппетитом ест приготовленную ей пищу, и причмокивает, и нахваливает, айяйкает от удовольствия…

Вот и сейчас мама Журавля села к столу, подперла рукой щеку и с невыразимой нежностью смотрела на ребят, которые уминали вкусное жаркое.

— Ешьте, голубчики, ешьте, я вам еще положу. Ешьте, пока не остыло… Ведь тогда уже совсем другой вкус.

Да ребят не надо было и упрашивать. От такой вкуснятины их и за уши не оттянешь.

— Фу-у! — отодвинулся наконец от стола Сашка Цыган. — Что вы, тетя Катерина, с нами делаете? Так же и лопнуть можно. Спасибо!

— Ага, отодвинулся и Марусик. — У меня живот как барабан. Так вкусно готовить — просто преступление. Разве удержишься, чтобы не… того… Фу!

— Да для того же и готовится, чтобы ели. На здоровьечко, голубчики. Вам это полезно, вам расти надо, — Катерина Ивановна была довольна и улыбалась лучезарно.

— Еще раз благодарю, — поднялся Сашка Цыган. — Теперь и за дело можно.

— Какое там дело! Гуляйте, голубчики! Последние же денечки, скоро в школу.

— Ага, — сжал губы Сашка Цыган.

— А кур накормить, а свинье дать, а…

— Да идете уже, идите! — махнула рукой мама Журавля. — Я сама.

Марусик с надеждой глянул на Сашку Цыгана.

— Нет! — решительно мотнул тот головой. — Я родителям обещал, когда уезжали.

— Ага, — вынужден был уже поддакнуть Марусик. — Я тоже… Надо…

— А мы быстренько, вместе, — поднялся Журавль. — Сначала у Марусика, потом у Сашки…

— Ну, смотрите, — приголубила их улыбчивым взглядом Катерина Ивановна. — Если вы такие герои труда, то давайте.

Даже не очень увлекательная работа сообща делается весело. Весело и быстро. И вскоре со всеми хлопотами по хозяйству было покончено.

— «Кажуть люди, кажуть!» — подняв вверх правую руку, торжественно воскликнул Сашка Цыган.

И ребята весело засмеялись.

В прошлом году в их колхозе был организован народный хор. Первое же выступление хора, первая же исполненная песня имели огромный успех. Участники вышли на сцену, где стояла длинная лавка, двумя шеренгами — впереди женщины (в одинаковых голубых платьях), сзади в вышитых сорочках мужчины.

Руководитель хора, с длинными, до самых плеч, кучерявыми волосами, в желтых сапогах на высоких каблуках, Арнольд Бакалина, который только что закончил Киевское культпросвет училище, звонко объявил:

— «Кажуть люди, кажуть…» Музыка и слова народные. Исполняет хор села Гарбузяны.

Он взмахнул правой рукой, и тут — хоп! — все мужчины, как один, резко взлетели вверх над женщинами, встав позади их на лавку. Это произвело на зрителей огромное впечатление. Зал взорвался аплодисментами. Само исполнение песни такого впечатления уже не произвело. Потому что хористы очень кричали — старались. А в песне, как известно, не сила звука, а душа.

После этого выражение «Кажуть люди, кажуть…» стало в Гарбузянах крылатым. Когда хотели кого-то похвалить, но не сухо, официально, а с теплой улыбкой, то говорили: «Кажуть люди, кажуть…» — и добавляли: «Музыка и слова народные».

— Ну, а теперь, ребята, надо посмотреть, как там в Липках, — сказал Журавль. — Мы же обещали деду…

— Конечно, — согласился Сашка Цыган.

— Нет вопросов, — подхватил Марусик.

Вчера, когда уезжали на свадьбу, дед Коцюба, прощаясь, наклонился к ребятам и шепнул то ли в шутку, то ли всерьез:

— Вы уж, ребята, наведывайтесь к моей развалюхи, чтобы, чего доброго, что-нибудь не того… — и, подмигнув, добавил: — Я там для вас горшочек меда оставил.

…Ребята уже направлялись к воротам, но тут неожиданно загавкал Бровко. Он рвался на цепи, подпрыгивал, припадал к земле, мотал головою, вилял хвостом, повизгивал и гавкал, гавкал, гавкал…

— Что с тобою? — обернулся к нему Сашка Цыган. «Ребята! Дорогие! Ну возьмите меня с собой! — умоляюще гавкал Бровко. — Я вам пригожусь. Вот увидите. Вы же ничего, глупенькие, не знаете, не предчувствуете. Поверьте моему собачьему нюху. Ну возьмите, ребята. Я же никогда вас так не просил, как теперь прошу-у-у…» Но ребята не поняли его слов.

— Перестань! — сурово приказал Сашка Цыган. — Видишь же, все поуезжали. Должен кто-то остаться на хозяйстве. Вот приедут, когда погуляем.

Сашка ласково похлопал пса по загривку, и ребята вышли со двора.

Бровко вздохнул и только сокрушенно покачал головою: «Эх, люди, люди!»

Глава вторая, в которой наших героев ожидает неожиданная встреча… Таинственный «мерседес»

Ребята шли безлюдным, притихшим селом. Даже куры не кудахтали, гуси не гоготали и свиньи не хрюкали, словно их и не было. Наверно, неинтересно было кудахтать, гоготать и хрюкать, когда не кому их слушать.

Гарбузяны замерли, затаились.

За всю дорогу до Липок ребята увидели только на огороде юбку Тайфун Марусиной бабушки Параски.

— А вкусный все-таки мед у деда Коцюбы, — задумчиво произнес Марусик, когда за пригорком уже показался липняк.

— Ты только ради меда и идешь? — язвительно спросил Сашка Цыган.

— Ты что? Скажешь тоже. Да я так наелся, что три дня на еду и смотреть не могу, — вспыхнул Марусик.

— Прекрасно! Нам с Журавлем больше доста… — Сашка Цыган не договорил, потому что сразу все трое остановились как вкопанные.

У соседней с дедовой хатой, окна которой были крест-накрест забиты досками, стояла автомашина. Возле автомашины двое: один — совсем уже старый, в широкополой ковбойской шляпе, квадратных темных очках и яркой полосатой рубашке на выпуск, другой — пожилой, лысоватый, с фотоаппаратом.

Не надо было быть очень сообразительными, чтобы понять, что машина иностранная, а эти двое — иностранцы. И вид машины, и номер — длинный, белый, с латинскими буквами, кроме цифр, — сразу свидетельствовали о ее нездешности.

— «Мерседес»… Западногерманский… — прошептал побелевшими губами Сашка Цыган. Ребята не спорили. Сашка Цыган, как вы помните, в машинах разбирался, как никто в Гарбузянах.

Лысоватый иностранец поднял фотоаппарат к глазам и начал щелкать. А старый «Ковбой» ходил в это время по двору, что говорил, размахивая руками, и показывал то в одну сторону, то в другую. Наверно, что-то доказывал, объяснял лысоватому. Ребят они не видели, ведь те были еще далеко да и придорожные кусты заслоняли их.

Что надо было иностранцам в глухом углу села, среди заколоченных, старых хат, в которых уже никто не жил? Что они тут фотографируют? Это же не военный объект, не секретное предприятие…

И вдруг молнией вспыхнула в голове Марусика мысль: для пропаганды! Антисоветской пропаганды! Чтобы напечатать эти снимки в западной прессе и раструбить на весь мир: вот, дескать, в каких лачугах живут советские колхозники, вот какие у них запущенные, заросшие бурьяном сады, огороды и дворы. Все равно, что никто тут уже не живет, что не сегодня-завтра все это снесут. Под снимками будет подписано, что никого дома нет, потому что все, и старые и малые, с утра о ночи каторжно работают на государственных полях, не имея ни сил, ни времени обработать собственную делянку….

Захлебываясь, шепотом Марусик выложил все это друзьям.

Ребята какое-то время молчали, пораженные полнейшей вероятностью такого предположения.

— И выбрали же момент, когда в селе нет никакого — ни людей, ни начальства, — прошипел Сашка Цыган.

— А ты думал! Видишь, какие… супер! Это тебе не наш «диверсант» Сергей, о котором мы черт знает что думали, а он… Эти уже настоящие… — Марусик был горд, что именно ему пришла эта мысль, что именно он, а не Сашка Цыган додумался до такого.

— А этот старый, может, и воевал на нашей земле. Что-то очень он уверенно руками размахивает. Словно у себя дома. Словно все тут знает, — высказал предположение Сашка Цыган.

— Точно! — сказал свое слово наконец и Журавль.

И правда, старый иностранец в ковбойской шляпе вел себя так, будто местность ему была хорошо знакома, и, рассказывая что-то лысоватому, все время ходил по двору и что-то показывал. Вдруг старик остановился, резко снял с головы и поднес к глазам руку.

Ребята удивленно переглянулись.

Плачет он, что ли?

Но это было всего лишь мгновение. Старик снова надел шляпу, подошел к машине, открыл багажник, и они с лысоватым начали копаться в багажнике, что-то перекладывая и доставая.

Воспользовавшись тем, что незнакомцы стояли к ним спиной, ребята друг за другом, скрываясь за придорожными кустами, подбежали ближе и заняли удобный наблюдательный пункт — за старым забором, неподалеку от двора, в котором были чужаки.

Пригодился недавний опыт — именно отсюда они следили за Бобинцом и Бобешко.

Прибывшие тем временем достали из багажника два раскладных стульчика, газовую плитку с баллоном, кастрюлю, чайник, большую белую сумку-холодильник с продуктами, разложили это все не земле и принялись готовить завтрак.

Потом старик еще за чем-то полез в багажник и, перекладывая в нем вещи, вытащил широкую лопату с деревянным черенком и острым лезвием. И тут…

— Ой! — тихо ойкнул Марусик и сразу закрыл рот рукою. — Ой, ребята… — зашептал взволновано. — А может… может, они как та миссис Гапка… и… и Фишер?

Ребята пораскрывали рты.

…Тут я вынужден прервать свой рассказ и вместе с вами перенестись в прошлое, лет на двадцать назад, когда ни вас, ни наших героев еще не было на свете, а Липки еще не были безлюдными, как теперь… Тогда тут произошло событие, о котором любят рассказывать на посиделках наши гарбузянцы и о котором, конечно, Марусик, Журавль и Сашка Цыган прекрасно, во всех подробностях знали с малых лет, потому что слышали множество раз.

Но поскольку вы ее еще не слышали, я позволю себе вам пересказать.

Глава третья, в которой речь идет о делах далеких и даже очень далеких как по времени, так и в пространстве

…По соседству с дедом Коцюбой жила тогда семья Бойко — Петр Васильевич, его жена Катерина Семеновна и их дочь Люба, восемнадцатилетняя чернобровая красавица.

Петр Васильевич был знатным механизатором, передовиком, портрет его висел на Доске почета. Катерина Семеновна, доярка, соревновалась с мужем и частенько, бывало, красовалась на Доске почета рядом с ним. Люба трудовой славы родителей еще не достигла, но и ее портреты то и дело появлялись на страницах районной газеты (не столько, правда, из-за показателей в труде, сколько из-за того, что фотокорреспондент был в нее влюблен).

Одним словом, семья Бойко была известна на все Гарбузяны.

И вот неожиданно, как гром среди ясного неба, облетела Гарбузяны неожиданная новость: к Петру Васильевичу едет из Америки в гости сестра.

Петр Васильевич ходил растерянный, Любу корреспондент перестал фотографировать, а Катерина Семеновна даже плакала потихоньку.

— Миллионерша… А… Обычные бедные люди за океан в гости не летают. Один билет на самолет тысячу долларов стоит. Мне швейцар из «Интуриста» говорил. Я знаю. Точно. Нет никаких сомнений. Миллионерша! Я в таких делах никогда не ошибаюсь. У меня нюх! — говорил Тимофей Гузь, дальний родственник Степаниды Неварикаши, который приехал на неделю погостить и уже третий месяц жил за ее счет.

И пошло, поползло по селу: «Миллионерша… Миллионерша… Ишь-ты, родная сестра передовика — миллионерша! Акула капитализма!.. Ай-яй-яй!»

— Да не родная! Двоюродная, — объясняла Катерина Семеновна. — Да и то не очень, их отцы были по отцу только родные. Дед их Стефан сам с Львовщины. Семью там имел. Но жена молоденькой от чахотки померла, сына оставив, Гапкиного отца… А наш Бойко уже от другой, от здешней…

— А как же он сюда попал, Стефан этот? Львовщина была, кажется, за границей, в Австро-Венгрии.

— А он учился во Львове, в Высшей политехнической школе. Познакомился там с украинским помещиком Танцурою, и тот взял его к себе управляющим.

— Этот дед Петра Васильевича на минуточку, значит, управитель? Эксплуататор трудового крестьянства. Хе-хе-хе! — подхихикивал Гузь.

— Управителем он здесь только год всего и был. А потом женился на простой крестьянке-красавице, поставил тут шинок и стал шинкарить.

— Тоже неплохо! Имел, значит, на минуточку кусок хлеба с маслом. Не голодал.

— Сам то не голодал. А вот жена и сынок, Василий, отец моего Петра, не поверите, почти голодали. Этот Стефан был такой скряга, такой скупердяй, какого свет не видел. Жена у него жила хуже батрачки…

— Подождите, а как же Гапка в Америку попала?

— Да пишет: во время оккупации фашисты в Германию увезли. Очутилась в американской зоне. Родители от бомбежки погибли, хата сгорела, возвращаться, казалось, некуда. Вышла в Германии замуж за поляка, у которого родственники в Америке…

— И теперь, бедненькая, миллионерша… А что? Раз может себе позволить на минуточку смотаться в гости из Америки к нам, то уж копеечку имеет, и не малую!

— Не знаю, чужих денег не считаю.

Сам Петр Васильевич на расспросы отвечал смущенно:

— Да я её всего раз в жизни и видел. Перед войной. В сороковом. Как освободили Западную, приезжали они с дядькой Львом и теткой Антониной в гости на две недели. Надутая такая была, неразговорчивая. Какая она сейчас, и не представляю даже. Столько лет не отзывалась. Я уже был уверен, что… И вдруг… «Дорогой братец! По украинскому радио на заграницу узнала, что ты живой и здоровый. Очень хотела бы тебя увидеть… Встречай… Еду… «А я еще выступать не хотел, от корреспондента бегал…

— Ну и встречайте… Может, машину вам привезет ваша сестричка миссис Гапка… «Крайслер-Форд» или «Ягуар»… Хи-хи-хи! — Тимофея Гузя вся эта история чрезвычайно тешила. Он целыми днями только о ней и говорил.

С легкой руки Тимофея Гузя все село стало называть сестру Бойко «миссис Гапка».

Её приезда ждали с нетерпением, и вот наконец…

— Едут! Едут! Едут! — отчаянно закричал отец Цыгана, тогда еще чумазый шестиклассник Павлушка, который сидел с самого утра на верхушке здоровенного дуба, что рос у дороги, возле ворот дома Бойко.

Подъехала длинная, с открытым верхом интуристовская машина, и, кроме миссис Гапки, черноволосой, худощавой, совсем не похожей на Петра Васильевича пожилой женщины, вышли еще какие-то иностранного вида толстяк и стройный широкоплечий молодой человек в сером костюме и ослепительно-белой рубашке с ярким галстуком.

Выйдя из машины, миссис Гапка с минуту растерянно шарила глазами, оглядывая большую толпу, которая собралась у ворот Бойко, пока Петр Васильевич сам первый не сделал к ней шаг, чтобы, чего доброго, сестра не перепутала и не кинулась обнимать соседа Павлентия Кандыбу или же секретаря сельсовета Любомира Цимбалюка.

И тогда миссис Гапка раскрыла свои объятия и шагнула навстречу Бойко.

— Братец! Ах, братец, я есть такая счастливая, что тебя нашла. Отчаянно! Всё-таки, семья, видишь, это есть самое важное в жизни… О, я это хорошо знаю… — Она обвела взглядом вокруг, и Петр Васильевич поспешил кивнуть на жену и на дочь, которые смущенно топтались позади него.

— Сестра! — воскликнула миссис Гапка и, освободив одну руку, обняла Катерину Семеновну. Но тут же пришлось освобождать другую руку и совсем оставить брата, ведь надо же было обнять и племянницу Любу. — Племянница!.. Ах, я так рада, что вас нашла… это есть счастье!

— Прошу в хату! — сказал Петр Васильевич. И новоприбывшие пошли во двор.

Тимофей Гузь сунулся было за ними, но секретарь сельсовета Любомир Цимбалюк деликатно пресек его дорогу, наступив на ногу.

— Ах, да! — сказал Гузь. — Такой момент! Не будем мешать!

И все любопытные остались за воротами.

Уже в хате миссис Гапка вдруг опомнилась и сказала:

— Ах, извините, ведь я вас не познакомила! Это мистер Фишер, — она показала на толстяка, который едва наклонил голову. — Мой… приятель… А это… ваш… товарищ Олексиенко…

Стройный молодой человек в сером костюме, приятно улыбаясь, всем по очереди пожал руки. Причем Любе улыбался с особой симпатией.

Именно он внес в хату два чемодана, один большой, другой поменьше. Мистер Фишер что-то коротко сказал по-английски товарищу Олексиенко, и тот, снова-таки приятно улыбаясь, обратился ко всем:

— Знаете, вы тут себе по-родственному поговорите, а мы с мистером Фишером немного проедемся по селу, он хочет…

— Но же… — Катерина Семеновна переглянулась с мужем. — Мы сейчас за стол садимся.

— Ничего-ничего, мы минут через двадцать вернемся, — Олексиенко как-то странно посмотрел на миссис Гапку. Казалось, что-то его беспокоило.

Миссис Гапка тоже посмотрела на Олексиенко как-то странно.

Было такое впечатление, словно она боится остаться в одиночестве с родственниками.

И, когда мистер Фишер и Олексиенко вышли, она сразу бросилась к маленькому чемодану, раскрыла его и начала поспешно вытаскивать разные вещи.

— Это, братец, тебе… Это, Катюша, тебе. Извините. А это, Любаша, тебе, племянница. Это есть платье для венчания. Смотри, какое красивое, люксовая! Ведь у вас таких платьев для венчания быть не может. Это есть настоящий американский нейлон.

— Спасибо, но… — Люба почувствовала большую неловкость. Да и старшие Бойко тоже.

— Это ты не можешь отказаться. Пользуйся шансом, что имеешь тетку в Америке. Разве ваши девки могут иметь такие вещи?!

— Ну что вы, у нас тоже есть очень хорошие, — начала Люба, но тётка её перебила:

— Да псу на подстилку подошли бы эти ваши вещи. Разве у вас такой жизненный стандарт, как в Штатах? Вот, смотри, жилетка… А вот платье из кримплена. Это есть сейчас страшно модно, — кримплен.

— Спасибо, но…

— Но, не смотри, что немного рыжее подмышками. Небось, не на пупке — подмышками! Да и не будет же пани всё время держать руки вверх. Элегантная пани должна руки держать при себе… Видишь, это есть все немного поношенное. Натурально. Однако, за новые вещи, за новые платья надо на таможне платить большие деньги.

Красный как мак Петр Васильевич переглянулся с женой, с дочкой и, запинаясь, сказал:

— С… спасибо, сестра, спасибо… Не надо. Идём, я тебе… я тебе лучше свою пасеку покажу.

— Ты же не знаешь, он же у нас пасечник! — слишком громко воскликнула Катерина Семеновна. — Рыжий Панько. Замечательный пчеловод. А как же! Это его, как у вас говорят, хобби. Так увлекается, что полгода опухший ходит. Новый вид вывел. Только у него на нашем конце села такие пчелы, что весь мёд съели. Да еще и два пуда сахара.

— Ну, что ты говоришь? — склонив голову набок Петр Васильевич. — Что ты, извини, понимаешь в пчеловодстве?

— А что это, люди добрые, за пчелы! Что, вместо того чтобы давать мёд, весь его до капли съедают. Еще и кусаются. Не пчелы, а какие-то, прости господи, голодные собаки. Только что не гавкают.

— Мама! — укоризненно воскликнула Люба.

— Тебе лишь бы навар, лишь бы навар! Материалистка, — ухмыльнулся Петр Васильевич.

— А ты идеалист! Утопист! Утопишь меня в слезах своими пчелами.

— Ну вот, берешься говорить, а ничего в предмете не понимаешь, — обернулся к сестре Петр Васильевич. — Это же… Понимаешь, у нашей обыкновенной пчелы хоботок шесть и два десятых миллиметра, а у меня семь и одна. На целый миллиметр! Понимать надо! Обыкновенная никогда тебе с клевера взяток не возьмет, а моя — пожалуйста! Потому что хоботок!

Весь этот разговор велся слишком громко. Бойко старались как-то заглушить неловкость, вызванную этими ношенными подарками.

— Ну, вы идите, а с Любой закончим на стол накрывать, — сказала Катерина Семеновна.

Петр Васильевич водил сестру по саду, где у него была пасека, рассказывал о пчелах, но чувство неловкости, неестественности не оставляло его. И он не мог прямо взглянуть в глаза сестре, и она избегала взгляда.

Наконец подъехала машина. Вышли мистер Фишер и товарищ Олексиенко.

Все зашли в хату и сели за стол. Но и застолье не принесло утешения.

Все сидели будто не за праздничным столом, а на приёме у зубного врача. Разговор никак не завязался. Толстый мистер Фишер заметно нервничал. Он уже несколько раз обращался с резкими короткими фразами на английском языке то к миссис Гапке, то к товарищу Олексиенко.

Американская сестра Бойко, краснея, что-то так же коротко отвечала, Олексиенко, приятно улыбаясь, тоже. Наконец она не выдержала:

— Да скажите уже вы, товарищ Олексиенко, а то я не могу.

— Ну что же… — приятно улыбнулся Олексиенко. — Наверно, придется мне. Так вот, товарищ Бойко… Петр Васильевич, Катерина Семеновна и… — он улыбнулся еще приятнее, — и Любовь Петровна… Должен отрекомендоваться. Я — представитель инюрколлегии по Украине, занимаюсь делами иностранных граждан на территории нашей республики. В инюрколлегию поступило заявление от гражданки Соединенных Штатов Америки Лукашевич-Бойко о выдаче ей наследства по завещанию гражданина Бойко Стефана, который умер в городе Нью-Йорке (США) восемнадцатого апреля 1963 года на девяносто четвертом году жизни. Наследство это состоит из золотых и серебряных вещей (перстни, обручальные кольца, браслеты, портсигары, ложки и т. д. — реестр прилагается), оцениваемый приблизительно в сто пятьдесят — сто шестьдесят тысяч рублей по нынешнему курсу. Вещи это закопаны во дворе бывшего шинка Стефана Бойко в десяти шагах на запад от старого дуба (план местности прилагается). Шинок сгорел еще в гражданскую войну, но дуб, как видите, сохранился… Значит…

Если бы в хате сейчас взорвалась бомба, семья Бойко так бы не удивилась. Все онемели.

— Если бы гражданка Лукашевич-Бойко обратилась к нам сразу, то есть в течение шести месяцев после смерти Стефана Бойко, — продолжал Олексиенко, — она имела бы право на получение наследства полностью…

— Если бы я знала… — проговорила сестра Бойко.

— А так, — улыбнулся своей волшебной улыбкой Олексиенко, — она имеет право на двадцать пять процентов стоимости наследства, как лицу, нашедшему клад… То есть около сорока тысяч рублей…

— Я согласна! Я согласна! — поспешно сказала Гапка.

…Но тут я вынужден прервать свой рассказ о прошедших годах и немедленно вернуться в наше время. Потому что неожиданно произошла вещь, нашими героями не предвиденная и не ожидаемая.

Позавтракав, иностранцы сложили вещи в багажник, потом закурили и пошли в сад за хату.

Что они там делали, ребятам не было видно. Минут через пять из-за хаты вышел старый «ковбой», сел в машину, завел мотор и поехал… Через минуту лишь пыл курилась над дорогой.

Ребята удивленно взглянули друг на друга.

— А… а где же тот… лысоватый? — прошептал Марусик.

— Кто его знает… — прошептал Сашка Цыган. Журавль только молча пожал плечами.

— Айда глянем, — прошептал Сашка Цыган, и ребята на четвереньках осторожненько, прячась за бурьяном и кустами, двинулись в сад за хату.

Так случилось, что на этот раз первым полз Марусик (В каком порядке они притаились у забора, в таком и ползли).

В саду под грушей, раскинувшись на траве, лежал без движения лысоватый иностранец…

— У-у-убил, — едва шевеля губами, пролепетал Марусик.

— А-а-га, — только и мог прохрипеть Сашка Цыган. Журавль обошелся невыразительным звукоподражанием.

— Не… не захотел сокровищем делиться… Что же… делать? — Марусик чуть не плакал. — Ре-ребята. Что же… А?

— Милицию надо, — прохрипел Сашка Цыган.

— Где же ты возьмешь, эту милицию, сейчас? Валигура же в больнице, — напомнил Журавль.

Правда, участковый милиционер товарищ Валигура, который жил в семи километрах в селе Васюковка, позавчера лёг в больницу из-за обострения радикулита. Это знал весь участок из пяти сел, который он обслуживал. А до райотдела двадцать километров. Без транспорта — полдня бежать.

— Да что же это делается? — вырвалось у Журавля. — На что же эти люди способны ради…

— Это не люди, а фашисты, — прошипел Сашка Цыган. — Награбим в войну, закопали, когда бежали, а теперь друг друга…

— Ой! — Марусик судорожно вцепился в плечо Сашки Цыгана.

«Убитый» иностранец пошевелился.

— Жи… живой, — прошептал Журавль.

— Да он просто спит в холодке, а мы… Пусти, а то синяк будет!

— Тю! — Марусик разжал пальцы.

…Теперь я могу спокойно оставить наших героев и возвратиться в прошлое на двадцать лет назад, к праздничному столу в хате Бойко, где только что огласил представитель инюрколлегии товарищ Олексиенко завещание Стефана Бойко.

Глава четвертая, в которой продолжается рассказ о миссис Гапке, мистере Фишере, дармоеде Гузе и других участниках приключения, связанного с поисками клада

— Братец! Сестра! Клянусь вам, я не виновата, что дед это всё мне отписал. Ведь дед не знал, что вы есть живые. Дед еще в войну писал твоему отцу Василию, но ответ не получил. Думал, что все погибли. Ведь с этим имел, собственно говоря, такие душевные терзания… Дед в Америке, видишь, очень бедствовал. Отчаянно! Был почти все время без работы. Все ему было безразлично, не было охоты ни к чему. Жизнь вел неумеренную, употреблял алкоголь. И когда я его нашла (когда нагло бросил меня Юлько, выгнав из дома и я осталась совсем одна), дед был просто страшный. Обязательно требовал ухода. Однако я за ним ходила как за малым ребенком. Он мне рассказал, что когда в восемнадцатом бежал с Украины, но не успел выкопать свой клад, который собирал всю жизнь. Как он о нём горевал, если бы вы знали! А в нотариате, однако, ему сказали, что это все должны ему отдать. И, видишь, он мне это завещал — за тот мой уход. Разве я виновата?

В глазах у неё стояли слезы.

Мистер Фишер, не понимая, что она говорит, встревоженно переводил взгляд с неё на Бойко и снова на неё.

Бойко понемногу приходили в себя. Растерянность сменилось на удивление и интерес.

— Ну что ты оправдываешься, сестра? — сказал наконец Петр Васильевич. — Я же тебя не упрекаю. Идем выкапывать твое наследство.

Когда они отмеряли эти десять шагов на запад и очутились на огороде в картошке, Катерина Семеновна не выдержала:

— Сколько лет тут в земле копалась и не знала, что на кладе топчусь. Нет чтобы глубже копнуть. Чертова работа.

Олексиенко попросил позвать двух понятых. Позвали соседа Павлентия Кандыбу и соседку старую Степаниду Неварикашу. Принесли три самых острых заступа и начали.

Сначала копали вглубь, потом вширь, но кроме старого башмака и ржавого погнутого колеса от детского велосипеда, пока что ничего не выкопали.

— А дед часом шутить не любил? — спросил Петр Васильевич, вытирая пол со лба.

— Но! Что ты такое говоришь. Дед мне столько об этом рассказывал. Не один раз. Двести, триста раз. Дед с этим имел такие муки. Собственно, из-за этого так быстро переехал на тот свет.

— Ничего себе быстро! На девяносто четвертом году!

— Но! Так что! Однако, он был крепкий, как этот дуб. Это такой род. Его прадед прожил сто девять лет.

— Ты же сама видишь: копаем, копаем, еще немного — и до Америке докопаемся, а ничего нет.

Больше всего почему-то нервничал приятель Гапки мистер Фишер. Сам он не копал, но бегал вокруг ямы, заглядывал и что-то то и дело стрекотал то ли Гапке, то ли Олексиенко.

— Скажи, братец, а во время войны сюда не попал какой-нибудь снаряд или бомба? — спросила Гапка.

— Кажется, нет. Я бы об этом знал. Хотя меня самого тут тогда не было. Меня в Германию вывезли. Вместе с молодежью села. Как и тебя. А мать, сестру, тетку немцы… — Петр Васильевич тяжко вздохнул. — За связь с партизанами. Отец после этого замолчал. Черно молчал полгода. Почти не спал. Он, когда освободили Гарбузяны, после тяжелого ранения приехал домой, на поправку. А как раны зажили, снова на фронт напросился. Не хотели брать, а он… И не вернулся… Лежит где-то под Берлином.

— Ой! Смотрите! Смотрите! — послышался вдруг из ямы взволнованный голос Павлентия Кандыбы.

Все обернулись к нему.

Павлентий Кандыба, бросив заступ, что-то отчаянно тёр о штаны, плевал на руку и снова тёр.

— Что? Что такое? Что?

Павлентий раскрыл ладонь. На черной от земли ладони что-то желто блеснуло.

Не успел никто опомниться, как мистер Фишер, с неожиданной ловкостью для его тучной фигуры спрыгнул в яму и схватил с ладони Кандыбы то, что там лежало.

— Оу! Голд! Голд! — закричал он.

— Десятка! Золотая! Царской чеканки! — вырвалось у Катерины Семеновны.

Мистер Фишер всем показывал золотую монету, но из рук не выпускал.

— Ты смотри!

— Правда!

— А я уж думал, что шутки!

— Значит, есть-таки клад!

— Копайте, копайте!..

С новой энергией взялись за поиски.

Но прошел час, другой…

Солнце давно зашло.

Стемнело.

Копали уже на ощупь.

— Хватит! Откладываем до утра. Потому что так темно, что вместо того чтобы найти, еще засыплем. Вылезайте, Павлентий. — Пётр Васильевич вылез сам, помог соседу.

Наступила ночь.

О! Это была незабываемая ночь!

Про эту ночь больше всего любили рассказывать на посиделках гарбузянские старожилы приезжим да своей молодежи.

Началось с того, что мистер Фишер захотел ночевать на огороде возле ямы. Как он пояснил с помощью Гапки и Олексиенко, у него асматический бронхит, в хате он задыхается и спать может только на огороде.

— Эге! Задыхается! От страха, чтобы кто-то этот клад ночью не выкопал, — шепотом хихикнула Люба матери.

Все уже заметили, что мистер Фишер волновался из-за клада больше, чем Гапка.

— Сестра, извини, а кто он тебе такой? — тихо спросил Пётр Васильевич.

Гапка смутилась:

— Приятель… Абштификант, как у нас говорят. Потом, потом когда-нибудь расскажу… — и отвернулась, не желая продолжать разговор.

Вытащили абштификанту Фишеру раскладушку на огород и поставили, но его настойчивой просьбе, у самой ямы.

— Смотри, чтобы он только ночью в яму не свалился, — сказала Катерина Семеновна.

— Да чтоб его паралич разбил! — махнула рукой Гапка. Такая реакция Катерину Семеновну немного удивила, но она ничего не сказала (какие только отношения не бывают даже между самыми близкими людьми).

Этот их разговор слышал Тимофей Гузь, который давно уже крутился на огороде, хотя его никто в понятые не приглашал и принимать участие в поисках клада не просил.

Когда Катерина Семеновна и Люба пошли в хату устраиваться на ночевку и Гапка осталась на минуту одна, Тимофей Гузь немедленно воспользовался этим, подгрёб к ней и начал, сочувственно вздыхая:

— Глубокоуважаемая пани, сердечно вам сочувствую. Я вижу, у пани тонкая нежная натура. Пани не понимают. Я вижу, как относится к пани этот, извините, её приятель, абштификант. У него только клад в голове. Только золото, деньги… Гапка вздохнула, на глаза её навернулись слёзы.

— Это страшно больно, когда тебя не понимают, — увидев это, активизировался Гузь. — Ох, как я тебе сочувствую! Как сочувствую! Мне самому пришлось в жизни… Поверьте…

Гапка снова вздохнула и с благодарностью посмотрела на Гузя.

— Я сразу почувствовал к пани душевное влечение, сердечную симпатию… Как к родной, близкой душе… Это не важно, что пани, может, на несколько лет старше меня…

— Ну, если лет двадцать — это несколько… — улыбнулась Гапка. — Мне, извините, сорок семь…

— А мне тридцать … семь… — соврал на десять лет Гузь.

— Пан очень хорошо сохранился…

На этом разговор оборвался, потому что подошел Пётр Васильевич, который ходил с Олексиенко и Павлентием Кандыбой купаться на речку.

Этой ночью никто не спал.

Сначала все поукладывались, затихли. Гапка крутилась, крутилась, потом не выдержала, накинула халат и на цыпочках вышла во двор.

Ночь была месячная, чудесная.

Где-то в кустах сладко и влюблено пел соловей. Из липовой рощи ему отвечал другой, третий…

Гапка вздохнула.

И вдруг из кустов послышался жаркий шепот Тимофея Гузя:

— О! Пани!.. Какой я счастливый! Я знал, что пани выйдет… Я не зря ждал…

Гапка вздрогнула:

— Пан сошёл с ума?

Но дармоеда нельзя было остановить.

— О! Пани!.. Я полюбил вас с первого взгляда!.. Я вижу — пани несчастлива со своим приятелем… Я честный человек. Я женюсь на пани… Я художник… Мне не нужны деньги…

— Да пусть пан уходит отсюда прочь! Ведь услышат родственники… Что пан себе позволяет! — возмущенно зашептала Гапка, но вместо того, чтобы вернуться в хату, почему-то побрела через сад в огород.

— О! Пани! Пани такая красивая… такая пре… прекраснейшая!

Ковыляя на расстоянии за Гапкой по саду и по огороду и бормоча свои пылкие признания, Гузь в темноте не заметил ямы и — оп! — полетел туда вниз головою.

— Вай! — подскочил на раскладушке мистер Фишер и визгливо заговорил по-английски.

Из хаты выскочили Бойко и Олексиенко. Беспорядочно залаяли соседские собаки.

Как вытаскивали из ямы незадачливого Гузя, как он безуспешно пытался доказать, что и мысли не имел тайно ночью выкопать клад, как, не доверяя ему, мистер Фишер сгоряча ударил его ногой, а тот отчаянно заверещал: «Смотрите! Классовый враг, капиталист дерется! Держите меня, а то я сейчас учиню международный скандал!» — об этом гарбузянские старожилы любили рассказывать с красочными подробностями, которых с каждым годом становилось всё больше.

Вот такая вот была памятная ночь.

А утром, когда землекопы снова взялись за дело, приехал дед (он три дня гостил в Киеве у родственников).

— Оп-па! Что это, Пётр, у тебе такое творится? Атомное бомбоубежище копаете или еще что? — удивленно спросил он.

— Да… — почесал затылок Петр Васильевич. — Клад ищем. Деда Стефана. Оказывается…

— Ясно! — перебил его дед Коцюба, решительно махнув рукою, — закидывайте яму! Нет там ничего. Выкопали давно, еще в войну.

— Как?! Кто?!

— Матерь божья!.. — растерянно прижала руки к груди Гапка.

— Отец твой, друг мой Василий… — Дед Коцюба вздохнул. — В сорок четвертом приехали мы с ним после ранения на поправку в село. И тут именно и отыскали его письмо из Америки, в котором написано было написан об этом кладе. Ты сам в Германии тогда был — откуда мог этом знать. А мы с отцом снова на фронт. Так он и погиб, не увидевшись с тобой…

— А вы… почему же вы мне ничего не рассказали? Почему? — воскликнул Пётр Васильевич.

— Не хотел он, чтобы ты знал — вздохнул дед Коцюба. — Стыдно ему было за своего отца. Душу ему жгли эти деньги. Все до копеечки отдал государству — для фронта, и просил, чтобы никому… Не хотел он, чтобы ты даже знал, что у тебя в Америке дед есть.

— Так что, дед Стефан забыл о том своём письме, что ли? Не понимаю.

— Может, потому что батька не хотел писать деду, а просил, чтобы отослали это письмо назад, в Америку, написать, что село было партизанским и жителей фашисты расстреляли. Дед, наверно, решил, что и отца твоего убили и нет никого живого.

— А не боялся дед, что кто-то прочитает письмо и выкопает клад.

— А в этом письме так хитро было написано, что только отец мог расшифровать, где закопано. «Десять шагов на запад от того, сынок, места, где ты когда-то на меня плюнул, а я тебе зуб передний выбил». Вот такой ориентир! Чтобы никто кроме Василия, не сообразил.

— А зачем дед вообще письмо прислал?

Да заболел, горемыка, боялся, что не встанет. Думал откупиться от безносой. А потом поправился.

Обеспокоенный мистер Фишер что-то застрекотал Гапке. Она в ответ даже бровью не повела в его сторону. Окаменела, потупив глаза в землю.

— Отец сначала не хотел и выкапывать. А я говорю: «Это деньги нормальные, что ж ты, это народные деньги… Где Стефан их взял? У народа наторговал, и выходит так, словно предки наши, которые несли в шинок своё горе, теперь, в тяжелую годину, помогают нам. Врага помогают уничтожить, село наше из руин поднять…» Вот так вот!

— Значит, нет клада… — тихо вымолвила наконец Гапка. — Нет… нет… Ой! Что же теперь?! Что?

— Извини, сестра! Сама видишь, сама слышала, как оно вышло. Я тут не виноват.

— Я вижу, вижу… Никто не виноват… Несомненно! Деньги, наторгованные в селе, справедливо вернулись в село. Это, наверно, справедливо. Да… что же мне делать? — В голосе звучало отчаяние.

Мистер Фишер снова раздраженно застрекотал, размахивая руками.

— В чем дело? О чем это он! — удивленно спросил Олексиенко у Гапки. — Говорит, что этот клад его. Но завещание же на ваше имя.

— Это есть правда! Его! — Гапка сокрушенно покачала головой. — Такое подписала соглашение, контракт: девяносто процентов ему и лишь десять процентов мне. А что я могла сделать? Что?! Разве я могла сама добраться сюда? Могла? Как, если я два года нигде не работаю. Но… Вы знаете, что такое это в Америке два года без работы? Два года!

— Ой, мамочки! — всплеснула руками Катерина Семеновна.

— Как Юлько бросил меня, нашел себе богатую вдовушку, и очутилась я натурально на улице, нанялась в ресторан мыть посуду. А два года назад из-за этого, — она кивнула на Фишера, — чтоб его черт побрал!.. Я, видишь, разбила ему гипсовую фигурку. Поставил её на пол, а я шла с полным подносом посуды, не видела, зацепилась и … В восемьсот долларов оценил. Старая паршивая фигурка какой-то голой красавицы. А то, видишь, антиквариат. Где бы это я взяла такие деньги? Только и имела, что дедово завещание. Да и то едва не выкинула — не принимала его всерьёз. А он, — снова кивнула на Фишера, — снова загорелся. Говорил, что один эмигрант из России в прошлом году ездил и получил наследство. Ну и написал контракт… И на дорогу ссуду документом оформил — тысячу двести. Не за кладом, видите, ехала… Продала тот клад. Чтобы хоть день прожить на родной земле… на Украине. Теперь можно и в тюрьму…

Пётр Васильевич с болью смотрел на сестру. В глазах у него были слёзы.

— Стой, Гапка, стой! — воскликнула внезапно Катерина Семеновна. — Не плачь! Отдадим этому американцу его чертовы деньги, пусть лопнет! Чертова работа!

— Конечно! Конечно! — подхватила Люба.

— Но, как это? Как отдадим?! Где я возьму такие деньги? Две тысячи долларов! Вы знаете, что это такое?

— Подумаешь, две тысячи! — выкрикнула Катерина Семеновна.

— Это как? — растерянно посмотрела на брата Гапка.

— А вот так… — решительно сказала Катерина Семеновна. — Сейчас пойдём, возьмем и отдадим. Беги, Петя, доставай книжку… А очередь на машину Кандыбам отдадим.

— Умница-разумница моя! Дай я тебя поцелую! — растроганно обнял Бойко жену, потом обернулся к Олексиенко. — Товарищ дорогой! Вы же поможете нам оформить всё это официально. И… И чтобы Гапка больше не ездила ни в какую Америку…

— Поможем! Поможем! Не волнуйтесь! — весело и, как всегда, приятно заулыбался Олексиенко.

…Остаётся только добавить, что Гафия Лукашевич-Бойко, бывшая миссис Гапка, живет в Гарбузянах до сих пор. Замуж за дармоеда Гузя она, конечно, не вышла, потому что он из Гарбузян на следующий день куда-то исчез, да и, как вы наверно, догадываетесь, замуж она не собиралась. Работает она шеф-поваром в сельской чайной и живет в центре села рядом с сельсоветом. Колхоз помог ей построить хату. Вышла замуж за вдовца из Васюковки и счастлива с ним.

А вот Люба, вы не поверите, вышла замуж за представителя инюрколлегии товарища Олексиенко, переехала в Киев и, когда пошли дети, забрала к себе сначала маму, а потом и папу. Конечно, когда они стали уже пенсионерами.

Вот так началось обезлюдение Липок…

…А теперь быстренько возвращаемся в наше время, ведь Сашка Цыган, Журавль и Марусик закоченели в лопухах, следя за иноземцами.

Убедившись, что лысоватый не мертвый, а просто спит, они уже не сомневались, что старый «ковбой» непременно вернется.

И правда, где-то часа через два послышалось шуршание «мерседеса», подъехала машина и из неё вышел старый «ковбой» и еще один пожилой дяденька со шрамом, который наискось пересекал левую щеку…

Ребята удивленно взглянули на него.

А кто это?

Глава пятая, в которой ребята делают перерыв на обед, во время которого происходит неожиданная случайность. «Оу! Дер Кнабе?!»

Лысоватый иноземец проснулся.

Дяденька со шрамом, который только приехал, не поздоровался с ним (слова «гутен морген», «гутен таг» ребята хорошо знали, ведь они учили немецкий язык), а сразу начал, немного запинаясь, что-то рассказывать.

Из этого ребята сделали вывод, что человек со шрамом из их компании. Наверно, они где-то его оставили, а вот сейчас забрали.

— Наверно, проверял, разведку проводил, чтобы убедиться, что никто не помешает, — прошептал Марусик.

— Да цыц! Дай послушать! — цыкнул на него Сашка Цыган.

Но как ни вслушивались ребята в разговор прибывших, не могли понять ничего. То, что говорят они на немецком языке, было ясно — отдельные слова знакомы, а вот о чем речь — хоть убей. Вот когда пожалели ребята, что на уроках Олены Всеволодовны ловили мух, играли в «морской бой», да обстреливали жеванными бумажными пульками Панька Цигалика. Но от этого не легче.

— Почему же они не копают? — прошептал Сашка Цыган.

— Ага… Я уже есть хочу, — тихо проговорил Журавль.

— Наверно, ждут ночи. Тайно, без разрешения сокровища, как правило, выкапывают только ночью, — авторитетно заявил Марусик. Он читал больше друзей, любил приключенческую литературу и имел в детективных делах немалый опыт.

— Так что — нам до утра тут сидеть без крошки во рту? — прошептал с тревогой Журавль. — Мать сегодня такой обед готовит… борщ с пампушками, утка с яблоками… на третье печенье и компот.

Марусик тяжело вздохнул.

— Ребята, — шепнул Сашка Цыган. — А зачем нам всем трем тут торчать? Давайте по очереди на обед сбегаем. Двое дежурят, а один…

— А что матери скажем? — шепнул Журавль. — Почему не вместе?

— Ну… ну… что рыбу на Голубеньке ловим. Клюет невероятно… не можем оторваться… Ты первый, Журавль, и иди. Твоя же мать, подготовишь её. Да и есть ты всегда больше хочешь. Иди…

Журавль не стал спорить. Как вы уже знаете, спорить он не умел. Да и мысль об душистом борще с пампушками, румяной утке с яблоками и сладкое печенье с компотом лишила его сил спорить.

За время дежурства Сашки Цыгана и Марусика ничего важного не произошло, иностранцы сидели и разговаривали.

Ребята даже не представляли себе, о чем еще можно так долго беседовать. Причем больше говорили старый «ковбой» и лысоватый, человек со шрамом слушал, иногда переспрашивал, изредка кивал, но сам говорил мало.

Лицо у него было задумчивое и скорбное.

— Наверно, войну вспоминают, — шепнул Сашка Цыган.

— Ага, — согласился Марусик.

Журавль вернулся разомлевший и виноватый:

— Бегите, ребята, бегите быстрее! Такой борщ! А утка! Я уже не говорю о печенье и компоте…

— Ну, беги, Марусик! — самоотверженно приказал Сашка Цыган.

— А почему я, беги ты, ты же… — не очень уверенно начал Марусик.

— Я сказал! — сжал зубы Сашка Цыган.

— Ребята, бегите вдвоём, чего там. А я подежурю. А то борщ остынет и утка… Мать сказала, чтобы…

— Правильно! Нет вопросов! — подхватил Марусик.

— Да мы же договорились… — заколебался Сашка Цыган.

— Да что там договорились. Бегите быстрее, а я сам тут справлюсь.

— А, если… — начал Сашка Цыган, но Журавль перебил его:

— Ничего не «если»! Ведь как перестоит обед, мать вам не простит.

— Ну, хорошо. Ты уж тут смотри. Мы быстро. Одна нога тут, другая там.

Сашка Цыган подбадривающе похлопал Журавля по плечу, и они с Марусиком исчезли.

Журавль остался один.

Не будем скрывать: одному в опасной ситуации всегда хуже, чем вдвоём. Казалось бы, должно быть вдвое, но это почему-то значительно хуже, — вдесятеро, а то и больше… Никто этого не подсчитывал и подсчитать не сможет. Просто, когда ты один, не перед кем скрывать свой страх, и все в тебе дрожит, как в лихорадке. И это совершенно естественно: страх — это инструмент самозащиты, инстинкт, который предупреждает об опасности. Не было бы страха, человечество давно бы погибло, в самом начале своего существования. Это Марусик вычитал в какой-то книге и очень любил повторять. Правильность этой мудрой мысли Журавль почувствовал сейчас всем своим существом.

То, что перед ним немцы, которые во время войны воевали на нашей земле, не вызывало никакого сомнения. И по возрасту, и по некоторым другим признакам (хотя бы те же самые шрамы) они полностью подходили под эту категорию. Разве что лысоватый в войну был совсем юным. Но, как видно, в конце войны, во время тотальной мобилизации, в армию брали даже пятнадцатилетних мальчишек. Значит, все они бывшие фашисты, а может, даже и военные преступники.

Гарбузяны были тогда партизанским селом, тут орудовали каратели. Значит…

Приехали они сюда не просто так. Просто так иностранные туристы в Гарбузяны не ездят. В Гарбузянах нет ни Софии, ни Лавры, ни других исторических памятников. Иностранным туристам тут осматривать нечего. Значит…

Что-то они тут ищут. Это несомненно. Что? Наверно, то, что осталось с войны. А что могло остаться? Либо какие-нибудь секретные документы, которые говорят о чем-то важном — или об агентуре, навербованной из разных предателей и оставленной в нашей стране, или о каких-то военных секретах. Либо награбленные драгоценности, которые они тогда они по каким-то причинам не смогли вывезти.

Либо… кто его знает. У Журавля не хватило фантазии.

Во всяком случае, увидев мальчишку, который за ними следит, бывшие фашисты цацкаться с ним не станут. По голове — бац!.. Яму выкопают (лопата в багажнике!), закопают и — будь здоров.

Совершенная реальность такого поворота дела заставляла сердце Журавля биться с бешеной скоростью, как только кто-то из иноземцев смотрел в ту сторону, где он прятался в кустах смородины.

Как много стоит в нашей жизни случайность! Как менялись временами даже судьбы людские от совсем, казалось бы, незначительных случайных обстоятельств.

И откуда взялась эта худющая полосатая одичавшая кошка.

Она неожиданно появилась у хаты и хрипло замяукала, глядя на иностранцев.

— Оу! Ди катце! — воскликнул старый «ковбой», широко улыбаясь. — Ком! Ком!

И протягивая руку, он пошел к кошке.

«Фашисты любили животных больше, чем людей…» — успел подумать Журавль (он когда-то читал об этом) и тут увидел, что одичавшая кошка убегает от немца в кусты, в которых он сидел.

Немец двинулся за ней. Шаг, еще шаг и…

Журавль не выдержал, вскочил, ломая кусты и царапая руки, бросился прочь.

— Оу, дер Кнабе! — послышался сзади удивленный голос немца. Что тот еще говорил, Журавль уже не слышал. Он бежал так, как не бегал никогда в жизни. Сердце его замирало. Ему казалось, что вот-вот он услышит сзади погоню, выстрелы и …

Но выстрелов не было. И погони не было тоже.

Сашку Цыгана и Марусика он встретил почти у самых Бамбур.

Ребята, отяжелели после обеда, шли неторопливо и о чем-то весело переговаривались. Увидев Журавля, они так и остолбенели, пораженные.

— Что такое?

— Что случилось?

Журавль, виновато склонив голову, всё рассказал.

— Ну! Ну ты даешь! — воскликнул Сашка Цыган. — Зачем ты вскочил? Он бы тебя и не заметил. А так… провалил такой наблюдательный пост и вообще. Теперь они знают, что за ними следят. Вот лопух! Вот…

«Ага! Хорошо тебе сейчас в компании размахивать руками! Побыл бы ты один на один с этими фашистами», — подумал Журавль, но вслух не сказал.

— Я думаю, сейчас идти туда нельзя, — произнес Марусик. — Да и ни к чему. Я же говорил, они днем не будут копать.

— Точно, — согласился Журавль. — Они бы давно уже… если бы…

— Значит, пойдем ночью, — сказал Сашка Цыган.

— И что — всю ночь будем… — Марусик не закончил.

— Если надо, то будем, — отрубил Сашка Цыган. — А что?

— Да я думаю, всю ночь не придется. Я думаю, они, как только стемнеет, своё сделают и — ищи ветра в поле. — Журавль свистнул.

— Их нельзя отпускать. Это, по-моему, главное, — сказал Сашка Цыган. — Задержать надо, пока не вернуться наши.

— Нет вопросов, — подтвердил Марусик. — Это — главное! Точно!

— А как же их задержать? Они такие здоровые. Не справимся, — серьезно сказал Журавль.

— Машину испортить… Колёса проколоть или еще что… А?

Марусик вопросительно посмотрел на Сашку Цыгана.

— А если они просто туристы? Международный скандал… Нет! Нельзя, — Сашка Цыган отрицательно замотал головой.

— А что, если перекопать дорогу? — прищурил один глаз Журавль.

— О! Это идея! — загорелся Сашка Цыган. — У хаты Неварикаш. Там как раз узкое место. И горка. Не видно будет, как мы будем копать.

— А с другой стороны — за дедом Коцюбой, у липняка, где лужа, — подхватил Марусик.

— Молодцы мы! Умные ребята, — весело воскликнул Сашка Цыган. — Айда за заступами. Сразу и начнем!

— И ребята бегом бросились в свои родные Бамбуры.

Глава шестая, в которой рассказывается о ночных приключениях, о катастрофе и верном Бровко

Липки — всего лишь одна улица, что протянулась по всему концу села, огибая липовую рощу и переходила в полевую дорогу.

Когда-то это был старый путь на Васюковку и далее на юг, в Крым, путь, которым чумаки ездили за солью. Движение тут было очень оживленным, и, как вы помните, рядом с дедом Коцюбой когда-то стоял тут даже шинок Стефана Бойко.

Но потом дорогу на Васюковку спрямили, построили мост через Голубеньку, и этой старой дорогой уже никто не ходил. Разве что механизаторы в поле. Да и то редко.

Значит, с этой точки зрения идея перекопать дорогу вызвать осложнения вряд ли могла.

Сначала, засветло, решила копать за дедом Коцюбой, у рощи. Там прибывшие увидеть их никак не смогут. А это направление казалось ребятам самым важным. Ведь если «мерседес» будет уезжать после «операции», то наверно всё-таки, через поле на Васюковку, чтобы не ехать через всё село. Да и прибыли они в Липки именно с той стороны, из Васюковки. В этом ребята убедились, когда с заступами в руках кружным путём добрались до липняка. На дороге было четко видны следы «мерседеса».

— Вот тут! — сказал Сашка Цыган.

Дорога в этом месте шла овражком. С одной стороны начинался липняк, с другой — крутой склон, а за ним сразу глубокая лужа. Объехать было невозможно.

Ребята поплевали на руки и принялись за дело.

— Глубже, глубже копайте! — командовал Сашка Цыган. — И землю на одну сторону сбрасывайте, вот сюда. Чтобы было как противотанковый ров. А то у этих «мерседесов» такой мотор, что…

— Ага! Глубже! Тут хоть бы как, — недовольно буркнул Марусик.

Заступы скрипели, ребята тяжело дышали.

Перекопать битую дорогу, которую сотни лет раскатывали, трамбовали колесами миллионы всяких разных возов, колымаг, дормезов и других средств передвижения, — ой, нелегкое это дело.

Земля была твёрдая, как камень.

До самых сумерек провозились друзья. Но дорогу всё-таки перекопали. Упрямые они были ребята.

— Не пройдет! Не только «мерседес» — вездеход «Нива» и то не пройдет! — уверено сказал Сашка Цыган.

Уставшие Журавль и Марусик, которые лежали навзничь у края дороги, только молча тяжело вздохнули в ответ.

— Ну, а теперь глянем, что они там делают, и — на другой объект! — скомандовал Сашка Цыган.

— Да подожди! Дай отдохнуть немного. Ишь, упорный! — запротестовал Марусик. — У меня спина не разгибается.

— Они ждать не буду, их твоя спина не интересует. Вставайте, ну!

Но ни Марусик, ни Журавль даже не пошевельнулись.

— Ну хорошо. Десять минут на отдых.

Однако и через двадцать минут ребята не поднялись. Только через полчаса Сашка Цыган сумел поднять их. И откуда у него бралась эта энергия?!

Посреди двора горел костер. Иностранцы сидели вокруг костра и разговаривали. И снова больше говорил старый «ковбой», а те двое слушали и лишь иногда вставляли пару слов. Ничего копать, кажется, они не собирались.

— Странно, — пожал плечами Сашка Цыган. — По-моему, им давно можно было бы и начинать.

— Это они хотят сбить нас с панталыку, — сказал Марусик. — Они же видели Журавля, и подозревают, что какая-то ребятня за ними следят. Вот и решили дотянуть до глубокой ночи.

Журавль промолчал.

— Может… Может, и ждут, чтобы все уснули, — согласился Сашка Цыган. — Но не на тех напали. Идём!

Между двором, где когда-то старые Кандыбы, и двором покойной Степаниды Неварикашу (той самой, помните, что, как и Павлентий, была понятой, когда искали клад). Липовая улица была очень узкой. Очень узкая и очень разбитая. Тут и без этого всегда застревали подводы, а в непогоду буксовали машины.

Лучшего места для преграды и не найдешь.

Тем более, что улица отсюда начинала подъем на пригорок, а уж затем спускалась к липняку.

Поэтому иностранцам совсем не было видно, что тут делается.

— Ну, давайте! Дружно! Не расслабляйтесь! — закомандовал Сашка Цыган, когда они, снова таки огородами, в обход, добрались сюда.

— Но, ребята… — сказал вдруг Журавль, почесывая затылок. — Вам хорошо, у вас дома никого, а мои мать и бабушка там уже, наверно, паникуют, думают, что мы утонули. Никто же так поздно рыбу не ловит.

— Так что ты предлагаешь? — скривился Сашка Цыган.

— Ну, пойти, покрутиться, поужинать, сделать вид, будто идем на сеновал спать, а самим сюда.

— У тебя только ужин в голове! Нет! Сначала перекопаем, а уж потом…

— Не вопрос! — поддержал Сашку Цыгана Марусик. — А то будем ужинать, а они…

— Ну хорошо, — согласился Журавль.

— Только давай быстрее, а то…

Но всегда, когда хочется быстрее, когда надо быстрее, выходит наоборот. Это уже закон.

Журавль так старался, что черенок заступа неожиданно — хрусть! — и сломался. Он, правда, и так был надломан. Но надо же, чтобы именно сейчас…

Журавль аж плюнул от досады. Ремонтировать заступ в темноте без инструментов нечего было и думать.

— Есть надо меньше! — прошипел Сашка Цыган. — А то такую силу наел, что всё сломаешь.

Журавль только виновато вздохнул. Два заступа — конечно, не три. Дела пошли ровно на треть медленнее. Журавль подбегал то к одному, то к другому:

— Дай покопать. Ты уже устал. Дай!

Но ни один, ни другой не давали.

— Отойди.

— Не мешай.

Журавль на минутку отходил, а потом снова начинал:

— Дай! Ну смотри, как ты сопишь.

— Знаешь, беги домой, — сказал Сашка Цыган. — Правда, там уже волнуются. А мы потом.

— Нет! — замотал головой Журавль. — Без вас не пойду. Дай я покопаю.

— Еще один хочешь сломать? Пусти! Ну, пусти, говорю! Всё равно не дам.

Эх! Какая же это мука смотреть, как друзья работают, а ты стоишь, ничего не делаешь. Из-за того, что нет инструмента. Большое дело инструмент.

— Ну дайте… Ну!

Марусик первый сжалился. Потому что всё-таки устал.

— На уже. Покопай немного.

Журавль схватил заступ с таким азартом, словно это был ценный подарок.

Минут через двадцать, когда Марусик отдохнул, позволил себя подменить и Сашка.

В небе давно зажглись звезды и молодой месяц серебряным парусом выплыл на необъятный небесный простор.

— Ну всё! Хватит! — сказал наконец Сашка Цыган.

Несмотря на усталость до Бамбур бежали очень быстро. Мать и бабуся стояли у ворот.

— Ну, слава богу! — всплеснула руками бабуся, издалека увидев ребят.

Мать молчала, пока не подошли.

— О! Это такая рыбалка? Вместо удочек заступы, — улыбнулась мать.

— Что это за рыба нынче пошла? Не подводная, а подземная какая-то. Что за сорт? Как называется?

— Да мы… мы червяков копали, — запинаясь, сказал Журавль.

— В три заступа. И так, что даже один сломали? — спросила бабуся.

— Да это они, наверно, клад искали… Да, сынок?

Журавль отвернулся. Не любил он врать матери.

— Вот вы какие! От вас не спрячешься, — вместо Журавля ответил Сашка Цыган. — Искали. Правда. Но… — он вздохнул и развел руки.

— Эх вы, копатели! — ласково помолвила, ероша волосы сына (он была довольна собственной догадливостью). — Ну, бегите ужинать, а то всё перестояло.

После ужина ребята пошли «спать» — покарабкались на чердак к Цыгану (словно знали, что им придётся ночью куда-то идти, и еще вчера договорились с матерью Журавля, что ночевать будут вместе).

На чердаке было темно, тихо, пахло сеном, чабрецом, мятою, еще какими-то травами, которые сушились под крышей. Где-то в углу стрекотал сверчок.

— Ждем, пока не лягут спать, и тогда… — сказал Сашка Цыган. — Только и правда не засните.

Предупреждение оказалось не лишним. Ибо уже через две минуты Журавль видел первый сон, задремал и Марусик. Пришлось Сашке Цыгану их расталкивать.

Слезли с чердака осторожно, мягко ступая на лестнице, чтобы не скрипнуть.

Неожиданно загавкал Бровко.

— Да ты что, глупый!.. Это же мы! Цыц! Цыц! — зашипел на него Сашка Цыган.

Но Бровко рвался на цепи, бросался и жалобно скулил:

«Ребята! Я с вами! Ребята! Возьмите меня!.. Я вам пригожусь! Чувствую! Всем сердцем чувствую. Возьмите! Ну! Ребята!..»

Сашка Цыган был вынужден подойти и приласкать его.

— Цыц, глупенький, цыц! Ну не можем мы тебя взять. Ты нам только всё испортишь. Не можешь, извини. Сиди тихо. И сторожи тут хорошо. Сторожи!

Бровко замолк. Но не успокоился. Рвался, пока ребята не исчезли.

Небо затянуло тучами. Месяц и звезды скрылись. Ребята едва разбирали дорогу.

Стал накрапывать дождь.

— О! Этого еще не хватало, — буркнул Сашка Цыган.

— Наоборот. Для разных военных выкапывателей плохая погода — самая лучшая, — со знанием дела возразил Марусик.

Во дворе у «мерседеса» была поставлена палатка, которая светилась изнутри. На стенах колыхались тени. Дождь усиливался. Поднялся ветер.

— Э!.. Промокнем до нитки. Давайте в хату, — сказал Сашка Цыган.

И они побежали скособоченную развалюху, что стояла по соседству с двором, в котором были иностранцы. В хате пахло плесенью и было сыро, как в погребе. На ощупь ребята добрались до единственного окошка с выбитым стеклом, которое смотрело в сторону палатки.

Но, выглянув в окно, палатки ребята не увидели — мешал какой-то столб, который торчал перед окном снаружи.

— Ну надо же! — ругнулся Сашка Цыган. — Подождите, сейчас!

Не успели ребята опомниться, как Сашка Цыган просунул в окошко ногу (оно было низко над полом) и сильно толкнул столб раз, другой, третий…

И вдруг…

Этот гнилой столб подпирал со двора крышу и словно только и ждал, чтобы его толкнули…

— Ой! — приглушенный крик Сашки Цыгана ребята даже не услышали: страшный грохот перекрыл его.

Марусик и Журавль едва успели в последний момент отскочить от окна и упасть на пол. Угол хаты, где было оконце и дверь, завалился.

— Сашка!

— Сашка!.. Цыган!

Слабый стон послышался в ответ.

— Сашка!.. Что с тобой?! Цыган!

Прошло почти полминуты, прежде чем до них донесся приглушенный голос:

— Зава… завалило… Нога болит очень… А… вы… как?

— Да нас-то не зацепило. Только не видно ничего, темно, и вход, наверно, завалило.

— Подожди! Мы попробуем что-нибудь сделать. А ну, Марусик, давай… Я вот тут нащупал… тяни…

Что-то угрожающе заскрипело.

— Не трогайте! Мне на голову сыплется, — прохрипел Сашка Цыган. — Свалится… Тогда всё!

— Это что же делается? Нам-то ничего. Мы и до утра ждать можем… А ты же как? Очень болит?

— Б-болит… Перелом, наверно… — Сашка Цыган не мог сдержать стона.

Ребят охватил страх. Липкий холодный страх безнадежности.

— Цыган, — тонким дрожащим голосом сказал Марусик. — Ты не молчи, знаешь… Ты… давай стони, кричи даже, не стыдись… Цыган, ты же там ближе до… до… ты что там видишь? А то мы — ничего…

— Вижу… Палатку… Ох!.. вижу…

— Стони… Кричи, Цыган! Кричи, миленький! Я тебя умоляю… — Марусик чуть не плакал.

— Зря… Они не придут… Они же… Ох! Ох!.. Если бы… они бы уже…

— Они, наверное, подумали, что это гром, — сказал Журавль. — Они не могли подумать, что…

— Давай кричать, давай, Журавль, раз он не хочет. А-а-а!

— Нас не услышат. Сейчас дождь, ветер. По палатке так лупит, что…

У Сашки Цыгана уже не было сил терпеть. Он уже стонал, стонал непрерывно, всё время…

— Держись, Цыган! Держись, — умоляющим голосом раз за разом просил Марусик.

И Журавль в растерянности повторял за ним:

— Держись, Цыган! Держись, друг!

Они боялись что-нибудь делать, чтобы правда не началось дальше обваливаться и не завалило насмерть.

Это была безысходность. Страшная черная безысходность.

Они утратили чувство времени, и неожиданно…

Неожиданно они услыхали гавканье. Знакомое гавканье Бровко.

Сначала они решили, что это бред.

Ну откуда мог тут взяться Бровко, если он крепко привязан на цепи там, на Бамбурах?

И всё-таки это был Бровко. Гавканье его звучало то справа, то слева… «Где вы, ребята, где вы? Отзовитесь!..»

И когда Сашка Цыган сквозь стон позвал хрипло: «Бровко-о!», верный пёс сразу услышал и через какую-нибудь минуту был уже возле него, и лизал мокрое от дождя лицо хозяина, которое выглядывало среди руин поваленной старой хаты. И скулил, и удивленно гавкал, не понимая, как это всё произошло…

Но главное — он сообразил сразу, что ребята в беде.

Бровко тряхнул головою, отчего звякнул обрывок цепи на ошейнике, и решительно бросился к палатке…

Что гавкал иноземцам Бровко, я вам пересказать не смогу, но гавкал он так настойчиво, так требовательно, так отчаянно, что те понял его. Первым из палатки вылез человек со шрамом.

— Что такое? Что это ты? — спросил он Бровко. Потом вылезли под дождь и другие двое.

— Вас ист лос?

Дальше они все трое заговорили на немецком языке и все трое пошли за Бровко к завалившейся хате, подсвечивая карманными фонариками. И когда подошли и увидели Цыгана, возглас отчаяния и сочувствия вырвался у всех трех, словно из одной груди…

— Мальчик! Ты живой? — бросился к Сашке Цыгану человек со шрамом.

Цыган только простонал в ответ.

Они снова заговорили по-немецки, после чего мужчина со шрамом спросил:

— Ты один или еще кто-то там есть?

— Еще двое…

Снова несколько слов на немецком, и старый «ковбой» и лысоватый бросились к «мерседесу». Заурчал мотор, засветились фары, и машина двинулась к поваленной хате.

Вытащили из багажника лопату, топор, тросы и в свете фар начали осторожно расчищать, растягивать завал.

Бровко сначала метался по двору, потом сел напротив хозяина и только изредка подавал голос.

Так случилось, что Марусика и Журавля освободили раньше, чем Сашку Цыган. Хотя Сашку было видно, а ребят только слышно, как гудят, словно, словно из-под земли.

Ведь растягивали сверху, с крыши, и как только Марусик и Журавль увидели свет, увидели, что образовалась дырка, сами полезли и выбрались на волю.

Вот, наконец, осторожно вытащили из-под обломков и Сашку Цыгана. Он кривился от боли и делал страшные усилия, чтобы не стонать. Но стон невольно вырвался из его груди.

Бровко тоскливо завыл.

— Надо в больницу. Немедленно! — сказал человек с шрамом. Старый «ковбой» осторожно нёс на руках Сашку Цыгана к машине.

— Айда, ребята, с нами. Покажите, где больница. Быстрее!

Машина развернулась и с места рванула вперед. Бровко, звеня обрывком цепи, бросился следом. Ребята онемели, с ужасом смотря на дорогу…

Вот сейчас… сейчас… сейчас…

— Доннер Веттер! — выругался лысоватый, который сидел за рулём, резко тормозя.

— Что такое?! Дорога перекопана! Этого же не было! — человек со шрамом повернулся к ребятам, которые сидели на заднем сиденье рядом со старым «ковбоем», — тот держал на руках Сашку Цыгана.

Ребята втянули головы в плечи и молчали. «Мерседес» начал разворачиваться, чтобы ехать назад. И тогда Журавль не выдержал:

— Не надо… Там тоже… Дайте лопату! Мы… мы… закидаем. Мы…

Человек со шрамом что-то сказал по-немецки, открыл дверь и вышел из машины. Достал из багажника лопату и принялся закидывать ров.

Ребята тоже выскочили из машины и, встав на колени, начали руками сгребать в ров мокрые, но твердые комья земли, которые еще совсем недавно они с таким трудом выковыривали из утрамбованной дороги.

Кто же знал, что такое случится?

По лицам текли потеки, в которых слёзы смешивались с дождём.

Бровко смотрел на них, и по его глазам тоже стекали капли.

Казалось, что он плачет.

Засыпали только в двух местах, чтобы можно было проехать. Наконец… — Хватит. Пройдет…

И правда, «мерседес» немного пробуксовал, но проехал.

Бровко долго бежал за машиной, пока наконец не отстал.

Потом, грязные, мокрые, ребята сидели рядом с иноземцами в коридоре на белом деревянном диванчике и ждали.

Пахло тем особенным запахом больницы, который всегда заставлял чувствовать себя неспокойно, тревожно и одиноко.

Человек со шрамом молчал, ничего не спрашивал, и ребята были благодарны ему за это.

«Откуда он знает наш язык? — подумал Марусик и решил: — Наверно, был в плену…» Он не раз читал об этом в книжках.

Но вот вышел высокий усатый врач. Лицо у него было озабоченное и суровое.

— Хорошо, что сразу привезли. Перелом голени, рваные раны бедра. Еще немного — и мог быть сепсис, то есть заражение. — Врач перехватил испуганные взгляды ребят и добавил, устало улыбнувшись: — Но ничего страшного, жить будет, прыгать будет, в футбол играть будет. Только немного придется полежать… Раны уже промыли, зашили. Сейчас гипс накладывают. Не волнуйтесь, ребята! Могло быть хуже, — он снова нахмурился. — Ну зачем вас понесло в ту аварийную развалюху? В непогоду, среди ночи… Зачем?

Марусик и Журавль опустили глаза и молчали…

Глава седьмая, заключительная, в которой выясняется, наконец, кто такие пассажиры таинственного «мерседеса» и зачем они приехали. «Палата героев»

Тогда ночью так ничего и не выяснилось.

Иностранцы отвезли ребят домой, на Бамбуры, пожали им руки, ободряюще похлопав по плечу. Те двое сказали: «Гут! Гут! Гут нахт!».

А человек со шрамом сказал: «Спокойной ночи!». И поехали в Липки, так ничего и не сказав, кто они и зачем приехали.

Поскольку они ничего не спрашивали у ребят, то и ребятам расспрашивать было неудобно. Да и крайне изнуренны были и Марусик, и Журавль.

Ребята попросили, чтобы их не подвозили до самого дома, а высадили за полкилометра, чтобы не разбудить маму и бабусю. Но мама и бабуся, взволнованные и мокрые, встретили их во дворе.

Как эти мамы чувствуют, что с их детьми что-то неладно, что их заставляет просыпаться ночью, и карабкаться на чердак, и убеждаться, что там никого нет, и часами стоять под дождём, ожидая, — объяснить вам не берусь. Это одна из тайн и загадок природы.

И пришлось ребятам рассказать обо всём: и об иностранцах, и перекапывании дороги, и о катастрофе в старой хате, и о неожиданном появлении Бровко, и о том, как их спасали…

Мать и бабуся только ахали и всплескивали руками. А услышав, что произошло с Сашкой Цыганом, мать так заохала, так заголосила, что даже бабушка была вынуждена её успокаивать. Она даже хотела немедленно ехать в район в больницу. Едва её отговорили.

Бабуся и мать быстро отмыли ребят от грязи и уложили спать — они еле держались на ногах.

Последнее, что спросил, уже засыпая, Журавль:

— А где Бровко?

Бровко не было.

Бровко исчез…

С иностранцами всё разъяснилось утром, когда вернулись из Киева те, кто ездил на свадьбу.

Иностранцы приехали к председателю колхоза Максиму Богдановичу Танасиенко, тот собрал правление (ведь не каждый же день приезжают в Гарбузяны гости из Германской Демократической Республики и из Федеративной Республики Германии), и на правлении состоялся сердечный разговор и тогда… Но послушаем лучше вместе с Сашкой Цыганом (мальчишке же тоже не терпится), как про всё это рассказали ему вечером в больнице Журавль и Марусик.

Сашка Цыган уже пережил днём посещение отца и матери, слёзы матери и вздохи отца, сочувственное айайкание Марусиковых родителей и матери и бабуси Журавля… И теперь, забыв о загипсованной ноге, забинтованных ранах, о своей боли и переживаниях, нетерпеливо торопил друзей, чтобы быстрее рассказывали:

— Ну… ну, во-первых, — начал Марусик. — Во-первых, этот со шрамом — совсем не иностранец.

— Как?!

— А вот так. Это подполковник в отставке, активист Комитета ветеранов войны Андрей Васильевич Дидух. Он воевал в нашем районе, освобождал наше село.

— А какое же он имеет отношение к этим иностранцам?

— Да подожди! Не всё сразу. Сейчас расскажем. Этот старый «ковбой» это… как его… подскажи Журавль.

— Пауль Беккер, из Федеративной Республики.

— О! Я же говорил! «Мерседес»!

— Ага! А этот лысоватый — это Рудольф… как его, вот не запоминаю я фамилий, хоть ты убей. Журавль!

— Рудольф Грос. Из Германской Демократической… Из Веймара, где жил Гете, тот, что написал «Лесной король», — мы учили, помнишь: «Вер раитет зо ишет дурх нахт унд вінд…»

— «…Ес іст дер фатер міт зайнем кінд…»

— Точно!

— Так они из разных стран?

— Выходит.

— А зачем же?..

— Да подожди, дай же рассказать. Не перебивай! Больной, называется…

— Ну, рассказывайте, я буду молчать.

— Ну, так вот… Оказывается, отец Рудольфа Гроса…

— Гюнтер Грос.

— Да, Гюнтер Грос погиб тут у нас, в Гарбузянах. Причём как погиб! Его расстреляли фашисты.

— Ну!..

— Ага. Он был солдатом, но антифашистом. Помогал нашим партизаном. Ему приказали расстрелять ты знаешь кого? Параску, бабушку Тайфун Маруси… Она была связной у партизан, её схватили. И он, Гюнтер Грос, её отпустил. И тогда его…

— А сын Гюнтера, Рудольф Грос, искал всех, кто что-нибудь знал об отце.

— Подожди, Журавль, подожди, дай я… Он, понимаешь, всюду писал, в газеты, в журналы, выступал по радио… Он сам журналист… И вот этой весной совершенно случайно в Югославии, на курорте в Опатии (есть такой городок на Адриатическом море), он встретился с этим Паулем Беккером из ФРГ. И оказалось, что тот тоже антифашист и знал его отца, дружил с ним, они вместе служили. И Пауль Беккер был тогда в Гарбузянах, когда всё произошло. И видел, как расстреливали Гюнтера Гроса тут, в липовой роще… И теперь приехал с Рудольфом Гросом, чтобы показать ему место, где погиб его отец.

— А подполковник Дидух из Комитета ветеранов сопровождает их, ведь они совсем не знают нашего языка.

— Вот видишь, — потрясенно произнес Сашка Цыган. — А мы думали… Эх, неудобно как! — он немного помолчал и добавил: — Надо было бы памятник там поставить.

— Правление уже приняло такое решение, — сказал Журавль. — И постановили поручить уход за могилой антифашиста Гюнтера Гроса нашему классу… И еще те развалюхи в липках решено немедленно снести и заложить пчелоферму.

— Правильно, — сказал Сашка Цыган.

— Не вопрос, — отрубил Марусик.

— А этот Пауль Беккер где живет, вы говорите? — спросил Сашка Цыган.

— В Федеративной Германии. Да хоть живет он в капиталистическом Мюнхене, но борется за мир, принимает активное участие в антивоенных демонстрациях и даже в полиции за это дважды сидел…

— Ты смотри…

— А что же вы думали, ребята! Всюду есть честные люди, которые борются за мир. Во всех уголках света, — сказал сосед Сашки Цыгана по палате, который внимательно слушал разговор друзей. Он лежал на высокой кровати с подвешенной, едва не до потолка, загипсованной ногою. У кровати сидела жена, симпатичная курносая молодка, которая всё время белозубо улыбалась, смотря на ребят.

Их палату больные уже окрестили «палатой героев». Палата была маленькая. Лежало их там только двое.

Соседом Сашки Цыгана был комбайнер из Васюковки Павел Денисович Завгородний. О нём знал не только весь район, а и вся область. О нём писали в газетах, рассказывали по радио и даже по телевидению…

Две недели назад он возвращался из Киева домой, на станции вдруг увидел, как путь перебегала девочка. А тут идет на скорости товарняк. Девочка остановилась на шпалах и замерла от испуга.

Павел Денисович бросился на путь, схватил девочку, оттолкнул, но сам отскочить уже не успел. Тепловоз с ходу ударил его, отбросил метров на десять, хорошо, что не под колеса. Но ногу раздробило. Хирурги семь часов собирали и складывали вместе обломки костей… Полгода ему теперь лежать в гипсе, не меньше.

Жена поправила ему подушку, нежно погладила по руке. Он улыбнулся её ласково и вздохнул:

— Эх, Аня, смотрю я на ребят и вспоминаю наши с Явой похождения.

— Да! Не зря дед Салимон вас шалапутами называл, — белозубо улыбнулась жена.

Павел Денисович подмигнул ребятам:

— Есть у меня друг Ява, Иван Васильевич Рень, пограничник сейчас, заместитель начальника заставы. Эх! Мы с ним в детстве такое вытворяли… И метро под свинарником копали, и на необитаемый остров бежали, и с коровою Контрибуцией «бой быков» устраивали… И незнакомца из тринадцатой квартиры по всему Киеву искали, и…

Что они еще вытворяли с другом Явою, Павел Денисович рассказать не успел, в этот момент за окном во дворе послышалось гавканье.

Ребята замерли. Потом Марусик и Журавль вскочили и бросились к окну.

— Бровко! Бровко!

Под окном, грязный, в репьях, с обрывком цепи на ошейнике, сидел Бровко. Палата была на первом этаже, окно открыто.

— Бровко! — крикнул с кровати Сашка Цыган.

Бровко гавкнул отчаянно, разогнался, прыгнул и вскочил на подоконник.

— Ой!

Бровко бросился к кровати и, прижав уши, виляя хвостом и жалобно повизгивая, начал ластиться к хозяину.

Сашка Цыган обхватил его двумя руками и, пряча слёзы, ткнулся лицом в шерсть.

Двери палаты открылись, и появилась голова медсестры в белой косынке:

— Ой! Что это? Откуда собака?! Вы что? Нельзя! Нельзя! В палате собака — это недопустимо!

Сашка Цыган, не разжимая рук и не поднимая головы, произнёс:

— Он мне… жизнь спас.

Неизвестно, как события разворачивались бы дальше, но тут в коридоре послышались голоса.

Двери широко раскрылись, и в сопровождении высокого усатого врача зашли председатель колхоза Максим Богданович, подполковник Дидух, Пауль Беккер, Рудольф Грос и еще какие-то люди, которые уже не поместились в палате и стояли в коридоре.

— О! Да ты тут не скучаешь! Даже Бровко тебя развлекает. Здорово, герой! — весело воскликнул Максим Богданович. — Вот наши немецкие друзья пришли тебя проведать…

Пауль Беккер и Рудольф положили на тумбочку яркие полиэтиленовые пакеты с оранжевыми апельсинами и конфетами в цветных фантиках. Потом вытащили из карманов и подарили всем ребятам, а так же Павлу Денисовичу и его жене значки и цветные открытки.

— Битте! Кляйне сувенир! Битте!

На прощание они всем пожали руки, а Сашку Цыгана Пауль Беккер наклонившись, поцеловал.

А потом все ушли, забрав и Бровко. Ушла и жена Павла Денисовича.

Павел Денисович задремал. А Сашка Цыган смотрел в окно на то, как садилось солнце за Лысую гору, и думал:

«Как это, наверно, страшно, когда война… И как хорошо, что есть такие люди, как Пауль Беккер, Рудольф Грос и другие, которые во всех уголках света борются за мир, чтобы войны не было. Ну, и, конечно, наши — вся страна, весь народ борется…

Ведь такие, как тот мистер Фишер и другие разные мистеры-шмистеры, ради денег и золота готовы на всё что угодно…

Но ничего у них не выйдет!.. Не выйдет! Ничего!»

И солнце — мать всего живого на планете, что, как каждая мать тоже за мир — соглашаясь, кивнуло Сашке Цыгану с безоблачного неба. И спряталось за Лысую гору…

Чтобы завтра снова встать и улыбнуться нашим Гарбузянам, и Васюковке, и Пескам, и Дедовке, и всей земле необъятной нашей, красивей которой нет для нас ничего на свете.

Content

Всеволод Зиновьевич Нестайко
Чудеса в Гарбузянах

Приключение первое. Волшебный талисман

Глава первая, в которой вы знакомитесь с нашими героями, а также с собакой Бровко и все вместе обыкновенно, без всякого волшебства идете в лес за грибами

Глава вторая, в которой вы попадаете в Губановский лес, где у таинственного озера происходит неожиданная встреча, во время которой наш верный Бровко ведёт себя необъяснимо. Лягушачья лапка

Глава третья, в которой Бровко снова ведет себя не так, как всегда. Жмурки на озере… «Я пойду домой» — говорит Марусик

Глава четвертая, в которой автор искренне вам советует: «Держите себя в руках!» — потому что начинаются события необыкновенные и невероятные. «Распрягайте, хлопцы, кони…»

Глава пятая, в которой вы узнаете, что такое два рубля, а что такое рубль с копейками (не говоря уже про сорок копеек). Родители и дети

Глава шестая, в которой наши герои задумывают и проводят блестящую операцию. «На! Теперь ты загадывай…»

Глава седьмая, в которой наши герои убеждаются, что взрослые — очень сложные люди. На Бамбурах снова поют

Глава восьмая, в которой вы знакомитесь с киногруппою, а также с феноменальным талантом шестиклассника Гриши Пасечного. «Эх ты! Артист!». Ссора

Глава девятая, в которой вы узнаете о приключении на речке Голубеньке и о том, что произошло потом и чем закончилась наше необыкновенное приключение

Приключение второе. Секрет деда Коцюбы

Глава первая, в которой вы знакомитесь с дедом Коцюбой, «диверсантом» и с Тайфун Марусей. Придибенция в Липках

Глава вторая, в которой вы узнаете об удивительном сне Журавля и о необычном приключении, которое случилось с ним во сне

Глава третья, в которой вы знакомитесь с бригадиром Бобешко и шофером Бобинцом. Острая схватка. Нежданная секретная информация

Глава четвертая, в которой уже Сашка Цыган рассказывает вам о своем сне и о тех невероятных чудесах, которые он в нем видел

Глава пятая, в которой вы узнаете о секретном деле. «Пить-пить-пить! Тех-тех-тех!..» А звезды так далеки… Как мечты!

Глава шестая, в которой вы убедитесь, что Марусик тоже видит сны. Из подземного дворца — в золотую башню. Кот Лаврентий приходит на помощь

Глава седьмая, в которой вы узнаете о поразительной новости, которую рассказал нашим героям Петя Бараболя, а также о таинственном исчезновении главной героини

Глава восьмая, в которой свой сон рассказывает снова Журавль. Миг Мигович дает совет. Тяжелые светлые часы. Коварство (хитрость) царя и царицы. Друзья спасают Марусика. Скандал на даче «Три погибели»

Глава девятая, в которой начинается подготовка к приему. «Вы же мне — как отец родной!» Где же все-таки Тайфун Маруся? Председатель на велосипеде. «Едут!.. Едут!.. Едут!..»

Глава десятая, в которой раскрывается наконец секрет деда Коцюбы, да и не только деда. Праздник в Гарбузянах

Приключение третье. Пассажиры таинственного «Мерседеса»

Глава первая, в которой Бровко начинает что-то предчувствовать… Кажуть, люди, кажуть…

Глава вторая, в которой наших героев ожидает неожиданная встреча… Таинственный «мерседес»

Глава третья, в которой речь идет о делах далеких и даже очень далеких как по времени, так и в пространстве

Глава четвертая, в которой продолжается рассказ о миссис Гапке, мистере Фишере, дармоеде Гузе и других участниках приключения, связанного с поисками клада

Глава пятая, в которой ребята делают перерыв на обед, во время которого происходит неожиданная случайность. «Оу! Дер Кнабе?!»

Глава шестая, в которой рассказывается о ночных приключениях, о катастрофе и верном Бровко

Глава седьмая, заключительная, в которой выясняется, наконец, кто такие пассажиры таинственного «мерседеса» и зачем они приехали. «Палата героев»