Кудрявцев Сергей Сергеевич

Покушение на «Аврору»

С. Скайф

Покушение на «Аврору»

I

Ветер дул с моря. Когда на островах невской дельты зимой ветер дует с моря, тогда сыреют панели, набухает снег, покрываются белой пленкой фасады домов. А если ветер дует не один день, то небо застилается серым, как борта кораблей, войлоком и посыпает город мелкой и липкой пудрой.

В этот день ветер дул с моря. Ветер гнал на город сплошную стену мокрого снега.

На Николаевском мосту стоял, крепко вцепившись в перила, человек. Здесь метель была особенно сильна, но человек не замечал этого. Только когда ветер хлестал особенно сильно, человек плотнее натягивал папаху и проводил по лицу и побелевшей бороде рукой, упрятанной в варежку. Его ноги почти по колени скрылись в навьюженном снегу. Он упорно смотрел вперед. Так могут смотреть только моряки, когда, застигнутые в море пургой, они ищут проблески маяка, чтобы определять место корабля и провести его между мелей и рифов.

Человек не спускал глаз с Невы. Он пытался рассмотреть черневший сквозь снежные потоки силуэт корабля, стоявшего во льдах Невы.

На мост вбежал солдат. Он низко пригнулся и, прячась от ветра под перилами, стал быстро приближаться к человеку в папахе. Взял его за рукав. Тот вздрогнул и судорожно сунул правую руку в карман.

— Не бойсь! Свой...

— Ну как? — дрожащим голосом спросил человек в папахе.

— Как? Ясно клево! — ответил солдат.

— Значит?.. — В голосе прозвучала нотка радости.

— Значит — гони монету! — начал развязно солдат, — все сделано, как было уговорено... Пойдем-ка отсюда, — вдруг заволновался он, — а то, чорт его знает, вздумается фейерверку раньше начаться...

Они пошли. Дойдя до середины моста, человек в папахе остановил своего спутника и, наклонившись над перилами, протянул руку в сторону невидимого за вьюгой корабля.

— Завтра, — торжественно проговорил он, — завтра в двенадцать часов дня произойдет то, исполнителями чего история избрала меня, капитана первого ранга российского императорского флота Стрельницкого, и тебя, дезертира Ивана Ковшова... Дезертир — и прекраснейшая страница истории... — горько усмехнулся он.

— Ну, ты... того, — грубо оборвал солдат, — историями после займешься, а сейчас, батя, рассчитываться надо. Денежки, брат, счет любят.

Стрельницкий улыбнулся.

— Дурак ты, Ковшов.

— Дурак не дурак, а деньги заработал честно.

— Деньги... что деньги? Главное — идея. Идея, Ковшов, главное...

Но Ковшов не дал ему договорить.

— Куда гнешь? Куда гнешь, спрашиваю? — стал он наседать на Стрельницкого, — брось-ка вкручивать. Идеи на митингах раздают. А Ванька Ковш и пожрать и выпить не дурак. Был уговор, ну и гони деньги.

Капитан презрительно посмотрел на солдата, отвернул рукав бекеши и поднес близко к глазам золотые ручные часы. Мерцавшие фосфором стрелки показывали семь часов.

— Сейчас семь, — проговорил Стрельницкий, — в девять приходи ко мне и получишь свои деньги.

— Давно бы так, а то идеи, идеи!— весело сказал Ковшов и бросился в снежное море Васильевского острова

Капитан еще раз взглянул на Неву, которую продолжал атаковывать вьюжный ветер, и зашагал с моста.

II

Комната, в которую вошел Стрельницкий, когда-то была кабинетом. Около одной из стен стоял большой письменный стол. На нем письменные принадлежности перемешались с давно немытой чайной посудой и тарелками с засохшими остатками каши и огрызками воблы. Здесь же были сложены пакеты и маленькие мешочки с крупами и мукой. И на все это глядели испуганно сбившиеся в одном углу молодые и старые морские офицеры, обрамленные черными, покрытыми толстым слоем пыли рамами. Около стола, рядом с глубоким кожаным креслом, стояла табуретка, а на ней — примус. На одном окне и двери висели тяжелые портьеры. Другое окно было занавешено двумя пожелтевшими газетными листами. В середине комнаты стояла походная кровать, а вдоль одной из стен — диван. На кровати и диване лежали подушки в посеревших наволочках, одеяла и морские офицерские шинели. Книжный шкап был открыт. Многие его полки пустовали. В камине, к которому примыкал этот шкап, валялась куча грязного белья. В верхней части камина, в животе летящего амура была пробита дыра, а в нее всунута труба небольшой железной печки, которая стояла между кроватью и диваном. Около печки, на низкой скамеечке сидел молодой человек в расстегнутом морском кителе. Он вырывал листы из толстого тома «Энциклопедии» и бросал их в огонь.

Войдя в комнату, Стрельницкий плотно прикрыл дверь и придвинул к узкой щели между дверью и полом свернутый жгутом картофельный мешок. Молодой человек вскочил и подбежал к Стрельницкому.

— Ну как?

— Все в порядке, — ответил, снижая бекешу, Стрельницкий, — поручение комитета выполнено... Еще несколько таких ударов — и большевики лопнут. Настанет их конец, — пророческим тоном произнес Стрельницкий и расслабленно опустился на диван.

— Не им, а нам конец, отец, — горько усмехнулся молодой человек, — у них сила, а что у нас? Интеллигентская неприспособленность. Они голодают. В перспективе у них голод. А с каким ожесточением защищают они свое право на голод! Если бы мы умели достигать такого самоотречения!.. Я ненавижу их, отец, за то, что они сделали с нами, — он обвел глазами комнату, — я ненавижу их и преклоняюсь перед их дьявольской настойчивостью и преданностью идее — несбыточной и мифической.

Молодой человек стал злобно вырывать листы из «Энциклопедии» и бросать их в печку. Стрельницкий усталым взглядом следил, как охватывал огонь бумагу и слизывал буквы и слова.

— Ты прав, Андрей, — устало проговорил капитан, — неспособны мы на высокие идеи. На словах мы — орлы, а на деле... Вот совсем недавно, час назад, я пытался внушить Ковшову, что мы с ним совершили большое идейное дело. Я и сам тогда верил этому. А сейчас я кажусь себе мерзким убийцей из-за угла, — голос его снизился до шопота, — наемным убийцей, Андрей! Идея! Идейность моя не пошла дальше того чтобы торговаться о плате, которую я получу за убийство из-за угла, а не в честном бою...

— Брось, отец, — остановил его Андрей, продолжая сжигать лист за листом.

— Не перебивай. Дай хоть раз в жизни сбросить мундир и побыть самим собой. — Стрельницкий сел на кровать, поднял с пола обрывок газеты и стал свертывать махорочную папиросу. — Вот мы с тобой офицеры. И вместо того, чтобы драться за то, чему присягали, мы сбежали и прятались, как дезертиры, спасая свою шкуру от озверелых матросов; а сейчас нас купили большевики, за паек сделали своими командирами, и мы, неспособные к открытой борьбе, вредим исподтишка. И не идейно вредим. Не хватает нашей идейности на это. Не идейно, а за деньги, за тридцать сребренников. Ковшов в этом отношении честнее нас. Он прямо заявляет: «гони монету». Мы же затушевываем это прямое «гони монету» высокими рассуждениями об идейности. Скоты мы, Андрей...

— Дело проще, отец, — проговорил Андрей после минутного молчания. — Большевиков мы ненавидим, но ненавистью сыт не будешь. Следовательно «гони монету», как говорит твой Ковшов. Цинично? Знаю. Зато жизненно.

Молодой человек встал, застегнул китель, потер концом одеяла ботинки и, надевая пальто, сказал:

— Я иду к Калмыковым. Отдохну там от высоких идей.

Отец молчал.

Ровно в девять прозвучал звонок. Стрельницкий вышел из комнаты и вернулся в сопровождении Ковшова.

Незаметно сбросив с одного из стульев грязные носки, он придвинул этот стул Ковшову.

— Сидеть мне, батя, некогда, — отстранил тот стул. — Тороплюсь. Даешь монету, да я и пойду.

— Как угодно, — сухо ответил Стрельницкий и открыл вделанный в стену несгораемый шкап. — Здесь двадцать пять тысяч, — протянул он вынутую из шкапа пачку денег. — Остальные двадцать пять получишь послезавтра.

Ковшов сунул деньги в карман и вынул усыпанный монограммами тяжелый портсигар. Раскрыв его, он протянул Стрельницкому:

— Кури!

Капитан взял папиросу.

— Насмешил ты меня на мосту своими разговорами, — начал, закуривая, Ковшов, — прямо как в кино вышло. Дите ты, папаша. Где смываться поскорее надо, а он, разговоры разговаривает... А это что, твоя половина, что ли? — мотнул он головой на несгораемый шкап, где лежала такая же пачка, какую только что получил Ковшов.

На лицо Стрельницкого набежала еле заметная краснота. Он порывисто захлопнул дверцу сейфа.

— Не бойсь, — засмеялся Ковшов, — Ванька Ковш не грабит у своих товарищей.

Краснота на лице Стрельницкого сменилась бледностью. Он пошатнулся.

— Мне нездоровится, — проговорил он, садясь на диван.

— Кому поздоровится после такого дела! Особливо если без привычки, — согласился с ним Ковшов. — Ничего, привыкнешь. У всех спервоначала сердце мрет, а потом свыкались за милую душу.

Стрельницкий молчал. Руки его обвисли. В одной из них дымилась забытая папироса.

III

Ковшов быстро дошагал до Фондовой биржи. Ветра уже не было. По воздуху скользили мелкие снежинки.

Войдя в темный подъезд биржи и миновав длинный коридор и две лестницы, Ковшов очутился в большом, ярко освещенном зале, наполненном табачным дымом, гулом голосов и звуками духового оркестра. По залу, плотно прижавшись друг к другу и поднимая столбы пыли, носились пары. Солдаты в расстегнутых шинелях, матросы в широченных клешах и бушлатах нараспашку вальсировали, шумно разговаривая со своими партнершами, размалеванными девицами. Полы пальто почти всех женщин были отогнуты за спину и застегнуты там, открывая широкие декольтэ и высоко поднятые юбки. На ногах многих из них были надеты валенки.

Ковшов взглядом бывалого человека осмотрел зал и стал протискиваться среди жавшихся друг к другу тел в дальний угол, где сгрудились столики буфета.

За одним из столов сидели два матроса и девица. Они пили дымившуюся мутноватую жидкость и ели лепешки, сделанные из овса и подсолнечных жмыхов. Девица дула на покрасневшие пальцы и растирала их. Изо ртов собеседников при каждом слове вылетали густые клубы пара. Ковшов присел к этому столику.

— Ты что так поздно? — спросил его один из матросов.

— Дело было, — коротко ответил Ковшов.

Заиграл замолкнувший было оркестр.

— Холодно. Идем погреемся, —предложила девица одному из матросов. Они встали и сразу же были проглочены толпой, вертевшейся в танце.

Оставшийся матрос внимательно рассматривал танцующих, пока Ковшов ходил в буфет, откуда он вернулся с двумя стаканами серого чая и полной тарелкой лепешек. Матрос взглянул на Ковшова. Затем его глаза перебежали на водоворот тел, извивавшихся в «тустепе». По его решительному лицу пробежала презрительная гримаса, и он смачно сплюнул.

— Ты что это? — удивился Ковшов.

— Липа! — ответил тот.

— Какая липа? — не понимал Ковшов.

— Разве матросы это? — кивнул матрос на танцующих. — И чего только в штабе смотрят? Набирают шушеру всякую. Развалят они флот, — с горечью в голосе закончил он и снова сплюнул.

— А тебе-то что, больше всех надо?

Матрос порывисто вскочил. Он впился рукой в плечо испугавшегося Ковшова, приблизил свое лицо к его лицу, застывшему с широко открытыми глазами, и медленно, разделяя каждое слово, сказал:

— Как больше всех надо? Что ж, я по-твоему не матрос? Ты думаешь, флот для меня вроде изодранных ботинок? Так и те не всегда выбросишь. Ты думаешь — со спокойным сердцем поеду завтра на фронт? Ты думаешь — легко мне будет там, зная, что корабли остаются в руках этой шпаны?

Ковшов не понимал, чем он так разозлил всегда спокойного парня. Матрос освободил наконец его плечо, сел и одним махом выпил стакан чая.

— Пентюх ты, Ваня. Не понять тебе меня. Вот если бы ты был моряком, да поплавал с мое, да поработал бы столько на революцию, тогда бы понял. Да где тебе? Тебе только погулять, надрызгаться в стельку — и ты доволен. А я так не могу. Я душой болею за флот. Скажи мне сегодня: «комендор Степан Аксенов, вылижи языком палубу, иначе твой корабль погибнет», — и я вылижу ее всю от самого бака до ахтерштевня.

Иван туго понимал смысл речи своего собеседника. Он больше был ошеломлен тем, что неразговорчивый обычно Аксенов вдруг так разволновался по поводу самых обычных слов.

— А ты что, в самом деле топаешь завтра на фронт? — спросил он.

— Да. Идет сводный отряд моряков. С «Авроры» отправляется нас двадцать человек. И на фронте люди нужны, и корабль оставлять жалко. Мало остается на нем народа. А корабль в большой опасности. Давно на него точат зубы офицерье да буржуи. С самой осады Зимнего надеются. Он вроде бревна у них в глазу. Не нашли пока гада, а то бы давно взорвали. У самих-то вишь храбрости нехватает, так они за взрыв большие тысячи обещают. И найдется гадина... — Говоря, Аксенов смотрел куда-то вдаль поверх головы Ковшова. При последних словах он перевел взгляд на Ивана и, смотря на него в упор, продолжал:

— Найдется, Ванька, гадюка. Ну, держись тогда буржуи! Не сдобровать. Матросы надолго зарубят у вас на носу память о красном крейсере.

Ковшов ерзал на стуле. Глаза его перескакивали из стороны в сторону, боясь встретиться с горевшими, слегка прищуренными глазами Аксенова. Матрос накрыл ладонью лежавшую на столе руку Ковшова и, еще более сузив глаза, спросил:

— А вот ты, Ванька Ковш, ты мог бы пойти на откуп к буржуям и подложить бомбу под красный крейсер?

Ковшов раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но ничего не мог выдавить из себя. Аксенов слегка повысил голос:

— Нет, не сделал бы ты этого. Ты дезертир, ты босяк, еще немного — и ты станешь бандитом. Но ты когда-то был рабочим. И нет такой силы, Иван, которая заставила бы рабочего итти против своего класса. Нет, Иван, такой силы!

Долго говорил Аксенов. И чем дальше текла его речь, тем все острее понимал Ковшов, что всего несколько часов назад он пошел против того класса, частью которого он был. Немыми кивками головы соглашался он с доводами Аксенова о борьбе классов, о правоте рабочего дела, о всем том, к чему раньше он не прислушивался, выбитый из колеи империалистической войной и погрузившийся в мелкое воровство и беспробудное пьянство. И сейчас опять он чувствовал, что он — рабочий, что он вместе со всеми строит то светлое будущее, о котором с таким воодушевлением рассказывает Аксенов. Речь матроса уносила его то на завод, где вздувались первые горны новой жизни, то на фронты, куда шли рабочие защищать свое право на эту жизнь. И вдруг разом сбросил его Аксенов назад в заплеванную танцульку. Он кончил свою речь тем же, чем и начал:

— Нет, никто из нас не продастся буржуям... Верно я говорю?

Ковшову показалось, что по его телу побежал сильный электрический ток. Он крепко вцепился одной рукой в кромку стола, а другой надвинул на лоб папаху. И вдруг твердо сказал, смотря прямо в глаза Аксенову:

— Верно говоришь, братуха. Не такой уж я гад.

Мелкими глотками выпил он остывший чай и вдруг вскочил.

— Да куда ты? — задерживал его Аксенов, — вот нагуляется напоследок со своей кралей мой товарищ, и пойдем вместе.

— Нет, я пойду. Дело есть, — встал Ковшов и протянул руку Аксенову. Затем он повернулся и, наталкиваясь на танцующих, побежал к выходу.

Ковшов не заметил, как добежал до Николаевского моста, как очутился на другом берегу Невы и спустился на лед. Нормальнее его мысли заработали, только когда он подошел вплотную к вросшему в лед крейсеру. Отыскав проломы в окружавшем корабль проволочном заграждении, он подкрался к самому носу крейсера и стал разрывать навьюженный пургой снег. Работал он лихорадочно, прислушиваясь к шорохам и при каждом шуме на верхней палубе плотно прижимаясь к черному борту корабля.

Наконец он облегченно вздохнул. Его рука нащупала то, что он искал. Руки заработали еще быстрее, и вскоре Ковшов извлек из снега четыреугольный сверток, внешним видом напоминавший завернутую в газету буханку хлеба.

Быстро сунув сверток под полу шинели, утопая в сугробах и спотыкаясь на торчавших торосах, он побежал в сторону Васильевского острова.

Не видя ничего, бежал он все дальше и дальше от давно скрывшегося в темноте корабля. Добежав до набережной, Ковшов в изнеможении опустился на занесенный снегом гранит лестницы. Он вынул из кармана полученную от Стрельницкого пачку кредиток и стал быстро разрывать их и ожесточенно втаптывать в снег. А в голове копошилась мысль, только одна четкая мысль. «Иван Ковшов не изменник! Ваньку Ковша не купишь!».

— Нет, не купишь! — вдруг закричал он и испуганно замолчал, почувствовав охватившую все тело усталость. Он опустился на снег и стал пристально смотреть на обснеженные, измятые обрывки кредиток. Набухшая горячечной тяжестью рука все крепче сжимала похудевшую пачку денег. Мозг щекотали мысли. Но уже другие.

«Зачем пропадать косушкам? — думал он, — надул дурака и буде, а деньги пригодятся. Это вроде награды за мое геройство. Ну да, геройство. Корабль-то ведь я спас? Фактура спас! Награда значит...».

Он сунул пачку в карман и под наплывом новых мыслей, все настойчивее и упорнее оправдывавших его поступок, стал порывисто собирать обрывки кредиток и совать их в карман прямо со снегом.

Он рылся в снегу, просеивая его сквозь пальцы, обследуя сантиметр за сантиметром площадь, на которой несколько минут назад хоронил свою подлость.

IV

Тяжелыми шагами человека, растерявшего свои силы, поднялся Ковшов по темной лестнице. Долго шарил рукой по обитой клеенкой двери, прежде чем нащупал щель французского замка.

— Дома! — облегченно вздохнул он, когда, миновав длинный коридор, открыл дверь своей комнаты и повернул выключатель.

Стосвечовая лампа разбросала световые блики по золоту расставленной в чинном порядке мебели стиля «какого-то Людовика или еще там кого», — как объяснял своим гостям Ковшов, хвастаясь комнатой и обстановкой, полученными от райжилотдела.

Ковшов осторожно сунул под добротную дубовую кровать сверток и сел к столу.

— Так, — проговорил он после минутного молчания, как бы отвечая на какую-то свою мысль, и стал выгребать из кармана и складывать на столе груды измятых кредиток.

Пересчитав деньги, он старательно завернул их в бумагу и спрятал под матрац постели, покрытой красным шелковым одеялом. Он хотел уже лечь в постель, как вспомнил о свертке:

— Чорт, и что будет... Сказал, в двенадцать дня... а може раньше?..

Он порывисто нагнулся и извлек из-под кровати сверток. Осторожно перенес его на стол, еще осторожнее стал развертывать бумагу. Показалось, что в коридоре кто-то ходит. Подошел к двери, запер ее. Нагнулся над пакетом, прильнул к нему ухом.

— Тикает, чорт. Часы, что ли?

Руки заработали быстрее. Соскользнул на пол последний лист обертки. Перед Ковшовым заблестела продолговатая жестянка. В глаза бросилась крышка. Осторожно открыл ее. Уже совсем ясно стало слышно тиканье часов. В жестянке были наложены пластинки желтого цвета, а в середине их торчал конец медной трубки.

— Ну, будь что будет, — решительно взялся за трубку и извлек ее из жестянки.

— Посмотрим, — Иван уселся поудобнее в кресло и стал развинчивать трубку. На лицо набежала недовольная гримаса, — всего-то?!

Пружинки и рычажки, которыми была заполнена трубка, не задержали на себе внимания Ковшова. Он завинтил крышку трубки и вынул из жестянки одну из пластинок. Попробовал на зубы: ломается. Отошел подальше от стола, чиркнул зажигалку, поднес огонь к пластинке, далеко вытянув вперед руки. Пластинка загорелась шипящим желтым огнем. Ковшов понюхал струившийся от пластинки легкий седоватый дымок.

— Бездымный порох, — тоном знатока произнес он.

Затем уже совершенно спокойно сунул он жестянку с порохом под кровать, а медную трубку, часовой механизм которой легким постукиванием продолжал напоминать о своей работе, спустил на тонкой веревке между рам по-зимнему закрытого окна

— Взорвись теперь, взорвись, — как бы подначивая кого-то, весело засмеялся он, — коку-маку!

V

Утром Ковшов проснулся рано. В седьмом часу. Первой его мыслью было: «что делать с жестянкой?»

Этот вопрос не покидал Ивана, пока он одевался, разводил на кухне примус, пил чай, даже во время разговоров с другими обитателями квартиры.

«Куда ее деть? Утопить, что ли?»

Когда в нем окончательно окрепло решение бросить жестянку в реку, эта мысль захлестнулась другой:

«Нет, пусть знает эта буржуйская сволочь, что Ванька Ковш — не предатель».

Иван сунул в жестянку медную трубку, старательно завернул все это в бумагу и перевязал тонкой бечевкой. Надев шинель и натянув папаху со спущенными крыльями, он вышел на улицу.

— Куда ж нести? в Чеку — всыпешься сам, ни за грош пропадешь... Куда ж? — Ковшов замедлил шаг, остановился, но уже через секунду решительно зашагал к Неве.

На середине Невы, на тропинке, которая перехлестнулась от Васильевского острова к Франко-Русскому заводу, он вновь остановился, залюбовавшись вросшим в лед около завода трехтрубным крейсером, обнесенным проволочным заграждением, в проломах которого пробила себе путь тропинка.

«Стоит и не знает, что мог взлететь на воздух, — подумал Ковшов, — экая я сволочь все-таки!»

Он чуть не бегом подошел к крейсеру и окликнул вахтенного, который, укутавшись в тулуп, стоял на верхней палубе, около трапа.

— Товарищ, а товарищ, — закричал Ковшов, — можно взойти на корабль?

Вахтенный тяжело повернулся.

— А кого надо?

— Дело, братишка, есть, до всего корабля дело, — вынул Ковшов из-под полы сверток и показал его вахтенному.

— Ну, коли дело есть, сыпь сюда.

Иван поднялся по трапу и протянул сверток.

— Вишь ли, в чем дело, товарищ, — начал он, стараясь скрыть набежавшее вдруг волнение, — шел это я вчера с работы. Шел, понимаешь, мимо вашего парохода, ну и нашел вот этот гостинец. Обрадовался. Никогда, думаю, не находил ничего, а тут на тебе. Прибежал это я домой, на радостях первым делом развернул находку. Детишки тут братнины облепили. «Что это, дядя? — спрашивают, — конфеты?» Развернул, значит, я. Открыл само собой крышку, да и обмер. Вижу, — вещь нехорошая, одним словом подозрительная. Ну и решил ее к вам принести. Може обронили как?

Развязал матрос пакет, открыл крышку жестянки и чуть не выронил на палубу.

— Да ты не бойсь, — успокоил его Ковшов, — ничего там страшного нет.

Он вынул медную трубку, развернул ее и снова вложил в жестянку.

— Вишь, как младенец безвредная штука. Передай ее там начальству своему, да поскорее. Може ищут они ее. А я уж пойду. На работу тороплюсь. Как бы не опоздать. Прощевай, товарищ. А жестянку-то поскорее передай. Не забудь, смотри.

Он быстро сбежал по трапу.

VI

Матрос, которому передал Ковшов жестянку, принес ее в судовой комитет крейсера:

— Вот тут мне сейчас солдат один передал. Нашел, говорит, около крейсера.

Один из находившихся в каюте членов комитета взял жестянку и снял крышку. Взглянув на содержимое, он поспешно спросил вахтенного:

— А солдат где? Приведи его скорей сюда.

— Ушел солдат. На работу вишь торопился.

— Как же ты, братец, его отпустил? —  раздраженно проговорил член комитета и обратился к своим товарищам. — Полюбуйтесь, адская машина в полном виде.

— Иди, Найчук, — оказал другой член комитета вахтенному, — да в другой раз не хлопай. Видишь, дело подозрительное, не отпускай.

Найчук вышел из каюты, виновато надвинув на нос бескозырку. Один из матросов вынул из жестянки трубку:

— Спокойнее! А то чорт ее знает, тикает, тикает, да так тикнет, что от нас только мокренько останется.

Один из них, что-то вспомнив, вынул из шкапа папку с подшитыми делами. Он быстро перелистал бумажки и молча протянул открытую папку остальным:

— Помните? Не зря тогда шебутили.

Матросы склонились над папкой. Они увидели небольшой лоскуток бумаги, на котором почерком человека, непривычного к письму, было написано:

Товарищи!

Вчера, 4 января, в зале Калашниковской биржи на общем собрании была предложена премия за уничтожение судна «Аврора» в сумме ста тысяч (100 000) рублей. 50 000 сразу, а остальные 50 000, когда взорвется судно.

Это было предложено шоферу, который сообщил мне; к сожалению, он не знает из них никого. Он поздно сообщил мне, что все собрание разошлось.

В виду этого просим быть на страже, а то будет печально, если найдется негодяй, который согласится свою шкуру продать и всю трудовую массу.

Сочувствующий второму съезду советов рабочих и солдатских депутатов и народным комиссарам

Г.

— Шмары, в три господа спасителя мать... — закипел один из матросов.

— Матюгами делу не поможешь, — спокойно возразил на это ругательство другой. — Хлопаем, братишечки, бдительность теряем. Счет только, что вахтенные наверху стоят. А толку с них, что с худого козла молока. Тут не то что взорвут, упрут всех нас вместе с крейсером.

— Стойте, — заговорил первый, возившийся с жестянкой, — нечего теперь губами попусту трепать. Пиши-ка лучше, Карпов, акт.

Тот, к кому он обратился, взял бумагу.

— Пиши: «Семнадцатого...» Постой, постой, надо и по новому стилю... Пиши: «Семнадцатого, а по новому стилю тридцатого марта 1918 года, в восемь часов утра, неизвестный солдат доставил на крейсер «Аврора» адскую машину...» Написал?.. Пиши дальше: «Вахтенный...»

— Ай же суки, вот суки, — не вытерпел третий матрос. — Досужие, гады. Пробовали отравой взять — сорвалось...

— Пустяки — сорвалось. Сто человек чуть на тот свет не потопали, а он — сорвалось! Не мешай. Думай про себя... На чем это мы остановились? Ага, машину... Ставь точку. Так. Пиши дальше: «Вахтенный...».

Крейсер «Аврора» сурово стоял среди льдов, выделяясь прямыми трубами и мачтами.

Content

Кудрявцев Сергей Сергеевич Покушение на «Аврору»

С. Скайф Покушение на «Аврору»

I

II

III

IV

V

VI