Дональд Крик

Мартин-Плейс

Человеческая натура — это не машина, которая строится по определенному образцу, чтобы выполнять определенный вид работы, но дерево, которое должно расти и развиваться согласно со стремлением внутренних сил, делающих его живым.

Джон Стюарт Милль, «О свободе»

1

Шлагбаум на мосту был закрыт, и Дэнни, облокотившись о перила, глядел, как буксир неторопливо тащит к мосту огромную баржу. Она словно чудовищный слизняк ползла под дымным пологом, заслонявшим здания на холме, — ползла так медленно, что можно было подумать, будто ее просто несет прилив. Дэнни ждал, перекладывая бумажный мешочек из одной потной руки в другую, и, едва шлагбаум открылся, пустился бежать во всю мочь.

Он хрипло дышал, взбираясь по склону за мостом, и в горле у него пересохло. Пот щипал глаза, рубашка намокла, а в мозгу билась одна мысль: «Господи, только бы не опоздать! Только бы не опоздать!»

Прежде чем войти в здание, он прислонился к стене, стараясь перевести дух и заставить повиноваться подкашивающиеся ноги.

— К мистеру Фиску… Он мне назначил… — сказал он у справочного стола и вздрогнул оттого, что в боку вдруг сильно кольнуло.

— Пройдите.

Фиск кивнул ему и посмотрел на часы.

— Доброе утро, О’Рурк. Не слишком удачное начало для первого дня.

Щеки Дэнни вспыхнули от выговора, как от пощечины. Он оцепенело молчал, и Фиск потянулся к телефону.

— Будьте добры, мистер Риджби, зайдите ко мне в кабинет.

Постукивая золотым карандашиком по столу, старший бухгалтер просматривал счетную книгу. Когда дверь отворилась, он поднял глаза.

— Мистер Риджби, это Дэнни О’Рурк, наш новый-младший клерк, — сказал он, словно сообщая о доставке нового шкафа.

Вошедший протянул руку.

— Здравствуйте, Дэнни.

Это был пожилой человек. Голос у него был мягкий, а глаза улыбались.

И вдруг из мешочка с завтраком, прорвав отсыревшую бумагу, выскочило яблоко, запрыгало по ковру и покатилось под стол Фиска. Фиск потрогал его носком башмака и резко дернул ногой. Яблоко вылетело из-под стола туда, где стоял Риджби. Тот поднял его и сказал:

— Нехорошо, если в первый день у нас вы лишитесь своего яблока, не правда ли?

Дэнни взял яблоко и поспешно сунул его в карман брюк, сразу оттопырившийся, как будто под ним вскочил внушительный фурункул. А Риджби добавил:

— Если вы больше не нужны мистеру Фиску, то идемте: я посмотрю, чем вас можно будет занять.

Зал за кабинетом словно состоял из сверлящих глаз, и Дэнни вдруг пожалел, что не стоит на школьной линейке, неотличимый от остальных. Нет, не таким ему виделся этот, именно этот день — первый день его самостоятельной жизни, и ему вдруг отчаянно захотелось начать все сначала, чтобы уверенно и твердо подчинить себе момент.

Остановившись у маленького стола, Риджби сказал:

— Томми, познакомьтесь с Дэнни О’Рурком. Дэнни, это Томми Салливен.

Томми вскочил и принялся усердно трясти руку Дэнни. Риджби сказал ему:

— Ну, вы знаете, что показать Дэнни, так что я вас оставлю.

Он ласково улыбнулся им и отошел.

Томми пододвинул к столу еще один стул.

— Садись, — скомандовал он, — а завтрак клади вот в этот ящик. — Покосившись в сторону Риджби, он сообщил: — Это наш старший клерк. Прослужил тут лет пятьдесят. Довольно симпатичный старый хрыч.

Перегнувшись через стол, Томми схватил резиновый штемпель и приступил к делу.

— Видишь? — он покрутил штемпелем перед глазами Дэнни. — Это штемпель «Погашено», — он хлопнул им по промокашке. — Видишь? — Дэнни недоуменно кивнул. — Ты, значит, прижимаешь штемпель к этой чернильной подушечке — вот так, и штемпелюешь внизу сбоку вот эти чеки. Запомни: обязательно внизу сбоку, не очень жирно и не очень бледно. Ну-ка, попробуй.

Дэнни проштемпелевал чеки.

Критически осмотрев их, Томми сказал:

— Недурственно. А набьешь руку, и вовсе будет ничего. — Он небрежно отодвинул штемпель в сторону. — Теперь смотри сюда. Это так называемые квитанции мелких расходов. Их заполняют агенты для получения денег на оплату проезда и всякое такое. Ты будешь регистрировать их вот в этой книге. И смотри не забывай пробивать их, как запишешь, не то наживешь крупную неприятность. И записывай поаккуратней, а то попадет от Риджби.

— Это все, что я должен делать?

Томми его слова, видимо, пришлись не по вкусу.

— Ну нет, не все! Ты должен еще приклеивать уведомление «Просим уплатить» к счетам, клеить марки на письма, относить их на почту и вести учет марок. И еще ты собираешь заказы на завтрак. Хватит с тебя?

— Пожалуй. — Дэнни растерялся. Он вдруг почувствовал себя совсем маленьким, словно вернулся в начальную школу.

Его наставник придвинулся к нему поближе.

— А главное — ловчи и всегда делай вид, что занят по горло, даже когда никакой работы нету. А не то старик Риджби тебе что-нибудь еще подбросит. У меня девиз такой: хотите, чтобы я больше работал, так платите больше.

Он подмигнул. Ловчила из ловчил.

— И тут все так говорят?

— Кроме дураков. Для чего же ты работаешь, если не ради денег, а?

Нет, не ради них, подумал Дэнни, но не стал возражать и обвел глазами зал.

— А они все как будто очень заняты.

Салливен проследил за его взглядом.

— Когда заняты, а когда и нет. Видишь толстяка вон там? Это Гарри Дент. Хороший парень. Каждую пятницу раскошеливается на шиллинг за то, что таскаешь ему завтрак. А вот там сидит Джон Росс, а рядом с ним Мервин Льюкас. Он дипломированный бухгалтер, но бухгалтером еще не работает. С ним держи ухо востро. Сразу накапает на тебя Фиску. А как тебе Фиск?

— Нормально как будто.

Томми с ехидцей посмотрел на него.

— Да-а? И что же в нем такого нормального? Меня от него мутит. А хозяина ты видел?

— А это кто?

— Рокуэлл. У него кабинет на верхнем этаже, где он чинит суд и расправу. — Томми зажал рот ладонью. — Я один раз заглянул туда. Ух, и стол же! Прямо для пинг-понга.

Дэнни, отвернувшись, наблюдал за человеком, который, заложив перо за ухо и зажав в зубах сигарету, перелистывал какие-то квитанции с небрежной деловитостью, наводившей на мысль, что он только делает вид, будто работает. Толкнув Томми локтем, Дэнни спросил шепотом:

— А это кто?

Томми презрительно сморщил нос.

— Не «кто», а «что»! Это Арт Слоун. Дырка от нолика. Я его все время извожу: обещаю уволить, когда стану управляющим. Не обращай на него внимания. Пустое место. — Тут он, в свою очередь, подтолкнул Дэнни локтем. — Видишь вон ту крошку? Это Китти Блэк. Девочка что надо… — Он умолк и поглядел на часы. — Пора браться за дело. Нам же надо зарегистрировать все эти квитанции.

Они прервали работу в половине двенадцатого, чтобы успеть собрать заказы на завтрак.

— Захвати блокнот и карандаш, — скомандовал Томми. — Они тут все чокнутые: каждый день заказывают что-нибудь новое.

Бросив взгляд на лежавшую перед ним памятную записку, Фиск продолжал вытирать перо авторучки клочком промокательной бумаги. Весь вид его говорил, что перо — это нечто драгоценное и хрупкое, «…а также доводится до Вашего сведения, что мистер Рокуэлл утвердил десятипроцентную прибавку мистеру Льюкасу, начиная с первой январской выплаты…». Итак, подумал Фиск, великий человек изъявил свою волю. Он посмотрел на размашистую подпись, вполне под стать величественным жестам и благородным чувствам, которые тот демонстрирует всем и каждому. Фиск бросил испачканный клочок промокашки в корзину для бумаг, взял трубку внутреннего телефона и распорядился:

— Мистер Риджби, будьте так добры, попросите Мервина Льюкаса зайти ко мне.

Фиск осторожно повесил трубку и открыл свой гроссбух, бережно переворачивая страницы, чтобы они не утратили и капли своей первозданной свежести. Каждое его движение обладало той же сухой логичностью, что и четкие цифры и аккуратные записи в гроссбухе. Что и результаты его трудов, которые, дистиллируясь в графах прибылей и убытков и в сводном балансе, показывают реальное положение вещей без всякой суматохи и ненужных эмоций.

А за своим столом в общем зале Риджби устало смотрел на собственные четкие изящные цифры — на цифры, заполнившие и эту страницу, точно так же как они уже заполнили множество счетных книг компании «Национальное страхование». Он досадливо передернул плечами. Почему он должен идти? Почему после стольких лет службы он вынужден выполнять распоряжения выскочек вроде Уилли Фиска? Подчиняться своим бывшим подчиненным! Его охватили возмущение и стыд — к голове горячей волной прихлынула кровь, и он несколько минут не мог встать.

Когда он заговорил с Льюкасом, тот неторопливо поднял голову и улыбнулся — любезно и самоуверенно.

— Благодарю вас, мистер Риджби.

В темных глазах, в исчерченном тенями лице чувствовалась сила, тщательно скрываемая, но не подавляемая. Невозможно было представить себе, чтобы Льюкас поступил опрометчиво или сказал что-то не то. Как все люди, умеющие держать себя в руках, он казался непроницаемым, и все же можно было угадать, что за завесой непроницаемости скрыт ум, функционирующий в строгих рамках причин и следствий, способный спланировать и то и другое.

И Риджби, вернувшись к своему столу, подумал, что Мервин Льюкас неизбежно преуспеет там, где он сам потерпел полный крах. Квалификация Льюкаса, его стремления и характер вполне гармонируют друг с другом. Он, Риджби, всего лишь призрачное олицетворение власти для всех этих молодых людей в аккуратных костюмах и коротко подстриженных девиц в узких юбках, а у Льюкаса каждое слово, каждое действие — словно скрытый приказ, так что простой счетовод кажется человеком, занимающим куда более высокое положение.

Когда Льюкас вернулся от Фиска, он переложил книгу так, чтобы на нее не падало солнце, и продолжал писать. Работа не требовала ничего, кроме привычного автоматизма, и, водя пером по бумаге, он думал: прибавка в десять шиллингов в неделю! Знак признания его диплома. Попахивает мертвящей лапой Фиска. Ну ничего. Он подождет. Еще два года, и он получит степень бакалавра экономических наук. А уж тогда им придется предложить ему что-нибудь поинтереснее!

Арт Слоун сунул ручку в рот. И тут же с отвращением вытащил — изжеванный кончик набух, как губка. Он отломил его и швырнул в корзину для бумаг; потом вонзил перо в промокашку и зевнул. Тут он поймал на себе взгляд Льюкаса, выдернул ручку и злобно обмакнул перо в чернила. И с какой стати он должен притворяться, будто занят делом, только потому, что этот сукин сын смотрит на него? Воображение Арта бешено заработало: с безжалостной точностью его кулаки опускались на морду Льюкаса, а когда это кончилось, он в задумчивом оцепенении уставился на зеленый квадрат промокашки.

Потом он внезапно очнулся и поглядел на часы. Еще полчаса, и можно будет вырваться на волю. Он принялся напевать себе под нос: «Только любовь я могу подарить, кро-ошка, лишь о любви я могу говорить, кро-ошка!»

Куда бы пойти сегодня вечером? В киношку или в «Палэ»? Или забежать в спортклуб? А может быть, Чик что-нибудь придумает… Возможности казались неисчерпаемыми. Арт метнул ручку в чернильницу. На этот паршивый день хватит! Откинувшись на спинку стула, он посмотрел по сторонам. Остальные уже собирались. Конечно, кроме старика Риджби: он, как всегда, уйдет последним, сначала проверит, все ли готово на завтра. И завтра то же. И послезавтра. Бр-р! Что это за жизнь! Изо дня в день, изо дня в день одно и то же — ждать пятницы, ждать смерти! Ему стало жутко. Он отогнал от себя эту мысль и быстро вскочил. Надо еще вымыть руки. Слава богу, можно уйти!

Щепочка солнечного света на столе Риджби коснулась его руки, и вздутая артерия под белой кожей стала особенно заметной. Его взгляд медленно скользнул вдоль луча к окну, и окно вдруг стало серым и холодным. Он посмотрел на часы. Без пяти пять. И в его ушах зазвучали голоса — молодые и неутомленные… «Всего хорошего, мистер Риджби… Всего хорошего… Всего хорошего… Всего хорошего…»

Фиск надел колпачок на авторучку и замигал. Все этот искусственный свет! — подумал он с досадой. Неужели, проектируя кабинет старшего бухгалтера, нельзя было позаботиться о достаточном естественном освещении? Он раздражался все больше и больше. Наверное, они вообще спохватились, когда было уже поздно: а куда же нам деть старшего бухгалтера? Уж, конечно, Рокуэлл был слишком занят, чтобы позаботиться об этом: обновлял ковер в своем кабинете и прихорашивался, готовясь к церемонии открытия. Говорят, что старый сэр Бенедикт любит его послушать и что Рокуэлл по-прежнему пользуется полным его доверием. И все-таки дни старой гвардии сочтены. Теперь в ходу дипломированные специалисты, и никогда больше простой агент не станет управляющим «Национального страхования». Он поднялся и задвинул ящичек картотеки. Между ним и местом управляющего стояло всего два весьма пожилых человека: Фаулер, секретарь, и Ньюби, старший экономист. Не позже чем через пять лет он сменит Ньюби. Сухо усмехнувшись, Фиск подумал, что ему, пожалуй, стоило бы взять несколько уроков ораторского искусства. Возможно, решающее слово в вопросе о назначении преемника Рокуэлла будет все еще принадлежать сэру Бенедикту.

Весь день Дэнни вписывал цифры в книгу мелких расходов, штемпелевал чеки и приклеивал уведомления «Просьба уплатить» к счетам. Томми, орудуя влажной губкой, приклеил марки на несколько конвертов. «Видишь, как это делается?» Теперь перехваченные резинками пачки писем уже лежали аккуратной стопкой на блокноте.

Дэнни откинулся на спинку стула. И вновь, как и в первый момент, его поразило великолепие зала. Гранитные колонны, люстра под высоким сводчатым потолком, золоченые карнизы, огромные янтарные окна, озаренные предвечерним солнцем. Он поглядел на лица тех, кто уже обрел для него индивидуальность. Риджби все еще был поглощен работой — казалось, его посадили за этот стол давным-давно и каким-то таинственным образом забыли там. А вот Льюкас не кончит, как Риджби, это сразу видно. Чем больше на него смотришь, тем яснее становится, что со временем он будет ворочать большими делами. Не то что Арт Слоун, который старательно заслоняет свою работу папкой и то и дело посматривает на часы. И не то что Томми Салливен — парень не промах, ловчила и воображала.

Примчавшись из умывальной, Томми скомандовал:

— Пошли! Бери письма, и смываемся.

Дэнни собрал пачки и встал.

— Всего, мистер Риджби, — сказал Томми, проходя мимо стола старшего клерка.

— Всего хорошего, Томми, — Риджби улыбнулся и подозвал Дэнни. — Ну, как прошел ваш первый день, Дэнни?

— Все было понятно, мистер Риджби.

Риджби кивнул.

— Я так и думал. Сложности возникают позже. — Он поглядел вслед исчезающему в дверях Томми. — Идите-ка, а то до почтамта вам его не догнать.

Томми нетерпеливо ждал у выхода.

— Если ты будешь трепаться со стариком, — сказал он сердито, — то проторчишь там до ночи. Он запирает хранилище. Запирает окна. Запирает входную дверь. Гасит свет. Можно подумать, будто он тут хозяин.

— Наверное, привычка, — сухо ответил Дэнни. Салливен начинал его раздражать.

— Привычка? — в голосе Томми звучало презрение. — Ему это нравится! Уж я-то знаю старого хрыча.

Сдерживая злость, Дэнни шел рядом с ним по Мартин-Плейс. Томми подвел его к шпалере почтовых ящиков.

— Видишь? — указал он. — Город, пригороды, штат, другие штаты, заграница. Теперь понимаешь, почему мы сортируем письма по разным пачкам? Опускай каждую в нужную щель. Смотри не напутай!

Дэнни взбесился:

— Ты что, думаешь, я буду нарочно рассовывать их не туда?

— Ах, ты так! — обиделся Томми. — Смотри, какой умник выискался! Так чего же мне зря время тратить? — и он сбежал по ступенькам почтамта.

Дэнни так злобно рассовывал оставшиеся пачки по ящикам, что двое каких-то мужчин засмеялись. Покончив с письмами, он в нерешительности прислонился к колонне, глядя сверху на цветочные лотки. Его томило ощущение, что день прошел на редкость плохо. Затем, повинуясь внезапному порыву, он повернулся и пошел назад по Мартин-Плейс.

Когда он остановился возле антикварного магазина на углу, город уже закутался в серое одеяло сумерек. Он взглянул на здание напротив: огромные бронзовые буквы «Страховая компания «Национальное страхование»" стояли на страже над каменным гербом и свитком с девизом, который невозможно было разобрать. Окна общего зала теперь только тускло поблескивали, но на верхнем этаже ярко светилось большое окно. Наверное, кабинет Рокуэлла, подумал Дэнни, пристально глядя на него, словно набираясь уверенности для завтрашнего дня. Над углом парапета с флагштока безжизненно свисал флаг — символ, как внушали учебники истории, столько в себе воплощающий. Взгляд Дэнни скользил все ниже, и здание запечатлевалось в его сознании — ободряющее, исполненное внутренней значительности, столь же прочно утвердившееся в жизни города и всей страны, как его фундамент в земле. Дэнни почувствовал, что разочарование этого первого дня уходит в прошлое, как ушла в прошлое школа — изрезанная парта, чернильница, высокие зарешеченные окна. Его сознание уже нащупывало опору, как усики виноградной лозы, пересаженной в новую почву. Будущее будет лучше прошлого, оно все принадлежит ему, и оно необъятно.

2

Дэнни стоял спиной к огню в «диванной» — название, заимствованное его матерью из викторианских романов, которыми она зачитывалась в девичестве. Но комната совсем не походила на загроможденную безделушками парадную комнату XIX века, хотя сам дом на Токстет-роуд строился по образцу викторианских полуособняков. В свои золотые дни он был респектабельным обиталищем преуспевающих коммерсантов, соседом великолепнейших домов Сиднея; но по мере того, как заводы надвигались на Глиб и особняки делились на квартиры, этот дом утрачивал былую надменность, как свита короля, лишившегося трона.

Опустив газету, Деннис О’Рурк поверх очков близоруко прищурился на сына.

— Такие большие компании выдерживают всякие передряги, — сказал он. — Если повезет, можешь дослужиться до чего-нибудь стоящего — станешь там одним из заправил.

И Дэнни согласился, как соглашался в течение всего обеда. Он понимал, какие радужные перспективы рисует сейчас фантазия его отца. По сравнению с фабрикой, с ее табельными часами, грохотом и грязью любая контора казалась седьмым небом обеспеченности и комфорта. Она сулила то самое «райское житье», которое, по мнению Денниса, было у администрации щеточной фабрики «Аргус».

Его жена подняла глаза от носка, который штопала.

— Дэнни должен уповать не на удачу, — сказала она, — а на свою старательность и на помощь господа.

Ей было пятьдесят лет, а из-за худого, изможденного лица она казалась даже старше; и все же в ней жило кремневое упорство, неотъемлемое от враждебности, которую она испытывала к этому району и к своему мужу, по чьей милости она оказалась тут.

Деннис бросил на нее злобный взгляд. Уж она обязательно приплетет господа, о чем бы ни шла речь!

— Придется ему научиться говорить самому за себя, — сказал он упрямо. — Как один наш старикан говаривал: «Смазку-то получает скрипучее колесо!» — и он довольно хохотнул.

Деннис неторопливо посасывал трубку. Из Дэнни выйдет толк. Он благодушно кивнул.

— Ты получил хорошее образование, сынок. Пусть-ка оно тебе теперь послужит.

А сколько раз на памяти Дэнни он говорил: «Бросили бы они забивать тебе голову стихами и прочей ерундой, а взяли бы да и обучили тебя чему-нибудь полезному!» Ведь сам он знал только отупляющую работу. И никакой надежды впереди. Ни обещания, ни поэзии в сумерках.

Его мать сунула руку в носок, проверяя, нет ли где-нибудь дырочки.

— Ну, несколько шиллингов и некоторая самостоятельность, я думаю, не вскружат ему голову. Дэнни надо еще много работать, прежде чем он доберется до верха.

Деннис сердито забурчал и снова злобно посмотрел на нее. И почему ей всегда надо вылить на тебя ушат холодной воды? Он взял газету с колен и неодобрительно зашуршал страницей, но ничего не сказал.

Настроение Дэнни упало. О господи! До чего же они доброжелательны и безнадежно непонятливы! Каждое их замечание словно открывало дверь еще в один тупик, и он почувствовал, что должен бежать, прежде чем какая-нибудь из этих дверей захлопнется за ним.

— Все устроится, — сказал он. — Мне еще нужно кое-что сделать. Попозже я опять спущусь погреться.

Он стоял у окна в своей комнате и смотрел на строй старых домов напротив, на мокрую пустынную мостовую и на расплывчатый нимб уличного фонаря. Его мысли скатывались назад по лестнице в «диванную», и ему казалось, что жизнь, прожитая его родителями, истощает плодородную почву его духа, как эрозия, и, пока он остается в их доме, ему необходимо будет мечтать и размышлять, работать и читать, чтобы преодолевать иссушенные пространства души. Ну почему он так мал ростом, почему его длинные брюки выглядят так, словно он только что перестал носить короткие штанишки, почему на верхней губе у него мягкий пушок, а не черная жесткая щетина, и почему по его носу разбегаются веснушки! Чтобы вновь обрести веру в себя, он вытащил из кармана газетную вырезку и прочел в десятый раз: «Треб, младший клерк 15–16 лет, со шк. аттест., хорошо считающий, для солидной страховой компании. Написанное от руки заявление и рекомендации адресовать главному бухгалтеру, п/я…». Спрятав вырезку в ящик стола, он взял «Золотую сокровищницу», которая в свое время вызывала у его одноклассников куда больше стонов и вздохов, чем даже унылый учебник геометрии, и бросился с книгой на кровать.

Листая страницы, он вспоминал Макгэррена, от которого всегда пахло мелом — у него была привычка, стирая с доски, засовывать тряпку в карман, — и который сказал: «Не бросай чтения, Дэнни. И иногда пиши стихи. Это будет помогать тебе думать, размышлять. Ты можешь даже стать парадоксальной личностью — финансистом со склонностью к литературе». Это был один из тех благожелательных и слегка иронических советов, которые Дэнни привык получать от него, но теперь, когда он перебирал в памяти пустячные события дня, слова Макгэррена вдруг задели смутную отзывчивую струну. Он снова увидел ту сосредоточенность, которая появлялась в в глазах учителя, когда его завораживали образы, таящиеся в печатных строках, и, начав читать, вновь услышал звучный голос, разбудивший в нем любовь к словам и к емкости выражения мысли:

Еще зарею не пылал восток,

Но чей-то зов покровы сна совлек:

«Друзья, вставайте! Будем пить вино,

Покуда в Чаше Жизни бродит сок».

Его тело охватила истома, и через некоторое время, пресытившись амброзией и старика Хайяма и своей собственной, он уснул.

Треск мотоцикла разорвал его сон, и он сел на постели, щурясь от электрического света. Если это возвращается домой Молли, значит время уже позднее. Он перекатился на край кровати и прислушался. Хлопнула входная дверь. Он решил спуститься вниз и выпить чаю.

Молли была в ванной. Сквозь плеск воды он расслышал пение:

Все заботы и печали убирай,

Ухожу я, ухожу я в дальний край,

До свиданья, черный дрозд!..

Молли в своем репертуаре. Чем позднее час, тем она становится оживленнее. Он поставил чашки на стол и, когда она вышла из ванной, позвал:

— Эй, Мо, иди сюда, выпей чайку!

Она пришла, закутанная в халат, шлепая туфлями.

— Чего ты бродишь по дому так поздно? Не спалось?

— Я уже спал. Заснул, пока читал. Вот, бери, — и он пододвинул ей чашку.

— Спасибо, Дэнни, — она посмотрела на него с задумчивым удивлением. — Уж ты-то выйдешь в люди! Ну, хоть они довольны — редкий случай!

Он улыбнулся ей через стол.

— Мне надо поберечься, чтобы несколько шиллингов и некоторая самостоятельность не вскружили мне голову!

— Тьфу! — поморщилась Молли. — Можешь не объяснять, кто это сказал. Знаешь что: веселись, пока можешь. Молодость бывает один раз, а после смерти еще належимся.

Такова была суть ее философии, и Дэнни слышал это уже не в первый раз, а поэтому просто спросил, не налить ли ей еще чашку.

— Не надо, — ответила она, зевнув. — Пора и на боковую. Спокойной ночи, Дэнни.

— Спокойной ночи, Мо.

Дэнни перемыл чашки, убрал их и поднялся к себе. Он долго не мог уснуть и думал о разных вещах. Когда он открыл глаза, было еще темно, и он лежал и слушал, как дождь стучит по железной крыше и булькает в водосточной трубе за окном. Он услышал, как закрылась входная дверь и по дорожке прошуршали шаги. Стукнула калитка, и он понял, что ночь прошла. Эти шаги звучали в коридорах его памяти. Это было чуть ли не первое, что он помнил о своем отце, и в последние годы он постоянно напоминал себе об этих шагах, стараясь преодолеть отчуждение между собой и отцом. Он зябко поежился в своей теплой постели, прислушиваясь, как они постепенно замирают на тротуаре Токстет-роуд.

3

По воскресеньям Молли вставала поздно и только в одиннадцать спускалась в кухню поджарить себе хлеба и выпить чашку чаю, Деннис возился в садике, а Дэнни сопровождал мать в церковь.

Всегда сдержанная и суровая, в воскресное утро она становилась уже просто куском льда, и они в полном молчании шли мимо запертых магазинов Глиб-роуд, мимо «Лопаты и Капусты» — излюбленного приюта Денниса по вечерам в пятницу и в субботу днем, мимо спортклуба Джека Салливена с блеклой вывеской над дверью: «Бильярд — пирамидка, карамболь».

Каменная церковь, окруженная деревьями, стояла на пригорке высоко над улицей, и Дэнни, поднимаясь по истертым ступеням, в который раз иронически улыбнулся про себя при виде ее громоотвода.

Орган уже играл, и его звуки гармонировали с благолепным неярким светом, который лился сквозь витражи. Дэнни тихонько опустился на скамью и поглядел по сторонам, высматривая Тейлоров.

Встретившись с ним взглядом, Изер Тейлор опустила глаза. Дэнни напряженно замер: его обычная застенчивость мешала ему посмотреть на нее еще раз. Он был знаком с Изер еще с тех пор, когда они совсем малышами ходили в воскресную школу, однако до последних нескольких недель она была для него словно не в фокусе. Но теперь он видел ее, когда сидел за своим столом в «Национальном страховании», в своей комнате, в окне трамвая — призрачный образ, который каждое воскресенье обретал реальность на церковной скамье.

Он попробовал отвлечься и начал смотреть на наждачный профиль старика Митфорда, сидевшего вместе со своей пухлой, флегматичной женой ряда на три впереди них по ту сторону прохода. Митфорд был церковным старостой, и, так как звание церковного старосты подразумевает гарантированную честность, Дэнни каждую пятницу ходил в его бакалейную лавку. Потом он перевел взгляд на миссис Сэдлер, которую редко можно было увидеть без метлы в руках: она всегда улыбалась ему, когда он проходил мимо ее калитки, и спрашивала, как ему работается. Затем взглянул на дряхлого мистера Кассела, который сидел, положив на колени черную шапочку, и слезящимися глазами смотрел на окно в глубине церкви.

Звуки органа затихли, на кафедру поднялся преподобный Рейди, и Дэнни уставился на него, обрадовавшись возможности отвлечься от неподвижных профилей, дамских шляп и номеров на доске, обозначавших псалмы.

— Помолимся! — священник придал своему звучному голосу оттенок глубокого благоговения.

«О возлюбленный наш господь, в мудрости своей вновь собравший нас в этом священном месте, услышь нас ныне, взываем к тебе.

За ушедшую неделю мы нарушали твои заповеди и теперь смиренно предстаем пред тобой, ища прощения, в коем, знаем, отказано нам не будет, ибо милосердие твое бесконечно.

Господи, все мы грешники перед лицом твоим и ни в чем не достойны сравниться с примером, поданным сыном твоим. И посему молим о милости, зная, что недостойны предстать перед тобой в одеждах, тобой нам уготованных.

Господи, наши молитвы возносятся к тебе в годину, когда мир, словно в ослеплении, не зрит света пути твоего, и мы молим за себя и за людей в других землях, не познавших истинной веры, да избавишь нас от грозного твоего воздаяния в Судный день.

И когда наступит оный день, да сможем мы сказать, что готовы предстать пред тобою утвержденными в вере и раскаянными. И когда поражены будут нечестивые, избави нас от кары твоей, взываем мы к тебе ныне, как взываем о твоем благословении…»

Дэнни заерзал на скамье. Преподобный Рейди опять перегнул палку. Молли проклята навеки, дело с его отцом в лучшем случае обстоит не совсем ясно, а он сам внезапно оказался в положении обвиняемого, защитник которого вдруг стал обвинителем.

— А теперь споем псалом номер шестьдесят третий.

И церковь заполнило дружное пение:

Любовь господня — наш оплот,

Жизнь вечную она дает.

Не может ум ее обнять

И, непостижную, понять.

Дэнни молчал, не в силах согласиться; он с нетерпением ждал, чтобы монотонная служба скорее окончилась, и вел мысленный спор — единственное, что еще как-то помогало переносить давно знакомую рутину, которая за последнее время все больше его раздражала. Как и высокий лоб над гладко выбритым лицом на кафедре, как украдкой поправляемое облачение, как грозно указующий перст, как руки, благоговейно касающиеся большой библии на подушке из красного бархата. Наконец-то заключительные слова, и прихожане вновь оживают, вновь поют, вновь ликуют. Благословение, почтительная пауза, чтобы преподобный Рейди успел удалиться, а затем медленное шествие по проходу к двери.

Теплое рукопожатие, сердечная улыбка.

— Ну, как тебе работается, Дэнни?

— Хорошо работается, — и Дэнни бросился вниз по ступеням навстречу солнечному свету и голубым глазам Изер Тейлор.

— Здравствуй, — сказал он.

Она робко ему улыбнулась и тревожно посмотрела на мать, которая стояла рядом, разговаривая с Митфордом.

— Мы сейчас идем домой, — сказала Изер, подразумевая, что они могут пойти вместе.

Он кивнул.

— Ты кончаешь школу в этом году?

— Да. А ты работаешь, так ведь?

— Я уже год работаю.

— И тебе нравится?

— Очень, — ответил он, подразумевая не столько настоящее, сколько будущее. Уголком глаза он заметил нетерпеливое движение матери и сказал поспешно: — Ты не пойдешь погулять со мной в субботу, Изер?

Ее лицо оживилось.

— Я бы с удовольствием. Только не знаю, разрешат ли мне.

— Я спрошу у твоей матери.

Оживление сменилось испугом.

— Нет, я сама. И скажу тебе в следующее воскресенье. — Обиженно взглянув на мать, Изер добавила: — Она может так проговорить весь день.

— Я подожду, если хочешь.

— Но ведь твоя мама торопится, — неуверенно возразила Изер.

Дэнни знал, что его мать не захочет подождать — ведь это значило бы санкционировать приглашение, которое может вовсе не понравиться миссис Тейлор; и он знал, что она очень обидится, если он оставит ее одну.

— Столько матерей, что толку не будет, — сказал он. — Ну, хорошо, Изер, до следующего воскресенья.

Пока они шли к воротам, Дэнни поглядывал на оживленно разговаривающие группки, объединенные почти монастырской общностью, и ощущал себя среди них немым слушателем, и только. А в это утро еще и пойманным в ловушку. Лето в его душе омрачалось здесь еще и мертвящей церемонностью, враждебной теплоте его чувства к Изер, мешавшей этому чувству расцвести.

По Глиб-роуд прогрохотал трамвай, подняв за собой маленькие пылевые смерчи, а когда шум затих, мать сказала:

— Я видела, что ты сегодня разговаривал с Изер Тейлор.

— Да?

— Она стала очень хорошенькой, правда?

— Да.

Мистера Тейлора сделали мастером, а послушать миссис Тейлор, так он там важнее самого хозяина.

А значили ее слова только одно: Изер принадлежит этим домам, этим улицам и голос фабрики главенствует в жизни, которая ее окружает. И Дэнни ответил:

— Мне неинтересно, что и как говорит миссис Тейлор.

— Тебя, наверно, куда больше интересует Изер.

— Ну и что?

— Все решают ближайшие четыре-пять лет, — уклончиво ответила она. — Ты ведь это понимаешь?

Они свернули на Токстет-роуд, к шеренге бывших полуособнячков, к раскаленным тротуарам, к засыхающим плетям винограда и воскресной сонной тишине.

— Ты же знаешь, — ответил он, — что я хочу сделать карьеру.

— Вот и помни об этом. Последнее время ты больше читаешь, вместо того чтобы заниматься.

— Я и читаю и занимаюсь. Видишь ли, — добавил он раздраженно, — жить ведь еще не значит делать одно и то же каждый день. А с моей работой справился бы и десятилетний ребенок.

— Если ты будешь так говорить, тебя сочтут самодовольным.

Однако не самодовольство, а смятение духа подтачивало кокон однообразных дней. Чтение открывало перед ним выход, а занятия обещали заманчивое будущее. Нынешние его обязанности были ему невыносимо скучны. Но отец этого не понял бы, а если бы он попробовал поговорить откровенно с матерью, она истолковала бы его недовольство как лень и слабоволие.

— Не беспокойся, — сказал он, когда они подходили к калитке. — Я там говорю мало.

— И правильно, — одобрила она. — Не трать слова зря. Говорить надо, когда подвернется удобный случай. И уж тогда говори первым. А пока не зевай и слушай.

Расставшись с матерью в передней, Дэнни поднялся к себе и сердито швырнул пиджак на кровать. Кем она его считает? Младшим соглядатаем, подсматривающим в замочные скважины и подслушивающим за гранитными колоннами?

За прошедший год в штатах бухгалтерии не произошло никаких перемен, и Дэнни порой начинало казаться, что компания — это машина, которая работает вечно, не нуждаясь в регулировке. Он как-то сказал об этом Риджби, и тот ответил:

— Обманчивое впечатление, Дэнни. Наоборот, она работает рывками. Когда вы пробудете здесь так долго, как я, вы поймете, что я имею в виду.

— Когда кто-нибудь уходит или умирает?

— Или происходит какое-нибудь расширение. И если вы не почувствуете этого рывка, то, значит, у вас что-то не так. С тех пор как я почувствовал последний такой рывок, прошло почти тридцать лет.

Прямо признаваясь в том, что он неудачник, Риджби словно говорил: «Я хочу спасти вас от моей судьбы». Это показывало, что старший клерк им интересуется — единственный человек, который интересуется им здесь.

— Но почему? — спросил Дэнни, стараясь разгадать, что кроется за судьбой Риджби, ища спасительный выход…

— Тут действует множество факторов, — сказал Риджби. — Например, квалификация. И характер. И умение стукнуть в нужную дверь в нужный момент. Мне кажется, влияния извне играют тут меньшую роль, чем воспитание необходимых качеств. И все это составляет ту пробивную силу, которой я лишен.

Как всегда, это было очень осторожное утверждение, лишенное и намека на конкретных людей. Более обстоятельное, лучше сформулированное, по сути оно тем не менее мало чем отличалось от советов его матери, подумал Дэнни и ожесточился против него. Подойдя к письменному столу, он стал листать страницы учебника бухгалтерского дела. Ему нужны дипломы, а не изворотливость. Способность к определенного рода работе и воображение, чтобы сделать ее значимой. Смяв листок бумаги, он швырнул его в корзинку. Пусть они все идут ко всем чертям. Кроме старика Риджби. Он-то уже в аду.

4

Риджби одевался неторопливо, словно собираясь в гости. Сегодня ом намеревался, как обычно, пройтись но Виктория-стрит до лестницы Макэлхона, через Вуллумуллу и вверх по холму мимо картинной галереи. Он дойдет по главной аллее до самого Дома правительства, а потом вернется и будет слушать, как оркестр играет марши Сузы и отрывки из оперетт Гилберта и Салливена. Он выпьет чаю в летнем кафе и проведет час в картинной галерее — состоятельный человек, любитель и знаток искусств, приятно проводящий воскресный день.

Поправляя изящную булавку в галстуке, он в который раз заметил два больших пятна на зеркале. Прекрасный символ этих дешевых меблированных комнат с претензиями. «Апартаменты»! Трудно придумать менее подходящее название.

Когда после смерти жены он продал свой дом и тихонько переехал, соседи, наверное, удивились его внезапному исчезновению, и все же, повстречай он кого-нибудь из них сегодня, его вряд ли припомнят. Даже его жене пришлось бы долго всматриваться, прежде чем она узнала бы человека, с которым прожила тридцать лет. И он представил себе, как она воскликнула бы: «Господи боже ты мой, Джо! Кого это ты из себя разыгрываешь? Посла, что ли?»

Она, казалось, нисколько не принимала к сердцу то, что он обманул надежды, возлагавшиеся на него в молодости, — впрочем, она, вероятно, и не возлагала на него никаких надежд, относилась к нему с добродушной снисходительностью и жила своей жизнью: играла в теннис и поддерживала дружбу с маленьким кружком знакомых, к которым они иногда ходили в гости по вечерам. Ему даже не верилось, сколько времени он потратил зря, прозябая на периферии общества, которое теперь для него просто не существовало. Он смахнул пылинку с лацкана пиджака. Пора идти, не то он упустит лучшую часть дня.

Он выбрал дорогу мимо собора и в общем потоке гуляющих вошел в «Домейн»: мимо торговцев арахисом, чьи тележки выбрасывали струйки пара, мимо уличных художников и продавцов газет — под деревья, по аллее.

Он привык привлекать к себе взгляды. Это и были минуты его высшего триумфа: люди смотрели на него и думали, что перед ними богатый человек, джентльмен в лучшем смысле этого слова. Словно все долгие годы, проведенные в «Национальном страховании», он только притворялся кем-то другим, и вот из его чернильницы возник джинн, в чьей власти было сделать его жизнь иной.

Со стороны «Домейна» доносились протестующие голоса, словно отзвук его внутреннего раздора. Только отзвук: ведь сам он никогда не отстаивал вслух никакого правого дела, да и не испытывал такого желания. Он остановился отдохнуть на вершине холма над эстрадой и долго слушал гремящие марши. Они будоражили в нем смутные стремления, которые сметали усталость с его тела и тихое самодовольство с его души и распечатывали темные бездны терзаний. Ведь он не мог отыскать подобия этим звукам в неторопливом течении дней своей жизни, у него не было воспоминаний, которые мог бы воскресить их гром, — ничего, кроме скромной обеспеченности, пронизанной однообразием, и тихо накапливающихся нюансов одряхления, и вот теперь у него осталось только это…

Задерживаться на таком своем портрете было слишком страшно — он встал и поспешил уйти. И только когда он вошел в картинную галерею и остановился перед «Царицей Савской, посещающей Соломона», чтобы, как всегда, полюбоваться ее яркими красками, ощущение полной обнаженности души, наконец, его оставило.

Присев отдохнуть на диванчике посреди зала, Риджби стал рассматривать большое полотно маслом «Верховья Непина». Хотя он не был подлинным знатоком, но все же достаточно разбирался в школах и периодах, чтобы понять, что картина написана в традиционном английском стиле Тернера или Констебля и ее заимствованные павлиньи перья никак не вяжутся с австралийским пейзажем. Тонкость его суждения доставила ему такое удовольствие, что он вдруг спросил сидевшую рядом женщину:

— Вам нравится эта картина?

Она обернулась к нему с легким удивлением.

— Да… — и, еще раз поглядев на полотно, добавила. — Нравится, но в ней есть что-то чуждое. Она слишком уж английская. Ее можно назвать романтизированным представлением о нашей стране, и, разумеется, она не имеет ничего общего с действительностью.

— Я подумал то же самое, — он помолчал, испытывая приятное удивление. — Может быть, вы художница?

Она с улыбкой покачала головой:

— Нет.

Риджби пожалел, что она замолчала. Ему хотелось продолжить разговор, но в ее ответе прозвучала обескураживающая финальная нота. Вновь повернувшись к картине, он продолжал чувствовать присутствие соседки, как легкий и мучительный аромат. Он сказал первое, что пришло ему в голову:

— Вы часто тут бываете? — и испугался собственной навязчивости.

— Нет, не очень, — ответила она, по-видимому нисколько не возмутившись. — Только в определенном настроении. Мой муж был большим любителем живописи.

— И вы часто бывали здесь с ним?

— Да.

— А я никогда не ходил сюда с моей женой.

Это признание со скрытым намеком на неравный брак поразило его самого.

— И вот вы наверстываете упущенное?

— По поговорке: «Никогда не поздно начать сначала».

— Возможно… Не могу судить.

Она сидела, положив руки на колени, и Риджби не сомневался, что она кого-то ждет. Еще немного — это мгновение кончится, и останется только ее неразгаданная тайна.

— По правде говоря, — сказал он, — я считаю, что еще не поздно. Хотя в моем возрасте трудно не пожалеть, что это не случилось раньше.

— Значит, вы сожалеете?

Он пожал плечами.

— Я полагаю, каждый человек мог бы написать книгу о том, что ему следовало бы сделать и чего он не сделал.

Она поглядела на него с любопытством. Судя по внешности, это был человек, до последнего времени посвящавший себя какому-то одному роду занятий.

— Быть может, — сказала она, — это даже естественно: не столько ощущать уход от активной жизни, сколько сознавать ограниченность и узость своей былой деятельности.

Сердце Риджби забилось; он лихорадочно искал ту полуправду, ту ложь, которая могла бы придать достоверность его личности и прозвучать убедительно. Он сказал:

— Да, пожалуй, так. Человек живет день за днем и получает какое-то положение, какие-то удовольствия и какую-то обеспеченность. Говорят, это весьма похвально. Возможно. Но я чувствую себя неприкаянным.

— У вас было свое дело?

— Да, — неопределенно ответил он.

— Как у моего мужа. Подобное противоречие присутствовало всегда и в его жизни, и такая раздвоенность мне хорошо знакома.

Риджби кивнул. Он испытывал мучительное внутреннее напряжение и растерянность. О господи, как она ему нравится! Ее манеры и изящество, ее голос, ее слова. Может быть, и он произвел на нее такое же впечатление? Отражение в зеркале, с которым он кокетничал в течение трех лет, насмешливо улыбнулось ему, и он почувствовал горечь и стыд. Но с какой стати? С какой стати должен он чувствовать себя виноватым оттого, что предал прошлое, предавшее его? Если ему выпадет счастье поближе познакомиться с этой женщиной, с какой стати он должен сразу погубить себя в ее мнении? Он сказал с усилием:

— Если вы сейчас не заняты, не выпьете ли вы со мной чашку чаю?

— С удовольствием.

Ее согласие привело его в восторг.

— Так, может быть, мы пойдем?

Пока они шли к выходу, она указывала ему на картины, достоинства которых когда-то объяснял ей муж. Они разговаривали спокойно и дружески, не подыскивая слов, и Риджби казалось, что он знает ее уже давно и что, как ни странно, она знакомит его с ним самим.

В летнем кафе они сели за столик у окна с видом на бухту. Им подали чай по-девонширски, и, разливая его, она сказала:

— Мы могли бы представиться друг другу, как вам кажется? Меня зовут Эдит Саймонсен.

Риджби помедлил в нерешительности. Если он назовет ей свою фамилию, это рано или поздно может привести к разоблачению. Однако назваться другим именем значило бы утратить себя, словно он чурается своей личности. Кто он такой? Вот этот теперешний человек или тот, который сидит за столом в «Национальном страховании»? Он знал, что сейчас того клерка не существует. Реальностью было только его имя. И с новой уверенностью в себе он сказал:

— Меня зовут Риджби, — и добавил с легкой усмешкой: — Джозеф Игнатий Риджби.

5

Воскресный день в спортклубе Лайхардта, и все столы заняты. Шары бесшумно катятся по зеленому сукну, щелкают и снова катятся. Свет ламп, подвешенных низко над столами, прорезает четкие конусы в табачном дыму, а в углу с американской интонацией подвывает патефон.

Арт Слоун, прищурившись, посмотрел вдоль своего кия.

— Красный в дальнюю лузу, — сказал он, и шар покатился в дальнюю лузу.

Он помелил кий.

— Поставь их на место и получи дуплет с оборотом.

Он снова прищурился — внимательный взгляд, уверенные движения. Щелк, щелк!

— Девяносто пять, — сказал он, передвигая кием указатель очков. — И можешь не говорить, какой я игрок.

— Замечательный, — со вздохом отозвался Чик. — Лучший в мире.

Арти ухмыльнулся и обошел вокруг стола.

Трое совсем еще молодых ребят с гладко прилизанными волосами сидели на деревянной скамье у стены. На них были начищенные до блеска ботинки и свитеры, а глаза заволакивала оцепенелая тупость.

Слоун сделал еще один удар, аккуратно положив красный шар в среднюю лузу.

— Все, — сказал он и подвинул указатель. Он протянул кий, и троица на скамье разом вскочила.

Чик прислонил свой кий к столу.

— Ну, чего делаем? — спросил он. — Может, подождем и сыграем в пирамидку?

— Нет, — сказал Арти. — С меня хватит. Ноги чешутся. Пойдем погуляем и поглядим-посмотрим.

— Есть, ваша честь, — отозвался Чик. — Ноги в руки и пошли.

Напевая бойкий американский мотивчик, Арти принялся выделывать замысловатые па. Чик смотрел на него с восхищением. Они вышли на улицу и вихляющейся походкой двинулись по тротуару, заложив руки в карманы. Чик достал резинку, и оба принялись жевать. Арти достал сигареты, и оба закурили.

— А почему бы тебе не заняться бильярдом всерьез? — спросил Чик. — Ты бы далеко пошел. Возьми хоть Линдрема. Так и гребет деньгу. Стал бы чемпионом, открыл бы свое заведение. Высший класс. Лучше твоей конторы, что, не так? — Но в его голосе звучало сомнение. Он «гонял воробьев» для муниципалитета, и Мартин-Плейс входила в его участок. И каждый раз, проходя мимо «Национального страхования», Чик вспоминал, что тут служит Арти, и испытывал робкое благоговение.

— Зато работка тихая и надежная, — огрызнулся Слоун.

— А есть из чего стараться? Как по-твоему, до управляющего или там еще до чего-нибудь ты дослужишься?

Арти стряхнул пепел с сигареты.

— У меня дела идут, неплохо. Арт Слоун в хвосте не замешкается.

— Да ведь в таких конторах, говорят, надо учиться, а не то так и просидишь на одном месте, верно?

— Вот перед тобой человек, который учиться не будет, — ответил Арти, швыряя окурок в водосток. — А если им это не по вкусу, все равно скушают.

Чик умолк. Эх, быть бы таким, как Арти! Боевой парень! Все умеет. И уж Арти никому не позволит себе на ногу наступить. Здорово, что они дружат.

Из магазина вышли две девушки и пошли по улице, постукивая высокими каблучками. Короткие юбки плотно обтягивали их ягодицы.

Арти подтолкнул Чика локтем и ускорил шаг. Чик ухмыльнулся. Милое дело — гулять с Арти. Не соскучишься! Он пошел в ногу с приятелем все той же расхлябанной походкой. Интересно, что отколет Арти? Девочки классные, не какая-нибудь дешевка.

Слоун принялся тихонько насвистывать. Одна из девушек обернулась и бросила на него презрительный взгляд. Он подмигнул, и она возмущенно отвернулась. Чик взволнованно ткнул Арти локтем — ну-ка, ну-ка, давай! Они почти наступали девушкам на пятки. Вторая девушка посмотрела на подругу и пожала плечами.

Арти сказал:

— А у нас бы дело пошло, крошка.

Девушка, пожавшая плечами, теперь сказала:

— Как по-твоему, Пегги, что это? Животное, растение или минерал?

— По-моему, животное, — ответила ее спутница, вздернув нос.

Слоун ухмыльнулся.

— С вами я на все способен, — сказал он, адресуясь к затылку Пегги. — Уанстеп, тустеп, чарльстон — только скажите.

Пегги ответила полуобернувшись:

— Поете вы хорошо, но вот как танцуете, это еще вопрос!

На этот раз Арти подтолкнул Чика, и они пошли рядом о девушками.

— Как танцую? — переспросил Арти и повернулся к Чику. — Ну-ка, ответь барышне. Скажи барышне свое откровенное мнение.

— Он танцует классно, — горячо заверил Чик. — Можете мне поверить — высший класс.

Арти повел плечами и внимательно посмотрел на Пегги. Вот уж высший класс так высший класс!

— Завтра вечером я буду в «Палэ». Особая программа по понедельникам — Дэйв Фримен и его «Джазисты». Не упустите редкого случая повеселиться!

— Да ни за что! — сказала первая девушка. — Правда, Пегги?

Пегги промолчала и бросила на Слоуна быстрый взгляд. Арти прищурился на ее спутницу и сморщил нос. Пегги проглотила смешок. Серьезным голосом Арт сказал ей:

— Лучший оркестр в Сиднее — старики «Джазисты». Лучшие танцы в Сиднее — особая программа по понедельникам в «Палэ». Допускаются все желающие.

— Это что, намек?

— Нет, — ответил он, понижая голос. — Это приглашение. Дождик, град или луна — перед «Палэ» завтра вечером в восемь.

— Он сказал «перед»? — с глубочайшим сарказмом в голосе осведомилась первая девушка.

Пегги поглядела на него, и его губы беззвучно выговорили «перед». Он улыбнулся и произнес официальным тоном:

— Меня зовут Арт Слоун. А это Чик Паркер.

— Я в восто-о-орге, — сказала первая. — Пошли, Пегги, не то мы опоздаем.

Слоун остановился. И Чик тоже. Девушки повернули за угол. Пегги оглянулась, и ее глаза сказали: «Да». Арт обнял Чика за плечи и запел:

Если глаза ее сини, как небо,

Значит, это Пегги О’Нил…

— Ух, и везучий же ты парень, Арти! — сказал Чик.

Щелкнув пальцами, Арти ответил:

— Есть у меня такая мыслишка, что она придет.

— Я же всегда говорил, что ты везучий.

— Правильно, — ухмыльнулся Арти. — Прямо в точку. Это у меня в крови. Можешь так меня и звать: «Везучий Слоун».

6

— Тебе надо набрать пятьдесят тысяч, — сказал один из ребят.

Томми Салливен оттянул чеку, и шарик заметался по машине. Он прыгал по электрическим кнопкам, и на табло вспыхивал вихрь цифр. Шарик провалился в щель внизу, и Томми завопил:

— Шик-блеск! С вас обоих причитаемся.

Один из его приятелей сказал:

— Пошли, что ли, дальше.

— Ладно, — согласился Томми. — Пошли вон туда и поглядим на голых дамочек.

— Шикарное местечко — Менли! — сказал третий. — У них тут все есть.

Они прошли через аллею аттракционов туда, где стояли автоматы. Дощечки на них гласили: «Купающиеся красавицы, 1 пенни», «Жизнь в гареме, 1 пенни», «Ночь любви, 1 пенни», «Запретный плод, 1 пенни». Томми бросил пенни в «Жизнь в гареме», прильнул к окуляру и начал вращать ручку. Вдруг его пальцы застыли, словно скованные параличом.

— Ух ты! Видели бы вы!

Приятели навалились на него.

— Дай-ка посмотреть. Дай посмотреть-то.

— А, идите вы к «Запретному плоду»! — огрызнулся Томми. — Это я сам хочу досмотреть.

С большой неохотой его пальцы вновь взялись за ручку. Доглядев, он сказал:

— Не! Куда вашим до «Жизни в гареме»! Видели бы вы ее!

Они заспорили. Потом, сложившись, купили шесть шаров, которые надо было прокатить по столу и попасть в углубление в дальнем его конце, и выиграли коробку шоколаду. Потом потратили шесть пенсов в тире. Потом один из них сказал:

— У меня больше ни шиша нет. Только обратный билет на паром. Дайте кто-нибудь на трамвай.

Другой ответил:

— И у меня ни шиша. Пошли пройдемся по набережной.

Томми постоял в нерешительности.

— Погодите, я еще разок погляжу «Жизнь в гареме», — сказал он. — А потом пойдем.

Он вращал ручку очень медленно. Затем со вздохом вернулся к ребятам.

— Пошли, — сказал он. — Черт подери! Только есть ли в Австралии гаремы? — И еще он сказал: — Скорее бы взрослым стать, что ли!

7

Выйдя из «Национального страхования», Дэнни перешел улицу и остановился у витрины антикварного магазина, разглядывая китайского рыболова: длинная борода, большая соломенная шляпа, бамбуковая удочка и терпеливые глаза. Редкость? Рыночная поделка? Он не был знатоком, но из всей пестрой массы на витрине его привлекала только эта фигурка.

Дома он открыл коробку, вынул рыбака, долго примеривался, где именно его поместить, и, наконец, поставил на письменном столе возле чернильницы. Он уже много раз мысленно покупал эту фигурку, и вот теперь она принадлежала ему. Как не похожа была она на фарфоровые и металлические безделушки в гостиной, на собачку-пепельницу и трех мудрых обезьян на каминной полке! Отправляясь ужинать, он захватил рыбака с собой и поставил ею на столе в кухне. Мать, разминавшая картофель, подняла голову от кастрюли.

— Откуда это у тебя?

— Купил, — ответил он.

— Чего это тебе вздумалось тратить деньги на всякую дрянь? Купил бы что-нибудь нужное. Деньги же на улице не валяются!

Рыбак красовался на кухонном столе, и Дэнни смолчал.

Вошла Молли и ахнула:

— Ой, какой милый! — Она потрогала удочку, и крохотный крючок начал тихонько покачиваться. — Ты его купил, Дэнни?

Он кивнул, и Молли рассмеялась.

— Вот и со мной так бывает, стоит мне увидеть симпатичную шляпку. Обязательно куплю, хоть ты тресни!

Послышались тяжелые шаги, и в кухню, усталый и недовольный, вошел отец. Он воззрился на фигурку так, словно она возникла перед ним в результате какого-то таинственного заклинания. И голосом, отдававшим «Лопатой и Капустой», спросил:

— Эт-та еще что?

— Это китаец-рыболов, — ровным тоном ответил Дэнни. — Вырезан из дерева, — и он передвинул фигурку по столу.

— А зачем он?

— Смотреть.

— А кому это хочется смотреть на всяких там косоглазых? — Деннис уставился на фигурку таким свирепым взглядом, словно она была живой и оскорбляла его.

У Дэнни засвербило в груди.

— Будь он на колесиках и с солонкой, он бы тебе понравился.

Молли визгливо хихикнула. Деннис ударил кулаком по столу.

— Я по-человечески спрашиваю, — взревел он, — и желаю, чтоб мне отвечали по-человечески!

Дэнни вскипел:

— Тебе так и ответили! — и рванулся вперед, но отцовская рука уже смела фигурку на пол.

Молли нагнулась вместе с Дэнни:

— Сломалась? — и пошла за ним в его комнату.

Он поставил рыбака на стол и приложил отломившуюся руку к деревянному плечу. Его пальцы дрожали, и это ему удалось не сразу. Однако в конце концов он убедился, что рука прилегает плотно.

— Я ее приклею, — сказал он. — Будет незаметно.

— Свиньи! — Молли была вне себя. — Нашел кому его показывать!

— Иначе было нельзя, Мо. Не то пришлось бы его прятать.

— В следующий раз пусть сами и находят. Ничего им не показывай. И не рассказывай ни о чем. Живи своей жизнью, Дэнни. А их в нее не вмешивай.

Но ведь он сделал другое. Это он вмешался в их жизнь.

— Теперь они знают, Мо, — сказал он.

— Что знают?

— Что он мой.

— Угу. — Она с любопытством посмотрела на брата. — Ты странный парень, Дэнни. Ты ведь и ждал чего-нибудь такого, правда?

Он кивнул, и она, улыбнувшись, погладила его по плечу.

— Ты молодец. Эх, черт, — прибавила она, — если бы я могла выбраться отсюда навсегда! Только вот зарабатываю мало.

— Ты ведь, наверное, скоро выйдешь замуж, — сказал он. — И сможешь уехать.

Она весело улыбнулась ему.

— Еще бы! И кто бы это ни был, ничьего разрешения ему просить не придется!

— Пусть он тебя похитит! Это им будет уроком! — И он улыбнулся, представив себе, как похищенная Молли уносится на багажнике мотоцикла, распевая: «До свиданья, черный дрозд!» Хотя он не разделял тяжелой неприязни Молли к их родителям, он хорошо понимал ее желание уйти из дому. У нее это была навязчивая идея, возможно, даже близкая к осуществлению, у него — неопределенная мечта о том дне, когда он, наконец, станет взрослым во взрослом мире.

8

Догнав его у калитки, Молли сказала запыхавшись:

— Ты поедешь на трамвае?

— Нет, пойду пешком, Мо. Почему бы и не сэкономить плату за проезд?

— И как только у тебя хватает сил! — Еле поспевая за ним семенящей походкой, дробно стуча высокими каблуками по тротуару, она пожаловалась: — Ох, и устала же я! Пожалуй, разочка два вернусь домой пораньше. — Она иронически усмехнулась, а потом добавила: — Только не сегодня. Я иду на «Шейха». С Родольфо Валентино. Эх, вот с ним мне и в пустыне было бы хорошо!

Дэнни взмахнул рукой:

Стихи, бурдюк вина и твой —

Поющий голос — хоть пустыня тут,

Но мне, клянусь, не нужен рай иной!

Не Токстет-роуд, а оазис, Молли под пальмой, закутанная в покрывало, с глиняным кувшином на голове. Он рассмеялся.

Она хлопнула его по спине.

— Уж эти мне твои стихи… — И, не закончив, побежала, потому что на Глиб-роуд послышался шум трамвая.

Дэнни пошел дальше, размышляя, много ли есть девушек вроде Молли, в чьих комнатах валяются номера журнала «Влюбленные сердца», чьи вечера заполнены танцами, кино, поездками на заднем седле мотоцикла. Молли было восемнадцать лет, всего на два года больше, чем ему, но она казалась гораздо старше. Как и его ровесницы в «Национальном страховании». Физически они были взрослыми, а мальчик еще долго выглядит мальчиком, прежде чем стать мужчиной.

Этот парадокс сильно смущал и тревожил Дэнни. На службе возраст его духа, его интеллектуальные способности были брошены под пресс и отжаты так, что осталась лишь самая грубая фракция — его обязанности младшего клерка. Они его злили, хотя он и продолжал твердить себе, что надо только подождать и это лилипутское существование кончится. Он учился, готовился за кулисами к прыжку вперед. Во всяком случае, он имел право считать, что эта фальшивая нота в его нынешней жизни на самом деле лишь диссонанс, неизбежный для начинающего.

Неудовлетворенность работой заставляла его читать, и каждый раз, получив жалованье, он бродил по букинистическим лавкам на Каслри-стрит. Часто он думал, что Макгэррен был бы доволен. Это был и щелчок по носу Динейсу — директору школы, чьи Деловые Принципы означали превращение в узкого специалиста, не видящего и не знающего ничего, кроме того, что может ему понадобиться для успешного продвижения на избранном поприще.

И сегодня он нес с собой свое последнее приобретение, сделанное у прилавка под вывеской «Разные книги, шесть пенсов любая» — геккелевские «Мировые загадки», последний собственник которых не скупился на подчеркивания и пометки на полях: «здорово», «чушь», «ух ты!». Эта книга обеспечивала его порохом и пулями, чтобы каждое воскресенье вести перестрелку с преподобным Рейди, хотя его оружие и было снабжено глушителем, так что, нажимая курок, он, к своему огорчению, не слышал грохота выстрела.

На службе он прятал книгу в ящик стола, а в обеденный перерыв уходил в Сады и читал. Он не мог поделиться «Загадками» ни с кем из сослуживцев. Эта тема была вморожена в глыбу льда скрытым механизмом того табу, которое гремело в его ушах с самого раннего детства; того табу, которое одевало его дом еще более толстым ледяным покровом, как и дом Тейлоров, погребая подо льдом Изер. Он часто возвращался вместе с ней из церкви, но ей не разрешалось пойти с ним погулять. Он знал, что заслужить благоволение миссис Тейлор он может только одним способом: терпеливо выжидая, внимая преподобному Рейди и смиренно присоединяя свой голос к хвалебному гимну, который каждое воскресное утро несся над Глиб-роуд.

В зале бухгалтерии чувствовалась некоторая размягченность: слишком живы были еще воспоминания о прошедших субботе и воскресенье. Гарри Дент хохотал над своим очередным анекдотом, а две его слушательницы хихикали. Джон Росс откинулся на стуле, словно дома на диване. Лори Джадж, кассир, в своей клетке проверял, туго ли натянуты струны на теннисной ракетке, а Мервин Льюкас методически просматривал индекс, лежавший у него на столе.

Льюкас все делал официально. Любую мелочь. Даже когда он закрывал ящик стола или брал промокашку. Говорить с ним можно было только о служебных делах, и, хотя он вовсе не был начальством, все держались с ним почтительно и настороженно.

Развинченной походкой вошел Арт Слоун и, понюхав воздух, остановился возле стола Дэнни.

— Вот мы и опять впрягаемся в лямку, — сказал он, взглянув на часы. — Все то же помещение, все те же лица. Тоска зеленая а?

— Зависят от точки зрения, — Дэнни улыбнулся его откровенности.

— С моей точки зрения, — заявил Слоун, — тоска зеленая.

Впорхнул Томми Салливен, бодрый, самоуверенный.

— Что еще за тоска зеленая? — поинтересовался он.

— Твоя морда, — с отвращением сказал Арти и отошел.

Томми ухмыльнулся. Навалившись грудью на стол, он сказал:

— В следующее воскресенье мы идем в Менли. Мировые аттракционы. Шарики, тир, автоматы с фильмами. Самые лучшие фильмы — «Жизнь в гареме» и «Запретный плод». — Благоговейным тоном он добавил: — Ух и грудастые же девочки! Хочешь, пойдем с нами.

— Может быть, — замялся Дэнни. — Я потом тебе скажу.

Почувствовав, что его покровительство отклоняется, Томми съязвил:

— Конечно, тебе еще рановато, но если хочешь, мы тебя захватим, — и отошел к Китти Блэк. Китти засмеялась, Дэнни молча бесился, не решаясь поднять голову.

Часы на почтамте пробили, и маленькие группки рассеялись. Застрекотала пишущая машинка, загремела тележка, на которой из хранилища подвозились счетные книги, заскрипел ящичек картотеки, властно зажужжал внутренний телефон — в «Национальном страховании» начался еще один рабочий день.

Риджби открыл книгу, обмакнул перо в чернила и принялся писать — не таким твердым и кудрявым почерком, как прежде, но все еще достаточно четким.

Вчера они с Эдит, как обычно, гуляли по аллеям Садов и «Домейна», сидели на лужайке, слушая оркестр, и пили в летнем кафе чай по-девонширски. И, работая, он вновь пережил все подробности этой прогулки, вспоминая то, что было интересно им обоим. Три месяца, прошедшие со времени его первой встречи с Эдит, промелькнули слишком уж быстро, подумал он; и в его душе вновь началась мучительная борьба между необходимостью действовать и глубоким неверием в свои силы. Он рассеянно посмотрел в окно, потом на книгу перед собой. Итог был подведен неверно. Он зачеркнул две цифры и поглядел на испорченную страницу. А, какое это имеет значение? Все это пустяки, лишь бы ему удалось сохранить свою подлинную личность. В конце концов какое-нибудь непредвиденное обстоятельство обязательно разоблачит его перед Эдит. Обязательно наступит минута, когда он уже не сможет уклониться от ее расспросов, не выдержит вечной пытки мучительного ожидания ее следующего вопроса.

Сколько уже лет он мечтал отречься от этого места? И вот теперь он от него отрекается! Риджби крепко сжал губы. Он подкрепит это отречение делом, и ему не придется принимать в зале заседаний из рук управляющего золотые часы с цепочкой — благодарность за пятидесятилетнюю службу. Нет! Конец его долгому притворству наступит гораздо раньше, и за оставшееся ему время он все-таки успеет сотворить короткую и блаженную реальность.

Дэнни записал: «Дорожные расходы — 4 шиллинга 6 пенсов», — и промокнул запись. Его глаза впились в страницу с чрезмерной сосредоточенностью, ибо к нему жадно тянулись невидимые щупальца власти, которой он не желал подчиняться, хотя еще не имел на это права.

Когда шиллинг брякнул о стол, Дэнни рывком поднял голову.

— Чего это ты? — удивился Салливен. — Вот деньга на пирог и пару песочных пирожных. И пошевеливайся, не то тебе спасибо не скажут.

— Ладно, не командуй! — Дэнни схватил шиллинг. Снова его укрепления не выдержали натиска врага. Здесь вокруг него была сила, а также тупая слепота. Эту слепоту он пытался заклясть, воображая, что за его работой и даже мечтами следят невидимые глаза, что их оценивают невидимые умы. Он словно пытался вообразить себе бога, который уже стал немного походить на Рокуэлла — почти столь же недоступного и далекого.

Вернувшись с заказанными завтраками, Дэнни подошел к столу Риджби.

— Извините, что я опоздал, мистер Риджби.

С легкой усмешкой в глазах Риджби сказал:

— Ничего, Дэнни. В магазине было много народу?

— Да.

— Пожалуй, вам следует выходить немного пораньше и не мешкать, как в последние дни. — Риджби наклонился вперед и продолжал: — Вам не всегда придется ходить за такими покупками. Через год этим будет заниматься новый младший клерк. Нетерпение делает вам честь, но вы еще слишком молоды, чтобы оно производило должное впечатление. — Улыбнувшись, он добавил: — Мне кажется, Томми Салливен бросает в эту сторону весьма злобные взгляды. Отнесите ему поскорее что-нибудь поесть.

Этот мягкий выговор был неприятен Дэнни, потому что обнажал его бессилие. Риджби превратил его бунт в простую мальчишескую обиду, но, во всяком случае, понял его. А когда он упомянул Томми Салливена, в его голосе послышалась успокоительная ирония.

Дэнни решил, что на этот раз поест у себя за столом, а потом пойдет посмотреть витрины книжных лавок. Это был один из способов поддерживать связь с внешним миром. А эту связь он должен ощущать всегда и претворять это ощущение в поступки, иначе мелочность его обязанностей станет совсем уж невыносимой. Он ведь не похож на тех, чья жизнь отмечена омертвляющим влиянием вечного однообразия дней. И нельзя становиться похожим на них.

Неслыханное событие! Обеденный перерыв уже кончился, а Мервина Льюкаса еще не было! Когда он, наконец, сел за свой стол, его вид яснее всяких слов говорил, что его опоздание никого не касается и что раз он опоздал, не имея на то права, значит у него были уважительные причины.

Всякая торопливость была недопустима, поскольку он завтракал с Леном Холи из «Южно-Британского страхования» — и все получилось очень удачно, особенно если учесть, что Рокуэлл поклонился и ему и Холи.

— Это был ваш управляющий? — заметил Холи, когда они спускались по лестнице.

— Да. Я не знал, что вы с ним знакомы.

— Мы встречались два-три раза. В полуофициальной обстановке, если можно так выразиться.

— И ваше мнение?

— Весьма внушительная личность. И блестящий оратор. Он пользуется огромным влиянием в сферах, связанных со страховым делом. Возможно, его заинтересует, почему вы якшаетесь с конкурентом.

— Вряд ли. Он меньше всего думает о конкуренции.

— Неужели? Трогательная вера в сотрудничество и безоблачное небо? Как говорится, плечом к плечу во имя всеобщего блага?

— Примерно так.

— Ну что же, очень милое убеждение. И очень милый завтрак, Мервин. Следующий — за мной. Надеюсь, вы согласны?

Взяв ручку, Льюкас задумался. Конечно, эту случайную встречу можно расценить как пустяк, однако там, где все подчинено единству цели и усилий, пустяков не существует. Даже простое напоминание человеку, от которого вы в какой-то мере зависите, даже простое напоминание о том, что вы еще существуете, уже полезно. И ему повезло, что он познакомился с Холи, восходящей звездой «Южно-Британского страхования». Такое знакомство стоит культивировать. Пожалуй, имеет смысл превратить завтрак в «Эмбассадоре» в еженедельный обычай, чтобы постоянно напоминать Рокуэллу (раз уж ему известно, где завтракает управляющий), что среди его служащих есть человек, который поддерживает связь с деловым миром и вне «Национального страхования».

Он прислушался к шагам, прозвучавшим по гранитному полу коридора. Несомненно, Рокуэлл. Его походка обладает своим выразительным ритмом. Энергичным, властным. Как и он сам. А сколько, ему может быть лет? Пятьдесят пять? Значит, на пенсию он уйдет не раньше чем через десять лет. Льюкас прикинул. Если к этому сроку он станет старшим экономистом, то окажется на пороге успеха. Кто еще может претендовать на этот пост, когда Фаулер, секретарь, уйдет на покой? Фиск? Фиск лишен воображения и слишком уязвим со всех точек зрения. Он, Льюкас, будет самым квалифицированным специалистом в «Национальном страховании». И значит, надо будет только убедить правление, что никакой более опытный человек со стороны не сравнится с ним ни талантом, ни знанием дела.

Он обвел взглядом зал. Единственный возможный кандидат здесь — он сам, Мервин Льюкас, старший бухгалтер… старший экономист… секретарь… Мистер Мервин Льюкас, управляющий «Национального страхования» произнес спич на банкете в «Ротари-клубе»… Через десять лет.

Арт Слоун подавил зевок, покосился на часы и яростно вонзил перо в чернильницу. Эх, надо было бы вчера вернуться домой пораньше, а не играть с Чиком в пирамидку! Тогда бы он не чувствовал себя таким вареным перед сегодняшним вечером — понедельник в «Палэ» с «Джазистами» и Пегги! Он принялся тыкать пером в промокашку, оставляя симметричные ряды точек. Такую девочку забыть не просто! Ну, он сумел понравиться, а после сегодняшнего вечера…

«Потанцуем, крошка… Ты шикарно танцуешь, Пегги… Да, я к этому отношусь серьезно. За любое дело надо браться серьезно, и глядишь, из этого что-нибудь получится. Может, открою свою танцевальную студию — «Идеал». Название я уже придумал. Мне понадобится партнерша… Да, конечно, я не шучу, только окончательно еще ничего не решено. Поговорим об этом когда-нибудь потом. И дело и удовольствие зараз…»

А, черт! Дома надо будет принять холодный душ, разогнать сон. «Идеал», «Танцевальная студия Слоуна «Идеал»… Не хватает только денег, без денег не начнешь делать деньги…

Три против одного. Кариока? Десять. Двести против двадцати на Кариоку — и благодарю вас, сэр. Кариока! Кариока! Двести ярдов до столба, и Кариока ведет на грудь, Кариока уходит и финиширует на полкорпуса впереди… Двести двадцать, уплатить джентльмену двести двадцать…

Белый шар катится по гладкому сукну, задевает красный и падает в лузу. Еще три очка, приносящие победу Арту Слоуну… «Прошу сюда, мистер Слоун, мы собираемся отметить…» — и первый приз в сто фунтов присуждается мистеру Арту Слоуну… «Спасибо! Я хочу сказать только, что это был интереснейший матч и мне повезло… Повезло… называй меня «Везучий»… «Везучий Слоун»…»

Когда Дэнни вышел из умывальной, в зале оставался только Риджби.

— Вы поздно уходите, Дэнни, — заметил старший клерк. — Какие-нибудь затруднения?

— Нет. Пришлось подождать писем наверху.

— Ах, вот что! Ну, как вам ваша работа?

— По-прежнему, — ответил Дэнни. — Я все время убеждаю себя, что потом станет интереснее, это верно?

— Да, конечно, — кивнул Риджби. — Вы станете специалистом, а в наши дни мир принадлежит специалистам. Когда я был молод, хватало и того, чтобы расти вместе с фирмой и знать ее изнутри как свои пять пальцев. Даже у мистера Рокуэлла, как вам известно, нет диплома.

Ему это не было известно. Впервые Риджби упомянул конкретное имя, чтобы проиллюстрировать свою мысль, а имя Рокуэлла вмещало весь таинственный механизм «Национального страхования» от самого фундамента до крыши.

— Он пользовался влиянием?

Риджби ответил, взвешивая каждое слово:

— Влиянием, присущим ему одному, Дэнни. Особого рода влиянием. Арнольд Рокуэлл — сильная личность. Он заставляет верить в себя, верить, что он человек, способный взять на себя самые ответственные обязанности и принимать самые ответственные решения, — взгляд Риджби стал рассеянным, словно он созерцал мир былых решений. Затем он прибавил: — Когда человек обладает подобной силой убеждения, очень многое просто принимается на веру.

Впервые Дэнни услышал от него не обдуманные заранее слова. И как вода из высыхающего колодца, они отдавали затхлостью, потому что их осквернила засуха, спалившая жизнь Риджби. Дэнни спросил:

— Вы хорошо его знаете, мистер Риджби?

— За последние пятнадцать лет я не обменялся с ним и десятью словами. Но было время, когда я знал его близко.

Прошлое скрывало какую-то трещину, и Дэнни задумался. Потом он спросил:

— Как по-вашему, кто будет следующим управляющим?

Старший клерк улыбнулся.

— Во всяком случае, не я. Возможно, мистер Фиск, — он задумался, словно оценивая эту проблему с правленческих высот. — Впрочем, скорее Фаулер.

Дэнни вспомнил человека, на которого ему указал в коридоре Томми, добавив: «Из этих, из шишек».

— Но он по виду чуть ли не старше мистера Рокуэлла.

— Возможно, — кивнул Риджби. — Арнольд оттеснил в тень очень многих. Ну, конечно, есть еще Ньюби. Умный человек и любитель дамского общества, как я слышал, — добавил он со снисходительной улыбкой.

— Ну, а мистер Льюкас?

— А вы многое мотаете себе на ус, Дэнни, ведь верно? — Впрочем, сказано это было самым дружеским тоном. — Да, пожалуй, Мервин Льюкас может со временем стать управляющим. Но, вероятнее, он прежде успеет занять какой-нибудь значительный пост в другой компании, — он поглядел на Дэнни с тем спокойным интересом, который вызывают у пожилых людей надежды и фантазии молодежи. — Вы бы и сами не прочь в один прекрасный день стать управляющим, не правда ли?

— Да, конечно.

— Разумеется, — Риджби знал, что это так, однако уверенность, прозвучавшая в ответе Дэнни, произвела на него впечатление. В этом мальчике было то, чего не хватало ему самому: какое-то звено, лежащее между застоем и развитием. Сам он был слишком застенчив и слишком горд, чтобы требовать заслуженного вознаграждения. Когда же это вознаграждение доставалось другим, смущение мешало ему жаловаться вслух. А потом стали появляться дипломированные специалисты, все более и более молодые, — теперь они уже были совсем юнцами. Он сказал:

— Ну что же, у вас есть все основания на это рассчитывать. И во всяком случае, вы не останетесь простым клерком до конца вашей жизни. И ведь не обязательно быть управляющим — на других ответственных постах тоже можно получать прекрасное жалованье.

Дэнни оперся о стол — в нем поднимался смутный протест. И это все, чего был лишен Риджби? Ответственного поста, соответствующего жалованья и положения в обществе, которое они обеспечивают? Во всяком случае, ни о чем другом он никогда не говорил. Значит, он завидует Рокуэллу, как мелкий человечишка большому человеку?

— Ну, жалованье меня не слишком интересует, — сказал он. — К тому же оно определяется должностью: ведь не хвост же виляет собакой?

— Да, — медленно ответил Риджби, — пожалуй, что не виляет. Однако это символ вашего общественного положения, не так ли?

— Я не согласен, мистер Риджби. По-моему, тут не в жалованье дело.

— Ну, об этом как-нибудь спросите мистера Рокуэлла, — старший клерк улыбнулся. — Не могу судить, насколько он искренен, но, во всяком случае, он неустанно твердит об обязанностях «Национального страхования» перед обществом. О нашей роли в развитии страны. Вы это имели в виду?

— Да.

Дэнни решительно встал на сторону Рокуэлла и подумал, что Риджби это может быть неприятно. Он смотрел, как старший клерк закрыл книгу на своем письменном столе и отодвинул ее в сторону. Затем неторопливо положил на чернильницу ручку и карандаш и только тогда ответил.

— В этом вопросе я не компетентен, — сказал он. — А Рокуэлл весьма компетентен. На этом он построил свой успех. Как, может быть, построите его и вы. Простите, что я не сразу понял вашу точку зрения.

— Вы единственный, кому она известна, — сказал Дэнни.

— Не сомневаюсь. Такой подход не очень обычен в деловых сферах. Но возможно, что он вполне здрав. Во всяком случае, надеюсь, что это так — ради вас. И надеюсь, что вы станете управляющим, Дэнни. Теперь я вижу, почему вы не хотите удовольствоваться меньшим.

9

По вечерам в пятницу на Глиб-роуд всегда царило оживление. Женщины с хозяйственными сумками, коротко остриженные юнцы, мужчины с лишним фунтом в кармане, дети с липкими леденцами входили и выходили из магазинов, из задней двери «Лопаты и Капусты», из парадной двери спортклуба Джека Салливена, над которой лампочка без колпака освещала грязную вывеску.

Держа в руке старый рюкзак, Дэнни вошел в бакалейную лавку Митфорда и с безразличием взрослого мужчины стал в стороне от прилавка.

За прилавком расхаживал старик Митфорд: на толстом животе фартук из мешковины, очки сдвинуты на кончик носа, чтобы видеть и так и эдак — обслуживать покупателей и заглядывать в счетную книгу.

По пятницам, в часы наплыва, ему помогала жена, и еще он нанимал юнца, которого за торчащие зубы и необыкновенную подвижность прозвали Жестяным Зайцем.

— Ну-ка, ну-ка, сэр, подходите! — время от времени провозглашал Митфорд, глядя через головы покупательниц, и на этот зов к прилавку почтительно подходил какой-нибудь мужчина.

Дэнни ждал, снедаемый нетерпением, но не желая отказываться от освященной обычаем привилегии: ведь он больше не был мальчиком, посланным за покупками, он был мужчиной, который, так уж и быть, согласился сходить в лавку. Когда он изогнулся, стараясь держаться в поле зрения Митфорда, рядом раздался голос:

— Что ты так дергаешься? Наверное, стоишь тут очень давно?

Дэнни узнал этот голос, и его сердце бешено забилось.

— Изер! — сказал он, обернувшись. — Вот уж не думал встретить тебя тут.

— Ну, а я думала, что встречу тебя тут, — ответила Изер с очаровательным лукавством, — потому что видела тебя сквозь витрину.

Повернувшись спиной к Митфорду, взгляд которого мог теперь оказаться роковым, Дэнни спросил:

— Ты ведь не одна?

— Да, я пришла с мамой. Она остановилась на улице поговорить с миссис Болтон.

— Чтоб они подольше говорили! — сказал он с хорошо ей понятной досадой. — Она все-таки могла бы отпустить тебя погулять со мной, Изер.

Ее лицо стало растерянным и тревожным.

— Но знаю, почему она не пускает. Я все жду, что она заговорит с тобой об этом, когда мы возвращаемся из церкви, но она как будто не хочет.

— Можно, я ее спрошу? — сказал он умоляюще. — Сейчас?

В ее глазах появился обычный испуг.

— Нет… Я сама ее спрошу завтра. Может, она отпустит меня завтра же днем, — добавила Изер с надеждой в голосе.

— Я зайду за тобой?

Изер опасливо оглянулась на дверь.

— Если меня отпустят, я приду сюда. Встретимся у лавки.

Ему захотелось погладить ее по руке, успокоить.

— Я буду ждать до двух часов, и, если ты не придешь… — начал он и замолчал, повинуясь ее предостерегающему взгляду. Через секунду раздался голос миссис Тейлор:

— Здравствуй, Дэнни! Пришел за покупками?

— Да, миссис Тейлор.

— Очень хорошо! Приятно видеть, когда мальчик исполняет свой долг и помогает родителям. Куда полезнее для него, чем околачиваться по бильярдным, вот что я тебе скажу.

Эта истина была слишком прописной, чтобы на нее отвечать, и Дэнни промолчал. Миссис Тейлор посмотрела на него совсем уж одобрительно и в знак полного благоволения даже спросила, как чувствует себя его матушка.

— Спасибо, хорошо, — ответил он, понимая, какое значение может иметь то хорошее впечатление, которое он произведет на нее сейчас, и проглотил вертевшийся у него на языке нелепый вопрос — как чувствует себя ее супруг, а также братья, дядюшки, тетушки и остальные родственники.

— Ну, наверное, вы тут вдоволь поболтали, — сказала миссис Тейлор с невероятной снисходительностью. — А теперь нам пора. Идем, Изер. Увидимся в воскресенье в церкви, Дэнни.

Изер пошла рядом с матерью — скованная с ней цепью, как почудилось Дэнни, который беспомощно смотрел ей вслед, — но у дверей она обернулась. Их взгляды встретились, и все растворилось в стремлении быть с ней. Дэнни был готов кинуться за ними и умолять миссис Тейлор… нет, не умолять — умолять он никогда и ни о чем не будет. Он попросит… но и просить ему больше не хотелось. Вдруг Изер все равно придет завтра! Он словно мечтал о чуде, о волшебной палочке, чтобы преобразить мир, в котором Золушка оставалась Золушкой и принцы не являлись спасти ее.

Последний мужчина, еще остававшийся в лавке, был обслужен, и Дэнни вновь попытался перехватить взгляд Митфорда.

— Прошел бы ты к прилавку, паренек, — посоветовала женщина, направлявшаяся к двери, — не то проторчишь тут до ночи. Чего гордиться-то?

И когда толпа раздалась в следующий раз, Дэнни рванулся вперед, толкнув покупательницу, которая властно указывала на банки с конфитюром. Она смерила его свирепым взглядом.

— Не толкайся, нахал желторотый!

Дэнни положил рюкзак на прилавок, но женщина тут же отодвинула его локтем. Дэнни подхватил рюкзак и увидел, что Митфорд посматривает на него с плохо скрытой враждебностью. Жестяной Заяц скользнул вдоль полок с товаром и остановился напротив него, опершись ладонями о прилавок и расставив локти.

— Ну-с, сынок, чего тебе?

Дэнни глядел на бледную остренькую физиономию, на подергивающееся веко, на туго затянутый узел галстука с золоченой подковой. Он часто видел его у дверей спортклуба Джека Салливена — небрежная сигарета в искривленных губах, нахальное высокомерие в каждом движении. А сейчас его пальцы нетерпеливо барабанили по прилавку.

— Где твоя записка, сынок?

Дэнни замер, стиснув в кармане записку. Презрительная снисходительность в самодовольном голосе, то же оскорбительное нежелание признать его взрослым, как и дома, как и в «Национальном страховании», оказались последней каплей — после встречи с Изер он и так уже был на грани. Ни слова не говоря, он сдернул рюкзак с прилавка и вышел на улицу.

По пути домой он пытался отделить логическое объяснение своего поступка от эмоций, которые жгли его, как зубная боль. Он понимал, что бросил вызов родителям, и поэтому, войдя в гостиную, мог сказать только:

— Я ничего не купил. Мне очень неприятно, но ходить в лавку я больше не могу.

Его отец опустил газету и посмотрел на него поверх очков, а мать спросила резко:

— Не можешь или не хочешь?

— Не хочу.

— Почему не хочешь?

— Мне не нравятся все эти женщины, — сказал он с отчаянием.

— Попросту тебя не сразу обслужили, а ждать тебе было лень.

— Ладно, пусть лень, если тебе так хочется!

Деннис швырнул газету на пол.

— Заткнись! — рявкнул он. — Хватит скандалить из-за этих паршивых покупок!

— Хорошо, — ответил Дэнни, заставляя себя говорить спокойно. — А ты, будь добр, перестань кричать.

Широкая ладонь с силой опустилась на его скулу, и он отлетел к столу. Щеку словно обожгло каленым железом. Он увидел отца: открытый рот, повисшие на одной дужке очки, — и внутри у него все оборвалось, ненависть растворилась в ощущении непоправимой трагедии и в жалости, для которой не было слов. Он повернулся и ушел наверх к себе.

Деннис сгорбился в своем кресле и посмотрел на жену.

— Зря это я.

Игла Марты все так же быстро и точно впивалась в носок.

— Тебе не следовало бы бить его.

— Я же уже сказал, что я это зря, так ведь?

— Да.

— Я сам буду ходить за этими чертовыми покупками, если ты из-за них расстраиваешься.

— Ты мог бы и не ругаться. Дело не в покупках, а в том, чтобы он делал, что ему говорят. Если он собирается управлять другими людьми, он должен научиться управлять собой. Я не хочу, чтобы он стал таким, как его сестра.

— Нашла с кем его равнять! — огрызнулся Деннис с досадой. — Таким, как она, он никогда не будет.

— Надеюсь. Я хочу, чтобы он чувствовал, что слишком хорош для этой улицы.

— Ты хочешь, чтобы он все тут ненавидел, как ты! — с горечью сказал ее муж. — Ты хочешь, чтобы он задрал нос!

— Да! — со злым вызовом ответила она. — Если это поможет ему не считать каждый грош, каждый кусок! Чтобы выйти в люди, надо верить, что ты лучше соседа.

— Тьфу! — Деннис снова взял газету. — Не хотел бы я работать у такого вот управляющего, каким ты хочешь сделать парня. По-твоему, пусть он остальных и за людей-то не считает.

Марта ничего не ответила. Она верила в способности Дэнни, но считала его слишком слабохарактерным. По ее мнению, только беспощадная и стоическая праведность могла послужить защитой от ловушек, которые расставляет человеку жизнь. Кто предупрежден заранее, тот вооружен: предостережением для Дэнни служит улица, на которой они живут, а панцирем — неукоснительное соблюдение кодекса безоговорочного повиновения богу… и ей.

— Только тебе и говорить, кого считать людьми, — сказала она после долгой паузы. — Сам ты так ничего и не добился. И знаешь только своих приятелей в кабаке. По-твоему, такая компания нужна Дэнни, чтобы подготовить его к жизни в хорошем обществе, которая его ждет? Или пусть он шляется по дансингам и бильярдным?

— Да нет, — уныло ответил ее муж. — Я сам от него многого жду. И помог бы ему, было бы чем! Я только не хочу, чтобы он стал надутым зазнайкой, вот и все. А если все пойдет по-твоему, он и на нас-то глядеть не захочет, — закончил он со смутным предчувствием катастрофы.

Марта торопливо обдумывала его слова. Они пробудили некоторый страх и в ее душе, так что, успокаивая его, она больше старалась успокоить себя.

— Это глупости, — сказала она. — Я знаю его лучше, чем ты. Он еще будет мне благодарен, что я не дала ему плыть по течению. Он ходит в церковь, — добавила она истово, — а это главное. Преподобный Рейди дал ему прекрасную рекомендацию. И это лучшая для него помощь. А я просто не хочу, чтобы он начал своевольничать, еще не научившись понимать, что для него полезно, а что нет.

Перевернув газетную страницу, Деннис поискал глазами какой-нибудь интересный заголовок.

— Ну, тебе видней, — сказал он. — Да только Дэнни уже не маленький, так что не заставляй его все время держаться за твою юбку.

— Попозже пойди поговори с ним, — ответила она. — У него тогда станет полегче на душе.

Когда Деннис поднялся в комнату сына, Дэнни сидел за письменным столом, уже несколько успокоившись, — бушевавшая в нем буря выплеснулась в три строфы, запечатленные на листке из книги бухгалтерского учета.

Его отец, близоруко прищурившись, рассматривал учебники бухгалтерского дела, лежавшие на столе. Это был ключ к тому неведомому миру мягких кресел, большого жалованья и короткого рабочего дня, куда предстояло вступить Дэнни.

— Ты занимался? — спросил он с некоторой робостью.

Дэнни кивнул, обрадовавшись, что его стихотворение осталось незамеченным.

Деннис переступил с ноги на ногу.

— Мы с твоей матерью, сынок, хотим, чтобы ты вышел в люди, — сказал он с чувством. — А с меня ссор хватит. Ты уж совсем взрослый, и я ей сказал: он сам знает, что делает, ну и оставь его в покое.

Дэнни ответил, что они все погорячились. И просто надо про это забыть. А вообще-то во всем виноват Жестяной Заяц, прибавил он, оттаяв, и рассказал, что произошло.

Улыбаясь, Деннис почесал в затылке.

— Ну, этому нахалу не повредила бы хорошая затрещина. Да если на то пошло, то и самому Митфорду тоже, — он чуть было не назвал бакалейщика елейным скрягой («Надо бы им в церкви приглядывать, куда он собирает пожертвования: на блюдо или в свой карман»), но удержался. Кто его знает, что подумает мальчишка! А он уже достаточно напортил для одного вечера.

Оставшись один, Дэнни, в ушах которого еще звучал виноватый голос отца, вернулся к своим стихам. Они возникли из сегодняшней ссоры и ощущения того краха, к которому пришла с годами жизнь его родителей. Изменив два-три слова, он еще раз перечитал стихотворение.

Тот мир не мой: клубок первичных сил

Средь черных туч — гробов луны и звезд,

Вслепую находящий скрытый путь

Своей судьбы.

Не озаряет солнце мрачный шар,

Где ночь сменяет ночь над вечным льдом,

Как одиночество, он пуст

И холодей.

Но все же пробудилась бы весна

И всходами одела б целину,

Когда б я для Эреба мог создать

Тепло и свёт.

10

Он стоял перед лавкой Митфорда, глядел на пыльные ряды банок, картонок и объявлений в витрине и время от времени посматривал на перекресток. Когда она показалась из-за угла, он пошел к ней навстречу.

Она, по-видимому, бежала и вся раскраснелась.

— Я опоздала, потому что сегодня мы обедали поздно.

Внезапно радость сковала его и сделала неуклюжим.

— Знаешь, Изер, я даже не думал, что ты придешь.

Ее глаза весело заблестели.

— А я никому ничего не сказала! — и с вызывающей откровенностью, которая еще больше поразила его, она добавила: — Я сказала, что иду к Мери Брюэр.

Ее поступок должен был бы польстить ему, но он почувствовал некоторую тревогу. Если ее мать узнает, Изер придется плохо, а ему было больно думать, что из-за него ее душевную ясность могут замутить, внушить ей, что она очень виновата.

Они пошли в парк и нашли свободную скамейку у пруда, где мальчишки пытались выудить из тины бог знает какие тайны. Изер сидела очень чинно, сложив руки на коленях, а он закинул ногу за ногу и оперся локтем на спинку скамьи.

— Когда я был мальчишкой, я катался тут на плоту, — сообщил он тоном старика, вновь посетившего места, где прошла его юность.

— Мальчикам живется веселей, чем девочкам, — заметила она. — Им больше можно. Почему я только но мальчик!

— Не жалей об этом, Изер. Как девочка ты куда симпатичней.

Изер улыбнулась.

— Конечно, быть девочкой кое в чем неплохо, — согласилась она. — Им, например, не обязательно надо работать, если только они не старые девы, правда?

— Да, — ответил он, обрадовавшись, что она достаточно взросла, чтобы правильно понять эту сторону женского бытия и точно указать всю меру его ответственности. — Но ты, во всяком случае, в старых девах не останешься.

Видимо, удовлетворенная этим заверением, она сообщила:

— Я в этом году уйду из школы. Мама хочет, чтобы я училась на портниху. Как ты думаешь, стоит этому учиться?

— Не знаю. Я спрошу сестру. Она то и дело покупает себе новые платья, так, может быть, она знает.

— Это ведь она ездит на задних сиденьях мотоциклов?

— Да, — ответил он, удивляясь, что Молли так широко прославилась.

Изер сморщила носик.

— Вот уж ни за что не поеду на мотоцикле! Они же такие грязные, такие шумные!

— Я куплю автомобиль. В автомобиле ты ведь будешь ездить?

Глаза Изер просияли.

— Ты думаешь, у тебя когда-нибудь будет машина, Дэнни?

— Ну еще бы! Когда я стану управляющим «Национального страхования».

Ему хотелось как-то облагородить слишком уж прозрачный в своей простоте разговор, но он не мог подобрать ключа к тому серьезному и настоящему, что должно было таиться в ней. Сухой лист, плавно скользя в неподвижном воздухе, опустился на дерн у скамьи, как символ их зыбкого, незрелого единения. Дэнни искал тему, которая могла бы оказаться интересной для них обоих, и, к собственному удивлению, ничего не мог найти — он как будто играл любимую вещь на беззвучном рояле. Он был влюблен в Изер, как и все эти месяцы, но это по-прежнему была любовь в пустоте. В конце концов он прервал молчание весьма конкретным и даже банальным предложением: а не съесть ли им мороженого?

Изер радостно кивнула и тотчас встала, одернув юбку. Они пошли по дорожке, их пальцы соприкоснулись и переплелись.

В кондитерской, полной стеклянных банок со сластями и дразнящих ароматов, Изер с любопытством принялась расспрашивать его о всевозможных мелочах его жизни. Пускают ли его одного из дома по вечерам? Нравилась ли ему школа? Трудно ли научиться бухгалтерскому делу? Пустота постепенно «заполнялась воздухом, и он начал дышать. Прежде Изер казалась ему более взрослой, более зрелой духовно, способной воспринять его заветные мысли и мечты с тем чутким пониманием, которого в ней пока еще не было. Он почувствовал, что понадобится время, прежде чем они узнают друг друга, прежде чем достигнут той стадии, когда он сможет показать ей свои стихи и они будут читать одни и те же книги, радоваться одним и тем же удовольствиям. Он не был общительным по натуре и поэтому не думал, что такая дружба может оказаться путами, тормозом в великолепной перспективе его будущего. Его влекла не широкая популярность, а только отношения, естественно возникающие из его деятельности и интересов. Хотя в «Национальном страховании» что-то общее у него нашлось только с одним пожилым клерком, Дэнни убеждал себя, что он просто еще не утвердился там по-настоящему.

До конца их прогулки он продолжал разыгрывать в ключе Изер различные вариации на ту же избитую тему, а она явно считала его замечательным и взрослым.

Изер огорчилась, когда он сказал, что им пора возвращаться.

— Как быстро прошло время! — пожаловалась она, когда они неторопливо шли по Глиб-роуд. — Ну ничего, мы же увидимся завтра в церкви, — и добавила, хихикнув: — Я никогда не помню ни слова из того, что говорит преподобный Рейди, а ты?

— Когда как, — и вновь Дэнни шарахнулся от возможности заговорить о вещах, лежащих за ее умственным горизонтом, как свет завтрашнего солнца.

А Изер продолжала, словно он упрекнул ее:

— Ну, так я постараюсь что-нибудь запомнить. Только когда он добирается до конца проповеди, в голове просто все уже перепутывается.

Разными путями они пришли к одинаковому выводу! Дэнни улыбнулся.

На углу Изер сказала:

— Отсюда я лучше пойду одна, Дэнни, — и спросила, потому что хотела слышать подтверждение: — Но мы ведь погуляем и в следующую субботу, правда?

— Ты, наверное, снова отпросишься к Мери Брюэр?

Изер на минуту задумалась. Ему не надо было так спрашивать. Это нехорошо, нечестно!

— Пожалуй, я сначала зайду к Мери, — ответила она, внимательно вглядываясь в его лицо. — Мери всегда сидит над учебниками. Я попрошу, пусть она мне что-нибудь объяснит.

— А потом ты можешь случайно встретиться со мной на улице?

— Ну конечно! Я так и придумала! — Изер, казалось, вот-вот захлопает в ладоши от радости, что он понял и оценил ее хитрость. — Да кроме того, мама никогда не разговаривает с миссис Брюэр.

— Ну, так чего же лучше! — Его иронический тон, по-видимому, смутил Изер, так как в ответ она только неуверенно промолчала. — Послушай, — сказал Дэнни, беря ее за локоть, — если твоя мать узнает, будет скандал. Мне все равно, что бы они там ни говорили. А тебе? — Он инстинктивно употребил слово «они» для обозначения сил, враждебных им обоим. — А тебе? — повторил он настойчиво.

— И мне тоже, Дэнни, — Изер решительно замотала головой.

Он погладил ее по щеке — это закрепило их договор — и сказал:

— Ну, пока, Изер.

Поворачивая за угол, она помахала ему рукой, и он помахал в ответ. Он шел по Токстет-роуд, тихонько насвистывая. Предвечернее солнце сильно припекало. Скоро уже лето, подумал он, дни станут длиннее. Даже время года благоприятствовало ему. Мысленно он уже бродил с Изер по парку в летние вечера. Он чувствовал, как их сердца и мысли сливаются в гармонии беспокойных поисков. Он видел, как строит свою собственную жизнь и ее жизнь, и воображал, будто он свободен.

11

— Проваливай! — завопил Слоун из толпы.

Пегги дернула его за рукав:

— Не надо, Арти!

Он ухмыльнулся, обнял ее за талию и, наклонившись к ней, замурлыкал: «Только любовь я могу подарить, крошка, лишь о любви я могу говорить, крошка!»

Она прильнула к его плечу. Со времени их первого вечера в «Палэ» все, что он ни делал, казалось ей правильным и безупречным.

Молодой человек на трибуне встряхнул головой и провел рукой по волосам. Он говорил с большим воодушевлением, впиваясь взглядом в лица толпы, и каждый его жест был выходом для нервной энергии, порождаемой глубочайшим внутренним убеждением.

— …И повторяю: они приспосабливают человеческие жизни к движению машин — машин, которые не устают пожирать мускулы и ткани людей, самую их жизнь. Рабочие всего мира не имеют права закрывать на это глаза. Иначе часы истории будут переведены на сто лет назад и вновь возникнет та индустриальная преисподняя, какой была фабричная система Англии в прошлом веке! И это не пророчество пессимиста, не теория, а истина. Таков новый порядок в стране, достойной героев — порядок табельных часов и полицейской дубинки! На вас! — Он указал пальцем в толпу. — И на вас! И на вас! На каждом из вас лежит обязанность уничтожить эту угрозу, это чудовище, этого Франкенштейна, иначе он высосет ваши силы и выбросит вас на свалку, как сломанные винтики. Помните, — крикнул он, — рабочие, работающие быстро, умирают молодыми!

— Значит, ты дотянешь до ста лет, — заорал Слоун.

— Но вы-то не доживете, чтобы это проверить!

В толпе засмеялись. Слоун злобно усмехнулся. Кем, собственно, воображает себя этот типчик?

А типчик говорил:

— Из хаоса войны возник хаос мира. А почему? Да потому, что машины, производившие прежде средства уничтожения, теперь превращают людей в придаток к конвейеру. А для чего все это делается? Для повышения заработной платы, для увеличения покупательной способности, чтобы вы приобретали больше производимых товаров? На этот вопрос мне отвечать не нужно. Каждый божий день вы слушаете, как на него отвечают: чтобы воспрепятствовать инфляционной тенденции. А в ком воплощается эта инфляционная тенденция? В вас! Производите! Все быстрее и быстрее! Накапливайте излишки, которые не будут возвращены вам в виде заработной платы, — так кто же их купит, когда склады будут переполнены?

— Я! — рявкнул Слоун. — Я миллионер!

— Миллионер! — палец оратора указал прямо на него. — Поглядите-ка на того, кто миллионер по субботним вечерам.

Пегги потянула Слоуна за рукав:

— Ну пойдем, Арти. Мне надоело это слушать.

Слоун презрительно бросил в сторону трибуны:

— Убирайся в свою Россию! — и взял Пегги под руку. Они неторопливо пошли через «Домейн» по направлению к картинной галерее.

— Почему такие люди всегда недовольны? — спросила Пегги. — Почему они все время произносят речи?

— А просто завидуют тем, кто получше, — небрежно процедил Арти. — Не хватает умишка хорошо устроиться, вот и начинают ругать все подряд.

— Я рада, что ты не такой, Арти!

Он обнял ее за талию так, что его рука прикоснулась снизу к ее груди.

— Ты же меня знаешь, крошка. Счастливчик Арт Слоун, к вашим услугам.

— Будем знакомы, Счастливчик, — кокетливо сказала Пегги.

Он принялся негромко напевать, и они пошли, чуть-чуть раскачиваясь в едином ритме — оба были хорошие танцоры.

— Но ты еще не сказал мне, Арти, куда мы идем. Так куда же?

— На свидание, — сказал он доверительно. — Наше с тобой. Чай на двоих и полутемный уголок в одном известном мне местечке. В отличном местечке: его рекомендует сам Арт Слоун, и значит, оно первый класс.

— Для нас хорошо только самое лучшее, правда, Арти? — спросила Пегги, подыгрывая ему.

— Ты быстро схватываешь суть, крошка! — Он вдруг повернулся к ней, прищелкнув пальцами. — Совсем забыл сказать тебе, Пегги: Дэйв Фримен устраивает в «Палэ» самый большой безостановочный марафон во всем Сиднее. Сперва он проведет отборочные соревнования. Чтобы попасть в финал, надо доказать, что ты способен выдержать не меньше пяти часов подряд. А не выступить ли в финале Слоуну и Бенсон и не отхватить ли сотню?

— Сотню, Арти?

— Как сказано, и никаких скидок за выплату наличными. Разве я не говорил, что мы будем партнерами в танцстудии «Идеал»?

— Ой, Арти! По-твоему, мы можем победить?

— Никаких «можем», крошка! И нам предложат фотографироваться для рекламы — ну, ты знаешь: «Мистер Арт Слоун и мисс Пегги Бенсон, победители безостановочного танцевального марафона в «Палэ», носят бальные туфли Гилберта, курят сигареты «Кэпстен» и так далее и тому подобное. А за это тоже платят не меньше десятки за штуку, так что выиграем мы не сотню, а побольше. Участники платят по десять шиллингов с головы.

— И неизвестно, что из этого дальше может получиться…

— Снова в точку! Займешь первое место в таком марафоне, и уже есть с чего начать.

— А хорошо было бы начать вместе, правда, Арти?

— Так оно и будет. Тебе нравится вот тот многоэтажный дом на холме?

— Очень! Мне вообще нравятся дома на Кингс-Кросс.

— Мы снимем квартиру на верхнем этаже! — Слоун воодушевился, его глаза блестели. — Откуда все видно. Чтобы по ночам внизу горели огни всего города. Вот что мне по вкусу!

— И мебель у нас будет хорошая и все остальное тоже!

Пегги теснее прижалась к нему. Если бы она не пришла на танцы, когда он ее пригласил, ничего этого не было бы! И она все еще ходила бы гулять с Элис, которая без конца твердила, что ее ни один мужчина не проведет, нет уж, — пусть только он появится!

— Все будет хорошо, правда, Арти? — сказала она вслух.

Хорошо! Ну конечно же! Он сказал:

— Экстра-класс! Вот как это будет. Мы знаем, чего хотим, крошка. Не то что этот типчик в парке. Вот уж он доводит свою жену, если только он женат!

Пегги тихонько засмеялась.

— Ты ведь не будешь меня доводить, Арти?

Его рука под ее локтем украдкой скользнула выше.

— Ты же меня знаешь, Пегги. Я из тех, кому можно доверять.

— И ты мне тоже можешь доверять, Арти. А я всегда думаю то, что говорю.

— Ну, а я хочу говорить то, что я думаю, всегда, не заботясь, кто там еще что говорит. Если человек может всегда прямо говорить все, что думает, значит, он на коне.

12

Вокруг бухты царило тихое спокойствие. Дети играли на узкой полоске пляжа и плескались в лениво набегающих волнах. Родители сидели на песке с книгами и журналами, либо прогуливались по берегу. Большие особняки над обрывами, их широкие лужайки и безупречные сады, их частные пристани и лодки представлялись Риджби надежным оплотом безмятежного существования, зримым воплощением весомого и таинственного богатства.

Для Эдит Саймонсен они были прошлым, а в настоящем воплощали только тихую печаль о покойном муже, человеке, который оказался неудачником, но не в ее глазах. Потеря особняка для нее символизировала не его банкротство, а банкротство окружающего мира.

Эти воспоминания заставили ее снова посмотреть на человека, который сидел с ней рядом. Но, разумеется, подобные сравнения нелепы. С одним она прожила большую часть своей жизни, другого знала всего несколько месяцев: отношения, которые больше всего походили на молодые побеги, пробившиеся из старого пня.

Он был неизменно заботлив и внимателен, а его нежелание касаться своего прошлого скорее говорило о хорошем вкусе, как и его одежда. Однако некоторая его робость порой заставляла ее задумываться, каким, собственно, был его прошлый опыт. Вот как в тот воскресный вечер, когда она впервые пригласила его к себе.

Когда она вернулась из кухни, он рассматривал серебряный подсвечник — один из наиболее ценных обломков былого, как и итальянские часы, японские миниатюры, лиможские эмали удивительно тонкой работы, хотя и чересчур пестрые, и кушетка, которая в момент катастрофы находилась у краснодеревщика.

Он поставил подсвечник на место слишком поспешным движением, и, чтобы рассеять его смущение, она сказала так, словно эта тема интересовала их обоих.

— Английский восемнадцатый век, Джо. Какие роброны и кружевные жабо освещал он в свое время!

— Да, — ответил он и объяснил, будто оправдываясь: — Я хотел найти дату его изготовления. Мне так и показалось, что это большая старина.

Она чувствовала, что его суждения в подобных вопросах были скорее инстинктивными и довольно поверхностными, она заметила это еще во время их первого разговора в картинной галерее; но сам он был настоящим, каким бы ограниченным ни казался его опыт. Любопытство — обычная женская слабость. Что ж, ей придется подавить свое любопытство, поскольку у нее нет ни намерения, ни даже особого желания узнать больше, чем он сам хочет ей рассказать.

К этому времени Риджби уже чувствовал себя в обществе Эдит достаточно уверенно, хотя и теперь его но временам охватывало сомнение и он начинал в мельчайших подробностях вспоминать их последнюю встречу, критически оценивая каждое свое слово и движение, но, к счастью для себя, уже не так строго, как прежде. Создав некий смутный фон финансовой деятельности, чтобы как-то отвечать на ее редкие вопросы, касавшиеся его прошлого, он сумел удовлетворить ее любопытство. Теперь его гораздо больше тревожило настоящее. И на службе и дома в «Апартаментах» он ощущал себя изгнанником, вынужденным скрываться. Только в такие часы, как сегодня, он бывал свободен. Годы изгнания, часы свободы! И эти часы необходимо было превратить в годы. Другой Эдит он не встретит.

Он услышал ее слова:

— У этих особняков над обрывом ужасно самодовольный вид, словно они считают, что надежно отгорожены от всех забот мира, не правда ли?

— Да, они не похожи на многоквартирные дома и коттеджи, — ответил он. — Пожалуй, в каждом из них есть что-то от средневековых замков, какой-то феодальный дух.

Она улыбнулась.

— И все же это может быть только фасад — как мундир на манекене.

— Как и многое в жизни, — ответил он. — Вам не кажется?

— Не знаю, Джо. Я вела жизнь, которую можно назвать пассивной. И собственнический инстинкт у меня был развит мало. Может быть, благодаря счастливому браку.

— Для большинства обладание собственностью — во многом залог общественного положения. Впрочем, как вы сказали, это, возможно, только фасад, — ему показалось, что он начинает говорить о своем собственном крахе. Нужно было переменить тему. Но первой заговорила Эдит, указывая на другой берег бухты:

— Видите вон тот большой дом на мысу? У которого сад подходит к самой воде? Кажется, я его узнаю. Он называется «Пристань», и я месяца два назад провела там воскресенье. Помните, я вам рассказывала?

Риджби поглядел на дом, стоявший в гордом одиночестве, — символ всего, к чему стремился он сам и чего так и не достиг. А Эдит была там в гостях — это особенно резко подчеркнуло разницу их общественного положения, и он лишь с большим усилием заставил себя спросить:

— А чей этот дом, Эдит?

— Некоего Рокуэлла. Управляющего какой-то большой страховой компании. Морганы (те, с кем я туда ездила) наши старые друзья, но с Рокуэллами я раньше знакома не была.

Он смотрел на дом и думал об ушедших годах, о тщете всех усилий, о сухой шелухе своего обмана, о своей беззащитности и страхе.

— Отсюда он кажется настоящим дворцом, — сказал Риджби глухо.

— А вы слышали раньше эту фамилию, Джо? Я говорю про Рокуэлла.

— Нет, — Риджби тешил себя надеждой, что ответил нормальным голосом. — Она мне ничего не говорит. — И поспешно добавил: — Не пора ли нам перекусить, Эдит? В Уэнворт-Хаусе есть кафе.

Она встала, расправляя юбку.

— Как-нибудь в воскресенье я приду напоить вас чаем к вам домой. Хотите?

— Ну конечно. — он боролся с тошнотворным ощущением роковой неизбежности. — Я просто не решался пригласить вас.

Она сказала весело:

— Ну, в таком случае я намерена стать частой гостьей в холостяцкой квартире. Да и уже пора, не правда ли?

Он внутренне отшатнулся, воочию увидев, как символ своей никчемности, пятнистое зеркало в «Апартаментах», мраморную каминную доску, две-три жалкие книги, — и тошнотный страх пронизал его ноги нитью слабости.

Эдит повернулась к нему, удивленная его молчанием.

— Так как же, Джо?..

— Да, конечно, пора, — ответил он торопливо, и собственные слова заставили его принять бесповоротное решение, которое сразу его успокоило: он должен уехать из «Апартаментов». Как глупо, что он не сообразил сделать это раньше! — Собственно говоря, — добавил он, удивляясь тому, как много лет понадобилось, чтобы высвободить даже такую частицу правды, — давно-давно пора, Эдит.

13

Риджби еще раз посмотрел на черную коробочку на столе перед Рокуэллом — коробочку, в которой лежали золотые часы с цепочкой — традиционный подарок служащим компании, уходящим на покой после тридцатилетней службы, и, восстав против него, восстал против всех присутствующих и против самого духа этого торжества.

Рокуэлл произносил речь:

— …и главное в работе, которой отдаешь жизнь, — это чувствовать, нет, знать, что ты внес свою лепту в развитие своей страны и в дело улучшения социальных условий во всех сферах жизни!

Вокруг стола, набирая силу, раздались одобрительные хлопки, зачинателем которых был сэр Бенедикт Аск. «Можно прямо поклясться, что он сам в это верит», — подумал Фиск. А Риджби сказал себе: «Арнольд все тот же. В каждом дюйме блистательный оратор, значительный человек».

Когда аплодисменты стихли, управляющий продолжал:

— Никому из присутствующих здесь сегодня не нужно напоминать, что в основу нашей организации был положен принцип общественного благосостояния и что мы во всем следуем нашему девизу «Fide et Fiducia» — «Верность и Доверие». Мы создали учреждение, позволяющее нашим согражданам пожинать плоды своей бережливости и своей предприимчивости и собственными стараниями обеспечивать себе независимость и самоуважение, которых ни благотворительность, ни правительство не в состоянии им дать.

Вновь сэр Бенедикт захлопал, подавая сигнал к общим аплодисментам. Он получал от всего происходящего огромное удовольствие. Съежившись в своем кресле, он не сводил глаз с Рокуэлла, одобрительно кивая, оценивая, как глава всего племени, качество исполнения священного ритуала. Во время войны Арнольд снискал большую известность своими речами на митингах, когда он ратовал за подписку на государственный военный заем или призывал молодежь вступать в армию, и, если он с легкостью изрекал прописные истины, он изрекал их искренне и убежденно. Как в его любимой цитате из Лорда Дансени:

Но зреют бури в черноте ночей,

Окутавших незримый лик земли,

И выдержат удары их бичей

Лишь благороднейшие корабли.

Сэр Бенедикт вспоминал и поглаживал подбородок, а Рокуэлл смотрел вниз, на Холскома, на морщинистое лицо, толстые стекла очков, белую бахромку вокруг лысины.

— И, пользуясь этим случаем, я хочу сказать вам, мистер Холском, что ваша деятельность была необходима для осуществления этих идеалов, а ваша преданность тому, что все мы порой считаем механической рутиной, таила в себе глубочайшее значение. Я заявляю со всей искренностью, на которую я способен, что у вас есть все основания гордиться своей работой, все основания считать, что вы не зарыли в землю своего таланта.

И он с надлежащей торжественностью вручил Холскому часы. Холском произнес ответную речь — краткая хвала в адрес «Национального страхования» и сослуживцев, несколько слов благодарности, и все.

Начался обмен рукопожатиями, и Риджби ощутил официальное прикосновение ладони к ладони, завершавшее тридцатидвухлетнюю совместную работу.

— Ну, всего хорошего, Джо. Ведь и вам уже недолго осталось.

— Да, конечно. Желаю удачи, Эрни.

— Спасибо, Джо. И вам того же.

У Риджби защемило внутри. Среди этих людей он был нулем. Его пригласили только из любезности, а не потому, что у него было на это право. Он поглядел на Рокуэлла, беседующего с сэром Бенедиктом. Арнольд, подпирая рукой подбородок, размышляет над сложной проблемой! Арнольд, человек красивых слов и жестов, Полоний, сильная личность, человек, создавший «Национальное страхование», поместивший флаг над парапетом, свиток с гордым девизом над входом и себя в огромном кабинете, окна которого выходят на запад, открывая его взгляду весь город. Он может говорить веско, так как знает, что говорит. Но знает он не все! Например, он не знает Джозефа Риджби. (Риджби расправил плечи.) Близится время, когда ему придется узнать Джозефа Риджби получше! Комнату переполнял гомон голосов — клетка с попугаями! Себя он ощущал орлом на недоступной вершине своего воображения.

Вернувшись за свой стол, он попытался сосредоточиться на работе, но продолжал думать о другом. Фиск займет место Холскома, а кто займет место Фиска? Поверх очков он взглянул на Льюкаса, который с небрежной уверенностью что-то диктовал стенографистке. Он начал было прикидывать, но тут же пожал плечами. Что ему теперь за дело до всего этого? Мервин Льюкас или Уилли Фиск — лишь часть давно и слишком хорошо известной схемы перемен, которые ничего не меняют для него. Не меняют? — подумал он со злорадством. Скоро он пригласит Эдит в квартиру, которая уже почти готова. Он заново пережил лихорадочные, упоительные недели — переезд из «Апартаментов», покупку мебели, картин, статуэтки, которая так хорошо гармонирует с торшером. Его сердце стучало. Что знает о нем Рокуэлл или кто-нибудь другой? Служение! Доверие! Преданность! Честность! Призраки и тени. Для него истина — лишь то, что опровергает постылое прошлое. А времени так мало!

Услышав шаги в коридоре, Риджби поднял глаза. Это уходил Холском — в полном одиночестве. Вот он уходит, получив за свою службу часы с цепочкой и речь от имени компании. Риджби открыл ящик стола, чтобы достать книгу, увидел лотерейный билет — «десять тысяч фунтов за шиллинг» — и криво усмехнулся. Но теперь он обязан испробовать любую возможность, обещающую выход, даже эту.

14

Намыливая руки, Томми Салливен покосился на Дэнни у соседнего умывальника.

— Сегодня в зале была церемония, — сказал он. — Все шишки собрались. Провожали старика Холскома.

— Он ушел на пенсию?

— На пэ-энсию, — повторил Томми ядовито. — Интересно, кто теперь будет верховодить статистикой?

— Я, например, — лицо Дэнни скрылось в складках полотенца.

— А, поди ты знаешь куда! Раньше меня тебе статистиком не стать. Тут как заведено? Все ждут, чтобы кто-нибудь ушел или помер, и продвигаются на одну ступеньку. А я уже на ступеньку выше тебя.

— Ну, если тут так заведено, то почему мистер Риджби еще не управляющий?

Этот довод был неопровержим, и Томми задумался.

— А правда, почему это старый хрыч застрял? Мямля он, вот в чем дело. Умишка не хватает.

Арт Слоун отошел от писсуара, застегивая брюки.

— Тот, кто умен, — сказал он, — тут вообще не задерживается, а старается отсюда выбраться, да поскорее.

Томми смерил его презрительным взглядом.

— Значит, вам тут торчать до скончания века.

— Ровно столько, сколько мне понадобится, — снисходительно усмехнулся Слоун. Он был в прекрасном настроении. Накануне они с Пегги прошли отборочные испытания перед танцевальным марафоном в «Палэ». А сегодня вечером он забежит в спортклуб с Чиком. Устанет? Усталость не для тех, кто задумал стоящую вещь.

Когда Слоун вышел из умывальной, Салливен сказал Дэнни:

— И чего треплется дурак? Посмотрел бы на себя со стороны, так нет! Просто втирает нам очки, чтобы мы думали, будто он сам ушел, когда его выгонят.

— Ну, положим, свою работу он ненавидит, — ответил Дэнни. — Это сразу видно.

— Он в некотором роде и себя ненавидит. Он же знает, что ничего из него не выйдет, вот и разоряется, как он уйдет и прочее. При Фиске он бы прикусил язык, будь спок.

Дэнни вытирал руки и думал о Слоуне: каждое утро тот садится за свой стол, и каждый раз кажется, будто это непредвиденная, хотя и ежедневная, случайность.

— По-моему, он верит в себя, — заметил он.

— А! Ты его не знаешь, как я его знаю! — стоял на своем Томми. — Говорят же тебе, что он последнее трепло.

«Вроде тебя», — подумал Дэнни и вышел из умывальной. Взяв шляпу и пальто, он направился к двери, по пути попрощавшись с Риджби. В кармане у него было тридцать шиллингов, и он мог два дня отдыхать от претворения в жизнь жалких остатков той увлекательной повести, которую сочинил для себя в первые дни своей работы в «Национальном страховании».

Поднявшись по Маркет-стрит на гребень холма, он увидел мост и бухту, тихо розовеющую в лучах заходящего солнца. Завтра он снова встретится с Изер перед лавкой Митфорда, но они не пойдут в Университетский парк и не станут гулять по соседним улицам, а сядут на трамвай и поедут в Ботанический сад. Там можно отыскать такие укромные места, что мир, от которого ты бежишь, вдруг перестает быть реальностью, — лужайка среди шелестящей чащи бамбука или скамья под гигантской магнолией, ветви которой могли бы укрыть десяток палисадников на Токстет-роуд. И только когда сгущающиеся сумерки напомнят, что время уже позднее, придется признать, что это всего лишь игра в прятки и они ведут себя, как школьники, сбежавшие с занятий.

Но завтра они в последний раз сыграют в эту детскую игру — в последний раз Изер встретит его, держа под мышкой учебник, якобы по дороге к Мери Брюэр, которая обещала помочь ей с алгеброй. В прошлую субботу они твердо об этом договорились.

Прильнув к его плечу на скамье под магнолией, Изер поглядела на него и сказала:

— Поговори со мной о чем-нибудь, Дэнни.

Ее наивность привела его в восхищение, и только потом ему вдруг показалось, что это не было настоящим задушевным разговором. Изер принимала любое его утверждение с таким нерассуждающим восторгом, что потом ему чудилось, будто он выступал перед равнодушной и глуховатой аудиторией.

Но когда он заговорил об их встречах, она обиженно надулась. Он сказал:

— Нельзя же тебе без конца беспокоить Мери Брюэр. Я могу приходить к вам и помогать тебе. Твоя мать привыкнет ко мне и начнет отпускать тебя со мной по субботам.

Изер неохотно согласилась, но потребовала, чтобы в следующую субботу они еще раз пришли сюда — в самый последний раз.

На скамью легла тень магнолии.

— Пошли, — сказал он. — Пора.

Встав, они поцеловались в первый раз, и сознание, что Изер любит его, пробудило в Дэнни светлую романтичную радость. Прохладный ветер отогнал тени, и Дэнни шепнул, когда она теснее прижалась к нему:

— Я люблю тебя, Изер.

— И я тоже люблю тебя, — ответила она.

— Я написал стихи об этом месте, — сказал он. — Хочешь их прочесть?

— Конечно, хочу! Ты, по-моему, все умеешь, Дэнни.

— Ну, так уж и все! — улыбнулся он.

Они снова поцеловались и медленно пошли по дорожке.

И вот теперь на мосту Дэнни вспомнились эти стихи:

По аллее сверни к баобабу,

А за прудом налево пойди,

Поднимись по истертым ступеням

И увидишь тогда впереди

Руки фей в ароматных звездах

И одетую мхами скамью…

Милая безделка, подумал он. Глоток меда для начала. Он медлил, смакуя мысль о завтрашнем дне, и, вернувшись домой позже обычного, прошел прямо на кухню. Остальные уже сидели за столом, и его мать, дожидаясь, пока он усядется, пристально смотрела на соусник, словно это было воплощение божества, к которому она собиралась воззвать. Пока она читала благодарственную молитву, Дэнни с отцом соблюдали молчание, а Молли играла вилкой. Дэнни не раз казалось, будто эта казенная благодарность господу «за то, что мы сейчас будем вкушать», — по сути дела, лишь намек на то, что его мать может сводить концы с концами только с божьей помощью.

Деннис, нечувствительный к подобным тонкостям, потянулся за солью и сказал:

— На той неделе у нас установят новые машины: они изготовляют щетки втрое быстрее старых. Автоматы. Их только установить, говорит мастер, да пустить в ход. И все будет в ажуре, говорит он; администрация перестанет, наконец, выматывать из него душу с этим их повышением производительности.

Он поглядел на жену, и она сказала «да», рассчитывая сразу положить конец обсуждению. Молли пропустила его слова мимо ушей, словно он говорил на древнем языке ацтеков, и чтобы как-то загладить неловкость, Дэнни заметил:

— Интересно бы посмотреть, как работают эти машины.

Старательно пережевывая последний кусок, Деннис хитро прищурился.

— Посмотреть, — повторил он. — В том-то и штука! Сколько, по-твоему, нужно людей, чтобы смотреть за ними? Хватит ровно одного человека! Только одного! — тон его стал угрюмым. — Вот почему Джима Лэкина и Боба Тернера должны сократить, — он понизил голос до шепота. — Тут уж радуешься, что ты уборщик. Цех-то подметать все равно надо.

— А что случится, если ваша администрация приобретет много таких машин? — спросил Дэнни. — Если их приобретут все фабрики?

Деннис задумался: ответа на этот вопрос не было.

— Вот и хорошо, что ты работаешь не на фабрике, сынок, — сказал он. — На фабрике человек значит куда меньше своей машины. Я рад, что ты так и не стал за станок.

Дэнни молча продолжал есть. Вот она, радость… Стук калитки на рассвете, тяжелые шаги, затихающие по Токстет-роуд, фабричный гудок, фабричный грохот, грязный фабричный пол, метла, жалкое торжество метлы. А для него — радость приглушенного света и гранитных колонн, надежное перо в руке и градуированная шкала письменных столов и кабинетов впереди. В глазах отца он принадлежит к привилегированному классу. Но если «Национальное страхование» всего лишь тихий приют, как считает его отец, то пусть оно рассыплется в прах, таким оно ему не нужно!

Молли допила чай, отодвинула стул и ушла.

— Опять отправилась шляться! — проворчал Деннис. — И дома-то ей не сидится, и хоть бы разок сказала, куда идет.

Марта вздернула голову.

— Ну, это не только она!

В ее голосе был лед — ледяное крошево, которое поползло у Дэнни по спине, заморозив нож и вилку в его руках.

Лицо матери беспощадно обвиняло.

— Миссис Тейлор ничего об этом не знала, и я тоже, — сказала она. — А это продолжалось три месяца, так?

Деннис, близоруко щурясь, недоуменно переводил взгляд с жены на сына. Дэнни молчал. Подлость жизни, как трясина, как зеленая болотная мерзость, внезапно сдавила ему грудь. Он молчал не потому, что вдруг- пал духом, а потому, что боялся соприкосновения с чем-то чуждым и непонятным.

— Изер каждый раз говорила матери, что идет к Мери Брюэр, так?

Это было просто. Это обмануло их. Это была самая чистая ложь в мире.

— Да, — ответил он.

— А сама шла не туда, так? Ну, ваш обман не пошел вам на пользу, потому что Изер больше не выпустят из дому. Миссис Тейлор очень рада, что узнала все прежде, чем дело дошло до беды.

Его затошнило от выплеснутых на него помоев. Вне себя, захлебываясь отвращением, поднявшимся из самого нутра, он выкашлянул:

— Какая беда? Какая беда, по-твоему, могла из этого выйти?

— Сам знаешь какая. Не маленький.

В зловонном тумане он увидел Изер, ее широко раскрытые синие глаза и ощутил все поругание наивной чистоты. Он покраснел. К глазам подступили слезы, в горле стоял комок. Он ненавидел их. Он ненавидел и проклинал их всей болью израненной нежности своего чувства. Проклинал их стены, их сторожевые башни.

У него тряслись руки, и, внезапно охваченный яростью, он оттолкнул стул и вскочил.

— Это ложь! Грязная ложь! Скажи это миссис Тейлор… скажи, скажи! — он то всхлипывал, то дико кричал. — Она не выпускает Изер из дому. Кем она считает Изер? А меня? Спроси ее это! Спроси ее! Спроси!

Его голос прервался от гнева. Он не находил больше слов — они уже не могли вместить его бешенства, дать ему выход. Он бросил на мать последний пронизанный мукой взгляд и выбежал из комнаты.

Деннис оттолкнул тарелку и свирепо уставился на жену.

— Что, черт подери, случилось? Чего он натворил?

Она объяснила — спокойно и равнодушно.

— Ну и чего шуметь? Пригласил девочку погулять. Что тут плохого?

— Миссис Тейлор считает, что Изер еще слишком молода для таких прогулок, вот что тут плохо. А кроме того, они лгали.

— Будь у нее хоть капля здравого смысла, черт бы ее побрал, она не запирала бы Изер. Да и вообще, ты-то чего держишь ее сторону против Дэнни?

— Я уже тебе говорила: я не хочу, чтобы он воображал, будто волен делать все, что ему вздумается. Он же еще совсем мальчик.

— Ты хочешь держать его на привязи, только и всего.

Марта опустила глаза. Она искала проблеска в давних годах, и ее лицо, когда она подняла голову, было освещено мечтой, видением будущего, перед которым потеряло всякое значение брюзжание Денниса, одной-единственной надеждой, граничащей с отчаянием.

— Я знаю его лучше, чем ты. Я знаю, какой он слабохарактерный. Оттого, что он втюрился в девчонку вроде Изер Тейлор, ему может быть только плохо. Если дать этому укрепиться, он, возможно, уже не захочет ничего ломать. А Тейлоры ничем не лучше всех здешних людей и такими останутся. Ему и так нелегко будет вырваться отсюда, — она принялась составлять тарелки. — Он скоро успокоится. И еще скажет когда-нибудь мне спасибо.

— Что-то ему не хотелось сказать тебе спасибо сегодня, — буркнул Деннис.

— Я думаю о будущем, — отрезала она. — И знаю, что делаю.

Дэнни прошел по коридору и, не постучав, открыл дверь в комнату Молли.

Молли мгновенно вздернула лифчик, но растерянность на ее лице тут же сменилась веселой усмешкой, едва она увидела, кто вошел.

— Эй-эй, не спеши! — сказала она, когда Дэнни, пробормотав извинение, повернулся, чтобы уйти. — У тебя такой вид, будто ты только что встретился с привидением.

Накинув на плечи халат, она пристально посмотрела на брата.

— Что случилось, Дэнни?

И все разом выплеснулось. Дэнни сидел на кровати, лицо его дергалось, а Молли, пристроившись рядом, обнимала его за плечи.

— Ух ты черт! — сказала она. — Подумать только!

Это прозвучало смешно, и Дэнни криво улыбнулся, но она не улыбнулась и лишь сказала:

— Да, она умеет ударить в самое больное место, — и потрясенно добавила: — Вы только подумайте, держались за руки в парке!

— Я чувствую себя ужасным дураком: надо же было так ворваться к тебе, Мо!

Сестра крепче обняла его.

— Ты очень милый дурачок. Не расстраивайся так, Дэнни. Это поставит Изер на ноги. Пойдет ей на пользу. Вот увидишь.

— Ну ладно, Мо, — он смущенно поглядел на нее. — В некоторых отношениях я еще младенец, правда?

Молли дернула его за ухо.

— Да уж такой младенец, что следующие десять минут тебе тут делать нечего. Так что убирайся, если не хочешь еще кое-что увидеть.

Марта ставила на полку последнюю тарелку, когда Молли просунула голову в кухонную дверь.

— Вот что, — сказала она. — Когда будешь разговаривать с Дэнни, обходись без похабщины, ладно? Побереги ее для меня. Я-то не витаю в облаках.

У себя в комнате Дэнни услышал стук захлопнувшейся двери. Он невидящими глазами смотрел в раскрытый учебник бухгалтерского дела. В эту минуту ему казалось, что любые занятия не имеют никакого смысла.

Дверь отворилась, и он поднял голову. Вошел его отец.

— Знаешь что, сынок, — сказал он с грубоватым добродушием. — Это же была буря в стакане воды, — он хлопнул Дэнни по плечу. — Женщины все на одну колодку, — он подмигнул. — А я вот что сделаю: повидаю Джима Тейлора. Пусть-ка он поговорит с миссис Тейлор и все уладит. Ну, как?

— Прекрасно, — ответил Дэнни. — Это будет хорошо.

Он пытался говорить убежденно, но ведь очень трудно поверить заговорщику, который сам не верит в свое дело.

Когда отец ушел, Дэнни попробовал придумать собственный план действий. Пойти к Тейлорам и извиниться? Выслушать нотацию миссис Тейлор? Черное — это белое, а белое — черное, вы совершенно правы, миссис Тейлор… Он увидит Изер в церкви… Но ему вдруг стало ясно, что в церковь он больше не пойдет. Нет, просить прощения он не станет, даже взглядом, а от этого Изер может быть только хуже.

Он попробовал было заниматься, тут же бросил и решил просто почитать. Но читал он рассеянно. Может быть, она все-таки сумеет выбраться из дому в субботу и придет к лавке Митфорда? Другого выхода нет. Он взглянул на китайца-рыболова рядом с чернильницей на письменном столе. Старые терпеливые глаза успокоили хаос его мыслей. Они оба могут подождать. Время на их стороне, а времени у них очень много.

Позже к нему в комнату поднялась мать. Она остановилась перед его столом и с непоколебимой твердостью сказала:

— Я не собираюсь говорить того, чего не думаю, Дэнни. Это твоя совесть заставляет тебя мучиться из-за случившегося. Я не стала бы мешать твоим прогулкам с Изер, но она еще совсем ребенок. И делает только то, что ей говорят. Да и все равно ты изменишься, когда станешь старше, и она тоже. Не хочешь же ты до конца жизни водить дружбу только с ней?

— А может быть, я именно этого и хочу? — сказал он упрямо. — И сделаю так, нравится тебе это или нет.

Она вздохнула и крепко сжала руки.

— Послушай, сынок! Кроме Изер, на свете есть и другие девушки. Ты это поймешь, когда станешь старше. Ты познакомишься с девушками из хороших семей. Тогда и настанет время выбирать, но не раньше.

— Вот ты бы и сказала Тейлорам, что их дочь не из хорошей семьи!

— Я не о том говорила, и ты сам это прекрасно понимаешь! Тейлоры — очень приличные люди, но и только. — Она нагнулась к нему и стиснула его плечо. — Дэнни! Послушай меня! Я хочу, чтобы ты сделал карьеру. Ведь и ты этого хочешь?

Он кивнул, раздираемый противоречивыми чувствами. Он не мог объяснить, что все это гораздо сложнее.

— Ну так не связывай себя по рукам и ногам. Подожди, пока ты не встретишь девушку, которая сумеет занять достойное место в самом лучшем обществе. Ты должен об этом помнить, Дэнни! Должен! А такую девушку на нашей улице ты не найдешь. Никогда!

— Ну ладно, — он отвернулся, но она не выпустила его плеча.

— Ты должен меня выслушать, Дэнни. Как следует ты это поймешь, когда начнешь выходить в люди. Пусть только это будет для тебя главным. Уповай на бога и молись, чтобы он даровал тебе силы. А иначе ты останешься слабым и из тебя ничего не выйдет, — она вдруг яростно его встряхнула. — Хорошенько запомни, что я тебе сказала. Это для твоего же добра.

Дэнни вырвался, не глядя на мать, чувствуя себя саженцем, так и не привыкшим к почве, которая его вскормила. Может ли он примирить веру в бога, даже в столь снисходительного бога, с планами успешной карьеры? И сможет ли он оценивать каждую девушку, с которой ему доведется познакомиться, только как ступень, к успеху? Сможет ли он когда-нибудь стать настолько расчетливым?

Отодвинув стул, он вскочил, отошел к окну и стал глядеть вниз, на Токстед-роуд. Вскоре он услышал, что мать вышла из комнаты. Его пальцы разжались и снова сжались. Ему хотелось разбить кулаком окно и выкрикивать в ночь дерзкие кощунства. Он задыхался, словно после быстрого бега, и начал кружить по комнате. У кровати он остановился и вдруг бросился на нее ничком, бил кулаками по подушке и плакал.

15

— Что же это такое стряслось? — спросил Чик. — Что же это такое стряслось сегодня с Артом Слоуном?

Слоун подбросил кий и перехватил его другой рукой.

— Чтобы промазать по такому легкому шару! — сказал он с отвращением.

Чик ухмыльнулся.

— Смотришь на шар, а думаешь совсем о другом! Когда эта штука забирает человека всерьез, теряешь спортивную злость. Стоит такому случиться со спортсменом, и ему уже далеко до прежнего.

— Зависть — большой порок, — заметил Слоун, поправляя галстук.

Чик наклонился над столом. Щелк! Красный шар исчез в лузе.

— Ну-ка, поставь их снова, — сказал он. — И гляди, как работает новый чемпион.

Арти поставил шар на место и, опершись подбородком на кий, смотрел, как Чик примеривается для следующего удара. Ему было скучно. Преснятина по сравнению с тем, что было накануне в «Палэ». Эх, черт! Как ему сейчас хочется увидеть Пегги! Он бы и пошел к ней, если бы ее папаша не озлился из-за марафона. А так будет скандал, что из-за него она ляжет поздно. Ну ничего, подождем. Подождем до нашей победы!

Вот тогда старик сядет! Уж он-то ста фунтов зараз в жизни не видел и не увидит.

Яркие, низко подвешенные лампы прорезали колеблющиеся полосы в табачном дыму. Щелкали шары, шаркали подошвы, патефон в углу визжал под тупой иглой: «Эх, и красотка!» К ним подошел Чарли. Рукава на бицепсах борца-профессионала засучены.

— Здорово, Арти! Как делишки?

— Лучше всех, Чарли. А у тебя сегодня полный зал, а? — Арти подмигнул.

Чарли усмехнулся. Заблестели золотые коронки.

— С тех пор как я стал хозяином клуба, он пустым не бывает. Всякие подонки и хулиганье сюда не допускаются. Никаких скандалов. Аристократическое заведение! — Его усмешка стала шире. — А как же иначе, если сюда заходит такой человек, как мистер Слоун!

Арти поглядел на мышцы под черным войлоком волос, на бычью шею, на плотный торс. Чарли — железный парень. И умен. Он хозяин клуба. Клубные правила — это правила Чарли. У подъезда стоит его машина. Но вот что такое настоящий шик, Чарли не знает.

— Верно, Чарли. Для мистера Слоуна хорошо только самое лучшее.

Чарли усмехнулся.

— В следующую субботу я устраиваю бильярдный турнир для постоянных клиентов. Первый приз — десятка. Допускаются только те, кого я считаю самыми лучшими.

Чик загорелся.

— А я, Чарли? Я только что набрал подряд двадцать очков, — он показал на доску. — Я веду, видишь? Я на десять очков впереди!

— Вы, ребята, оба классные игроки, — сказал Чарли, — и постоянные клиенты. Вы оба включены.

Чик загарцевал вокруг стола.

— Ух ты! Слышишь, Арти? Мы оба включены!

Чарли скрестил руки на груди.

— Это важный турнир. Победитель может сделать на нем хорошее дело, — он многозначительно посмотрел на Слоуна и отошел к другому столу.

— Чарли — сила! — сказал Чик. — Как по-твоему, можешь ты взять первое место?

— Десятка! — в голосе Слоуна было легкое презрение. Раздосадованный снисходительной манерой Чарли, он поглядел на грязные стены, на согнутые фигуры под лампами. — Что такое десятка? Я в марафоне возьму сотню. И кое-что сверх. По десятке за снимок для рекламы. Мы с Пегги запросто отхватим четыре сотни, а то и пять.

Чик уже давно таращил глаза.

— Это будет дело. — Он почувствовал настроение Арти. — Пойдем прошвырнемся но городу.

Они вразвалку шли по улице мимо ярких витрин. Арти объяснял:

— Я открою свою собственную танцстудию «Идеал», а потом при ней дансинги. Можно еще нанять артистов и устроить варьете. А кончить ночным клубом для денежной публики: ковры и официанты-французы парле Франсе по всему заведению! — Он увлекся. — Вот возьми, к примеру, Чарли. Может он открыть ночной клуб? Он только до одного допер: очистить свое заведение от хулиганья. А вот придать ему тон он не умеет. Все дело в том, какого клиента обслуживать, ясно?

Перед глазами Чика плавало ослепительное видение. Огромные автомобили, меха и шелка, приглушенный свет, приглушенная музыка… Он все это видел в кино, и ему не верилось, что Арти такое по плечу, но ведь заранее не скажешь… Может, и старине Чику когда-нибудь перепадет тут стоящая работенка. В таких клубах где-нибудь наверху, в задних комнатах, всегда идет игра, и командует там типчик во фраке.

— У тебя есть идеи, Арти. А раз есть идеи, значит будет толк.

Слоун закурил сигарету и протянул пачку Чику.

— Надо уметь мыслить крупно, чтобы делать крупные дела, — сказал он. — Надо уметь рисковать.

— И еще надо, чтобы тебе везло, — заметил Чик. — Нужна удача.

— Только ее не ждут сложа руки. Надо держать ухо востро и поглядывать по сторонам. Никогда не угадаешь, что может подвернуться.

— А ты бросишь свою службу, если выиграешь марафон, Арти?

— Как наберу четыреста фунтов, так и сделаю ручкой этой дыре, — ответил Слоун. — По-моему, четырех сотен для начала хватит, если кий держать намеленным, а глаз — на своем шаре.

— Можешь и мне подыскать местечко, когда развернешься, — сказал Чик. — Своей нынешней работой я по горло сыт.

— Уж старины Чика я не забуду! — Арти был польщен.

Они пошли дальше, и Чик спросил:

— Может, еще постукаем?

— Нет. Пора баиньки. До завтра в «Палэ».

— Ты с Пегги?

— А с кем же еще? — он хлопнул Чика по спине.

— У тебя с ней всерьез? — Чик говорил раздраженно. Он предостерег: — Смотри, женишься, и будет у тебя вместо клуба детская колясочка.

Арти рассмеялся. Старина Чик — настоящий друг. Звезд с неба не хватает, зато на него можно положиться. Если не считать Пегги, только он и понимает, что Арт Слоун знает, что делает.

Они расстались на углу.

— Считай, что место за тобой, — сказал Арти. — Всегда лучше работать с людьми, которым доверяешь.

— Мне-то ты доверять можешь, — отозвался Чик. — А это не так уж мало. Но вот бабам…

Арти засмеялся. Почему-то Чик почувствовал себя одиноким. И ему стало тоскливо.

16

Толпа напирала на эстраду. Перед оркестром, раскинув руки, стоял Дэйв Фримен.

— Уважаемые дамы и господа! — Он сделал паузу, улыбаясь, блестя напомаженными волосами. Дэйв Фримен, любимец публики, дирижер «Джазистов». — Сегодня у нас знаменательный вечер. Как вам известно, мы проводим финал соревнований по непрерывному танцевальному марафону, — он указал на малиновое полотнище, натянутое поперек зала. Огромные золотые буквы гласили: «Непрерывный марафон». — Зал разделен веревочным барьером так, чтобы соревнующимся никто не мешал. В остальной части зала — обычные танцы. (Толпа одобрительно загудела.) Играют три оркестра, сменяясь до тех пор, пока будут длиться соревнования, — если нужно, хоть неделю!

Раздались одобрительные возгласы и смех. Дэйв посмотрел на часы.

— Соревнования начнутся через три минуты.

В отгороженной части зала выстроилось тридцать пар. Зрители пожирали их глазами, ободряли, отпускали шуточки. Чик пробился к самой веревке.

— Покажи им, Арти! — крикнул он, размахивая руками.

Арти ухмыльнулся, что-то шепнул Пегги и, оставив ее, подошел к приятелю.

— Как на нас ставят? — пробормотал он так тихо, что его расслышал только Чик.

— Один против четырех, — ответил Чик. — Ты почтя фаворит.

Арти пожал ему руку, и в ладони Чика очутилась бумажка — пять фунтов.

— Погоди пару часов. Я разыграю усталость. Может, это поднимет ставки до семи, а то и до восьми. Тогда не зевай!

Чик подмигнул, а Арти вернулся к Пегги, которая с беспокойством посмотрела на него.

— Что случилось, Арти?

— Ничего, крошка. Ни о чем не думай. Все прекрасно.

Дэйв Фримен застыл на эстраде: взгляд прикован к циферблату часов, рука поднята. Внезапно она прорезала воздух, и над залом взлетел вопль фанфары. Толпа взвыла. Оркестранты вскочили, как один человек, взвизгнули: «Ма-ра-фон!» — и рухнули на свои стулья, выбивая ритм, заполнивший зал лихорадочным вращением.

Нога Арти нервно рванулась вперед, когда Пегги еще не была готова.

— Потише, — сказал она. Напряжение разрядилось злостью. — Нам же танцевать всю ночь!

— Виноват, крошка, — он ласково погладил ее по спине.

Он вел ее медленно, не обращая внимания на ритм музыки, изобретая собственные наименее утомительные па. Пегги легко следовала за его движениями, и он поддерживал ее свободно, чуть отстранив от себя, — платоническое объятие, соответствующее цели, к которой оба сейчас стремились. Арти прошептал:

— Вот оно, крошка!

Оно — это танцстудия «Идеал», дансинги и варьете, ночные клубы, приглушенный свет, шикарная клиентура и «…мистер Слоун, ваши гости прибыли…». Все это началось в ту ночь марафона в старом «Палэ», помнишь, крошка?

Пегги прошептала:

— Как по-твоему, мы выдержим, Арти?

— А помнишь, что мы решили? Им придется вынести нас на носилках, так?

Пегги придвинулась к нему, и его губы коснулись ее щеки.

Через два часа площадку покинула первая пара. Они скользнули под веревку и смущенно замешались в толпе. Час спустя их примеру последовало еще пять пар. В двенадцать обычные танцы прекратились, и в другом конце зала был сыгран национальный гимн, почти не слышный за музыкой марафона.

— Не устала, Пегги?

— Нет. Совсем не устала, Арти.

— Шесть ушло. Теперь начнут выбывать побыстрее.

Большинству зрителей надоело следить за монотонно движущимися парами, и они разошлись, но кое-кто остался. Одних удерживало любопытство, других — патологический интерес к тупому испытанию выносливости, к непристойному оттенку, незаметно проскальзывающему в объятиях танцующих, подсознательное желание увидеть последний предел усталости, истерические припадки, обмороки, вызванные нечеловеческим утомлением.

— Который час, Арти?

— Два. Осталось только одиннадцать.

— Мне хочется пить.

Он сделал знак, и к ним подбежал официант с графином воды.

— Ну, как теперь, хорошо?

Она кивнула и с улыбкой чуть-чуть оперлась на него. Он начал напевать: «Если глаза ее сини, как небо, значит, это Пегги О’Нил…»

А как странно выглядит опустевший зал! Мертвый. Грязный. Даже музыка какая-то безжизненная. Половина ламп погашена. Дэйв Фримен куда-то исчез. Члены жюри сидят и курят либо бродят в стороне со скучающим видом. Официант с водой больше не бегает. И Чика что-то давно не видно. Наверное, пошел домой спать. Спать…

Голова Пегги лежала у него на плече, ее волосы щекотали его щеку. Всякое подобие ритма давно исчезло, оставалось только движение, неровное, непрерывное. Он посмотрел на часы, обвел взглядом вялые пары и пожелал им всем провалиться в тартарары. Пегги тяжело навалилась на него. Она еще держалась только благодаря будоражащему соприкосновению ее груди и бедер с его телом, и теперь он обнял ее крепче, чтобы снова и снова вызывать ту теплую волну, которая прокатывалась внутри них при каждом таком касании. Пегги почти спала, и это было уже как во сне. Внезапно она споткнулась, и он рванул ее на себя. Она замигала.

— Ах, Арти…

— Знаю, крошка. И я…

Тут вновь появился Дэйв Фримен с репортерами и жадноглазой блондинкой в вечернем платье, которая непрерывно повторяла: «Невероятно! Невозможно поверить! Право же, веришь, только увидев собственными глазами».

Ударил свет фотографических вспышек, и пять оставшихся пар оживились. Засуетились репортеры.

— Будьте добры, ваше имя. Прошу вас.

— Арт Слоун (Вот оно! Начало. Улыбнись. Продолжай улыбаться.)

— А имя вашей дамы?

— Пегги Бенсон.

— Сколько времени вы уже танцуете, мистер Слоун?

— Мы начали в семь. Сосчитайте.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо. Мы чувствуем себя хорошо.

— А ваша дама? Как себя чувствует ваша дама?

— Очень хорошо.

— Как по-вашему, сколько еще вы сможете танцевать, мистер Слоун?

— А у нас как раз появилось второе дыхание. (Улыбайся. Пусть сукин сын радуется. Что он понимает?)

— Скажем, десять часов?

— Да сколько угодно!

Четыре часа. Репортеры ушли. Дэйв Фримен ушел. Блондинка из высшего общества ушла. Мешанина звуков. Свет вспыхивает, тускнеет, вспыхивает, тускнеет… Чего они, черт бы их подрал, устраивают с этим паршивым светом? А куда делись его ноги? Смешное это чувство, будто у тебя совсем нет ног. Здорово смешно. Когда он засмеялся, не раздалось ни звука. Он принялся напевать: «Вот бы опять всю ночь прогулять, чтоб утром домой проводить свою крошку…» и «Все заботы и печали убирай, ухожу я, ухожу я в дальний край. До свиданья, черный дрозд!»

Волосок с затылка Пегги попал ему в глаз, и он дернул головой, на мгновение очнувшись. Он оглядел зал. А где вторая пара? Их же было две. А теперь перед его глазами двигалась только одна. Одна! Всего одна! Внезапно он почувствовал прилив победной бодрости. Пегги начала оседать, и он рывкам поставил ее на ноги, задрав ей платье почти до пояса. Она тихонько застонала.

— Ч-черт! — сказал он сквозь стиснутые зубы, и отчаяние придало ему новые силы. — Мы еще победим, крошка! — Он глухо сипел. — Осталась всего одна пара. Одна. Слышишь, одна! — хрипло выкрикивал он ей в ухо.

Четверо юнцов, зеленовато-бледных, словно они всю жизнь провели в пещере, не спускали глаз с Пегги — ее платье задралось выше ягодиц. Внезапно ее ноги поволоклись по полу.

— Нет, крошка, нет! — он судорожно подхватил ее и принялся щипать ей спину. Боль разбудила ее, она вздрогнула, и ее глаза открылись. Она попыталась поднять голову. Напрягая последние силы, он выпрямил ее, когда их ноги уже почти остановились.

Мимо проплыла другая пара, повернулась, двинулась обратно. Лицо мужчины в темных тенях, самодовольные бачки, губы презрительно кривятся.

— Брось трепыхаться, сынок. Тебе же хана. Эй, Молли, ну-ка улыбнись нам! — он взял свою партнершу за подбородок и повернул ее лицо к Слоуну. — Давай-давай, улыбнись!

Девушка улыбнулась, как восковой манекен. Он отпустил ее, и она продолжала двигаться сама, довольно твердо держась на ногах. Ее партнер рассмеялся и оглянулся через плечо на Слоуна.

— Свеженькая, как огурчик, видал? — И, снова обняв ее, убыстрил темп.

Внутри Арти лопнуло что-то самое главное. Он тщетно пытался задержать свою руку, скользившую вверх по спине Пегги. И вдруг замер, покачиваясь и глядя вниз.

Два человека подбежали к ним и отнесли Пегги на санитарные носилки у стены. Арти сел на край других носилок и уставился на нее, испытывая невыносимую горечь поражения. Он уронил голову на руки.

Кто-то из членов жюри сказал:

— Ей-богу, она тут пролежит до завтрашней ночи!

— Дай ей полчаса, — ответил другой, — и мы ее разбудим. — Он посмотрел на Слоуна. — Не повезло, приятель.

Арти лежал, вглядываясь в полотнища, свисавшие с лепного потолка. Он никогда не забудет лицо парня, который выиграл марафон, и лицо его партнерши тоже. А он выбросил на ветер свою пятерку, и папаша Пегги совсем на него озлится, хоть он и так уже зол дальше некуда. Другое дело, если бы он победил… победил… победил… Если бы не эта длинноволосая скотина, он был бы на коне. А Пегги не виновата, она до конца выложилась.

Он поглядел на нее, на осунувшееся от усталости лицо и почувствовал острую жалость. Все зря.

Когда они вышли из «Палэ», уже занималась заря. На улице никого не было. Вдоль тротуара выстроились мусорные бачки. Они шли медленно, обнявшись. Пегги опиралась на него и тихо плакала, не в силах успокоиться. Двери спортклуба Лайхардта были заперты. Мимо прогрохотал молочный фургон, и кучер задумчиво посмотрел на них. Они молча шли мимо решеток, закрывавших витрины, мимо безжизненных фасадов жилых домов. Хоть бы она плакать перестала!

И это тоже было оно — та ночь марафона в старом «Палэ», помнишь, Арти?

17

Дэнни вошел в зал и оглянулся, ища взглядом Слоуна, — ему казалось, что отныне какое-то хрупкое и плохо пригнанное звено соединило его с Арти, который выглядел на помещенной в воскресной газете фотографии не то как полоумный, не то как наркоман. «Мистер Слоун говорит: «Мы чувствуем себя хорошо». Ирония, заключенная в этой подписи, возрастала во сто крат из-за вымученной улыбки его партнерши — еще более идиотичной, чем даже у Молли.

В улыбке Молли было хоть какое-то тупое сознание происходящего, объяснявшееся, решил Дэнни, воздействием Джо Таранто, чья вкрадчиво жестокая усмешка подчеркивала подпись под их фотографией: «Победители».

Напряженно ощущая пропасть между «Национальным страхованием» и той средой, которую эти фотографии словно приписывали ему, Дэнни с тревогой думал, не обратил ли кто-нибудь внимания на совпадение фамилий его и Молли. И он весь напрягся, когда к нему подлетел Томми Салливен, которому не терпелось поделиться новостями.

— Ты видел — во вчерашней газете?

— Да, — кивнул Дэнни.

— Погляди-ка на его девчонку! Ну и парочка! — смаковал Томми. — Ему сегодня устроят хорошую проборку, вот увидишь.

Когда вошел Слоун, все взгляды исподтишка обратились на него. Кое-кто вообще не сдержался: две-три девушки захихикали, Томми Салливен насмешливо оскалил зубы, а Гарри Дент поднял над головой сложенные руки, как победивший боксер. Слоун посмотрел на часы и нагнулся над своей работой.

Вид у него был пришибленный и настороженный. Дэнни догадывался, что Слоун сейчас очень зол, и, воспринимая его, как частицу мира Молли, нелепо оказавшуюся вдруг в его собственном мире, испытывал жалость к этому угрюмому гневу, такому бессильному, обреченному на поражение. На что мог опереться Слоун? Да ни на что, как и Молли. Журнальные мечты о красивой жизни, о счастливом случае, который открыл бы перед ними выход, освободил бы от «Национального страхования».

Полчаса спустя к Слоуну подошел Риджби и что-то сказал ему. Слоун кивнул, встал и пошел через зал к кабинету Фиска.

Томми жадно смотрел ему вслед. Его лицо выражало всеобщее настроение, и, негодуя на него, Дэнни почувствовал, что восстает против норм, которые должен был бы принимать безоговорочно. Не то чтобы ему нравился Слоун. Но ему еще меньше нравилось носившееся в воздухе хихикающее злорадство, мещанская чванливость, навязывающая людям нормы приличий, подобные тем, которыми миссис Тейлор сковала Изер.

Арти стоял перед столом Фиска. Фиск смотрел на него, сквозь него и мимо него до тех пор, пока не были исчерпаны все возможные варианты наиболее уничижительного выражения.

— Мне хотелось бы, Слоун, чтобы вы поняли, что мы не имеем обыкновения вмешиваться в частную жизнь наших служащих, — сказал он. — Если только какие-либо поступки не вынуждают нас к этому. Вам, разумеется, ясно, что я имею в виду фотографию, помещенную во вчерашней газете.

Арти кивнул. Ненависть заглушала в нем страх, придавала ему беспомощную силу. Валяй, валяй, издевайся, сукин сын!

Фиск продолжал:

— К счастью, название нашей компании упомянуто не было. Однако я хотел бы, чтобы этот случай явился для вас предостережением. Если вы дорожите своим местом тут, впредь постарайтесь избегать подобной известности. Вы поняли?

И Слоун снова кивнул.

— Очень хорошо. На этом мы пока остановимся.

Арти вышел из кабинета и прошел сквозь строй множества взглядов — любопытных взглядов, жадных взглядов, взглядов, пытающихся разгадать, чем кончился этот разговор, взглядов, которые он ненавидел, взглядов, от которых он не мог скрыть своего унижения. Руки в карманах стиснулись в кулаки. Он шел вразвалку, ослепнув от ярости. Мысленно он переворачивал столы, рвал папки, выламывал дверь в кабинет Фиска, разносил все в щепки. Он сел за свой стол и взял ручку. Стряхнул большую каплю чернил на промокашку и смотрел, как клякса расплывается все шире. Он не мог совладать со своими мыслями. Но клякса поглотила их, и он был спасен.

Когда Фиск вернулся к себе после перерыва, на его столе лежала памятная записка. Взглянув на подпись, он взял лист и начал читать.

«Кому: Мистеру У. Фиску.

От кого: От мистера Арнольда Б. Рокуэлла.

Ввиду ухода мистера Э. Холскома на пенсию я рад утвердить ваше назначение на пост старшего статистика компании.

Ваш нынешний пост со следующего понедельника займет мистер Дж. Росс, и я был бы весьма признателен вам, если бы вы ознакомили его с новыми его обязанностями и сообщили ему, что я буду иметь с ним беседу несколько позже. Выбор преемника мистеру Россу предоставляется на ваше усмотрение, как и остальные перемены в штатном расписании бухгалтерии.

Ваша рекомендация мистера М. Льюкаса на должность главного бухгалтера была рассмотрена со всем надлежащим вниманием, и выбор мистера Росса отнюдь не означает несогласие с вашим мнением.

Учитывая высокую квалификацию мистера Льюкаса и его несомненные способности, правление назначило его моим помощником и просило меня специально указать, что это ни в коей мере не предопределяет возможную будущую кандидатуру на пост управляющего в ущерб лицам, имеющим на него право в силу занимаемых ими должностей.

Арнольд Б. Рокуэлл»

Фиск еще раз внимательно перечитал записку. Заверение в последнем абзаце предназначалось непосредственно для него. Льюкаса не готовят в управляющие. Как помощник Рокуэлла, он может остаться помощником и следующего управляющего, своего рода доверенным клерком ad finitum[1]. И все-таки его грызли сомнения. Льюкас может использовать свое положение, чтобы подкопаться под других ответственных работников и в первую очередь под него самого. Его колючие глаза снова зарыскали по записке, словно пытаясь различить в ней знамения будущего, и только потом он взял трубку внутреннего телефона.

— Говорит Фиск, — сказал он. — Будьте добры, мистер Росс, зайдите ко мне в кабинет.

Он отпустил кнопку, положил памятную записку на середину стола и принялся ждать.

Заложив руки за спину, Рокуэлл смотрел вниз, на улицу, на машины, движущиеся, как и его мысли, неторопливо и целеустремленно.

Теперь, когда эта памятная записка отослана, ему придется поговорить с Льюкасом. Дольше откладывать нельзя. Старость, подумал он, влечет за собой много принудительных неприятностей, и это одна из них. Но тут есть и некоторая компенсация: то удовлетворение, которое он получит, руководя молодым человеком, наблюдая за его развитием, прививая ему свои собственные принципы и идеалы. Он был уверен, что сделал хороший выбор. Конфиденциальная характеристика не оставляла желать ничего лучшего — правда, не хватает гибкости взглядов, и этим придется заняться. Так, впрочем, часто бывает с высококвалифицированными специалистами: они следуют книжным правилам, страдают определенной узостью, скептически относятся ко всему, что может наложить на них обязательства, выходящие за раз навсегда установленные пределы. Однако Льюкас молод и, следовательно, поддается воздействию. Это будет не так уж трудно…

Когда Льюкас вошел в кабинет, Рокуэлл поднял голову от бумаг на столе и встретил его сердечной улыбкой.

— Добрый день, Мервин. Садитесь, пожалуйста.

Он отложил недочитанное письмо, стараясь подметить радостное возбуждение, которое не может не почувствовать молодой человек, знающий, что наступил один из решающих моментов его жизни. Он увидел сдержанную сосредоточенность, говорившую о скрытой силе, неожиданной и неприятной в неофите. Он сказал:

— Ну, Мервин, правление рассмотрело вопрос о вашем назначении на пост старшего бухгалтера, и вы были наиболее вероятным кандидатом, однако это место получит мистер Росс, а для вас было решено создать совершенно новую должность — моего личного и доверенного помощника.

Сосредоточенный взгляд Льюкаса не изменился. Ни улыбки, никакого видимого знака радости — только по-прежнему слегка нахмуренные брови, мысленная оценка предложенного и вежливое, но осторожное согласие:

— Благодарю вас, мистер Рокуэлл.

— Ваши прежние обязанности были строго ограничены и определены, а теперь вам придется заняться самыми основами деятельности нашей компании, — продолжал Рокуэлл более официальном тоном, — и вам необходимо будет научиться оценивать всю совокупность различных взаимодействующих сил. Управление такой компанией — это не просто процесс занесения записей в книгу, и в первую очередь вам надо будет воспитать в себе гибкость мысли — отнюдь не распущенность, но умение видеть дальше жестких и суровых требований годового баланса.

Рокуэлл посмотрел в окно, и, когда он вновь заговорил, его слова предназначались не для тесных пределов кабинета, а для всего города, для всей страны, одним из многих сердец которой был этот город.

— «Национальное страхование» не просто деловое предприятие, Мервин. Это учреждение, в первую очередь заботящееся о нравственной основе нашей нации. — Он помолчал, а затем продолжал с решимостью: — Это может показаться вам слишком смелым утверждением, однако оно соответствует истине. Да, конечно, мы — финансовое учреждение, однако для нас альтруизм — куда более действенная сила, чем, скажем, для большого универмага. — Он улыбнулся. — Я прибегнул к такому сравнению, только чтобы пояснить свою мысль.

Льюкас кивнул. Все это было лишним — и забавным. Когда нужно рассуждать о выеденном яйце, Рокуэлл — настоящий гений. Делец-политикан. Спорить с ним не приходится, но от его слов остается ощущение, что ты повисаешь в пустоте.

— Все дело в том, Мервин, что мы ничего не продаем. Страховой полис не продается — это договор, заключаемый на основе взаимного доверия. Он создает «определенные моральные ценности — бережливость, честность, независимость, самостоятельность, чувство ответственности — все то, без чего нация не может стать «сильной. Короче говоря, мы творим тот стимул и тот идеал, которые невозможно обрести в существующем на налоги государственном обеспечении и тем более в благотворительности. Вы согласны с этим?

— Да, — ответил Льюкас, — я с этим согласен. (Кем себя считает этот напыщенный болван, мессией, что ли?)

— Я так и предполагал, — Рокуэлл взял сигарету и пододвинул через стол папиросницу к Льюкасу. Тот ответил вежливой улыбкой, означавшей отказ, и Рокуэлл продолжал:

— У меня есть друг, банкир, который не верит в эту мою теорию, а я считаю, что главная беда нашего времени заключается именно в отсутствии веры в высокие принципы. Это прямой вызов нам. И ответить на него мы можем, только демонстрируя наше единство с обществом и способствуя опровержению идеи послевоенных лет, будто финансовая машина — это бездушное чудовище.

Рокуэлл откинулся на спинку кресла, испытывая большое удовольствие оттого, что мог высказать такие глубокие мысли. Но был ли он понят? В конце концов он сказал:

— Перед вами открывается возможность увидеть себя одним из строителей нашей страны, Мервин, а может ли человек пожелать для себя более достойного будущего? — Он улыбнулся. — Ну, пожалуй, наставлений для одного дня достаточно.

Льюкас пожал протянутую через стол руку, выслушал поздравления. А не встать ли смирно и не отдать ли честь? — подумал он. Он поблагодарил. Ну, это, во всяком случае, позади. Но, может быть, его ждет что-нибудь и похуже.

Оставшись один, Рокуэлл почувствовал некоторую неуверенность. Он встал, подошел к окну и остановился на своем обычном месте, глядя вниз, глядя в прошлое. Такие минуты всегда ярко освещают твою собственную жизнь. Закат его политической карьеры сразу же после войны лишил его доступа к тому широкому полю деятельности, которое открылось бы перед ним, стань он министром или послом; а мысль о том, что его политические противники, сводя с ним счеты, помешали ему получить дворянство, по-прежнему отзывалась глухой обидой. На миг он увидел себя на острие шпиля, откуда нет пути дальше. Этот кабинет и этот стол… Он нахмурился. Такие мысли неоправданны. И опасны — в его возрасте, когда человек легко погружается в воспоминания и сумерки каждого дня кажутся символом времени, которое ему еще остается.

Час спустя на столе Льюкаса звякнул внутренний телефон. Его вызывал Фиск. Льюкас улыбнулся. Фиск вздумал поудить. Ну, сегодня он ничего не выловит. Течение не то.

Льюкас открыл дверь, не постучав, и Фиск резко вскинул голову. Он держался сухо и напряженно.

— Я получил записку мистера Рокуэлла, сообщающую, что вы назначены его помощником, а мое место займет Джон Росс.

Льюкас опустился на стул напротив Фиска.

— Мистер Рокуэлл только что сообщил мне об этом решении.

— Для вас это полезный опыт, однако я предпочел бы видеть вас за этим столом, — бухгалтер сухо улыбнулся. — Это было бы… ну, скажем, более перманентно.

В душе Льюкас возликовал.

— Значит, вы считаете мое назначение временным?

— Вовсе нет, — поспешил ответить Фиск. — Отнюдь. Однако это должность при должности. Тогда как старший бухгалтер — ответственное лицо со своими особыми правами. Вы не согласны?

Льюкас ответил невозмутимо:

— Я считаю, что всякий человек, знающий, чего он хочет, уже ответственное лицо со своими особыми правами. И я так же не собираюсь подчинять свою личность другому, как не допущу никакого воздействия на мои убеждения.

— Это будет не так-то просто. Вы меня понимаете?

— Вполне.

Ах, так, решил Фиск, ему предлагают не вмешиваться не в свое дело!

— В таком случае я попрошу вас подумать, кого вы могли бы рекомендовать на свое место, — сказал он тоном, показывавшим, что разговор окончен. — Я хочу, насколько возможно, избежать перетасовки.

Дверь закрылась, и он остался один, напряженно прикидывая… Льюкас слишком хитер, чтобы у него можно было что-нибудь выведать. Теперь он будет приглядываться к главному призу и подслушивать у нужной замочной скважины. Но что это ему даст? Будет твердить: «Да, мистер Рокуэлл», «Нет, мистер Рокуэлл», пока не превратится в стертую копию большого человека. Истинную оригинальность нельзя повторить, а что там ни говори об Арнольде Рокуэлле, подражателем его не назовешь.

Весь день Риджби наблюдал за передвижениями в штате. Они проводились в глубокой тайне, соблюсти которую было невозможно. За долгие годы он множество раз наблюдал подобные перемены, и каждая все дальше и дальше отодвигала его на конец сучка, теперь уже совсем высохшего и готового обломиться.

Все знали, что преемником Холскома будет Фиск. А кто сядет на место Фиска? Росс? Льюкас? Возможно, оно осталось за Россом, а Льюкас заявил протест в высших сферах.

Но ему-то что за дело до всего этого? Он ощутил отзвук былого гнева, былого разочарования. Когда все будет кончено, его, конечно, известят памятной запиской. Но в любом случае он сделает все от него зависящее, чтобы Дэнни не обошли. Надо будет поговорить с Фиском. Дэнни заслуживает повышения. У него есть идеалы и целеустремленность, редкие у молодежи. Риджби задумался. А если бы он женился на Эдит, когда они были молоды, сложилась бы его жизнь иначе? Какой степени уверенности в себе и культурной зрелости достиг бы он и какое положение занял бы в «Национальном страховании»? Может быть, он получил бы диплом. Победа осталась за дипломированными специалистами — исключением был только Рокуэлл, проложивший себе путь наверх умением говорить. Но все это уже позади. Случилось чудо и положило всему этому конец.

На то, чтобы устроить новую квартиру, чтобы придать ей подлинный обжитой вид, как будто она существовала и в прошлом, чтобы привыкнуть к ней самому, потребовалось больше времени, чем он рассчитывал. Он тянул время и затеял небольшой ремонт, чтобы объяснить Эдит, почему он все еще не приглашает ее к себе.

— Джо, — сказала она с шутливым упреком только накануне, — прошло уже больше месяца! По-моему, вы просто не хотите, чтобы я побывала у вас.

— Да, но только потому, что у меня все еще перевернуто вверх дном. Маляр обещал кончить на этой неделе. А теперь свалился с гриппом. Боюсь, все затянется еще на две-три недели.

— Неужели вы думаете, что меня испугают стремянка и ведро с кистями?

— Конечно, нет, Эдит. Но я не хочу испортить вам первое впечатление. Ведь тогда вы больше не придете.

Он закрыл лежавшую перед ним книгу. Тревожиться больше нечего. Через три недели он перестанет прятаться. Чудо сияло в его глазах, отодвигая в небытие этот стол, этот зал, эту тюрьму, эти оковы духа, этого вора, укравшего столько лет его жизни.

18

Дэнни два раза подолгу ждал возле лавки Митфорда, а в третий дошел даже до калитки Тейлоров — только для того, чтобы миссис Тейлор наотрез отказалась допустить его к Изер.

— Если бы вы поменьше лгали и изворачивались, все могло бы быть иначе. Это был обман, а я не доверяю обманщикам.

— А я не доверяю вам! — вспылил он, повернулся и ушел.

В воскресенье мать неизменно спрашивала его: «Ты пойдешь в церковь?», но с каждым разом все менее настойчиво. Она считала, что он не хочет ходить в церковь просто назло им всем, и он не разуверял ее, замкнувшись в себе и разговаривая с чужими людьми, среди которых жил, на ином, не своем языке.

Он принял романтичное решение — ждать. Изер скоро станет взрослой. Он рисовал себе их следующую встречу как идеальное воссоединение родственных душ и в совершенстве отрепетировал, как будет себя вести и что говорить.

Ему не читалось, и он захлопнул книгу. Встав со скамьи под магнолией, он еще час бродил по саду и только тогда пошел домой. Шел он медленно. «По аллее сверни к баобабу…» Показать бы эти стихи Изер! Он поднялся по крутой улице к «Лопате и Капусте», перешел на другую сторону и вдруг остановился как вкопанный. И тут же бросился вперед.

— Изер! Изер!

Она остановилась и подождала его. В руке у нее был бидончик. Дэнни взглянул на нее, увидел холод в ее глазах, и подготовленная роль превратилась в хаос пропущенных реплик. Он сказал:

— Куда ты идешь?

— За молоком. — Она взмахнула бидоном.

— Я тебя провожу.

Они пошли рядом. Изер молчала и смотрела в сторону. Дэнни обиженно сказал:

— Что случилось, Изер? Я так хотел увидеть тебя! И думал, что ты тоже…

— Да, я тоже хотела увидеть тебя, — она говорила оскорбленным тоном. — И мне, наверное, позволили бы, если бы ты не нагрубил маме.

— Нагрубил?!

— Не виляй! Мы оба обманывали, а тебе еще понадобилось явиться к нам и все совсем испортить.

— Но послушай же! — сказал он с отчаянием. — Ты ведь с самого начала не предупредила ее только потому, что она тебя не пустила бы. Так в чем же я виноват? — Он сердито махнул рукой. — В чем?

— Ей виднее. Она старше нас.

Дэнни посмотрел на нее в полной растерянности. Отвращение стиснуло его горло.

— Ей ничего не виднее! — крикнул он. — Теперь она радуется, что внушила тебе, будто ты сделала что-то дурное. А ее возраст еще не доказательство, что она знает все.

— Ну, а я знаю одно — ты ни разу не пришел в церковь.

— Я не мог. Это значило бы, что я словно прошу прощения. Неужели ты не понимаешь?

Изер вздернула голову, не желая замечать его мольбы. У дверей лавки она сказала:

— Мне надо купить молока.

Дэнни угрюмо ждал ее, тыкая носком башмака в кирпич фундамента. Он пойдет в церковь, заткнув уши ватой, и будет молиться миссис Тейлор! Внутри у него все щемило — как бессмысленны были его мечты! Он был сброшен на самое дно пропасти.

Изер вышла из лавки. Дэнни взял у нее бидон, и они молча пошли по тротуару. Потом он сказал:

— Ты попробуешь добиться, чтобы тебя пускали гулять со мной, Изер?

— Только если ты придешь в церковь и извинишься, — сказала она упрямо. — Если ты и думаешь, что мама поступила неправильно, это еще не причина, чтобы вести себя хуже язычника.

Он посмотрел на нее в полном отчаянии.

— Да, язычник — это уж чересчур.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — сдвинув брови, сказала Изер.

— О том, что не могу согласиться с твоей матерью. И не допущу, чтобы она указывала мне, что и как я должен делать.

Изер гневно топнула ногой.

— Ну и ладно! Делай, что хочешь! — Вдруг ее глаза наполнились слезами. — Если бы ты меня любил, ты бы извинился.

Дэнни взял ее за локоть.

— Это неправда, Изер. Ты хочешь, чтобы я ради тебя лгал.

Они подошли к углу, и Изер остановилась. Проведя рукой по глазам, она сказала грустно:

— Ну и оставайся язычником! Потом пожалеешь!

Дэнни отдал ей бидон.

— Ты даже не представляешь, как я жалею! Но тут мне лучше остановиться, не то я попру ногами освященную землю.

Ее растерянный взгляд сказал ему о ее наивности, о скрытой в ней маленькой девочке, которая не могла его понять. Когда они расстались, он знал, что ей очень больно. Но ничего изменить он не мог. Идиллия кончилась.

Вечером он вышел погулять. Улицы, дома, магазины, трамвайные рельсы, деревья, проламывающие асфальт. Церковь, кино, спортклуб Джека Салливена, на Сити-роуд — дансинг «Альберт», грохочущий и наглый. Мать, защищая его, успению защитила их дом от натиска окружающих улиц, и он не чувствовал себя здесь своим. Разве что в прошлом, разве что в ребяческих играх. А теперь все тайные уголки обнажились, и здешний климат иссушил единственный оазис, который он себе отыскал.

Дома он сказал, что идет в кино, но ему не хотелось вяло следить за судьбами, которые он не мог разделить, и он просто поехал на трамвае в город. В толпе крылось одиночество, но он не был один.

Разглядывая витрины и театральные афиши, Дэнни дошел до самого почтамта, а потом выбрался на Мартин-Плейс — здания вокруг площади казались странно застывшими и безжизненными, инкрустированные тусклым блеском окон. У антикварного магазина он остановился и поглядел на темный силуэт «Национального страхования» на той стороне улицы. В это здание он вносит огромный вклад юности, доверия и времени, но пока еще без всякой надежды на дивиденды. Неужели оно действительно так слепо, каким кажется сейчас? Нет, где-то внутри его механизма должны скрываться видящие глаза и взыскательный ум, и для них он не просто фамилия в платежной ведомости. Это здание хранило зародыш той его жизни, которая лежала за пределами Токстет-роуд, и ему невыносимо хотелось узнать, развивается ли этот зародыш.

Он заметил, что рядом с ним кто-то стоит, только когда ласковый голос произнес:

— Ты меня ждешь, миленочек? — Он провалился в водоворот дикого смущения, а она улыбнулась. — Я спросила: ты меня ждешь? Мне так показалось.

— Нет, — ответил он тупо. — Я никого не жду.

— А ты не ошибаешься?

— Нет. Я просто вышел погулять.

— Да неужто? — она внимательно осмотрела его. — На вид ты, конечно, еще зеленоват, но ведь надо же когда-нибудь начать.

Он понимал, о чем она говорит. Отвращения он не чувствовал, но она была для него чем-то совсем новым, и он не знал, что ему делать и говорить. Наконец, прерывая растерянное молчание, он пробормотал:

— Я остановился поглядеть вон на то здание. Я там работаю.

— Да не может быть!

Холодная насмешливость ее тона разочаровала его. Он было подумал, что ей просто хочется поговорить.

— Вот что, миленочек! А я работаю тут. Так что, будь добр…

Она отошла назад, к витрине магазина. Дэнни быстро перешел улицу и, скрытый тенью «Национального страхования», оглянулся. Ее смутный силуэт словно открыл ему всю неверность и бессмысленность ее существования, и он вздрогнул. А потом прижал ладонь к каменной облицовке здания, стремясь проникнуться его силой и стряхнуть с себя ощущение мимолетности жизни. И вдруг, подчиняясь внезапному порыву, уцепился за подоконник и влез на гранитный выступ.

Зал был погружен в темноту, но над дверью хранилища разливалась лужица света. Вон гранитные колонны и люстра, клетка кассира, закутанные в чехлы пишущие машинки, картотеки и столы — такие знакомые, брошенные, чужие…

Руки Дэнни заныли, он разжал пальцы и прыгнул спиной вперед — и в тот момент, когда его ноги коснулись асфальта, о край тротуара зашуршали автомобильные шины.

К нему подбежали два человека.

— Стой! — скомандовал один. — А то будет плохо.

Его схватили и притиснули к стене.

— Что ты затеял? Выкладывай, что это еще за штуки?

Дэнни посмотрел вверх и увидел тяжелый подбородок, толстые губы, злобные глаза.

— Это никакие не штуки. Я смотрел в окно. Вот и все.

— Так-таки и все?

— Да.

Лицо приблизилось к нему почти вплотную.

— А вот мы сейчас проверим, все ли, — и, повернувшись к своему товарищу, он скомандовал: — Пощупай-ка его.

Крепко держа Дэнни, первый рявкнул:

— В последний раз спрашиваю: что ты делал, когда смотрел в окно?

Дэнни попробовал вырваться.

— Какое вам дело?

— Мы тебе покажем, какое нам дело, щенок!

Они подтащили его к машине, швырнули на заднее сиденье. Через несколько минут они проехали по узкому проходу в бетонный дворик, со всех сторон окруженный стенами. Его провели через большую пустую комнату в маленькую, где стояли письменный стол, пишущая машинка и несколько стульев. Его пихнули на стул.

— Ну, а теперь послушаем.

Эти слова прозвучали нелепо. Они хотят послушать. Дэнни глубоко вздохнул. Вдруг его нервы не выдержали, и без всякого предупреждения он испустил отчаянный вопль.

На их лицах отразилось изумление, потому что дверь отворилась, и в комнату вошел седой человек. У него были внимательные глаза и властный голос.

— Что тут такое?

— Они мне не верят, — торопливо сказал Дэнни. — Они хотят меня избить.

— Успокойся, сынок. Никто тебя бить не хочет. — Он повернулся к первому. — Что произошло, Джадд?

— Да вот, инспектор… — Объяснение прозвучало вполне убедительно. Они хотели выяснить некоторые подробности.

Инспектор пристроился на краю стола.

— Как тебя зовут, сынок?

— Дэнни О’Рурк.

— Где ты работаешь?

— Там, куда я смотрел. В страховой компании «Национальное страхование».

— Давно ты там работаешь?

— Скоро два года.

— Как фамилия управляющего?

— Мистер Рокуэлл.

— А главного бухгалтера?

— Мистер Фиск… Нет, мистер Росс. Мистер Фикс только что получил повышение.

— Счастливый мистер Фиск, — инспектор улыбнулся. — А зачем ты смотрел в окно?

— Мне было любопытно, вот и все.

— Ты удовлетворил свое любопытство?

— Да. Я увидел то, что хотел.

— Так значит, больше ты не захочешь на это смотреть, так?

— А что тут плохого?

— Ничего плохого, сынок. Просто люди так не делают. При нормальных обстоятельствах.

Дэнни был задет, но промолчал. Инспектор повернулся к Джадду:

— Отвезите мальчика домой. Сдайте родителям. И извинитесь. Вам понятно? — Он подошел к Дэнни и пожал ему руку. — В будущем, — сказал он, — жди, чтобы открыли двери. Все, что можно увидеть ночью, можно увидеть и днем. А платят тебе не за гляденье.

Он вышел, и Джадд буркнул:

— Пошли! Охота мне с тобой возиться!

На Токстет-роуд Дэнни показал свой дом. Джадд постучал в дверь, и вскоре ее открыл Деннис в пальто, накинутом поверх пижамы. Он недоуменно перевел взгляд с одного на другого.

Джадд извинился. Просто вполне понятная ошибка. Ничего плохого не произошло, и вот вам ваш сын, целый и невредимый.

Отец поднялся вслед за Дэнни в его комнату.

— Почему ты не пошел в кино, как говорил?

Подозрение, как леопард, притаилось в чаще его лица.

— У меня не было настроения, и я пошел погулять.

Отец присел на край постели.

— Послушай, сынок! Не делай того, что выглядит плохо. И не говори того, что звучит плохо. Они могли бы пришить тебе дело, и у тебя на работе вышли бы большие неприятности, да и вообще нехорошо вот так шляться возле чужой собственности, верно ведь?

Дэнни пожал плечами. Он подошел к столу и сел. Ему чудилось, что он со всех сторон окружен апробированно хорошим, которым распоряжаются люди, знающие его рецепт. Этот рецепт есть у миссис Тейлор, и у преподобного Рейди, и у инспектора, и, очевидно, у кого-то в «Национальном страховании». А у его отца нет ничего, и его предостережение было столь же безжизненно, как и его шаги, когда он утром уходит на работу.

Дэнни продолжал сидеть за столом и после того, как отец ушел. Его мысли, словно золотые рыбки в стеклянном шаре, плавали тоскливыми кругами, тычась в прозрачные стенки. Неужели стекло никогда не разобьется? Или аквариум просто отрастит ноги и перейдет куда-нибудь еще, чтобы он, по-прежнему плавая и плавая, видел перед собой другой пейзаж? Он существовал внутри собственного представления о мире, в котором хотел бы жить. Его еще не познанная личность обитала в другой, уже им обретенной. Этого, подумал он, они у него никогда не отнимут, и, как Уитмен, чья книга стояла рядом с китайским рыболовом на его столе, он написал о себе:

Все мне важно и нужно, и я — всему.

Ищу, узнаю, а то, что узнать не сумел, —

Мне упрек. И никто не имеет и тени права

Мне мешать узнавать, отнимать мои мысли,

Приказывать, что мне думать и как поступать.

Я — это я. (И все же не я один.)

Но я встану один — в своем собственном праве, —

Если найти не смогу, с кем рядом встать

И остаться собой.

19

Паршиво, дальше некуда, думал Слоун, тащась мимо спортклуба Лайхардта и даже не посмотрев на него. Все началось с Фиска — накрахмаленная рожа! А кончилось громовым скандалом с Альфом Бенсоном. Он, видите ли, не позволит, чтобы Пегги вертели по танцзалу до пяти утра. Он, видите ли, позаботится, чтобы теперь она приходила домой когда положено. Он, видите ли, ее отец! «А что она нашла в помешанном на джазе бездельнике вроде тебя, хоть убей, не пойму!»

Толкнув калитку, он впился глазами в парадную дверь, словно Бенсон должен был вот-вот распахнуть ее и ринуться с поднятыми кулаками по дорожке. Ничего, старику недолго осталось командовать! Он тогда прямо войдет в дом и скажет: «Может, вы еще не слыхали? Мы с Пегги женимся». И поглядит на его дурацкую физию. А после этого папаша может копаться у себя на заднем дворе, пока не сдохнет. И старухе нечего будет совать нос в их дела. Правда, своему муженьку она не спускает, этого у нее не отнимешь. С ней, пожалуй, лучше поддерживать хорошие отношения. Умаслить ее немножко. Дура набитая, конечно, но ведь Пегги думает, что как раз наоборот.

Слоун почувствовал немалое облегчение, когда дверь ему открыла Пегги.

— А!.. Здравствуй, Арти, — она замялась. — Сегодня… сегодня я не смогу пойти в «Палэ». Папа считает, что недельки две мне танцевать не стоит.

— И очень хорошо. Пошли погуляем. Как папа считает, ходить тебе можно?

— Вот что, Арти! Он ведь желает мне только добра — у меня все-таки было нервное переутомление, ты же знаешь.

— Знаю, крошка. И прогулка — лучшее от него лекарство.

Пегги вдруг улыбнулась.

— Ну ладно. Подожди тут.

Арти неторопливо направился к калитке, закурил и стал ждать. Здесь ему рады, как собаке в лавке мясника. Хотя вообще-то танцевать у него нет настроения с самого марафона. Скрестив ноги, он прислонился к забору и, затягиваясь, неторопливо крыл на все корки и «Палэ» и танцы.

Пегги пробежала по дорожке.

— Идем, Арти, — и потянула его за локоть.

Ее тревога пробудила в нем упрямство.

— С чего это такая спешка?

— Да папа просто на стену лезет. Если он тебя увидит, сразу начнет читать мораль.

— Пусть читает своей шляпе. Ей-богу, не понимаю, откуда у такой девочки, как ты, выродился такой папаша. Просто не верится.

Пегги взяла его под руку.

— Он так себя ведет, что мне иногда бывает жалко маму. Не понимаю, зачем она за него выходила.

— Секрет конюшни, — ухмыльнулся он. — Мамочку об этом спрашивать не стоит.

Пегги крепче сжала его локоть.

— У нас так не будет, Арти, правда?

Он искренне возмутился:

— Ну, это ты брось. Кем ты меня считаешь?

— Я считаю, что ты замечательный, Арти, — Пегги говорила тихо, с радостным смущением. — И мне очень повезло, что мы с тобой познакомились, честное слово.

— Вот это другой разговор! — он обнял ее за талию. — И мне тоже повезло. Когда мы вместе, крошка, я знаю, что я своего добьюсь! — Он воспрянул духом, глаза загорелись привычной мечтой. Прежний Арт Слоун.

Они свернули на Парраматта-роуд, сияющую огнями витрин и летних кафе.

— Давай играть в покупки, Арти! — они принялись разглядывать выставленные товары. — Ой, какая прелесть! Вот этот спальный гарнитур и гарнитур для гостиной: ковер, радио, ваза, трюмо… — она вздохнула. — Только они ведь очень дорогие, правда?

— Очень дорогие для тех, кому они не по карману, — ответил он. — И чертовски дешевые для людей с деньгами. И для нас они будут чертовски дешевыми, такое у меня чувство.

Пегги молчала, в который раз дивясь его уверенности в себе. Он всегда говорил такие вещи совершенно серьезно.

— Знаешь что, Арти? По-моему, папа просто тебе завидует, когда ты вот так говоришь. Поэтому и кажется, что ты ему не очень нравишься.

— А, они всегда так, неудачники вроде него. Сидят на мели и злятся на всех, кто это видит. Ему не нравится, что я поумнее его, а очень ли он-то умен? — Вопрос повис в презрительном молчании. — Пойдем, — сказал Арти. — Посмотрим, что предлагают вон те магазины.

К нему возвращалась вера в себя, он чувствовал ее теплую волну в своих жилах, и позолоченный мир витрин превратился в заманчивое будущее, озаренное светом за зеркальными стеклами. Объединенные общей мечтой, они достигли самой сердцевины своего желания. Свернув в темный переулок, они замерли в тесном объятии, жадно целуясь, рывком приближая это будущее.

— Арти, они собирались сегодня вечером в кино, — ее голос стал грудным, перешел в шепот.

— Пойдем и посмотрим, крошка. К этому времени им уже пора бы уйти.

Назад они шли молча — возбуждение было слишком сильным для слов. Остановившись на тротуаре против ее дома, они оглядели фасад: сквозь занавески окна в передней пробивалась полоска света.

— Они дома, — сказал он. — Черт… — его голос замер, захлестнутый горечью обманутой надежды и желания.

— Может быть, они все-таки ушли? Мама всегда оставляет свет в прихожей, чтобы одурачить грабителей. А все другие окна темные.

Они перешли через улицу.

— Ну, авось они не задумали одурачить нас, — сказал он и открыл калитку: его тело покалывали иголки нетерпения, смешанного с тревогой. Он перебежал газон и заглянул в окно коридора.

— Там всюду темно, — сказал он, но Пегги растерянно поглядела на него.

— Я не захватила ключа, Арти, мы же не можем войти! — она была готова расплакаться.

Он уставился на темную полосу двери рядом с ярким прямоугольником из цветного стекла, и от панического отчаяния на шее и ладонях у него выступил пот.

— Попробуем окна, — сказал он.

Пегги следовала за ним по пятам, пока он дергал рамы и заглядывал внутрь. Какого черта они запирают все окна? Что, по-ихнему, у них можно украсть?

Обойдя дом, он яростно рванул кухонное окно. Оно подалось, и он дергал его и раскачивал так, что стекла отчаянно дребезжали.

— Только не разбей его, Арти! Ради бога! — испуганно шептала Пегги.

Увидев воткнутую в грядку лопату, Слоун схватил ее, вставил между подоконником и рамой и осторожно нажал. Задвижка отскочила. Он метнул лопату в грядку.

— Было время, я так на жизнь зарабатывал, — сказал он, распахивая окно и перелезая через подоконник.

Он впустил Пегги, и они принялись ползать на четвереньках по полу, заглядывая под стол, буфет и стулья в поисках винтов от задвижки. Словно пара мартышек, которым кинули арахис, подумал Слоун.

Наконец он нашел винты и ручкой ножа забил их на место. Этот эпизод был оскорблением ему, им обоим, но с первым же объятием унизительное ощущение исчезло, рассеянное жаром страсти. Он с издевкой вспомнил старика Бенсона, и удовлетворение стало от этого еще полнее.

Они прошли в комнаты, и на кушетке Пегги стряхнула с ног туфли. Арти улыбнулся в полумгле и притянул ее к себе, положив руку к ней на грудь.

— Милый…

Исчезли все двери и окна, исчезли угрозы, насмешки, запреты, и был только распахнутый, нежный, теплый и плодоносный мир.

20

Все лампы в квартире горели, и Риджби переходил из комнаты в комнату, проверяя, все ли в порядке, не осталось ли следов излишних усилий. Хорошо продуманное смешение новой мебели с подержанной было блестящей идеей, решил он, обладание старой, привычной мебелью создавало иллюзию прошлого.

Он посмотрел на часы на каминной полке и на себя самого в золоченой раме зеркала над часами. У глаз залегли усталые морщины, но в общем впечатление было недурное. И хорошо, что он остановился на вельветовой куртке. Домашняя, уютная, она соответствовала не только зрелому возрасту, но и зрелому характеру — тому сочетанию корректности и уверенности, которое выработалось в нем за время знакомства с Эдит.

Он перевел дух. Все было завершено, все учтено до последней детали.

Выходя из комнаты, он погасил свет. Обошел квартиру и погасил все лампы, кроме торшера в углу гостиной и бра в передней. Неяркий свет усиливал праздничность его настроения и навевал задумчивый покой. Этот вечер должен что-то принести.

Теперь у него вполне солидный адрес — «Маноа», Элизабет-Бей. В вестибюле, в списке жильцов — и его фамилия четкими, аккуратными буквами. Это тоже придает человеку солидность, как табличка с фамилией на служебном кабинете. А квартирная плата? Трудно забыть, что она превышает половину его заработка. Но сегодня он об этом забудет. Этот вечер принадлежит ему, и в этой квартире он сам принадлежит себе, как никогда прежде.

Зазвонил дверной звонок. Он отозвался эхом в сердце, захлестнул слабостью перед решительной минутой. Затем Риджби взял себя в руки и пошел к входной двери.

— Добрый вечер, Эдит. Входите, входите!

— Ну, Джо, наконец-то я здесь! — сказала она весело, снимая шляпу и оглядывая комнату. — У вас очень мило и уютно к тому же… Да-да, очень мило.

— Я рад, Эдит, что вам тут нравится. Немножко уюта — единственная компенсация, которую может получить холостяк за свое одиночество, — добавил он без запинки, так как эту фразу отрепетировал заранее.

Опустившись в кресло под торшером, Эдит посмотрела на него.

— Я решительно настаиваю, чтобы в следующий раз вы оказали мне подлинно холостяцкое гостеприимство и допустили меня на кухню. Ведь именно это условие я ставила, если помните.

Риджби сел напротив нее. В следующий раз непременно, обещал он. А сегодня ей следует привыкнуть к обстановке, так сказать, акклиматизироваться.

Она рассмеялась. Просто он стесняется признаться в своих подозрениях. Однако ее муж, добавила она, всегда настаивал, чтобы ужин готовила она, хотя у них был прекрасный повар.

Упоминание о муже раздосадовало Риджби. Его собственнический инстинкт был достаточно силен, чтобы отказывать этому человеку в месте, которое она, по-видимому, собиралась для него сохранить. Он переменил тему, перечислил несколько спектаклей и спросил, на какие она хотела бы пойти.

И она, тут же увлекшись, заговорила о том, что они могли бы увидеть вместе в этом году. Они расписали свои встречи на несколько недель вперед, и Риджби воспринял это как желанную отсрочку, как отдых от мучительной необходимости заглядывать слишком далеко в будущее.

Вскоре Эдит спросила:

— Вы не сердитесь, что я так распоряжаюсь вашим временем, Джо?

Он медленно покачал головой.

— Я редко бываю занят по вечерам.

Вновь она почувствовала его нежелание говорить о себе. Он никогда не упоминал о своих делах и о связанных с ними людях, очевидно предпочитая не допускать ничего этого в свою частную жизнь. Но его друзья? Вот где была тайна. Он не разу не высказал желания ввести ее в круг своих знакомых, ни разу даже не намекнул на существование такого круга. За его сдержанностью крылась какая-то определенная причина, мешавшая ему быть откровенным, и это было странно: она не сомневалась, что именно с ней он хотел бы быть откровенным до конца. Осторожно нащупывая почву, она сказала:

— У вас тут, Джо, заметно четкое разделение между старым и новым. Прошлое и настоящее образуют резкий контраст, не правда ли?

Он не был обманут: Эдит, несомненно, почувствовала то же разделение в нем самом. Пожалуй, лучше было бы обставить квартиру только новыми вещами, подумал он. Тогда он ответил бы, что полностью порвал с прошлым, и тем самым предупредил бы дальнейшие расспросы. Теперь ему нужно найти какой-то средний путь.

— Есть вещи, с которыми как-то не хочется расставаться.

— Это вполне естественно, Джо. Вы давно тут живете?

— Около года.

— Вы прелестно все устроили.

— Возможно, я еще не совсем утратил свой организаторский талант, — ответил он не без хвастовства.

— О, несомненный талант, — согласилась она. Но почему он солгал? В вестибюле шедший навстречу мужчина остановился и приподнял шляпу:

«Миссис Саймонсен? Вы меня не помните? Я Риверс, мы познакомились у Рокуэллов». Она назвала фамилию Джо, объяснив, что идет навестить своего хорошего знакомого, и Риверс сказал: «Наверное, это новый жилец. Переехал сюда примерно месяц назад». И это не могло быть ошибкой. Именно из-за переезда он так долго не приглашал ее к себе. Потому-то он и придумал ремонт.

Но почему он должен что-то скрывать? Это ее обеспокоило.

— А теперь, сказала она, — я посвящу все свои таланты тому, чтобы приготовить чай.

— Вам так и не удалось избежать посещения кухни! — улыбнулся Риджби.

Время шло, и его все больше охватывало необоримое желание почувствовать, что их ничто не разделяет. Ему хотелось сказать ей, что она для него значит, хотя при этом он рисковал сократить время, еще остававшееся до той минуты, когда, пользуясь старомодным выражением, он должен будет «объясниться с ней». И, уже готовясь к этой минуте, он сказал:

— Знаете, Эдит, этот вечер породил во мне половинчатое ощущение, словно я и не холост и не женат.

— У меня бывает такое же ощущение, Джо, когда вы приходите ко мне. По-моему, наш долг по отношению к самим себе обязывает нас видеться почаще, как вам кажется?

Его сердце радостно забилось, и он посмотрел на нее с горячей нежностью:

— Конечно, Эдит. Говорят, пожилой возраст — время сожалений, но с тех пор, как мы познакомились, я ни о чем не жалею.

Она уже не надеялась когда-нибудь вновь встретить такое глубокое чувство. Какая бы причина ни вынуждала его скрывать от нее часть своей жизни, ей было уже почти все равно.

— Это чудесные слова, Джо. Они доставили мне большую радость.

Инстинктивно она почувствовала, что он сказал все, что собирался сказать, и развитие этой темы только смутило бы его. Она посмотрела на часы.

— О! Уже поздно. Я вымою посуду, а потом мне пора будет идти.

Собираясь проводить ее, Риджби отправился к себе в комнату переодеться. Снимая куртку, он подумал, что сегодня достиг предела. Его охватило огромное утомление, и он больше ничего не хотел. Присев на край кровати, он опустил голову на руки. Эдит совсем не страдает снобизмом. Она не потребует от него больше, чем он может ей дать, а ведь даже как клерк он может дать ей больше мужа, который умер банкротом. Он поднял голову и, увидев себя в зеркале, проникся отвращением к тому, что увидел: к предателю и доносчику, готовому разоблачить его притворство, чтобы Эдит могла его пожалеть. Риджби гневно нахмурился. Как он смеет даже думать о том, чтобы разрушить все, что создал? Показать Эдит свое бесплодное прошлое, свою бесплодную личность и отречься от истинного себя, от того, кому ни разу не представилось случая стать самим собой! Лучше уйти из ее жизни и из своей, ночевать на скамейках в парке, чем это! Без Эдит он так и остался бы позером, заключенным в шелуху своих претензий, портновским манекеном, существующим только по субботам и воскресеньям. Но благодаря ей дешевый обман стал живой реальностью. Риджби поправил галстук и взял шляпу. Нет, теперь он не может предать ее, предать самого себя.

Эдит уже ждала его.

— Ну, Джо, мы готовы?

— Настолько, Эдит, насколько я могу быть готов к той грустной минуте, когда вы уйдете.

И это не просто старосветская любезность, подумала она. Эти слова порождены его парадоксальной неспособностью взять то, чего он желает, хотя он все время знает, что может это взять. Естественным тоном она сказала:

— Мы ведь не можем позволить себе слишком много грустных минут, правда, Джо?

Скрытый смысл этой фразы смутил и обрадовал его.

— Конечно, сказал он. — И я надеюсь, что они будут выпадать все реже и реже.

Вернувшись, он зажег торшер и осмотрел комнату, словно проверяя, не изменилось ли что-нибудь за его отсутствие. Потом вышел на балкон и стал смотреть в ночную темноту, на звезды над синевато-черным портом, на мигающий зеленый огонек маяка. Его увлекал поток приятных мыслей, то и дело переходивший в быстрины огромного счастья.

Завидный жребий для человека его возраста! У большинства его ровесников мысли только уносятся в прошлое, все дальше и дальше, бесконечной вереницей: мечты, фантазии, уколы тоски, раны сожалений. Но для него жизнь уподобилась старому вину, которое вбирает в себя годы и в результате этого процесса обретает совершенство.

Покончено с бесплодными мечтами, с мучительным анатомированием прошлого. Его будущее с Эдит было несравненно чудеснее постепенного многолетнего осуществления намеченных целей. Это было словно победа, вырванная у судьбы уже в миг поражения, победа, которой не страшно время, которая не постареет, не приестся.

Риджби почувствовал, что у него очень устали ноги, он решил пойти в спальню и лечь. Но спать он не станет. Сегодня сон был бы преступным мотовством, бессмысленной растратой радости.

В пижаме и халате он лег на диван, не закрывая глаз, но ничего не видя. Недавние часы теплым медом разливались в его памяти, проникали во все уголки сознания, принося покой и безмятежное удовлетворение. И только когда он пытался нащупать будущее, фокус смещался и проблемы, неотъемлемые от каждой встречи с Эдит, вновь заявляли о себе.

Сегодня она снова настаивала, чтобы они чаще встречались. За последнее время она дважды приглашала его к себе в будние дни, и он уходил с работы, ссылаясь на нездоровье. В дальнейшем ему придется отклонять такие приглашения, а о том, чтобы пригласить ее к себе в будний день, не может быть и речи. Его сердце тревожно защемило. Он брезгливо вспомнил десятки лотерейных билетов, которые он покупал, различные планы помещения его сбережений, которые он разработал, и жалкие гроши, которые они могли ему принести.

Кроме того, он прикинул, на какую именно компенсацию имеет он право за скудость лет, проведенных в «Национальном страховании». Он холодно рассматривал это как не выплаченный ему долг.

Его сбережений и пенсии хватит, чтобы жениться и прожить еще около года. Затем неминуемый крах. А когда он будет вынужден увлечь Эдит в свое прошлое, никакие его оправдания и объяснения, никакое ее прощение и чуткость не искупят его обмана.

Одна мысль об этом наполнила его невыносимой горечью, и он вновь начал обдумывать свою «идею». Она была такой простой, такой логичной, такой свободной от необходимости прибегать к каким-нибудь уловкам… «Старый Риджби». Он слышал это прозвище, нестерпимо оскорбительное, потому что оно подразумевало вышедшую из моды сдержанность, архаическую лояльность и суетливую педантичность. «Старый Риджби». Честный, старательный, надежный. Служащий, работавший для компании дольше кого-либо другого. Ему доверяют, но относятся к нему с безразличием, как к инструменту, уже пришедшему в негодность. А то и просто его игнорируют.

Он столько времени притворялся, что они его не заподозрят. Да и какие у них будут доказательства? А он использует негодование, как рычаг, чтобы вырваться из их лап, чтобы показать им, что он еще сохранил гордость и достоинство. И не будет церемонии в зале заседаний, золотые часы с цепочкой не заштемпелюют его, как их собственность.

Решительный момент приближался, и в такие тихие минуты, как эти, Риджби чувствовал в себе достаточно сил и смелости. Он поглядел на потолок, вдруг ставший совсем темным, и удивился тому, что свет погас. Прохладный, влажный от росы ветер теребил занавески и забирался в комнату.

Старый Риджби спал.

21

Штат бухгалтерии дотягивал конец старого года и, разбившись на кучки, болтал в ожидании пяти часов.

— Мы сегодня поедем на Эспланаду Менли, — говорил Томми Салливен, прислонившись к столу. — Последний пароход отходит в двенадцать, так что мы вообще домой не вернемся!

— Меня пригласили в четыре места, — чирикала Китти Блэк. — Может, кто-нибудь объяснит мне, как это я поеду в вечернем платье на заднем седле мотоцикла?

— Проще простого, — отозвалась Пола. — Сними его.

Пола поступила к ним совсем недавно. Она сидела на столе, закинув ногу за ногу, и поглядывала на собеседников с сардоническим интересом. Ее взгляд остановился на Дэнни.

— А что ты делаешь сегодня, тихий мальчик?

— Он ляжет спать с книжкой, — ответил Томми и загоготал.

Пола посмотрела на Дэнни загадочно и насмешливо. Читал ли он «Преступление и наказание» Достоевского, спросила она, не обращая внимания на остальных.

— Чего-чего? — заинтересовался Томми.

Детективный роман Эдгара Уоллеса, что ли? Ну так что натворил этот Дости, как его там, и что ему за это было?

Пола восторженно взвизгнула. Томми недоуменно уставился на нее:

— Над чем это ты?

— Над тобой, мое неиспорченное дитя! — она продолжала смотреть на Дэнни. — А что ты читал в последнее время?

Спросила она серьезно, но Дэнни показалось, что она прячет усмешку, и он ответил сдержанно:

— «Восстание ангелов» Анатоля Франса.

— Ну и как, ангел, узнал что-нибудь полезное? — наклонила голову Пола.

Он ответил упрямо:

— Я узнал, что лучше быть свободным в аду, чем прислуживать на небесах.

Томми испустил стон.

— Ну кому охота слушать эту чушь под Новый год? Да и вообще в любой день? — Он обнял Китти за плечи и увел.

Пола сделала ему вслед гримасу, а потом внезапно обернулась к Дэнни:

— Так в каком же аду ты свободен сегодня?

Он понял ее, но уклонился от прямого ответа:

— Ты о чем?

— Наверняка тебе некуда сегодня пойти.

— Да.

— А тебе хотелось бы?

— Ничего не имел бы против, — ответил он осторожно, подозревая ловушку.

— Если хочешь, поехали с нами. Будь перед отелем «Мэншенс» у Кингс-Кросс около восьми. Красная машина. Ее можно узнать за милю.

Ему очень хотелось поверить ей.

— Ты серьезно?

— По-моему, я говорила достаточно ясно.

— А как другие? Захотят ли они?

— Это уж мое дело.

Она критически оглядела Дэнни. Конечно, он еще очень зелен. Руди, наверное, скажет, что она промышляет цыплятами, и он проторчит весь вечер в одиночестве. А впрочем, он все равно проторчит в одиночестве, так какая разница? В нем было нечто еще не получившее развития, и это ее интриговало, а говорил он так, словно был лет на сто старше почти каждого в здешней дыре. Она соскочила со стола.

— До вечера, ангел!

Дэнни смотрел, как Пола прошла через зал и присоединилась к группе в другом его конце. И почти сразу же раздался ее смех. У нее был дар оказываться в центре общего внимания, и хотя она поступила к ним всего неделю назад, но успела уже стать главной темой бесед в умывальной. Сам он разговаривал с ней сегодня в первый раз. Прежде она была для него просто еще одной машинисткой, но теперь он остро почувствовал в ней человека иного мира. Ее сардоническое отношение к окружающему было для него новинкой, а в ее небрежной шутливости ему чудился манящий намек на скрытую глубину. Пола словно по волшебству распахивала перед ним дверь в мир красных машин и людей, не похожих на жителей Токстет-роуд.

Он встретился взглядом с Риджби, и тот подозвал его к себе.

— Ну, Дэнни, какие у вас планы на нынешний вечер?

— Я приглашен в одну компанию, мистер Риджби.

— Прекрасно, — кивнул Риджби. — Всегда надо чего-то ждать и что-то предвкушать.

Дэнни уже привык к этим цитатам из залистанной книги собственного прошлого Риджби. Глядя друг на друга с противоположных концов шкалы времени и жизненного опыта, они научились хорошо понимать друг друга. В минуты, когда кругом была пустота, сознание, что Риджби верит в его способности, служило для Дэнни опорой, а его уважение к старому клерку воплощалось в признание мудрости, которая по какой-то неведомой причине всеми игнорировалась.

— Только движение дает ощущение жизни, — продолжал Риджби. — Если вы когда-нибудь перестанете ждать нового дня, знайте, что случилась беда. Значит, вы притерпелись к отупляющей рутине и пора что-то менять. А если все останется, как было, вы превратитесь в недовольного брюзгу или в автомат. — Он посмотрел на часы над дверью. — Ну что же, кончается еще один год. И мне пора идти. Сегодня я отпускаю себя пораньше. — Он протянул руку. — Желаю вам сегодня как следует повеселиться, Дэнни, и всего самого лучшего в новом году.

— Спасибо, мистер Риджби. И вам того же.

— Я надеюсь, — сказал Риджби, закрывая счетную книгу, — что для меня этот новый год будет очень счастливым. А в моем возрасте это смелая надежда.

Арт Слоун сидел, развалившись на стуле: нога закинута на угол стола, в свисающей руке зажата сигарета. Увидев, что Риджби уходит, он вопросительно посмотрел на часы и с разочарованным вздохом приготовился ждать дальше.

Сегодня пошуметь не придется. Это тебе не встреча Нового года в «Палэ», «Лучший вечер года»! Ну, они все-таки туда заглянут — посмотреть, как там и что. Стоит вспомнить про «Джазистов», и ноги сами начинают дергаться, особенно в канун Нового года; жалко, конечно, и Чика и всех ребят из спортклуба Лайхардта; зато и женитьба приносит с собой что-то новое: свою собственную квартиру со своей собственной мебелью, и Пегги всегда рядом, хоть скоро она и должна подурнеть. Но то, что будет, дело хорошее, лишь бы во второй раз не вышло того же, пока они сами не захотят. А сегодня он приготовил ей неплохой сюрпризик, и ее папаше тоже — пусть-ка полюбуются, как они прикатят к ним на машине!

Все началось в тот вечер на собачьих бегах: Сидящая Красавица и Месмерист, двойная ставка на победителя и аутсайдера, триста против десяти, и вот у него квартира, мебель, машина, Пегги, малыш, право торжествовать над стариком Бенсоном и малая толика на дальнейшее. Продолжай в том же духе, и все ночи, и все дни, и недели, и месяцы, и годы пойдут так, как тебе хочется. Ему повезло… Везучий Слоун, подумал он, и снова принялся смаковать свой план.

Он позовет Пегги погулять, а когда они повернут за угол, скажет: «А не прокатиться ли нам, крошка?», подойдет к машине и отопрет дверцу. «Не глупи, Арти!» — скажет она или еще что-нибудь такое, а он скажет: «Ездить лучше, чем ходить, а разве я не говорил всегда, что для нас хорошо только самое лучшее?» — «Но ведь, Арти…» — «Куплена и оплачена сполна. Не новая, конечно, но зато совсем наша. Машинка на ходу». — «Но, Арти, ты же мне ничего не говорил…» — «Вот я и говорю теперь, крошка. Лучше родиться везучим, чем богатым. Смотри: одно движение руки, и она трогается…»

Он стряхнул пепел с сигареты и расплылся в улыбке: на душе у него было необыкновенно хорошо. Сегодня его вечер. Арти посмотрел на часы, на своего врага, — но не в эти последние минуты истекающего дня, когда свобода уже совсем близка, а мечты не успевают сменяться все новыми и новыми мечтами. Он еще походит с белой сумкой через плечо! Белая сумка и надпись крупными черными буквами: «Арт Слоун. Уполномоч. клуба Теттер-сол». И его голос будет разноситься над толпой: «Предлагаю двойную ставку на победителя и аутсайдера, на победителя и аутсайдера, двойна-а-ая ставка!»

Рокуэлл стоял, заложив руки за спину, и смотрел на город, на густеющие толпы внизу на тротуарах, на вечернее солнце, золотящее башню почтамта, на тот пейзаж, который уже так давно составлял неотъемлемую часть его каждого дня. Этот фон для размышлений стимулировал его, возвращал силу, которая, как ему порой чудилось, постепенно покидала его.

В его сознании был уголок, где успехи «Национального страхования» рассматривались как мерило его собственных достижений, и поэтому мысль, что истекший год был рекордным в истории компании, вливала в него радость и уверенность.

О, если бы он только был наделен писательским даром! Какую книгу мог бы он извлечь из руды статистических данных, публикуемых в деловых журналах и обзорах — единственных письменных свидетельств того, как растет и развивается компания! Вера и провидение ее основателей, которые были убеждены, что люди способны надежно обеспечить себя и реализовать свои возможности только как объединенная сила и которые видели в этой силе мощь всей нации, эта вера и провидение стали бы сюжетом его книги. А из тесного сближения домашнего очага, производства и конторы, шумного города и безмолвного одиночества пустынной глуши возник бы ее драматизм. Личное объединялось бы с национальным через глубокий и взыскательный анализ идеалов, обретаемых в действии; не статичная теория из учебника по социологии, а практическое претворение в жизнь великих устремлений человечества.

Он с силой сунул руки в карманы брюк. Пусть он не способен написать такую книгу, это провидение будущего принадлежало ему, и он не напрасно вложил свою лепту в то, чтобы оно стало действительностью.

В кабинет вошел Мервин Льюкас и направился к своему столу, стоявшему в дальнем углу. Рокуэлл повернулся к нему.

— Пожалуй, вы уже ничего не можете изменить или улучшить в этом году, не так ли, Мервин?

— Да, на этом этапе поздновато, — улыбнулся Льюкас.

— И вы довольны этим годом?

— Очень доволен, мистер Рокуэлл, — как всегда, его тон можно было истолковать по-разному. — А вы — тем, что я сделал?

— Несомненно, Мервин. Так доволен, что в новом году намерен отправить вас в трехмесячную поездку в качестве представителя компании. Будете стучать в двери и собирать взносы и попробуете заключать новые страховые договоры. Возможно, мое намерение для вас загадка. Но в таком случае я хотел бы, чтобы вы разгадали ее сами. Вы удивлены?

— Откровенно говоря, меня способно удивить только одно: мой успех на этом поприще, — ответил Льюкас и подумал: «Представитель бесстрашного отряда добрых самаритян, не отступающий перед опасностями твердой мостовой, захлопнутой двери и презрительно повернутой спины; под мышкой пухлая кожаная папка, в кармане экземпляр рокуэлловского шедевра «Как объяснить суть страхового договора», а в глазах предвкушение комиссионных». Он внутренне содрогнулся.

Рокуэлл засмеялся.

— Я понимаю, что вы не скроены для этого, — сказал он снисходительно, — но это тоже часть загадки, которую вы должны разгадать. — Он протянул руку. — Желаю вам счастливого и плодотворного Нового года, Мервин.

— Благодарю вас, мистер Рокуэлл. Желаю и вам того же.

Дверь корректно притворилась, и у Рокуэлла вновь осталось впечатление какого-то смутного негативизма в поведении его помощника. Он никак не мог отделаться от ощущения двусмысленности. Льюкас держится очень мило, но искренен ли он? Сомнения возникали и из-за того, что его ладонь все еще чувствовала вялое прикосновение руки, сопровождавшее добрые пожелания, — действие не соответствовало побудительной причине.

Ему не хотелось размышлять над этим, и он посмотрел на часы. Пора обойти главные отделы, как всегда в подобных случаях. А потом можно отправляться домой. Как обычно, встреча Нового года в «Пристани» будет обставлена со всей торжественностью. Он подумал об этом с удовольствием. Сбор всего клана. Дух старинного ритуала в юной стране.

22

— Скоро Н-н-новый год! — взревел Деннис в прихожей. — Счастливого Н-н-нового года!

Этот неожиданный взлет пьяной иронии донесся до комнаты Дэнни.

Уж он человек хороший,

Уж он человек хороший,

Уж он человек хороший,

Так говорим мы все!

Дэнни слушал, как хмельное самоутверждение сменилось у отца сентиментальной слезливостью:

Она моя Энни, я ее Джо,

Она мне подружка, а я ей дружок.

Поженимся мы и всегда будем вме-е-есте…

Но слышал он не пьяный припев, а тоску, жгучую и неизбывную. Последние томительные ноты замерли, а Дэнни все еще стоял неподвижно, завороженный смятением песни. Потом он поправил галстук и оглядел себя в зеркале. Пиджак стал ему тесноват, чего он прежде не замечал. Он вырос за последнее время. И с носа исчезли веснушки. Он обдернул пиджак в тщетной надежде немного его растянуть и вытащил из карманов все деньги, которые у него были. Тридцать два шиллинга. Хватит ли? С Изер о деньгах можно было не думать. Порция мороженого и поездка в трамвае превращали его в состоятельного человека, но цена Полы, в которой он чувствовал иной опыт, приобретенный, возможно, в обществе взрослых мужчин, была неизмеримо выше. Он сунул деньги обратно в карман и спустился вниз.

В гостиной его отец то начинал распевать «Типперери», то умолкал, а на кухне его мать склонилась над кастрюлей.

Она повернулась, когда он вошел, и уловила в нем признаки возмужания. Каких удовольствий будет он искать сегодня, чтобы они ослабили его целеустремленность и еще дальше увели от нее? Его слабость пряталась под личиной силы, под личиной взбунтовавшейся волн. Все это было уписано на его лице. Мечтатель, отыскивающий мир, который окажется совсем не тем, какой он ищет, — это она знала твердо. Она сказала:

— Ты что-то рано собрался, тебе не кажется?

— Лучше выйти заблаговременно. Не хочется опаздывать.

— А я думала, ты все-таки не пойдешь.

Дэнни с удивлением посмотрел на мать.

— Не понимаю. Почему ты так подумала?

— А с кем сегодня буду я?

Этот вопрос воскрешал то, что она неустанно внушала ему с детства: он обязан разделять ее судьбу. Однако ее жестокая праведность в нем претворилась в идеализм, а ее воля и властность научили его твердо идти к цели.

— Почему тебе нужно, чтобы я остался? — спросил Дэнни.

— Я просто не хочу, чтобы ты уходил.

Опустив руки, мать впилась в него глазами.

Дэнни различил уродливую тень навязчивой идеи, которая требовала от него безоговорочной верности, готовая сковать его и в то же время служить ему, — ведь мать стремилась щедро отдать ему все, что могла бы отдать. Он сказал:

— Но почему? Ты мне не доверяешь?

— Я не доверяю не тебе, а миру, и ты лучше тоже ему не доверяй.

— Но мне нужны друзья. Я же не могу без конца оставаться в стороне, одиноким, ведь так?

— Да!

Это гранитное подтверждение поразило Дэнни, а мать продолжала:

— Я вовсе не хочу, чтобы ты оставался в стороне, но я не хочу, чтобы ты связался с неподходящей компанией. Ты ведь понимаешь, о чем я говорю.

— Да, я понимаю.

Он понимал, что мать говорит о том лежащем вне досягаемости Токстет-роуд обществе избранных, к которому, по ее убеждению, он должен был стремиться. Они зашли в тупик, и Дэнни не знал, что ответить, но тут Деннис вдруг снова запел. Сердце Дэнни сжалось.

— Почему ты не поможешь ему? — сказал он умоляюще. — Он нуждается в помощи больше, чем я.

Мать поглядела на него так, словно проникла в самый потаенный уголок его души, где крылось предательство, и, оскорбленная его упреком, сказала:

— Уходи! Уходи и ищи то, что тебе нужно.

Она повернулась к кастрюле. Дэнни помедлил в нерешительности, но ее спина была как запертая дверь с заржавевшими петлями: он не мог ее открыть и знал, что, стучи он хоть до скончания века, ему ее не откроют.

Он стоял перед отелем «Мэншенс» и ждал, внимательно вглядываясь в каждый возникавший над гребнем холма автомобиль, пытаясь поскорее определить его цвет в ослепительном свете уличных фонарей. Автомобили проносились мимо, синие, черные, серые, бежевые, белые — всех цветов, кроме красного. И вдруг — красный. Он замахал рукой, но автомобиль не остановился. Да успокойся же ты, сказал он себе. Они подъедут, остановятся у тротуара. Пола распахнет дверцу и крикнет: «Садись, Дэнни! Извини, что опоздали», — а потом представит его остальной компании — веселой компании, единственной компании, с какой стоит встречать Новый год.

Так что жди, жди и смотри; смотри на толпу, на сумасшедший водоворот автомобилей, автомобилей, автомобилей, которые, возникая вдали, будят надежду, на миг заслоняют все остальное и проносятся мимо. Жди и смотри безжизненными глазами на пляшущие огни они вспыхивают, вспыхивают и дразнят ночь коварными улыбками. И уйди. Только дурак ждет и надеется, только дурак может поверить. Это же была шутка, новогодняя шутка. «А я ему говорю: «Поехали со мной!» Она будет где-то смеяться, развлекая своих приятелей.

Он шел в ярком свете, среди веселого шума, доносящегося отовсюду: бренчанья рояля, дроби барабанов, обрывков песен и смеха. Он не может вернуться домой, обратив эту ночь в назидательный пример. «Я же говорила тебе, что людям нельзя доверять. Если бы ты меня слушал…»

Он купил пачку сигарет и направился к парку. Он сидел на скамье и без всякого удовольствия курил, изобретая оправдания для Полы (автомобиль сломался, его владелец заболел), убеждая себя, что все к лучшему. Он ведь, в сущности, не был готов к этому вечеру, и денег почти нет, и танцевать он не умеет. Спальня, в которой Молли дала ему несколько уроков, была слишком тесна. Он будет ходить в школу на Сити-роуд и научится танцевать по-настоящему. Пола, конечно, танцует хорошо. Он представил себе, как он нелепо стоял бы где-то в стороне, за спинами ее друзей, и продолжал строить планы… Он купит выходной костюм, новые башмаки. Нельзя же выглядеть совсем юнцом! Слава богу, что теперь он уже не младший клерк! И пышная процессия надежд и зароков продолжала разворачиваться до тех пор, пока мерное падение капель с росистой листвы и ощущение табачного перегара во рту не заставили его поглядеть на часы. Выпить чашку кофе, и время будет достаточно позднее, чтобы идти домой.

Уличное движение вновь оживилось: расходилась театральная публика, трамваи выплескивали свой человеческий груз на ярко освещенные тротуары, и ночь словно опять превратилась в ранний вечер.

«Марокко» — бежали по фасаду красные и зеленые буквы. Он уже направился ко входу, как вдруг ему показалось, что навстречу идет Риджби. Поспешно укрывшись в подъезде, он подождал, чтобы пара прошла, а потом поглядел ей вслед. Да, это был Риджби, но словно переодетый, словно талантливо и уверенно играющий какую-то роль, — кто угодно, только не старый клерк за столом у высокого окна, с пером в руке, с сеткой усталых морщин вокруг глаз! А женщина с ним? Его жена? Вот «очень счастливый новый год», на который он намекал сегодня днем: и вот, подумал Дэнни, совсем другой человек.

Размышляя над этой тайной, он вошел в «Марокко» и отыскал свободный столик под пестрым мозаичным панно с мечетями, минаретами и узеньким полумесяцем, один рог которого был отбит. Он заказал кофе. Поигрывая ложечкой, он думал: кто из сослуживцев знает Риджби? Кто вообще кого знает? Дент, Салливен, Льюкас, Джадж, Слоун — они один за другим проходили перед его умственным взором, ряд незаконченных портретов, и самым незаконченным из них был его собственный. Когда же и где будет дано тебе почувствовать, что тебя знают и ты перестал быть чужим среди чужих? Риджби спрашивать бесполезно. И не только Риджби, но и всех, кто не работает с инструментами, создающими узор мыслей и стремлений, в точности подобный его собственному. Из них всех это может знать только Рокуэлл. Он ведь доказал все, что необходимо было доказать. Ответ на вопрос скрыт в кабинете на верхнем этаже. И надо найти способ добыть его оттуда.

Когда Дэнни вспомнил про кофе, остывшую жидкость уже затянула пленка. Отодвинув чашку, он встал и пошарил в кармане, нащупывая деньги. На улицу он вышел под аккомпанемент гудков, свистков и рявканья автомобильных сигналов. Кругом властвовало заразительное веселье — намек на то, чего он лишился, и Дэнни стиснул зубы, борясь с разочарованием, которое превратило в пыль все утешительные выдумки. Эта ночь оказалась пустышкой. Как, наверное, и Пола. Пусть убирается к черту! Во всяком случае, усмехнулся он, ад станет еще привлекательнее.

23

Весь вечер Риджби был во власти одной-единственной мысли: она мешала ему смотреть на сцену, превращала его в нервный центр, готовый мгновенно отреагировать на любое слово или жест, которые могли бы послужить благоприятным поводом сказать то, что он собирался сказать.

Он твердо знал, что именно он хочет сказать, но это должно быть сказано как часть общего хода мысли его и Эдит, как нечто взаимное и само собой разумеющееся, а не внезапное предложение ни с того ни с сего. Но до сих пор их беседа еще ни разу не дала ему такой возможности, а придать ей необходимый оборот он не решался, уверенный, что это выйдет у него нарочито и до прозрачности прямолинейно.

Ни разу в жизни он не переживал подобной минуты. Весь мир был теперь словно одеяло, в которое он закутался, и осталось только подоткнуть два-три уголка.

Эдит поставила чашку на блюдечко и посмотрела на часы.

— До двенадцати остается пять минут, Джо. Выйдем на балкон.

На балконе он закрыл за собой дверь, словно отрезая себе отступление, а Эдит сказала:

— Какая удивительная ночь, Джо! Взгляните, этот паром — как огромный светляк.

Они стояли, опираясь о перила. Риджби сказал что-то о кошачьих глазах в темноте: он должен был сказать совсем другое, эти слова вырвались у него случайно — отзвук его неуверенности, его смятения. Он выпрямился, напрягая всю волю, раздираемую острыми когтями мрачного предчувствия.

Ведь именно ради этого он трудился и строил планы, как ребенок строит башню из кубиков, которая задрожит и рассыплется при первом небрежном прикосновении.

После короткого молчания Эдит повернулась к нему:

— Я давно уже хочу спросить у вас одну вещь, Джо. Почему вы заговорили со мной в тот день в картинной галерее?

— Просто чудо, что я решился открыть рот, — ответил он.

Эдит весело засмеялась.

— У вас это получилось очень непринужденно. Я даже подумала тогда, что вы вообще имеете такое обыкновение.

— Эдит, я холодел от страха.

Она коснулась его плеча.

— И вы все еще боитесь, Джо?

Он воспринял этот вызов всем своим существом и ощутил жаркую радость и волнение.

— Нет, — сказал он, — теперь я не боюсь. И я всегда боялся только себя, а не вас. Вы подняли мои акции, когда они стояли совсем низко.

— Это очень хорошо, Джо. Надеюсь, мне удастся и дальше их поднимать.

Риджби почувствовал, что вся оставшаяся его жизнь сжалась в те несколько секунд, после которых он сказал:

— Тогда вам придется выйти за меня замуж, Эдит.

Она улыбнулась ему:

— Конечно. Я об этом уже думала. Хотя в нашем возрасте такая идея и кажется немного странной. Наверное, потому, что она утратила былой романтический блеск. Но ведь такой блеск вообще недолговечен, не так ли? Он быстро тускнеет.

— Для меня этот вечер полон такого романтического блеска, какого я не знал за всю свою жизнь.

Боясь поверить этому, она накрыла его руку своей.

— Вы очень добры, Джо. Мне даже захотелось стать на тридцать лет моложе.

— Не надо этого хотеть, — сказал он настойчиво. — Я не хочу жить с вами в мире ретроспективных фантазий. И не надо грустить о том, что мы такие, какие есть. Я должен вам сказать одно, Эдит: для меня это начало. У меня нет прошлого.

Эдит сделала движение к нему, и он ее обнял. Их лица почти соприкасались, и она прошептала:

— Пусть прошлое хранит свои тайны. Мне все равно какие. Мне важно только то время, которое нам осталось провести вместе, и если это сделает вас счастливым, мне ничего другого знать не нужно.

Ночную тишину разбудили рожки, свистки и крики. Рявкнул автомобильный сигнал, а внизу на тротуаре кто-то отчаянно загремел связкой консервных банок.

Эдит улыбнулась.

— Счастливого Нового года, Джо, — ее губы нежно коснулись его щеки.

На секунду Риджби онемел. Словно этот краткий миг увенчал труд всей его жизни. А потом, преодолевая чувство, которое замело пеплом его горло, он прошептал:

— Счастливого Нового года, Эдит.

Она прижала палец к его губам.

— Слушайте колокола! Нам будут звонить колокола, Джо, или мы обойдемся без них? Пожалуй, для такой торжественности уже поздновато.

24

Толпа гостей покинула бальный зал и перешла на украшенную гирляндами террасу, откуда открывался вид на сад, весь в цветных фонариках, и на тихие темные воды бухты. Столики с ужином были расставлены, как, несомненно, будет написано в светской хронике, «с той восхитительной непринужденностью, которая столь характерна для празднования Нового года в «Пристани».

Миссис Рокуэлл расхаживала среди столиков, заставленных блюдами и бутылками, обращалась то к одному гостю, то к другому с любезной фразой, отвечала улыбкой на комплименты — ради бога, не дожидайтесь особых приглашений, какие же церемонии под Новый год!

После ужина они еще вернутся в зал и немного потанцуют, чтобы до наступления полуночи успело восстановиться праздничное настроение. А потом «Забыть ли старых нам друзей», и хоровод, и смех, и щемящая грусть под крахмальными манишками, и память, воскрешающая былых друзей, чтобы петь и танцевать с ними, пока уходит старый год.

Выбрав ножку цыпленка, Ральф Морган несколько секунд молча смотрел на гостеприимного хозяина, а затем сказал:

— Так, значит, они, наконец, решили снять часть груза с вашей спины, Арнольд? Ну как, из этого молодца выйдет толк?

— Несомненно, Ральф, — Рокуэлл говорил равнодушно. Ему очень не хотелось, чтобы Морган продолжал разговор на эту тему, и он упрекнул, себя: зачем было ее касаться?

Обгрызая цыплячью ножку, Морган заметил с грубоватым добродушием:

— Человек по вашему собственному подобию, э?

Настроение Рокуэлла испортилось. Неужели Ральф не способен понять, что ему этот разговор неприятен? Впрочем, с подобной мелочью считаться тот все равно не стал бы.

— Ни в малейшей степени, — ответил он коротко, — но тем не менее из него может выйти толк.

Морган сочно хохотнул.

— К тому времени, когда вы кончите возиться с ним, он станет еще одним побегом старого корня и будет этим гордиться, — Он повернулся к Риверсу, который держал в одной руке сандвич, а в другой рюмку с хересом, и спросил:

— А вы что скажете, Берни?

Риверс подумал: «Я знаю, назойливый ты дурак, что именно с большим удовольствием сказал бы я тебе!» Вслух он ответил:

— Я не сомневаюсь, Арнольд знает, что делает, и, что бы он ни делал, все будет хорошо, в этом я тоже не сомневаюсь.

— Во всяком случае, намерения всегда будут самыми лучшими, — добавил Рокуэлл, улыбнувшись Риверсу. Он уже давно думал, что «Национальное страхование» в руках Льюкаса утратит отпечаток его личности значительно быстрее, чем здание компании — отпечаток личности архитектора, который его строил.

Причмокнув и засовывая в рот последний кусок цыпленка, Морган сказал:

— Если подумать, то мы живем в чертовски тревожное время. Мир окончательно утрачивает даже подобие раз заведенного порядка. Прежнее положение меняется везде и повсюду. Чтобы положить этому конец, потребуется туго натянуть вожжи.

Несмотря на банальность этих слов и на раздражение, которое они вызывали, Рокуэлл все же не мог с ними мысленно не согласиться. Однако стоит дать Ральфу палец, и все пропало. Поэтому он сказал:

— Ну, во всяком случае, не допускайте, чтобы это плохо повлияло на биржу, старина. Боязнь перемен бывает признаком старости. Кто знает, не понадобится ли нам в будущем совсем новый тип людей?

Морган с досадой ответил:

— Да неужто это вы говорите, Арнольд? Нынешний порядок — отличная вещь. И всем нам при нем было хорошо.

Рокуэлл думал: этот человек никогда ничего не видел дальше биржевых курсов и баланса своего банка; как же можно объяснить ему, что опасность заключается именно в нем самом? Как втолковать ему, что перемена вовсе не означает утверждения какого-нибудь «изма» или крушения их мира? Он начал опасаться, что может сказать что-нибудь малоподходящее для новогоднего торжества, и принялся подыскивать другую тему, но тут вмешался Риверс:

— Да, кстати, Ральф, я уже говорил Арнольду, что повстречал в нашем подъезде вашу приятельницу, миссис Саймонсен. Оказывается, она хорошая знакомая одного из наших жильцов, пожилого джентльмена по фамилии Риджби.

— Черт побери! — Морган, по-видимому, опешил. — Откуда вы ее знаете?

— Вы же сами познакомили меня с ней здесь. Разве вы не помните?

— А, да! Это же было почти год назад. — Морган погладил подбородок. — Я иногда с ней вижусь. Был у нее совсем недавно. Она про вас ничего не говорила. И про этого Риджби тоже.

— Разве это так обязательно?

Рокуэлл удивился подтексту этой фразы, и, по-видимому, она задела в Моргане какую-то неожиданно чувствительную струну. Во всяком случае, он сказал:

— Вовсе нет. Но она со мной всегда очень откровенна. Я ведь присматриваю за ее делами, помог ей в трудную минуту. Это на нее чертовски не похоже.

Риверс допил вино.

— Вид у него чрезвычайно почтенный, — заметил он. — Всегда хорошо одет, держится с большим достоинством. — Он повернулся к Рокуэллу. — Вы меня несколько заинтриговали, Арнольд, тем Риджби, который имеется у вас в «Национальном страховании». Впрочем, вы полагаете, что это не может быть тот же самый человек? — Он поиграл рюмкой. — Итак, наличествуют таинственный мистер Риджби и равно таинственная миссис Саймонсен, которые избегают посторонних и могут замышлять что угодно, начиная от преступления и кончая браком. Что вы на это скажете, Ральф?

— Черт побери! Ничего. Впрочем, если на то пошло, это меня не касается. Но готов поклясться, что она в первый раз о чем-то умалчивает.

— Возможно, она нашла более проницательного советчика? — беспощадно предположил Риверс. — С преимуществом в три-четыре процента?

Рокуэлл расхохотался.

— Я готов раскрыть тайну Риджби, которого я знаю. Это наш старший счетовод. Я знаю его без малого сорок лет и могу поручиться, что он не способен на легкомысленные эскапады. И во всяком случае, вряд ли может заинтересовать такую женщину, как миссис Саймонсен. К тому же квартира в подобном доме ему не по карману.

— Вот вы и уничтожили единственную нить, которая могла бы привести нас к раскрытию его личности, — печально вздохнул Риверс. — А ведь мы могли бы полюбоваться, как Ральф тщетно пытается установить, что это за выгодные помещения капитала, которые известны пожилому клерку и не известны ему.

— Ей следовало бы поостеречься, — угрюмо возразил Морган. — В наши дни никогда нельзя быть уверенным, с кем имеешь дело. Всюду полно аферистов. Противно попасться такому на удочку.

Рокуэлл был изумлен этим подозрением, помимо всего прочего подразумевавшим, что он не умеет разбираться в людях. Нет, сегодня вечером Морган решительно превзошел самого себя! Несомненно, его забота о миссис Саймонсен отнюдь не бескорыстна. Ведь Ральф вообще не способен на бескорыстие.

— Говорить от имени этой дамы я, разумеется, не могу. Но Риджби, которого я знаю, меньше всего можно назвать аферистом. — Он поманил официанта с вином и порекомендовал свой выбор Моргану и Риверсу. Подняв бокал, он сказал: — Выпьем за Новый год, господа! Пусть в нем соревнуются процветание и счастье!

25

Они стояли в дверях «Палэ» и смотрели в зал. Он был переполнен, и через открытую дверь на улицу вырывались оглушительные звуки музыки: «Джазисты» просто неистовствовали.

— Вечерок в лучшем стиле, — заметил Арти, — в «Палэ» они это умеют.

— Народу-то! — сказала Пегги.

Она взглянула на его сосредоточенное лицо и глаза. Он был весь наполнен ритмом музыки. И она тоже. Но теперь это был прерывистый ритм с резкими диссонансами. Как все изменилось! Чувство, живущее в ней, было удивительно важным, растущим, теплым. В «Палэ» нет ничего похожего — и никогда не было! Внезапно ее охватило нетерпение, и ей захотелось сказать: «Пошли, Арти! Что толку стоять здесь и смотреть?» Но она знала, что ему хочется остаться, и промолчала. Ведь его увлеченность стала источником ее нынешней жизни, и в какой-то мере всем этим она обязана «Палэ».

Мимо кассы прошли двое молодых людей. Один из них вдруг остановился, а потом бросился через фойе.

— Да это никак мистер и миссис Слоун! — вопил Чик, тряся им руки. — Наши старожены! Познакомьтесь, это Чилл. — Он указал на своего спутника. — Чилл — мировой бильярдист. Не скажу, чтобы он был лучше тебя, Арти (В Чике проснулся прежний верный друг), но игрок классный. Верно, Чилл?

— На днях набрал сотню подряд, — скромно вставил Чилл, — первый раз в жизни.

— Чего это вас занесло в «Палэ»? — осведомился Чик.

— Так. Захотелось посмотреть на старую дыру. — Арти был сама небрежность. — Мы же на машине.

Глаза Чика вылезли на лоб.

— Ух ты! — сказал он. — Тебя, что же, управляющим у вас сделали или что?

Арти засмеялся:

— Я на жизнь не жалуюсь.

— Думаете потанцевать?

— Нет. — Арти отмел это предположение презрительным движением головы. — Просто заглянули на минутку, посмотреть, что здесь и как. Думаем поехать куда-нибудь в ночной клуб.

Чик даже охнул. Он покосился на Пегги и только сейчас по-настоящему увидел ее, и ощущение прежней близости с ними обоими постепенно испарилось. Да как же это так: Арти — и вдруг катит коляску с младенцем? Это ведь будет не прежний Арт Слоун. Чик смущенно о вел глаза, и прошлое иссякло, словно из него выдернули затычку. Он пробормотал:

— Ну, нам, пожалуй, пора. Договорились встретиться с одним парнем на улице.

Они сказали «до свидания», «всего хорошего», пожали друг другу руки и разошлись.

Арти надолго умолк. Он слушал музыку, и им овладевала глухая тоска. Ноги у него просто чесались. Эх, ну и девочки же! Он, конечно, так думать не хочет, но ведь от человека это не зависит! Особенно когда у тебя жена и ты все время только с ней.

Внезапно он обернулся:

— Пошли, чего здесь торчать! С меня на сегодня хватит.

Пегги забралась в автомобиль («Самый лучший сюрприз, Арти, какой только был у меня в жизни!»), и Слоун раздраженно захлопнул дверцу. Мотор не заводился, и он изо всей силы топнул по стартеру. Пегги повернулась к мужу:

— Арти, если хочешь, пойди потанцуй. Я подожду, мне скучно не будет.

Эти слова застали Слоуна врасплох. Ее чуткость заставила его взглянуть на себя со стороны, и забурлившая в нем нежность смыла тину раздражения.

— Брось, крошка! Мы лучше навестим твоих, а? Пожелаем им счастливого Нового года.

Мотор фыркнул и взревел.

— А ты видела физию Чика, когда я сказал, что у меня машина?

Пегги все еще держалась чуть настороженно.

— А потом ты сказал ему, что мы думаем поехать в ночной клуб!

Арти засмеялся. Воспоминание об этой выходке его несколько смущало, и он обрадовался, что Пегги поняла шутку.

— Он совсем обалдел, — сказал он. — Только я-то говорил про следующий Новый год. Понимаешь? А оно так и будет.

— Как было бы хорошо, Арти!

Он погладил ее по колену, и автомобиль тронулся. Пегги смотрела на него с любовью, с восхищением, изумляясь всему, что ей удавалось хотя бы отчасти понять в его личности, которую меньше всего можно было бы назвать рациональной. Он ведь не остепенился и не успокоился, как она. Он по-прежнему мучительно жаждал слишком многого. Это томление все еще жило в его глазах и в том, что он говорил. Например, что он поведет ее в ночной клуб, обзаведется машиной, уйдет со службы. Ее кольнуло дурное предчувствие — она еще помнила, как воплотились в жизнь эти фантазии в вечер танцевального марафона. И вот сегодня опять те же выдумки.

Все ее существо восставало против них, но не открыто — он не должен догадываться, что она не верит почти никаким его обещаниям. Выйдя за него замуж, она твердо усвоила одно: она не только знала его, но знала его гораздо лучше, чем он сам.

У Бенсонов в гостях были соседи. На столе стояло несколько бутылок пива, стаканы и блюдо с рождественским пирогом. Миссис Бенсон кинулась к дверям, схватила Пегги в объятия и расцеловала ее. Потом она поцеловала Арти и познакомила его с соседями.

Фред Бенсон нахмурился и налил в стакан пива.

— На, — сказал он, протягивая стакан Арти, — выпей.

Арти взял стакан и подумал: «Новый год ударил старому дураку в голову».

— Спасибо, — сказал он, потом добавил с фальшивой веселостью: — Счастливого Нового года всем и каждому! — и залпом выпил пиво.

Фред раскраснелся. У него были круглые дряблые щеки, неожиданно злой рот и маленькие колючие глазки, которые сейчас буравили зятя.

— Мы как раз говорили о своих пожеланиях на Новый год, — сказал он. — А ты чего загадал?

Арти поставил стакан на стол, протянул мужчинам пачку с сигаретами, закурил сам и сказал:

— Обзавестись автомобилем получше того, который я на днях купил.

Рот Фреда открылся, а миссис Бенсон вскричала:

— Что, что, Арти? Ты купил автомобиль?

— Точно, мамаша. Все четыре колеса и то, от чего они вертятся. Хотите взглянуть?

Вся компания вышла на улицу. Фред неохотно замыкал шествие — у него был вид человека, которого вынуждают присутствовать при чем-то неприятном и невероятном.

— Вот она, — объявил Арти. — Конечно, не высший класс, но для начала тоже ничего.

Фред неторопливо подошел к нему.

— Сможешь теперь носиться как угорелый, а?.. Лучше положил бы денежки в банк. Прочухаешься, когда уж поздно будет. У таких, как ты, всегда так.

Наклонившись к его уху, Арти сказал:

— Разница в том, что такие, как вы, никогда и не прочухиваются. Ясно? — Он взял миссис Бенсон за локоть. — Давайте, мамаша, прокатимся вокруг квартала!

— А ты, Фред? — окликнула мужа миссис Бенсон.

— Ну, уж меня в этот драндулет не заманишь! — злобно отрезал Фред.

Он остался стоять, прислонившись к забору, а они укатили. Когда они вернулись, миссис Бенсон вылезла и помогла сесть Пегги. Арти помахал рукой, они крикнули: «До свидания! Счастливого Нового года!» — и уехали.

В Бонди они остановились на набережной над пляжем. Арти обнял Пегги, и она пристроилась у него на плече. Теперь, когда он наступил на мозоль старику Бенсону, настроение у него заметно улучшилось.

— Вот уж не думала, что мы будем в этот вечер сидеть здесь в собственной машине, Арти!

Голос у Пегги был как струйка сливок — он нежил и успокаивал.

— А что я всегда говорил, крошка? Можешь положиться на Арти Слоуна! С ним не соскучишься.

— Арти… Ты ведь хочешь маленького, правда?

Слоун с недоумением посмотрел на нее.

— Ну, а как же? Мужчина только тогда чувствует себя по-настоящему женатым, когда обзаведется сосунком.

— Как хорошо!

Она теснее прильнула к нему. Ветровое стекло запотело от соленого ветра, из темноты доносился глухой рокот прибоя. Вскоре Арти нетерпеливо заерзал. Черт! Ну и скука же — сидеть здесь вдвоем и смотреть на воду! Он сказал:

— Может, поедем назад на Кингс-Кросс, поглядим, что там и как? Народу, наверное, собралось уже порядочно.

Пегги села прямо. Она предпочла бы остаться здесь.

— Хорошо, Арти. Поехали.

Они выехали на Кингс-Кросс, поставили автомобиль у тротуара и стали прогуливаться в гуще толпы.

— Тут куда веселее, — сказал он. — Эти волны такую тоску на меня нагнали!

Пегги сказала, что она устала, и, вернувшись в машину, они принялись ждать полуночи вместе со всем этим множеством людей на улицах, на балконах, в ярко освещенных комнатах.

И полночь пришла под выкрики и свист, под грохот консервных банок, под завывание автомобильных сигналов, под пение «Забыть ли старых нам друзей» — стремительное высвобождение всех чувств: старый деспот скончался, а новый был еще слишком юн, чтобы проявить свою власть.

Арти прихлопнул кулаком сигнал и не отпускал его.

— Счастливого Нового года, крошка! — завопил он, сияя. Они поцеловались. Арти жадно оглядывался вокруг, стремясь раствориться в толпе, в огнях, в шуме.

Когда веселье немного утихло, Пегги сказала:

— Больше ничего не будет, Арти. Поедем домой. — И когда они легли: — Спокойной ночи, милый! Ой, как я устала!..

Арти поцеловал ее и, лежа на спине, уставился в темноту. Он прислушался к дыханию Пегги, ровному и спокойному, и вдруг его охватило непреодолимое желание вырваться из этой тесноты. Он лежал неподвижно, а его лицо и тело покрывались мелкими капельками пота. Он лежал так неподвижно, словно был прикован к кровати цепями, а его сознание металось в кольце мрака…

Тихонько поднявшись с кровати, Слоун пробрался в их маленькую кухню и повернул выключатель. Свет озарил темные углы его сознания, он огляделся в поисках сигарет. Но сигарет на кухне не было. Вернувшись на цыпочках в спальню, он вытащил пачку из кармана брюк. На кухне он высунулся в окно и курил, поглядывая на проулок внизу, прислушиваясь к шуму уличного движения, к глухому гулу города, к звукам рояля, к шагам на соседней улице. Если бы погулять немного, ему, пожалуй, удалось бы заснуть. Он поглядел на будильник. Половина второго — ночь только-только вылупилась из яйца, ну, а Пегги… ее сегодня и пушкой не разбудишь! Он прокрался в спальню, сдернул рубашку и брюки с крючка за дверью, нащупал башмаки с носками и выбрался назад на кухню. Он уже сбросил влажную пижаму, натянул рубашку и возился с запонкой, когда вдруг услышал, что она зовет его.

— Арти! — Голос был тихим, но в нем прятался страх. — Арти!..

Содрав с себя рубашку, он накинул на плечи пижаму и вернулся в спальню.

— Ну! — сказал он так же тихо и ласково. — Что случилось? — И подошел к кровати.

Пегги лежала на спине, и даже в темноте он увидел ее глаза.

— Арти, Арти… — она погладила его руку. — Я думала, ты ушел. Я так испугалась!

— Я здесь, крошка, — сказал он, и голос его прервался.

— Тебе не спится, Арти?

Он погладил ее по плечу.

— Да, немножко. Встал покурить. Ну куда бы я, по-твоему, ушел посреди ночи?

— Не знаю, Арти. Только тебя не было рядом, вот я и подумала…

— Нечего думать глупости, когда я просто вышел на кухню. Ложись-ка на бочок, а я докурю и вернусь.

26

Она стояла на углу у антикварного магазина, выжидая, когда можно будет перейти улицу. Он подошел к ней сзади и сказал:

— Было весело?

Она обернулась с неуверенной улыбкой.

— Получилось чертовски неприятно. Ты долго ждал?

— Порядочно. А что случилось?

— Это все Руди. Он сказал, что не поедет через Кингс-Кросс — ему еще жизнь дорога. Ревность — жуткая вещь. Я прощена?

— Если ты примешь мое приглашение на следующий субботний вечер.

— Договорились, Дэнни. (Будет, конечно, зверски скучно, но надо же как-то загладить этот дурацкий случай.) Руди взбесится, когда узнает, что я не пойду на танцы в яхт-клуб.

— Справедливое возмездие, — сказал Дэнни. — В новогодний вечер я изгрыз до корня три ногтя.

Пола взяла его под руку.

— Пошли… Ну!

Они побежали. Дэнни распахнул дверь, и они вошли в зал. Пола сморщила нос, словно почувствовала невыносимое зловоние.

— С, каждым днем все хуже. Господи, остаться тут до конца своих дней!..

На мгновение Дэнни показалось, что это презренное будущее она предназначает ему, но она тут же отошла, не дожидаясь его ответа, и он решил, что она говорила о себе. Это его не удивило. Конечно, такой девушке, как Пола, мало быть просто машинисткой. Он попробовал догадаться, почему она выбрала такую работу, и со страхом прикинул, долго ли она еще здесь останется.

Сорвав чехол с машинки, Пола с отвращением посмотрела на кипу счетов, которые ей предстояло перепечатать. Какого черта она торчит в этой дыре? Почему она не послушалась отца и не поступила в университет? Чтобы изучить — что? Искусство и литературу? И стать — чем? Школьной учительницей? Ну, уж это, во всяком случае, не жизнь, а пытка. Нет, она будет и дальше пробиваться в газету или журнал. Профессия журналиста дает возможность жить по-настоящему и в рабочие часы. Вот Дороти Паркер, например, всегда в самом центре событий. Ни одной скучной секунды. «И я хочу того же. Я хочу жить каждую минуту каждого часа каждого дня».

Риджби уже сидел за своим столом. Он ласково кивнул и улыбнулся. Дэнни кивнул в ответ, ясно вспомнив, каким видел Риджби вечером под Новый год, и удивился перемене. Риджби снова заполз в прежнюю одежду, в прежнее выражение, в прежнюю манеру держаться. Прежний мистер Риджби, который много лет назад достиг своего предела и продолжал пребывать в тех, прежних временах.

Но как ни была интересна эта мысль, она не отвлекла его от Полы. Каждая черта ее лица, каждое ее движение неизгладимо запечатлевались в его сознании. Иногда их взгляды встречались, и раза два она ему улыбнулась. Ее заразительная жизнерадостность и кокетство были для него чем-то новым и неизведанным, казались волнующей загадкой. На этой неделе он купит себе новый костюм. В субботу вечером ему надо показать себя с наилучшей стороны и выглядеть как можно старше. Вряд ли старше Руди, подумал он огорченно, но, во всяком случае, достаточно взрослым, чтобы получить шанс, отвечающий его возрасту и деньгам.

На следующее утро он явился на службу рано в надежде, что и Пола придет пораньше. Минут через десять в зал уныло вошел Гарри Дент. Бросив шляпу на вешалку, он потянулся.

— У тебя что, бессонница?

— Нет. Я лунатик, — сказал Дэнни, — и проснулся уже здесь.

Теперь он больше не был младшим клерком и держался с сослуживцами гораздо свободнее.

Дент засмеялся.

— Смотри, чтобы тебя не затянуло! Никогда не бери работу домой. Если человеку хочется работать больше восьми часов в день, значит он последняя свинья. — Он плюхнулся на стул. — «Ну, снова на штурм», как сказала девица матросу.

Пола не пришла раньше времени, зато по какому-то невероятному просчету это сделал Слоун. Чтобы хоть как-нибудь избежать своего стола, прежде чем настанет время за него садиться, он остановился возле Дэнни.

— Хорошо провел праздники? — осведомился он таким же тоном, каким попросил бы спичку.

— Да, спасибо, — ответил Дэнни. — А ты?

— Неплохо. Вот только паршиво, что надо возвращаться в нашу контору. — Он с отвращением огляделся и переменил тему: — Эта новая штучка здорово задается, а? Та, которая сидит вон там. Воображает, будто она невесть что такое.

Дэнни покраснел.

— Разве?

— А ты что, не видишь?

— Нет.

Слоун насмешливо ухмыльнулся.

— Так и думал, что ты клюнешь. Я на тебя посматривал. До того въелся в нее глазами, что и клещами не отодрать. И на что ты, собственно, рассчитываешь?

— Я ведь, по-моему, не говорил, что рассчитываю на что-нибудь. — Он редко разговаривал со Слоуном. Вернее, Слоун редко разговаривал с сослуживцами. И его наглость была так же неприятна, как его невежество.

Арти усмехнулся:

— Наступил тебе на любимую мозоль, а? — Он оперся локтями на стол. — Послушай моего совета, забудь про нее. Тут тебе не светит. — Он придвинулся еще ближе. — Послушай, я ведь в девочках разбираюсь и сразу ее понял. Воображает она, конечно, много, но шикарна по-настоящему. И знает, чего ей нужно. Она своего добьется. Когда дело дойдет до дела, она не станет связываться с голодранцем-клерком. А чего-нибудь получше тебе в этой дыре ждать не меньше десяти лет.

— Спасибо, — сказал Дэнни, — все это крайне полезные сведения.

Слоун пожал плечами.

— Ну что ж, убедись на собственной шкуре.

— А ты, значит, уже убедился? — Дэнни был очень зол. — Не понимаю, почему ты до сих пор еще голодранец-клерк.

Арти заколебался. Но не потому, что сомневался в себе, а потому, что его уверенность была слишком сильна, чтобы сразу обрести выражение в словах.

— Ну, я клерком недолго останусь, — сказал он, и взгляд его стал жестким. — У меня припасена пара штучек. Хоть это и ба-альшая контора, я не позволю втереть себе очки, не поверю, будто работа здесь такая уж радость. — Он обвел взглядом столы, колонны, окна и снова посмотрел на Дэнни. — Это все дерьмо, — сказал он злобно. — И ты, и я, и юбка, в которую ты втюрился, — все мы у них в кулаке. Хотите — берите, хотите — убирайтесь, вот как они ставят вопрос! Ну, пока я беру, а как только буду готов, то уберусь. И чем скорее, тем лучше, черт бы их всех подрал!

Дэнни взял ручку.

— Зачем ты мне все это говоришь?

— Думал, что тебе не вредно будет послушать. В свое время старику Риджби это могло бы пойти на пользу. А посмотри на него теперь — блевать хочется. Ты уже взял пенсионный полис?

Дэнни покачал головой.

— После трех лет службы это обязательно, — злобно сказал Слоун. — Еще один способ привязать тебя к этой лавочке. Пенсионный полис… — Он сделал непристойный жест. — Это спасет вас от голодной смерти, ребятки, когда вы нам больше не будете нужны. А ведь деньги-то твои собственные! Говорю тебе, это заведение — сплошное втирание очков. Как, по-твоему, люди зарабатывают большие деньги? Устраивают выгодные комбинации. Ясно? Ну, а тут возможна только одна комбинация: ждать, чтобы тебе дали прибавку. А от таких комбинаций толку мало.

Дэнни решил, что спорить с ним бесполезно, как бесполезно доказывать теорию эволюции перед лицом первобытной веры. Его собственные мечты оставили бы Слоуна равнодушным. Он бы их просто не понял.

Арти посмотрел на часы.

— Берись-ка за дело. Пусть никто не скажет, что я помешал успешной карьере. — Он уже отошел, но тут же вернулся. — Вот и мисс Сердцеедка, сногсшибательная, как всегда.

Пола быстро прошла к своему столу, сорвала чехол с машинки и начала печатать так, будто поставила себе задачу разбить клавиши. Так, будто его здесь и не было. И не было кануна Нового года, и не будет вечера этой субботы.

За несколько минут до обеденного перерыва к нему вразвалочку подошел Томми Салливен. С тех пор как Дэнни получил повышение, Салливен перестал держаться с ним высокомерно — теперь он смотрел сверху вниз на Рассела, нового младшего клерка.

— Что, утром Слоун учил тебя уму-разуму? — сказал он. — Уж он научит!

— Он давал мне советы, — поправил Дэнни. — Излагал формулу Слоуна, как разбогатеть в два счета.

— Что он в этом, бедняга, понимает! — сказал Томми без всякого сочувствия и начал поигрывать карандашом. — Я за последнее время кое-что обдумал, — продолжал он доверительно. — Надо точно знать, на что ты годишься, а иначе толку не выйдет. Вот возьми Льюкаса: сразу видно, что он может ворочать большими делами, и я знаю, что я с ним не одного калибра, чего себя обманывать? Вопрос в том, какого же я калибра? — Он помолчал. — Я об этом много думал и вижу, что я создан не для того, чтобы сидеть в конторе.

— А для чего же ты создан?

— Чтобы быть агентом, — ответил Салливен. — Немного попозже. Раз ты можешь продать страховку, то сумеешь продать что угодно, так у нас считают. И называется это абстрактной продажей. Продать нужно только идею. Понятно?

— Я это обдумаю на досуге, — сказал Дэнни, но его собеседник был абсолютно серьезен.

— На мой взгляд, это неплохая мысль. На ней была построена вся эта контора, а я бы сказал, что она стоит не меньше миллиона.

— Вот тебе и отличный заход: «Возьмите страховку, сударыня. Нам нужно еще одно здание».

— А, пошел ты! — Томми засмеялся. — Продажа страховки — это особая специальность. Надо уметь подать себя, и это уже полпобеды.

— А вторая половина?

— Заполучить подпись под полисом. — Томми перегнулся через стол. — Послушай, ты же помогаешь Джаджу, когда он по пятницам принимает деньги от агентов. Может, скажешь, кто там самый лучший? С такими ребятами полезно заводить знакомство. Можно многому научиться. Ну, знаешь, поставить пару пива…

Небрежное упоминание о пиве произвело на Дэнни большое впечатление — это был символ взрослости, которой он в себе не чувствовал. Конечно, ему совершенно безразлично, где пьет Салливен и что он пьет. Его пугало другое: по сравнению с Салливеном он может показаться зеленым. А инстинкт подсказывал ему, что в глазах Полы это, несомненно, большой недостаток.

Когда Томми ушел, он развернул завтрак и открыл «Войну и мир». Сражение под Бородином было в полном разгаре: рев пушек, треск ружей, гром копыт, слава, смерть, поражение… Кончив главу, Дэнни закрыл книгу и сперва начал просто так вспоминать свои сегодняшние беседы со Слоуном и Салливеном, а потом потянулся за блокнотом. Бесенок иронии сидел на ручке, которой он писал.

АКЦИОНЕРНАЯ КОМПАНИЯ «САЛЛИВЕН И СЛОУН, ДЕЛЯГИ»

Я жить без денег не могу, тра-ла,

Я буду зашибать деньгу, тра-ла!

Очки мне не вотрут!

Я комбинацию найду, тра-ла,

Будь только дельце на ходу, тра-ла,

А я уж тут как тут!

Идейку миру я продам, тра-ла,

Себя абстрактно я подам, тра-ла,

Мильончик зашибу!

Калибром я обзаведусь, тра-ла,

А надо — мигом испарюсь, тра-ла,

Не вылечу в трубу!

Он сложил листок и сунул его в карман. Затем заказал по телефону билеты на субботу. Когда к концу перерыва вернулась Пола, он подошел к ней.

— Где мы встретимся завтра вечером?

Она небрежно листала журнал.

— Где хочешь.

— Без четверти восемь у букинистического магазина? Белый автомобиль с крестиками и ноликами на дверцах.

— Свинья! — Она показала ему язык. — Что ты сейчас читаешь?

— «Войну и мир». А ты?

— «Восстание ангелов».

Они рассмеялись. Теперь, когда Пола сбросила покрывало равнодушия, Дэнни рассказал ей про Слоуна и Салливена и показал свои стихи. Она прочла, и ее глаза засияли. Сейчас она перепечатает их, преподнесет по экземпляру Слоуну и Салливену, а еще один повесит на доске объявлений. Когда Дэнни запротестовал, Пола с сожалением кивнула.

— А какая возможность чуть-чуть оживить этот морг! Один экземпляр я все-таки захвачу домой и покажу отцу. Ему понравится.

Ее слова болезненно напомнили ему глухую стену непонимания в его собственной семье. Однако утренняя бесцельная злость рассеялась без следа, и позже, когда Арт Слоун с насмешливым сочувствием покачал головой, Дэнни в ответ только ухмыльнулся.

К концу дня, когда последний агент сдал деньги, к столу, за которым сидели Дэнни и Джадж, подошла Пола. Она окинула пачки денег алчным взглядом.

— Будь это все мое! Вот бы я посмотрела мир!

Лори Джадж вздохнул. Он был местной знаменитостью — в свое время участвовал в играх на Кубок Дэвиса, и его имя все еще иногда попадалось на страницах газет. Он поглядел на Полу с покровительственной улыбкой.

— Ну и что бы вы сделали с этими деньгами?

— Удрала бы из этой страны, — ответила она. — Села бы на первый пароход, отходящий в Европу, на Восток, в Америку. Уж я бы выбралась из этого склепа, предупредив об уходе ровно за одну минуту.

Казалось бы, банальные слова, золотая мечта подростка новой эры, но у Полы они прозвучали по-настоящему искренне, выражая живую и страстную потребность.

Когда она отошла, Джадж сказал:

— Эта девица думает, что она неотразима.

Он закрыл сумку с деньгами и отнес ее в хранилище.

Дэнни смотрел, как Пола надевает чехол на машинку. Томление в её голосе и глазах добавили Европу, Восток и Америку к тому длинному списку возможностей, в котором сам он фигурировал в качестве примечания, набранного самым мелким, почти неудобочитаемым шрифтом.

Когда он проходил мимо Риджби, тот поднял голову и спросил:

— Большие поступления сегодня, Дэнни?

— Обычные, мистер Риджби.

— Деньги — это большая ответственность, — сказал Риджби, — и то, что они проходят теперь через ваши руки, вам очень полезно.

Это было одно из тех произвольных утверждений, которые приподымают краешек правды, словно краешек театрального занавеса, открывая ноги актеров.

— Ну, мою работу нельзя назвать ответственной, — сказал Дэнни, — нужно только уметь считать.

— Вас по-прежнему не удовлетворяет ваша работа, не так ли? — спросил старший клерк.

— Да, по-прежнему.

— Возможно, это чувство у вас никогда не исчезнет.

Дэнни нахмурился. До сих пор Риджби всегда старался его ободрить.

— Но почему? — спросил он. — Ведь существует же достаточно ответственная работа.

Зал уже совсем опустел, только Гарри Дент и Джим Лейкер еще надевали пальто. Но Риджби их не видел. Он словно искал ответ там, куда не мог проникнуть взгляд, за внешней оболочкой предметов, в глубинах гранита и кирпича. Он медленно произнес:

— Видите ли, учреждения вроде этого не всегда так велики, как кажется. На самом деле они вовсе невелики, если только значимость не будет привнесена в них со стороны.

Риджби умолк.

Да, это было так, это была правда. Тут все держалось на человеке, на мысли, на идее, скрытой за действиями, на вере — на всем том, что стремился постигнуть Дэнни.

Старший клерк продолжал:

— Мистер Рокуэлл производит впечатление человека, способного на это. И я бы не сказал, что он потерпел в этом неудачу. Но, пожалуй, жить он может, только оставаясь королем в своем замке.

Все та же его неприязнь к Рокуэллу! Дэнни вспомнил управляющего — таким, каким видел его раза три-четыре в вестибюле, — и сказал:

— Вы хотите сказать, что он считает себя своего рода помазанником божьим?

Риджби улыбнулся. Очень удачно сказано. Мальчик, возможно, далеко пойдет. А может быть, он обречен прозябать в безвестности. Слишком многого ждет, чтобы удовлетвориться мелкими триумфами, чтобы подлаживаться к мелким людишкам.

— Можно назвать это и так, — произнес он вслух. — Арнольд Рокуэлл превратил компанию в свою собственность. Он наложил на нее отпечаток своей личности и, пожалуй, своих идеалов. Мне часто доводилось его слушать, и, по-моему, он говорит искренне. Однако я все чаще склоняюсь к мысли, что он видит перед собой идеал, которого в действительности не существует.

— Но как же не существует, если им определяются его поступки?

— Возможно, он не существует только для меня, — не стал спорить Риджби. — Однако я твердо знаю одно: деловое предприятие способно подогнать человека под определенный стандарт. И во время этой обработки полностью поглотить его личность. А каким способом можно избежать такой судьбы, я не знаю.

Он откинулся на спинку стула, а Дэнни, повинуясь внезапному порыву, продекламировал:.

…Встану один — в своем собственном праве, —

Если найти не смогу, с кем рядом встать

И остаться собой.

Стихи показались ему невыносимо напыщенными, и он уставился на чернильницу, жалея, что не сумел удержаться.

— Кто это написал, Дэнни?

— Шекспир О’Рурк.

— Да неужели! Мне нетрудно представить себе, как эти слова произносит Арнольд Рокуэлл — если бы он чего-то добивался или если бы ему нечего было терять.

Дэнни молча ждал. Риджби сидел нахохлившись: руки бессильно лежат на коленях, взгляд обращен в себя, и глаза кажутся пустыми, словно стекляшки. В опустевшем зале стояла тишина. Выходящее на запад высокое окно горело оранжевым пламенем заходящего солнца, и чудилось, будто в тишину проникает что-то жуткое, и это что-то исходит от Риджби, который погрузился в непонятный транс, а может быть, даже и умер. Когда, наконец, он заговорил, его голос был глухим и беззвучным, словно далекое эхо мыслей.

— Я никогда не стоял один в своем собственном праве — ни разу за все эти годы. Говоришь и ведешь себя нормально, и вид у тебя нормальный. И все это время внутри одна черная тоска. — Он задумчиво кивнул. — Моя мать любила повторять: «По плодам их узнаешь их, Джо. Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы?»

Он не отрываясь смотрел на чернильницу, и его бормочущий голос подводил итоги ушедшего прошлого с той иррациональной логикой, которая свойственна нелепо здравым суждениям сумасшедших.

Дэнни нервно обернулся. Его взгляд скользнул по опустевшим письменным столам, по зачехленным машинкам, по картотекам, по папкам, по гранитным колоннам, по пятну света над дверью хранилища, по высокому окну, ставшему теперь серебристо-серым, и тишина захлестнула его тугой петлей. Он посмотрел на Риджби, на сухожилия и вены, вздувшиеся под полупрозрачной кожей его рук, и сказал негромко:

— Мистер Риджби, — и более настойчиво: — Мистер Риджби!

Риджби медленно поднял на него глаза. Уголки его рта дернулись в усталой, смущенной улыбке, и он провел ладонью по глазам.

— Я что-нибудь говорил, Дэнни?.. Впрочем, неважно. Запрем хранилище и пойдем домой.

В хранилище Дэнни увидел, что в малом сейфе торчит ключ. Он вынул его и передал Риджби.

— Лори Джадж забыл свой ключ, — сказал он.

— Сейф заперт, Дэнни?

— Да.

Риджби взвесил ключ на ладони. Несколько секунд он смотрел на него, а потом сунул его в карман.

— Не понимаю, как мог Лори допустить такую оплошность, — сказал он. — Лучше никому об этом не говорите. Ведь он отвечает за малый сейф.

— Должно быть, это второй ключ, который он хранит у себя в кассе, — заметил Дэнни. — Обычно он пользуется ключом, который носит на кольце вместе с другими.

Риджби кивнул.

— Стоит отступить от привычного распорядка — и ошибка становится почти неизбежной. Ну, а теперь, будьте добры, закройте дверь, я ее запру, и мы пойдем.

На улице газетчик выкликал:

— «Сан», вечерний выпуск, «Сан»!

Риджби купил газету и пробежал взглядом заголовки. Привычка, подумал он, складывая газету и чувствуя, что все это его не трогает. И лестные сплетни и события, потрясающие мир, утратили какое-либо значение. Он поглядел на Дэнни, выжидавшего удобный момент, чтобы попрощаться, и вновь почувствовал внутреннюю близость с этим мальчиком, и ему захотелось загладить то неприятное впечатление, которое он мог произвести. Он нащупал в кармане ключ — это тоже был залог доверия между ними. Доверия, думал он, которым Дэнни, возможно, станет дорожить и, если ему будет известно больше, возможно, не нарушит.

— У вас есть какие-нибудь планы на этот вечер, Дэнни? — спросил он. — Если нет, то не хотите ли поужинать со мной? То есть, конечно, если вы можете дать знать родителям, что задержитесь.

Они вернулись в «Национальное страхование», и Дэнни позвонил миссис Сэдлер, которая сказала, что, разумеется, забежит предупредить его мать, это ей совсем нетрудно.

Они вновь стояли на тротуаре, выжидая, когда можно будет перейти улицу.

— Осторожней на мостовой, — сказал Риджби, — автомобили так мчатся, что не успеешь оглянуться, как окажешься под колесами. В наши дни главное — скорость. Мне иногда кажется, что мы движемся слишком быстро, чтобы знать, куда, мы, собственно, направляемся.

В трамвае он рассказывал о том Сиднее, которого больше не было, об омнибусах и конках, о булыжных мостовых, о мусорщиках с их совками, о знаменитых шайках хулиганов из Рокса и кварталов вокруг Ирландского рынка — пока они не доехали до Кингс-Кросс.

Вестибюль «Маноа» был очень внушителен, а когда Риджби повернул выключатель и Дэнни увидел квартиру, он удивился еще больше. Ковры, мебель, гардины и бронзовая фигура рыцаря с мечом в руке на мраморной консоли были намного изящней и дороже всего, что ему до сих пор доводилось видеть в частных домах.

— Мне нравится ваша квартира, мистер Риджби, — сказал он и увидел, что его слова были приятны старику.

— А теперь займемся ужином, — сказал Риджби. — На углу есть кулинарная лавка. Может быть, вы сходите туда и купите парочку бараньих отбивных, пока я все тут приготовлю? — Он вынул из кармана деньги. — Плох тот хозяин, который посылает своего гостя покупать обед, но у меня нет поварского таланта.

Когда Дэнни вернулся, Риджби уже переоделся: домашние туфли, домашняя куртка, перепоясанная шнуром с кисточкой, свежая рубашка и галстук.

Стол был сервирован с большим тщанием, тихо играло радио. Второй раз Дэнни видел перед собой Риджби, освобожденного от его служебного двойника, и в течение всего ужина изумлялся этой перемене. Ему казалось, что старик вдохнул в обстановку квартиры дух того общественного положения, которого ему так и не удалось достичь.

После ужина он сказал:

— Ну, Дэнни, садитесь в кресло и отдыхайте, пока я сварю кофе. А потом поболтаем.

Они говорили о книгах, о пристрастии Риджби к классикам («Я не знаю книги лучше «Адама Бида»[2]), а Дэнни — к таким современным писателям, как Синклер Льюис, Уэллс и Лоусон.

— А как вы развлекаетесь, Дэнни? Занимаетесь спортом? Ходите на танцы? Может быть, у вас есть девушка?

Дэнни рассказал про Полу, и Риджби удивился:

— Подумать только, как я умудряюсь не замечать того, что происходит прямо у меня под носом.

Потом Риджби налил в рюмки хересу. Дэнни подождал и, только когда Риджби сделал два-три задумчивых глотка, рискнул последовать его примеру.

Вкус у этой штуки довольно неприятный, решил он, но потом ощущение остается неплохое. А старику она как будто нравится, судя по тому, как он играет рюмкой и, откинувшись в кресле, предвкушает каждый новый глоток.

Риджби внимательно посмотрел на своего гостя и после короткого молчания сказал:

— Мы во многом похожи, Дэнни. — Он говорил неторопливо, тихо и доверительно. — Сегодня, когда вы заговорили о том, чтобы стоять одному и быть самим собой, меня это тронуло гораздо сильней, чем могло вам показаться. Потому что… — он остановился, словно подыскивая слова. — Потому что сейчас, на склоне лет, я намерен поступить именно так.

Риджби поставил рюмку на ручку кресла. Он хотел, чтобы этот мальчик понял его по-настоящему. И не только потому, что это была необходимая предосторожность, но и потому, что в случае неудачи его плана ему будет легче нести бремя своей тайны. Он словно заверял потомков в своей невиновности, одновременно оправдывая себя в собственных глазах.

— Когда подобные вещи говорит старик, — продолжал он, — это может показаться странным, но, по-видимому, я принадлежу к тем людям, для кого никогда не поздно начать сначала. Видите ли, я собираюсь уйти на покой. А кроме того, я собираюсь жениться. — И добавил обезоруживающе: — Я знаю, что вы сейчас думаете: нет дурака глупее старого дурака.

Дэнни с недоумением покачал головой.

— Я не обиделся бы, если бы вы так и подумали.

— Мне будет очень грустно, когда вы уйдете, мистер Риджби.

— Строго говоря, я уйду раньше, чем должен был бы. Вероятно, это вызовет некоторое удивление наверху. Я ведь так долго был частью привычной обстановки! — Это были первые горькие слова, которые он произнес за весь вечер, и ему было нетрудно продолжить уже в другом тоне. — Так что мы можем считать этот вечер маленьким торжеством, не так ли? А что за торжество без тостов! Какой тост вы предложите?

— За будущее? — нерешительно сказал Дэнни, и Риджби ответил, подумав:

— Очень удачно. Да, пожалуй, это хороший тост. Он по-разному подходит для нас обоих. Но есть еще и тот дух, который движет нами, — если не ошибаюсь, он по-гречески называется «этос». Ну как, пьем за будущее и этос, согласны? — он поднял свою рюмку.

Выпив, Риджби откинул голову на спинку стула и несколько секунд молчал. Затем сказал, улыбнувшись:

— Когда-нибудь вы расскажете об этом вечере своей жене. Как вы обедали с чудаковатым старым клерком, который служил в «Национальном страховании», а потом внезапно бросил службу и благодаря этому обрел новую жизнь. — Он добавил серьезным голосом: — Вы единственный человек там, с кем я бывал откровенным, Дэнни. Я знаю, что могу довериться вам и в этом.

Допив рюмку, Риджби встал.

— А теперь пойдемте на балкон, — сказал он, отбрасывая серьезность. — Я покажу вам огни бухты и мигающий маяк. Я называю его «веселым глазом порта» и очень к нему привязался.

27

Когда они вышли из кинотеатра, она взяла его под руку, и это было словно нежное объятие — слияние с яркими огнями, с мчащимися машинами, с переполненным фойе, его мягким ковром и гладиолусами в вазах, с плюшевыми креслами, где их локти соприкасались, с мерцающим экраном, шоколадками, сладкий вкус которых еще держался у него во рту, и с кафе — ароматным, переполненным и шумным, где они сидели теперь.

Дэнни не отрывал взгляда от ее подвижного лица — вот она поморщилась, потому что кофе обжег ей губы. Еще одно из бесконечного разнообразия присущих лишь ей выражений лица, завораживающих и дразнящих выражений, которые покоряли его глаза и сердце. За этот вечер он стал гораздо старше. Его гордости и тщеславию льстили взгляды, которые мужчины бросали на Полу, а ее дружеская непринужденность, пока они перебрасывались отрывочными фразами по дороге в кино и во время перерыва, внушила ему уверенность в себе и радость, выходящую за пределы простого удовольствия.

Поставив чашку на блюдечко, Пола сказала:

— Ого, просто кипяток! — и мило помахала рукой перед открытым ртом. — Руди совсем взбесился, когда я сказала, что не пойду сегодня на танцы. Ты танцуешь, Дэнни?

— Учусь.

— А ты уже бывал на танцах?

— Нет.

— Хочешь как-нибудь сходить в яхт-клуб?

— С удовольствием, — поспешно сказал Дэнни. Теперь такое приглашение не застанет его врасплох, решил он. После этого вечера ему никакие преграды не страшны! Больше не нужно бродить одному, заглядывать в чужие лица и стараться понять, как и где знакомятся люди. С твоим миром уже сливается другой мир, увеличивая и раззолачивая его, даря ему стимул и счастье неуемного оптимизма. Часть твоего будущего — здесь, в этом кафе, за этим столиком, среди этих людей. Вот что ты чувствуешь, когда глядишь на Полу, касаешься ее, слышишь ее голос: жизнь — не ускользающая тень, а яркий светоч, и ты больше не прячешься, не пытаешься вслепую нащупать свой путь.

Пола внимательно смотрела на него.

— Ты ведь мало развлекаешься, Дэнни? — спросила она. — Для мальчика твоего возраста.

Это был быстрый и точный набросок его личности без украшений, обычных для автопортрета.

— Очень неприятно в этом сознаваться, — сказал он, — но так оно и было. И не потому, что мне не хотелось. А может быть, я ждал, чтобы появилась ты, — добавил он и увидел, как Пола поставила на стол уже поднесенную к губам чашку.

— Это было ужасно неожиданно, — сказала она и повторила: — Для мальчика твоего возраста.

— Мне столько же лет, сколько и тебе.

Пола улыбнулась.

— Я знаю, извини, Дэнни. — Она неожиданно погладила его руку. — Только ты выглядишь совсем мальчиком. Наверно, это потому, что среди моих знакомых много взрослых мужчин.

Вопреки своей внешности и жизненному опыту он не ощущал себя мальчиком — так, словно он был знаком с теорией своего возраста, но не познал его на практике.

— Где ты живешь? — спросила Пола.

— В Глибе, — ответил он. — А ты?

— В Роуз-Бей.

Денни знал этот пригород. Он как-то побывал там с матерью в свой последний школьный год. Тогда по-субботам они часто отправлялись погулять в тот или иной фешенебельный район Сиднея и разглядывали дома, выбирая наиболее внушительные, окруженные собственным садом. «Когда-нибудь и у тебя будет такой дом, Дэнни». И вот теперь он припомнил Роуз-Бей как один из тех районов, где его знакомили с миром богатства. Знай об этом мать в день Нового года, подумал он, она отпустила бы его с радостью.

— Яхт-клуб тоже там? — спросил он.

— Нет, он в Воклюзе, где живет Руди и еще многие ребята из нашей компании.

Это было даже еще лучше. Он уже почти соприкасался с миром, о котором мечтала его мать, хотя только-только перестал быть младшим клерком. Но на что он мог надеяться? Он сказал:

— Мы по разным сторонам насыпи, как говорят в Америке.

И ощущение, что Пола вошла в его жизнь слишком рано, причинило ему мучительную боль, убило всякую радость.

Она рассмеялась.

— Но ты же переберешься на нужную сторону, так? Я за тобой наблюдала. Ты принадлежишь к людям, которые не успокоятся, пока чего-нибудь не добьются. Не сомневаюсь, что могу точно рассказать тебе историю твоей жизни — от младшего клерка до управляющего за тридцать скучнейших лет.

Дэнни встревожился. Пола вплетала в сияние вечера черную нить, словно ее неприязнь к «Национальному страхованию» распространялась и лично на него. Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Почему скучнейших, Пола?

— О господи! Когда я вспоминаю об этом проклятом месте, я просто не могу найти другого слова, — ответила она с искренней злостью. — Непроходимая скука! От него просто воняет однообразием. Ненавижу!

— Так почему же ты там работаешь?

— Для заполнения промежутка. — И она добавила насмешливо: — Мне уже дважды делали предложение, но оба раза неподходящие женихи. Впрочем, я вроде тебя — я добьюсь своего!

Слова Полы обнажили перед ним всю шаткость его положения. Для нее залогом спасения была ее женская зрелость в мире подходящих женихов. У него не было окружения, в которое ему хотелось бы ввести ее, ничего, кроме него самого и смутной картины будущего, которое ее не интересовало. Ему представились его враги в мире особняков, яхт и автомобилей, и в нем поднялось возмущение, как в те минуты, когда его мать начинала говорить про этот мир.

— Да, я добьюсь своего, — сказал он, положив локти на стол и наклоняясь вперед, — но не потому, что я хочу купить себе доступ в избранное общество. Я не собираюсь продавать себя за две-три подачки. Я работаю не для того, чтобы стать снобом, Пола, если ты это имела в виду.

— О-ла-ла! — Пола схватила ложечку и стала шутливо бить его по пальцам. — Разве было хоть слово сказано о снобах? Нет, милый Дэнни, говоря совсем откровенно, я не знаю, чем ты станешь — ведь тебе еще надо проделать такой долгий-долгий путь! И возможно, ты кончишь, как этот бедный старичок мистер Риджби. Ведь его нельзя не пожалеть: вот он сидит там, сидит там, сидит там…

Дэнни молча поглядел на нее. Что она знает о давно привитом ему стремлении построить свой собственный мир вне пределов Токстет-роуд, стать хозяином самого себя?

— Если бы я думал так, я бы уже сейчас махнул на все рукой, — сказал он. — Значит, у тебя поэтому возникла идея о тридцати скучнейших годах?

— Может быть. — Она брезгливо сморщила нос. — Интересно, думал ли он, что это место вот так задавит его и иссушит?

— Только когда было уже поздно, — ответил Дэнни. — И в глубине души он тяжело это переживает.

— Ну, по его виду этого не скажешь. Кажется, что он всегда был смиренным и кротким. И добрым. И это с самого начала обрекло его на неудачу. Да, кстати, я показала папе твои стихи, — прибавила она, оживившись. — Он говорит, что они свидетельствуют о здоровом цинизме. Слишком здоровом для того, чтобы ты мог чего-либо добиться в «Национальном страховании».

— Почему? Разве он считает, что многого могут добиться Слоун и Салливен? А как тебе кажется?

— Только не Стоун, — ответила Пола, подумав. — Он слишком похож на жуликоватого букмекера. Но малыш Томми вполне может развернуться: если ему удастся отыскать достаточно спин, чтобы вовремя всадить в них ножик, еще неизвестно, как высоко он заберется.

Разумеется, ей делало честь, что она испытывала отвращение к «Национальному страхованию» как к клубку мелких интриг, но ему от этого было не легче.

— Ну, а что ты скажешь о таких второстепенных деталях, как диплом и интеллект? — спросил он с легкой иронией.

— О, я думаю, что у Салливена хватит интеллекта, — заметила она, — хватит для того, чтобы занять положение, которое позволит ему подавлять другие, более сильные интеллекты, если они покажутся ему опасными. — Она лукаво улыбнулась Дэнни. — Я знаю, ты думаешь, что я ужасная сволочь и все прочее. Но я просто не принадлежу к числу тех, для кого «жизнь реальна, жизнь серьезна». А теперь допивай свой кофе, пока он еще не совсем остыл.

Вынув помаду из сумочки, Пола принялась умело подкрашивать губы. На секунду прервав это занятие, она сказала:

— Мне очень понравилась картина, Дэнни: Красавчик Джест, конечно, подделка, но он не скучен. Нет ничего хуже длинной и скучной жизни. — Она бросила помаду в сумочку. — Вот так! А теперь пойдем, пока кафе еще не закрыли.

Подстегиваемый ощущением давно уже пережитого и неизбежного конца этого вечера, он сказал:

— Может быть, поедем куда-нибудь завтра, Пола? В Менли… или куда захочешь.

— Не могу, Дэнни, по воскресеньям я всегда катаюсь на яхте.

И снова он растворился среди теней. Ни яхт, ни автомобилей, ни ночных клубов — ничего, что могло бы ее увлечь. Только он сам, «голодранец-клерк», по выражению Слоуна.

— Ну, а в следующую субботу? — спросил он с отчаянием. — Мы могли бы опять пойти в кино.

Пола знала, что должна его разочаровать, и ее взгляд дрогнул. Она угадала в нем мужчину-мальчика, который пытается проникнуть в мир взрослых и судорожно цепляется за воздух. Цепляется за нее, подумала она с иронией.

— Спасибо, Дэнни, но вряд ли.

— Почему? Я хочу сказать — из-за меня?

— Нет, — ответила она, — конечно, нет. Просто я еще не знаю, что буду делать в субботу. Я не люблю договариваться заранее. Всегда может подвернуться что-нибудь более интересное.

Дэнни всю неделю мечтал, что этот вечер будет только первым эпизодом книги, которой еще предстоит быть написанной. Но тут он понял, что для Полы это завершенный эпизод, не имеющий продолжения. Он сказал:

— Значит, если не подвернется ничего лучшего…

— Мне следует дать тебе об этом знать, да?

Пола встала, они вышли из кафе и повернули к трамвайной остановке. И снова Пола взяла его под руку.

— Я провожу тебя до дому, Пола, — сказал он.

— Ни в коем случае, Дэнни. Это же другой конец света. Нет, не глупи, — твердо сказала она, когда он попробовал было заспорить. — Если ты сядешь со мной в трамвай, я больше никогда с тобой никуда не пойду. Я говорю серьезно.

— Это шантаж, Пола. — Он грустно смотрел на глаз циклопа, становившийся все ярче.

Ее пальцы сжали его локоть.

— Я знаю. Это был хороший вечер, Дэнни. Ты был очень мил. — Ее губы коснулись его щеки, и она побежала к трамваю.

Этот последний ее поступок был самым неожиданным, и всю дорогу домой Дэнни старался понять, что за ним крылось. Поведение Полы было совсем не похоже на покладистость Изер во время их прогулок. И сама она так не похожа на Изер! Может быть, подумал он, Арт Слоун, знаток женщин, разгадал бы эту загадку.

28

Пегги высунула голову из выходившего на улицу окна и обиженно-ворчливым голосом позвала:

— Да иди же, Арти, обед давно на столе.

Арти извлек голову из нутра автомобильного мотора и поглядел наверх.

— Ладно, иду.

Ну чего она орет на всю улицу? Он яростно оглядел мотор и бесполезную кучку гаечных ключей на картере, злобно ругаясь себе под нос. Все утро он возился с этой дрянью, а толку? Нажмешь на стартер — она только фырчит и кашляет, как столетняя старуха. Он с грохотом захлопнул капот, собрал ключи и швырнул их в сумку с инструментами. Когда-нибудь у него будет машина, на которой можно ездить, — длинный черный кузов, отделанный хромом. Мягкие кожаные сиденья. Ящик, полный инструментов.

Подымаясь по лестнице, Слоун свирепо рассматривал выпачканные в смазке руки. Едва он вошел в маленькую кухню, Пегги повернулась к нему от плиты.

— Совсем пережарилось, — сказала она огорченно. — Еще немного — и остались бы одни угли.

— Да ну ладно!

Хоть бы подумала, чего ему стоит держать машину на ходу, злился он. Не говоря уж о деньгах, никакого терпения не хватит!

Схватив спички с плиты, он потянулся к газовой колонке над ванной.

Мало того, что ванну впихнули в кухню, им еще понадобилось установить ее вплотную к плите! Это последнее обстоятельство выводило Арти из себя. То, что вначале было лишь легкой досадой, стало бешеной злостью в тот вечер, когда ему вздумалось искупаться, пока Пегги жарила рыбу. Жир на сковороде буйствовал больше обыкновенного, и Арти выбрался из ванной весь в пятнах, словно у него началась корь. Глаза и кожу отчаянно щипало, а Пегги хохотала до упаду. Это происшествие все еще было живо в его памяти, и Арти постоянно казалось, что его незаслуженно притесняют, да к тому же горелка в колонке часто капризничала и тоже служила поводом для недовольства и раздражения.

В эту минуту его руки были по локоть перепачканы смазкой, Пегги требовала, чтобы он немедленно садился обедать, позади осталось утро, потраченное на обнаружение все новых и новых неполадок в моторе, так что он меньше всего был склонен считаться со стряпней жены или с коварным характером газовой горелки.

Мстительно чиркнув спичкой, он повернул краник и поднес огонек к прорези в боку колонки. Взметнулось зловещее синеватое пламя, колонка громко ухнула, посыпался зеленовато-серый нагар.

Пегги взвизгнула, резко повернулась и смахнула с плиты кипящий чайник. Ее вопль поразил самый центр нервной системы Арти. Вне себя от ужаса, он выругался, схватил Пегги и поволок, понес ее на кушетку в комнате.

— Ты не обварилась, крошка? Ах, черт! Не обварилась? — твердил он, со страхом вглядываясь в ее бледное лицо.

Пегги мотнула головой, тихонько всхлипывая: одна рука прикрывает глаза, другая прижата к животу. Арти впился в нее глазами, но, не заметив никаких грозных признаков, вздохнул с облегчением.

— Ну, как ты, крошка?

Пегги застонала и произнесла прерывающимся голосом:

— Если хозяин откажется поставить новую колонку, Арти, тебе придется купить ее самому. Вот и все.

— Ну, конечно, крошка, я куплю, — поспешил он ее утешить. — Вычту из квартирной платы. Посмотрим, как обрадуется старый скупердяй!

— Мне все равно, как ты ее купишь, только купи обязательно! — хныкала Пегги.

Губы Арти сжались.

— Как насчет поесть?

— Мне не хочется, Арти. — Пегги снова вздохнула. — А ты кушай, все готово. Может, попозже я чего-нибудь съем.

Когда он принялся за еду, Пегги спросила:

— А машину ты еще не починил, Арти?

— Забарахлил карбюратор. Плевое дело, — ответил Арти, пытаясь предотвратить неизбежное: Пегги все чаще и чаще пилила его из-за автомобиля.

— Она то и дело ломается. Только деньгам перевод. Почему ты ее не продашь? Я тебя уже сколько раз просила!

Уголок его рта задергался. И как это ей не надоест?

— Ты же знаешь, что я ее продам. Так зачем все эти разговоры? Я ее держу только для экстренного случая, а его уже недолго ждать. И чем скорее, тем лучше.

Пегги слабо улыбнулась.

— Конечно, Арти. Я теперь похожа на воздушный шар, — улыбка исчезла, на реснице повисла слеза и печально поползла по щеке.

Арти захлестнула жалость.

— Да ну же, крошка! Не расстраивайся так! Скоро ты снова будешь первый класс, как раньше.

— Арти, знаешь что…

— А?

— Я боюсь машины, она такая тряская… Я хочу карету «Скорой помощи».

Слоун закрыл глаза и кивнул.

— Ладно, — сказал он, — пусть будет карета. Я договорюсь о карете, раз ты так хочешь.

— Спасибо, Арти. Мне так будет спокойнее.

Пегги закрыла глаза. Арти доел обед, унес посуду на кухню, вымыл ее и убрал. А потом крикнул:

— Я, пожалуй, пойду еще повожусь с карбюратором!

Ответа не последовало. Он заглянул в комнату. Пегги лежала на диване: глаза закрыты, голова скатилась с подушки. Он испуганно нагнулся над ней и прислушался. Она дышала ровно и спокойно. Он с облегчением выпрямился, снова посмотрел на нее, на опухшее, в пятнах лицо, на бесформенное тело и почувствовал жалость. Почему-то ничего другого он не чувствовал, только жалость. Мысль, что Пегги теперь всегда будет такой, жгла его, больно язвила тщеславие. Что, если она станет толстухой?.. Он внутренне поежился. Мужчине все-таки нужно чувствовать, что он обзавелся женой, на которую еще долго будет приятно смотреть, дети там или не дети…

Слоун спустился к машине, открыл капот и нахмурился. Нет, хоть он сдохнет, но эта сволочь заведется! Он обругал заевшую гайку. Ну конечно, он машину продаст, только не сейчас. Она может пригодиться, чтобы… Он устыдился своей мысли, но продолжал думать о том же. Он ведь чуть ли не год просидел взаперти — ну, им этого не объяснишь. Да и вообще они не способны понять, каково приходится человеку, пока они такие. Ходишь на службу, возвращаешься домой, ложишься спать. Смотришь в паршивое окошко, и больше тебе никаких развлечений. А квартира с каждым разом кажется все меньше и меньше.

Он орудовал ключами, и его все сильнее манила былая свобода, укрепляя смутное намерение воспользоваться родами Пегги и заполнить эти дни сусальным блеском карнавального веселья и ничем не сдерживаемой похотью.

Он принялся мурлыкать танцевальный мотивчик. Ритм щекотал его подошвы, и он в такт постукивал по картеру гаечным ключом, кружил в толпе, ощущал жаркий и быстрый пульс стремительного ухаживания, вызывал в памяти слова-пустышки — знакомый заход, мираж в пустыне последних месяцев. А потом взялся за работу всерьез. «Ну же, стерва! Ты у меня забегаешь на этой неделе, карета там или не карета! Ну и что такого, если погулять вечерок или даже два? В могиле еще належимся, а когда человек столько вытерпел, разве он не имеет права передохнуть?»

29

Риджби проснулся, когда было еще темно. Он лежал и думал. Мысли его были удивительно ясны, и перед ним воскресали давно погребенные подробности его жизни: недолгие школьные годы, день, когда он начал работать в «Национальном страховании», первые служебные успехи, ухаживание и брак и сразу же те непонятные годы, когда его звезда затмилась, жизнь постепенно расщепилась надвое и за тем его лицом, которое для всех было «мистером Риджби», появилось другое, известное только ему самому.

Лицо, искаженное недоверием и горечью, — он стыдился его и скрывал, а морщины покорности судьбе становились все глубже. Теперь это лицо исчезло. Он оставил его неделю назад в кабинете Рокуэлла вместе с остатками своего былого осторожного характера, слагавшегося из закоснелых привычек.

Ему позвонила секретарша Рокуэлла, и слабый отзвук того, чем мог бы стать для него этот звонок тридцать лет назад, был теперь как поцелуй Иуды. Скоро наступит пятидесятый год его службы здесь, подумал он. И Арнольд появляется у смертного одра. Разумеется, речь пойдет о его уходе на пенсию: убедительное рассусоливанне о долгой и верной службе, хвала за бесплодные годы.

Когда он вошел в кабинет, Рокуэлл встал и протянул ему через стол руку.

— Доброе утро, Джо, — сказал он с фамильярностью прежних лет, — садитесь, поболтаем.

— Спасибо, Арнольд.

Эта ответная фамильярность сначала удивила Рокуэлла, а потом показалась ему приятной и немного забавной. Эти слова были произнесены так, словно за все это время ничего не произошло и основа их старых, почти забытых отношений осталась прежней. Откинувшись на спинку стула, он улыбнулся и сказал:

— Ну что же, Джо, немало воды утекло с тех пор, как вы начали работать в «Национальном страховании».

Риджби кивнул:

— Больше, чем мне хотелось бы, Арнольд. И воды болотной.

Слова противоречили мягкому, кроткому тону, и Рокуэлл с некоторой растерянностью старался найти обтекаемый ответ, не желая показывать, насколько ясен ему этот намек.

— Почти все мы, оглядываясь на прожитую жизнь, чувствуем то же, — сказал он в конце концов. — Подробности сливаются в крайне невыразительную картину.

— Следовательно, мы оба в какой-то мере знакомы с процессом распада, — ответил Риджби, и Рокуэлл был поражен живым блеском его глаз. — Очень соблазнительно было бы установить, для кого из нас он более мучителен.

Это был тонкий удар — он напомнил Рокуэллу теорию Берни Риверса, утверждавшего, что для индийских раджей смерть, вероятно, крайне неприятная процедура, но что нищие из касты неприкасаемых вряд ли воспринимают ее точно так же. Рокуэллу захотелось сказать, что он находит утешение, думая о том, чего ему удалось достичь, но это был бы слишком жестокий выпад. Ведь Риджби просто указал, что их обоих ждет один конец и, хотя они приблизились к нему различными путями, обоих терзают сожаления. Это было милосердное и единственно достойное объяснение, и Рокуэлл решил не искать другого. Он сказал:

— Работа, которой мы посвящаем жизнь, неизбежно приходит к своему финалу, и я думаю, Джо, что лучше всего смотреть на это философски.

Риджби потер подбородок.

— Для меня финал наступил настолько давно, что я уже даже не пытаюсь относиться к этому философски, — сказал он.

Снисходительность управляющего разом иссякла, и он сказал властно и холодно:

— Мне грустно слышать это от вас. Я полагал, что ваша работа давала вам больше удовлетворения. — И чтобы как-то смягчить свою резкость, добавил: — Я могу без колебаний заверить вас, что ваша служебная репутация безупречна и что члены правления ценят вас чрезвычайно высоко.

— Это очень приятно услышать, — негромко произнес старший клерк. — Особенно после стольких лет.

Его уступчивость подействовала на Рокуэлла, как хорошая смазка. «Такт! — подумал он. — Неужели я утрачиваю мой такт? Немного рассуждений — неопровержимых и логичных, — и старик размякнет».

— Не всем нам дано достигнуть цели, которую мы ставили себе в юности, — сказал он, — а те немногие, кому это удалось, вероятно, с недоумением убеждаются, насколько свершение не отвечает тому, о чем они когда-то мечтали. Мы все вариация одной и той же темы, Джо, а вовсе не сама тема, как мне когда-то казалось.

Если красноречие способно стать средством самоуничижения, то именно этому оно должно было служить, пока Рокуэлл объяснял, что преимущества положения, подобного его собственному, вовсе не находятся в справедливой зависимости от тех положительных качеств, которыми обладали они оба. Тех качеств, которые теперь встречаются, по-видимому, гораздо реже, чем в дни их молодости.

— Мы оба имеем право с удовлетворением думать, что труд наш был созидательным. И мы оба, — добавил он с искренним чувством, — можем позволить себе удовольствие немного поплакать над собой, когда нам кажется, что мы были бы в силах сделать больше, представься нам такая возможность. Вы согласны?

По лицу Риджби скользнула тень воспоминаний, и Рокуэлл с надеждой подумал, что ему удалось задеть нужную струну — обнажить их общую тоску, их общую силу и слабость.

Риджби пристально посмотрел на него. Словно вдруг ожила статуя, воплощавшая по замыслу скульптора взгляд в прошлое, ожила и оказалась чем-то совсем иным. Он сказал:

— Я не могу позволить себе удовольствия поплакать над собой, Арнольд, но готов принять ваши заверения, что мой труд был созидательным. Хотя вы, возможно, удивитесь, узнав, что он не дал мне никакого удовлетворения. Однако я по-прежнему полон добротнейших положительных качеств, и если у вас есть ко мне какое-нибудь конкретное предложение…

Эта пауза сбила Рокуэлла с толку, и ему даже пришло в голову, не проглядел ли он потенциальных возможностей Риджби. Нет, это исключено! Он отогнал от себя эту мысль, как мастиф — расшалившегося щенка. Риджби всегда был очень добросовестен, но склонен размениваться на мелочи и нерешителен — совсем не тот человек, из которых выходят администраторы. Его поведение, вероятно, объясняется каким-то психическим сдвигом, происшедшим за последние годы, — возможно, зачатками мании преследования.

— Если бы я на данном этапе мог обратиться к вам с каким-нибудь конкретным предложением, — сказал он с улыбкой, словно оценив шутку Риджби, — то, конечно, не преминул бы это сделать. — Его голос стал серьезным. — Мне очень жаль, что вы не достигли всего, на что, по-вашему, имели право, но я рад, что вы высказались откровенно. Всегда полезно дать выход дурному чувству, но в вашем возрасте особенно бессмысленно таить обиду, не так ли? — Наклонившись вперед, он озабоченно оглядел Риджби. — Будьте осторожны, Джо. В ваши годы самовнушение иногда играет с человеком скверные шутки. И пожалуй, страшнее всего то, что оно способно принизить вас в собственных глазах. Не допускайте этого, — настаивал он, — это худшее, что несет с собой старость. Всю вашу жизнь вы были человеком, на которого можно положиться, и меняться сейчас уже не время.

Рокуэлл закурил и откинулся на спинку стула, вновь самоуверенно и благодушно, потому что опять, как всегда, нашлись нужные слова: на этот раз — чтобы облечь его власть в форму благожелательного совета. Тем не менее потребность убедить собеседника еще не была полностью удовлетворена, и он продолжал, не замечая упорного молчания Риджби:

— Мы все можем считать, что жизнь обошла нас заслуженной наградой, и при этом все можем быть правы. Но зачем превращать это в проблему? В конце концов это бессмысленно, не так ли?

— Конечно, — сказал Риджби. — Это мне ничего не дало бы.

— Вот именно! Именно это я и хотел услышать. А теперь я вам скажу то, что, несомненно, хотели услышать вы. В конце этого года вам предстоит уйти на пенсию, и я занялся этим вопросом. Пенсия не отвечает вашим заслугам, и я намерен добиться ее увеличения. Оно будет не очень большим, но ведь и это кое-что, и я не сомневаюсь, что правление мне не откажет. Надеюсь, что в ближайшие две-три недели я смогу сообщить вам о его согласии.

Риджби смотрел на ковер. Благодарность порой порождает чудовищную внутреннюю неловкость, подумал Рокуэлл. Перед такой неожиданной удачей старик был беззащитен.

Риджби медленно поднял глаза. Это были кроткие водянистые глаза стареющего человека, но в них не отражались ни бессилие, ни покорность, которые прежде видел в них Рокуэлл. Риджби смотрел на человека, распоряжавшегося теми силами, которые привели его в этот кабинет, чтобы он услышал окончательное решение своей судьбы, но каким-то образом непрочная ткань его жизни выдержала, и он сказал твердым голосом:

— Вы были так добры, что посоветовали мне не принижать себя в собственных глазах, Арнольд. И я не собираюсь делать этого. Я неудачник, но не собираюсь принимать награду за свою неудачу. Это единственная победа, которой я могу добиться. Мне это кажется логичным и осмысленным. Для меня это самый осмысленный поступок за всю мою жизнь.

Рокуэлл слушал его растерянно. Неужели человек способен так долго прожить без всякого внутреннего жара и все же перейти в нападение, когда, казалось бы, он уже совсем обессилел? То, что представлялось ему психическим сдвигом, перестало быть поводом для жалости, превратилось в оскорбление, почти в посягательство на прерогативы управляющего. А раз так, он не станет спорить, уговаривать или убеждать.

— Если вы относитесь к этому таким образом, то мне больше нечего ни сказать, ни сделать, — резко бросил он. — Вы сеете, вы и будете пожинать.

По лицу Риджби пробежала легкая улыбка.

— Очень удачно сказано, Арнольд, — ответил он, вставая. — Именно таково мое намерение.

Теперь, лежа в постели и глядя на серый прямоугольник окна, он думал о наступающем дне. В течение прошлой недели он уже сотни раз вновь и вновь переживал этот день и сейчас опять прожил его — минуту за минутой; испытывал себя, выискивал просчеты, отвечал на сомнения, сталкивался с неизбежными подозрениями, преодолевал их, с торжеством вступал в свою новую жизнь. Скоро будет назначен день свадьбы. Ждать ему остается недолго.

Окно зарумянилось. Риджби пошевелился, разрывая оковы воображения, и в комнате вдруг стало светло.

Одеваясь, он взял новый галстук. Этот галстук никак не вязался с поношенным костюмом из синей саржи, но он видел в нем материальный символ принятого решения, залог своей веры. Чемоданчик, который он захватил с собой и в котором лежал старый грязный костюм, должен был сыграть важную роль. Во время обеденного перерыва он отнесет костюм в химическую чистку, где клиентам выдают квитанцию. Неторопливо шагая по Дарлингхерст-роуд в толпе идущих на службу людей, Риджби знал, что его намерение бесповоротно и что его совесть спокойна. Он обработал себя настолько, что мог уже бросить вызов миру, обработавшему его еще раньше.

Втиснувшись в трамвай, Риджби простоял до конца поездки — впрочем, короткой. Напряжение не проходило. Другого он и не ждал. Какой человек на его месте не испытывал бы в этот день страха? Он думал: даже профессиональный преступник нервничает, как бы хорошо ни был рассчитан риск.

Только когда он остановился на углу у антикварного магазина напротив «Национального страхования», в нем что-то дрогнуло. Это здание всегда представлялось ему неприступным. В его стенах он стал пленником и так долго жил под гнетом его самодержавного деспотизма, что вопреки своей воле сквозь привычную ненависть ощущал его покровительственную мощь. И его охватила слабость.

Часы на почтамте пробили девять, но Риджби все еще медлил. Он даже сказал себе, что еще может вернуться домой, отложив на другой день необходимость действовать. Но тут он увидел, как в одиночестве своей квартиры мучительно проглядывает все ходы и извивы своего плана, колеблется и, наконец, выискивает какой-нибудь жалкий компромисс, и преисполнился отвращением. Он сошел с тротуара. Этот первый шаг освободил его от желания оттянуть решительную минуту, и он продолжал идти.

Усевшись за свой стол, Риджби с облегчением почувствовал, что привычные обязанности отогнали видение сокрушающей мощи, разменяли оплот необоримой силы на знакомые мелочи и лица. Теперь лишь он сам казался себе великаном, вырвавшимся из привычной карусели будней.

Он работал. Он неторопливо прихлебывал утренний чай, а во время обеденного перерыва отнес свой костюм в чистку и, вернувшись с пустым чемоданом, поставил его под стул. Потом позвонил Эдит.

Эдит Саймонсен сняла трубку, предвкушая радость. По настоянию Джо она согласилась поставить у себя телефон — чтобы приблизить их друг к другу, сказал он. Не могут же они все время гулять, как молоденькая парочка.

Она слушала его и различала еще какие-то неясные звуки. Может быть, голоса? Так бывало всегда, когда он звонил. Заинтригованная, она спросила:

— Что это за шум, Джо?.. Ах, так у вас есть контора! Мне всегда хотелось знать… Я намекала, но вас это как будто раздражало.

— Вовсе нет, Эдит. Мне просто не хочется об этом говорить. Я собираюсь до нашей свадьбы покончить со всем этим. Я ведь уже говорил, что дальше будет только будущее.

Эдит засмеялась:

— Но ведь вряд ли, Джо, ваше прошлое настолько уж черно?

— Я надеялся, что вы поймете.

Ее любопытство исчезло.

— Это прелестный комплимент, Джо. И дерзновенный замысел — заставить время обратиться вспять, ни больше и ни меньше.

— Вот именно.

В его голосе была такая властная настойчивость, что Эдит задумалась: а не хочет ли он, чтобы и она сочла свое прошлое банальным и выбросила из памяти все ушедшие светлые минуты? И еще — не собирается ли он внушить себе холодное безразличие к тому, что ценил прежде? Она сказала:

— Я не прошу вас, Джо, принести в мою жизнь ваше прошлое. И я знаю, что, порывая с ним, вы никому не причиняете вреда. В некоторых отношениях мы оба по-своему сиротливы. Но это звучит уныло, и я лучше скажу по-другому: вы единственный в мире человек, который теперь что-то значит для меня. Вы довольны?

Риджби закрыл глаза.

— Очень, Эдит.

Опуская трубку на рычаг, он почувствовал, что пережил кризис и вышел из него победителем. И только когда стрелки часов приблизились к пяти и в зале после раздачи конвертов с жалованьем установилась обычная для пятниц нерабочая атмосфера, его вновь охватили сомнения.

Сейчас все, что происходило вокруг, знаменовало конец рабочего дня: Слоун зевает, не спуская глаз с часов. Гарри Дент болтает с машинисточкой, от которой Дэнни без ума. Томми Салливен вразвалку возвращается из умывальной и останавливается поговорить с Китти Блэк. Рассел, младший клерк, увозит тележку со счетными книгами в хранилище. Дэнни передает Лори Джаджу депозитную квитанцию, а Джадж бросает ее в черную сумку с деньгами. Джадж несет сумку в хранилище, чтобы положить ее в малый сейф. Девушки натягивают чехлы на машинки и арифмометры, шумно задвигают ящички картотек.

Когда Дэнни проходил мимо его стола, он вынудил себя улыбнуться:

— Что же, Дэнни, воскресенье обещает быть на редкость хорошим.

— Будем надеяться, мистер Риджби. Я собираюсь завтра на пляж.

— Ну, вам полезно побыть на свежем воздухе, — ответил он, потому что пока он говорил, ему было легче. — Прежде я обычно уезжал на отпуск в Голубые горы и по возвращении всегда чувствовал себя гораздо бодрее. И на некоторое время даже преисполнялся надежд. Разумеется, это было только настроение, и ни к чему путному оно не приводило. А вы знаете, почему? Потому, что я бездействовал! — последнее слово он произнес с особым ударением. — Это моя главная беда. Постарайтесь избежать такой ошибки, Дэнни. Через некоторое время пойдите к Рокуэллу и скажите ему, на что вы, по вашему мнению, способны. Вы имеете право знать, что вас ожидает. Заставьте их сказать вам правду. А если не удастся — уходите. Упаси вас бог стать преданным служащим, у которого за душой нет ничего, кроме преданности. Это подделка. Подделка! — повторил он гневно. — А поддельная жизнь погубит все, что в вас есть настоящего, — он обвел взглядом зал, словно ища подтверждения, а потом прибавил: — Пожалуй, ни у кого здесь нет такой целеустремленности, как у вас. Мне было бы очень жаль, если бы она так и не нашла себе применения.

— Мне кажется, каждый человек старается достичь какой-то цели, — заметил Дэнни. — Но достигают ее немногие. Остальные просто живут изо дня в день.

— И надеются, — сказал старший клерк. — Вот почему они не считают себя погибшими. Но для тех, кто правильно оценивает свое положение и не видит выхода, это трагедия. Ну что ж! — он положил руки на стол и улыбнулся. — А как продвигается наш маленький роман?

— Как нельзя лучше, — ответил Дэнни, возвращая улыбку.

— Другого я и не ждал. А вы пригласили ее завтра с вами на пляж?

— Да.

Но это она пригласила его. Он стоял на пороге мира Полы, и перед ним открывались более широкие горизонты.

Из-за разговора с Риджби сегодня он ее больше не увидит. Обычно они шли вместе до трамвайной остановки, но Пола никогда его не дожидалась. Она была неизменно сдержанна, уклонялась даже от прощального поцелуя, и поэтому Дэнни чувствовал себя неуклюжим простофилей. Однажды он услышал, как Томми Салливен говорил Гарри Денту про Полу: «Она из тех, кто обещать-то обещает, да только черта с два с нее получишь!» — и его ярость нисколько не ослабила подозрения, что Пола боится самой себя. Мужское внимание ей приятно, однако она избегает более серьезного чувства. «Это относится и к тебе, Дэнни!» Каждый раз, когда она куда-нибудь с ним ходила, он ждал хоть намека на то, что она будет рада вырваться из этого платонического тупика, и каждый раз вечер завершался взмахом руки с подножки трамвая.

Она рассказала ему кое-что о себе. Она писала статьи на темы, интересующие женщин: о модах, об искусстве обставлять квартиру, о способах сохранения красоты — «о чем угодно, лишь бы какой-нибудь редактор согласился меня испробовать. Папа мне помогает. Он неплохо пишет. Теперь ты знаешь, Дэнни-Дэн, что во внеслужебные часы я веду трудовую жизнь».

Дэнни не удивили честолюбивые стремления Полы. Ее интерес к журналистике отдавал тем псевдоинтеллектуализмом, которого не было в его собственной работе. Если Пола добьется успеха, то эта профессия откроет ей доступ в мир, совсем не похожий на мир «Национального страхования». Теперь он понял, почему она так не любит свою нынешнюю работу, но это не помогло ему разрешить стоявшую перед ним проблему: его-то работа и его будущее ничем не могли ее привлечь. Он не стал ей рассказывать о своих неловких попытках писать стихи. В отличие от ее статей эти стихи были не частыми и глубоко личными излияниями — для того чтобы он мог поделиться ими с ней, они должны были узнать друг друга гораздо ближе.

Риджби сидел неподвижно, слушая, как в коридоре затихают шаги Дэнни, и пытался выторговать у себя помилование в последнюю минуту. На ладонях и шее у него выступил пот, и он нервно провел пальцем под воротничком. Ему почудились какие-то шаги, и он воровато оглянулся. В зале никого не было. А если бы кто-нибудь и вошел? Мистер Риджби просто задержался, доканчивая работу. Его взгляд в конце концов обратился к хранилищу и застыл на красном сигнальном огоньке над дверью, а рука медленно-медленно потянулась к чемоданчику под столом.

В хранилище он поставил чемоданчик на пол и вынул из кармана ключ, который сам вырезал три месяца назад по ключу, забытому Джаджем. И еще он вытащил перчатки. Он надел перчатки — эта предосторожность показалась ему мелодраматичной, словно все происходило в одном из тех детективных романов, которые он иногда почитывал, и он почувствовал неловкость и смущение. Остальное было просто: ни сложных проблем, как войти и выйти, ни сомнений относительно того, что он найдет в сейфе, ни страха перед разоблачением. Заподозрят, конечно, в первую очередь Джаджа, подумал он с искренним сожалением, но раз кассир ни в чем не виноват, то с ним ничего плохого не случится.

Он уже нагнулся над сейфом, сжимая в руке ключ, как вдруг тишину нарушил громкий скрип. Испуганно выпрямившись, он сунул в карманы затянутые в перчатки руки и тихонько подкрался к двери.

Зал был пуст. Тяжелая дверь, несомненно, сама повернулась на петлях. Облегчение хлынуло по жилам, как кровь, полученная от донора, и он опять направился к сейфу.

Он быстро перекладывал банкноты из черной сумки в свой чемоданчик, не трогая серебра. Взглянув на депозитную квитанцию, он заметил сумму. Эта пропажа не нанесет им ущерба, подумал он, такая малость! Поставив сумку на место, он запер сейф, а потом и хранилище. Теперь оставалась только одна опасность: встретиться в вестибюле с Рокуэллом, Фиском, Льюкасом или с кем-нибудь еще из тех, кто сидит в кабинетах верхнего этажа. Но в коридоре раздавался только глухой стук его собственных шагов, и вскоре он был уже на улице — лишенная индивидуальности фигура в городе, который затянули сумерки. Он оглянулся только один раз, когда перешел улицу. Здание было угрюмо — гигантская гробница, из которой ему удалось выбраться. «Я еще мог бы вернуться», — вяло подумал он, повернулся и ушел.

Было совсем темно, когда в переулке, ведущем к «Маноа», он уронил ключ от малого сейфа в водосток. Грязь на дне мягко чавкнула.

Войдя к себе, он прошел в спальню. Из гардероба он достал отвертку, кусок толстой проволоки и жестяной денежный ящик. Стоя на столе, он отвинтил вделанный в потолок плафон — аккуратно, как механик, прекрасно владеющий своими инструментами. Переложив ровные пачки банкнотов из чемоданчика в жестяной ящик, он засунул ящик в дыру под круглым основанием плафона, которую для этого расширил, затем взял проволоку и затолкал ящик поглубже в просвет между потолком и полом верхнего этажа. Установив плафон на место, он слез со стола и сел на край кровати.

Все это отняло больше сил, чем ему казалось в процессе работы. Его руки дрожали, он задыхался. Он лег и закрыл глаза. Открыв их снова, он увидел то место, где был спрятан ящик. Доставать его придется не раньше чем через три года — три долгих блаженных года.

Он продолжал лежать и думать. Самое трудное будет завтра — завтра он должен в совершенстве владеть собой, безупречно играть роль того клерка, которого они знают так давно.

А теперь нужно позвонить Эдит. Внезапно он почувствовал, что сегодня ему необходимо ее общество — как завтра будет необходима ее близость.

Ее голос слегка дрогнул.

— Да… Что случилось, Джо?

— Мне не хочется быть сегодня дома, Эдит.

— Джо, у вас какие-нибудь неприятности? Ваш голос звучит как-то странно.

Нет, у него все хорошо, сказал он, наверное, что-нибудь с телефоном.

— Или это просто интуиция! — она засмеялась. — Боюсь, я веду себя глупо.

Глупо? Или уклончиво? Внезапно его сердце съежилось: вдруг она узнала что-нибудь о его прошлом? Но тогда то, что он сделал сегодня, теряет всякий смысл. Как и он сам — ведь что тогда останется от его личности? Словно его заставили взглянуть на призрак дряхлого старика и сказали: «Смотри, это ты!» Он закрыл глаза. Он вызвал скрытого в нем исполина и заставил его заговорить:

— Никогда не верьте интуиции, моя дорогая. Это небезопасно.

— Возможно, — ответила она. — Во всяком случае, я предпочту верить в вас, Джо. Так будет безопаснее, не правда ли?

Он согласился, но не справился со своим голосом.

— Вы простужены, Джо? Вы говорите как-то хрипло.

— Я не простужен, Эдит. И моя интуиция подсказывает мне, что у нас будут к ужину горячие булочки, — прибавил он и с облегчением услышал ее смех.

Вернувшись в спальню, он завернул отвертку и проволоку в газету. Их он бросит с пристани у Дабл-Бей в мягкий глубокий ил. Всю свою жизнь он со скрупулезным вниманием относился к любой мелочи. Теперь эта привычка сослужила ему хорошую службу.

30

Положив трубку, Эдит Саймонсен пошла на кухню. Надо испечь булочки, прежде чем приедет Джо. Почему он вдруг захотел увидеться с ней сегодня, если завтра они, как всегда, должны отправиться на обычную прогулку? Но хорошо, что он придет: это рассеет неприятное впечатление, оставшееся после визита Ральфа Моргана. Все в Ральфе начало раздражать ее с того момента, когда днем открылась дверь и он сказал:

— Решил заглянуть к вам на минутку, Эдит. Мы не виделись уже порядочно времени. Я не помешал?

— Конечно, нет, Ральф. — Она провела его в комнату. — Располагайтесь поудобнее.

— У вас есть особый дар, Эдит: с вами всегда чувствуешь себя удобно, — он засмеялся. — Вы выглядите даже очаровательнее, чем обычно, дорогая моя.

Она рассеянно улыбнулась.

— Благодарю вас, Ральф. Вы никогда не жалеете для меня комплиментов. — Грубые, властные черты лица и массивное тело делали его похожим на доброжелательного быка. Она спросила с привычной жалостью к больной: — Как себя чувствует Моника?

— По-прежнему, Эдит, по-прежнему. Хотя, как я ей всегда говорю, немножко воли — и она сама себя не узнала бы. Ну-с, — продолжал он, отмахиваясь от разговора о жене, чье плохое здоровье уже многие годы было для него источником глухого раздражения, — а как поживают наши акции? Приносят прежние дивиденды?

— Да, Ральф, как часы. Каждый раз, когда я получаю чек, я говорю себе: слава богу, что Ральф Морган устроил все так, как он устроил.

— Мне это очень приятно слышать. А я слежу за ними, слежу. Впрочем, беспокоиться нечего — все это солидные, надежные предприятия.

Разговор пересыхал в своем обычном русле, и Эдит искала, что бы еще такое сказать. А найти было необходимо: должна же она показать ему, что он для нее друг, а не только советчик в финансовых вопросах. Вспомнив, она сказала:

— А вы видитесь с этими милыми людьми, с Рокуэллами? Прошло чуть ли не полтора года с тех пор, как мы были у них.

— Да-да, — он энергично кивнул. — Я встречал у них Новый год. Собственно говоря, я его всегда встречаю у них. Арнольд устраивает этот праздник на широкую ногу. Наверное, сказывается его шотландская кровь.

— Прелестный дом. Удивительно подходящий для подобных праздников.

— Да, конечно. Цветные фонарики в саду и все прочее как полагается.

А в бухте — ползущий, как светляк, паром, и маяк, мигающий зеленым огоньком, и голос Джо, тихий и нежный: «Счастливого Нового года, Эдит…» Спохватившись, она заметила, что ее гость внимательно на нее смотрит. Кашлянув, он сказал:

— Скажите мне, дорогая моя, как ваша жизнь? Какие-нибудь неожиданные события?

Эдит уловила напряженность его интонации, выжидательное выражение его лица. Как он мог узнать? Но узнал ли он? Она ответила с притворным недоумением:

— Ну, какие же неожиданные события могут произойти в жизни пожилой вдовы, Ральф?

— Моложавой и красивой пожилой вдовы, — поправил он со строгой любезностью, а потом прибавил неожиданно уязвленным тоном: — Можете не говорить мне, если не хотите, Эдит. Я пришел сюда не для того, чтобы выведывать ваши тайны.

— Разумеется, Ральф. — Она говорила серьезно, не желая его обидеть. — По-видимому, вам известно больше, чем я думала. Как вы узнали?

Ее раздражало, что он напал на ее след и сегодня пришел но нему сюда. Он не постесняется расспрашивать о ее отношениях с Джо и судить их. Со времени смерти ее мужа он взял на себя роль ее опекуна — достаточно искренне, несмотря на всю свою напыщенность, — и теперь сочтет себя вправе давать ей советы, когда она намерена полагаться только на собственное суждение.

Он объяснял:

— Собственно говоря, я услышал об этом на встрече Нового года. Но не хотел начинать этот разговор. Думал, может, вы сами его начнете. Берни Риверс — вы его видели в тот день у Рокуэллов — случайно упомянул, что встретил вас в вестибюле дома, где он живет. Вы шли в гости к одному из жильцов. По фамилии Риджби.

— Это верно, Ральф. Я действительно как-то встретила там мистера Риверса.

— Не думайте, что я хочу вмешиваться в ваши дела, Эдит. Если вам это не нравится, то скажите мне прямо, я не обижусь. На мой взгляд, мы знакомы друг с другом так давно, что можем говорить откровенно. Верно?

— Ну конечно, Ральф.

— И это очень разумно, — заявил он ей с покровительственной грубоватостью. — Я бы не выполнил своего долга, если бы остался в стороне.

— Я благодарна вам, Ральф, за ваш интерес ко мне и за вашу помощь. Но, право же, мне нечего скрывать.

Она говорила с притворной невозмутимостью, ощущая себя предательницей. Ее отношения с Джо до сих пор были словно отгорожены от всего мира, и для него, по-видимому, это было очень важно. Из них исключалось его прошлое, а будущее обретало конфиденциальный оттенок. Рано или поздно Ральф, конечно, узнал бы, но на этой стадии сведения были вырваны у нее не только насильно, но и преждевременно.

— Все обстоит очень просто: я собираюсь выйти замуж за мистера Риджби, — закончила она с большей резкостью, чем намеревалась, и увидела, как губы Моргана вытянулись в негодующую трубочку.

— Что ж, дорогая моя, вы, будем надеяться, знаете, что делаете. Однако это довольно-таки… э… необычное решение. Как вам кажется?

— Почему же, Ральф? Неужели так необычно, что два одиноких человека со сходными вкусами и симпатиями ищут общества друг друга?

— Проводить вместе время — это одно, а брак — совсем другое. — Он поглядел на нее взглядом учителя, твердо решившего до конца разобраться в проступке ученика. — Меня заботит практическая сторона, Эдит. Мне хотелось бы задать вам прямой вопрос.

— Пожалуйста.

— Хорошо ли вы знаете этого человека?

— Очень хорошо. Я знаю, что мне приятно, когда он рядом.

Морган нетерпеливо махнул рукой.

— Эдит, вы всегда ставили всякие благородные идеи выше практических соображений. Говоря грубо: что вам известно о его финансовом положении?

Она колебалась, испытывая отвращение к деспотизму денег, который, как сажа, зачернял его взгляд на мир. Но честно ли это по отношению к нему? Взяв на себя устройство ее дел, он снял с ее слабых плеч тяжкое бремя. А теперь она была заранее готова отвергнуть его совет только потому, что он диктовался иным взглядом на вещи. Она сказала сдержанно:

— Насколько мне известно, он достаточно обеспечен, — и тут же добавила, почувствовав всю уклончивость своего ответа: — Но право же, Ральф, существуют иные мерки…

— Не спорю, Эдит, — перебил он, — но эту мерку все равно нельзя игнорировать. Я ясно вижу, что вы слишком многое принимаете на веру.

— Ральф! Не надо. Существуют вещи, которые я просто не могу объяснить. Они слишком личные. Вам придется поверить мне на слово.

— Очень хорошо, — сухо сказал он. — Если вы не считаете возможным обсуждать это дело, я настаивать не стану. Я знаю, какой капитал у вас есть. Не выпускайте его из своих рук. И посоветуйтесь со мной, если у вас возникнут какие-нибудь сомнения.

Подтекст этих слов был для нее отвратителен. Она сравнила его самоуверенную настойчивость и бесцеремонную доброжелательность с мягкой и почтительной нежностью Джо, и они резанули ее, как грязное пятно на гармоничных переливах красок.

— Хорошо, Ральф. Непременно, — сказала она с притворной благодарностью. — Ну, а теперь, я думаю, вы не откажетесь от чашки чаю.

Когда она вернулась, он выглядел более спокойным.

— А! — сказал он, беря чашку из ее рук. — Как это приятно, Эдит! Вашему Риджби повезло. Когда же произойдет счастливое событие, э?

— Оно уже произошло бы, если бы не одна небольшая задержка. Но теперь не позже чем через месяц. Хотя, конечно, свадьбы мы устраивать не будем.

— Ну разумеется, дорогая моя, разумеется.

Они еще немного поговорили, и, когда, уходя, он с грубовато-смущенным поцелуем пожелал ей счастья, Эдит смягчилась.

— Спасибо, Ральф. Мне очень хотелось услышать это именно от вас.

— Мне не так-то просто было это сказать, дорогая моя, — он легонько похлопал ее по плечу. — До свидания, Эдит.

— До скорого свидания, Ральф. И надеюсь, вы будете нас посещать, — добавила она, внутренне вздрогнув.

— Буду очень рад. Скажите только слово.

Закрывшаяся дверь оборвала звук его шагов в коридоре, и Эдит вернулась в гостиную. Она убрала посуду, а потом села и открыла журнал. Ее мысли были лишь слабо связаны с тем, что она читала, вскоре узел развязался совсем, и она положила журнал на ручку кресла, почувствовав, что очень хочет увидеть Джо.

Она хотела этого и сейчас, пока месила тесто для булочек, хотела, чтобы он произнес ясные и определенные слова, после которых она раз и навсегда перестала бы тревожно прислушиваться, опасаясь бесцеремонного вторжения, сомнений, тихих шагов во мраке.

31

Риджби сделал знак и, когда Дэнни подошел к нему, сказал:

— Мистер Рокуэлл просит вас зайти к нему в кабинет, Дэнни. — Растерянность на лице мальчика задела больное место его совести, — и он добавил: — Не волнуйтесь. Порой случаются самые неожиданные вещи. И если Рокуэлл спросит вас о вашей работе, не отмалчивайтесь. Прямо скажите все, что вы думаете. Ну, идите… Желаю удачи.

Риджби снова принялся заполнять время работой. Ситуация в это утро, после того как пропажа была обнаружена, оказалась гораздо менее грозной, чем он ожидал. Полнейшее недоумение Джаджа и Росса породило в нем ощущение собственной значимости — ведь он создал тайну, ключ к которой есть только у него.

— По-моему, мы зашли в тупик, не так ли? — сказал он, когда они совещались в кабинете Росса. — Мне кажется, вам следует поставить в известность Фиска.

Фиск поставил об этом в известность Рокуэлла. И началось паломничество на верхний этаж.

Он сам поднялся туда после Джаджа, и взгляд Рокуэлла, когда он вошел в кабинет, сказал ему, что управляющий озабочен и не знает, как поступить.

— Странное происшествие, Джо. Что бы вы посоветовали?

Нечаянная ирония этих слов глубоко задела Риджби. С какой стати должен он давать советы? В первый раз за все это время им понадобился его совет.

— Для меня это неразрешимая загадка, — сказал он, бросая им безмолвный вызов. — Насколько я могу судить, следует обратиться в полицию.

Управляющий кивнул.

— При данных обстоятельствах они могут допросить только Джаджа и вас. Но черт меня подери, если я представляю, что вы оба можете им сказать. Однако все-таки подождите, пока они не явятся.

Риджби ждал, прикидывая, какие улики против него могут они найти. Да никаких… Разве что квартира — единственное излишество, которое он себе позволил. Но отнюдь не такое большое, чтобы толкнуть на преступление. Могла возникнуть и другая улика — если вдруг Джадж припомнит, что как-то забыл ключ в замке сейфа. Однако бедняге Лори придется достаточно скверно и без того, чтобы он еще признавался в подобном упущении. Риджби продолжал неторопливо работать — машинально, думая о своем. Он почти притворялся, что работает. Но притворяться придется недолго, решил он, и совсем перестал писать, словно прислушиваясь к собственным шагам, в последний раз замирающим в коридоре.

Кабинет Рокуэлла показался Дэнни огромным: письменный стол с резными краями и чернильным прибором из черного дерева с инкрустацией, кожаные кресла, ковер, широкие окна с гардинами, портрет сэра Бенедикта Аска в пожилом возрасте на одной стене и пейзаж на другой — все это произвело на него впечатление чрезвычайной значительности. Здесь находились истоки, этот кабинет был символическим центром всего, что здесь существует и происходит, сердцем компании.

Рокуэлл улыбнулся ему. Его голос был ласковым.

— Доброе утро, Дэнни. Садитесь. Мы с вами еще не разговаривали, но я вас знаю. Вы мне известны как многообещающий молодой человек.

Внушительность манер и искренний интерес в тоне освободили эти слова от оттенка бездушной снисходительности. Рокуэлл откинулся в кресле, как бы подчеркивая неофициальный характер этой беседы. Он хотел бы только узнать подробности того, что произошло сегодня утром в банке.

— Вы были рядом с мистером Джаджем, когда он открыл сумку?

Они оба искали банкноты, ответил Дэнни и, припомнив недоумение и паническую растерянность Джаджа, подробно описал, как это происходило.

Управляющий кивнул.

— Конечно, это было для вас обоих потрясением. Это потрясение для нас всех. За всю историю «Национального страхования» впервые произошло нечто подобное. У нас над входом выбит девиз «Fide et Fiducia»», что означает «Верность и Доверие». Хотелось бы мне знать, задумался ли тот, кто взял эти деньги, кого именно он грабит. Полагаю, что нет. Вор никогда об этом не думает. А вы знаете, Дэнни, он ведь ограбил не просто большую безликую организацию, он ограбил людей, простых людей. Тех, кто у нас застрахован. Он, кроме того, ограбил нашу страну, потому что мы употребили бы эти деньги конструктивно, ей на пользу.

Дэнни кивнул. Рокуэлл не обманул ни одного из его ожиданий. Перед ним был человек, совпадавший с образом, созданным в его воображении, значительный человек, почти символ, неотделимый от всего, что воплощалось в «Национальном страховании».

Взяв сигарету из папиросницы на столе, Рокуэлл подумал, что этого мальчика, вероятно, гораздо больше волнует сенсационная сторона кражи, чем ее нравственная подоплека. Развивать эту тему не имело смысла. Он сказал:

— Ну, Дэнни, как вам нравится ваша работа?

Дэнни заколебался и вновь услышал слова Риджби, выражавшие его собственную внутреннюю потребность. Сердце его забилось, и он сказал:

— Та работа, которую я делаю сейчас, мистер Рокуэлл, мне не нравится, но я надеюсь, что позже она откроет передо мной возможность заниматься делом, которое мне понравится.

Затянувшись сигаретой, Рокуэлл спросил с недоумением:

— А почему вам не нравится ваша теперешняя работа?

Стоя у основания утеса, Дэнни поглядел на вершину: подъем на нее казался еще более трудным теперь, когда его предстояло начать.

— Слишком мало самостоятельности, — сказал он. — Это все механическая работа и очень простая.

«О наивность и порывистость юности!» — подумал Рокуэлл и едва удержался от вздоха.

— Сколько вам лет, Дэнни?

— Почти восемнадцать.

Управляющий кивнул. Он словно признал, что подобный возраст заслуживает обдумывания. А потом мягко спросил:

— Не кажется ли вам, что для самостоятельности у вас еще хватит времени?

Время! А сколько именно времени? Это ведь тоже жизненно важно.

— Времени не так уж много, мистер Рокуэлл. И ждать нетрудно, когда знаешь, чего ждешь. Но мне ведь ни разу прямо не сказали, на что я могу рассчитывать.

О господи! Да если каждый станет претендовать на твердые гарантии своего будущего, это приведет к дичайшему хаосу, подумал Рокуэлл. Впрочем, все, пожалуй, и претендуют именно на такие гарантии. А у этого мальчика хватило логики и честности облечь свое желание в слова.

— Скажите мне, — потребовал он, — на что, собственно, вы хотели бы рассчитывать?

Дэнни начал карабкаться на утес. Он поднимался медленно, нащупывая надежную опору.

— На возможность показать, на что я способен, мистер Рокуэлл, — он замолчал и уставился на свои колени; как выразить самую суть того, что ему нужно? — Дело не в том, чтобы получать большое жалованье, — сказал он. — И не в том, чтобы получить право называться тем-то и тем-то. Необходимо верить, что ты делаешь нужное дело, а иначе к чему все это? И здесь я как раз и хочу найти для себя нужное дело. Так могу я на это рассчитывать?

— Да, — не задумываясь, ответил Рокуэлл, — Безусловно. — Опершись локтями о стол, он всматривался в горевшее оживлением лицо, лицо поколения, которое больше не было для него потеряно. Ведь только что лейтмотив всей его жизни был сформулирован этим невероятно юным мальчиком. — Я рад, что вы сказали это, Дэнни. Когда вы узнаете больше и поймете сущность «Национального страхования», перед вами откроется возможность конструктивной деятельности. Мы играем важную роль в жизни нашей страны, и, во всяком случае, я могу заверить вас, что здесь делается нужное дело, — он испытывал почти отеческую благодарность за предоставленный ему случай высказать все это. И ему хотелось продолжать. Он еще больше наклонился над письменным столом. — Находить удовлетворение в своей работе — это и значит жить. Все прочее — всего лишь существование. Именно это вы уже и поняли. Такая вера вещь сугубо личная. Следуйте ей, и она, возможно, приведет вас в это кресло. Ничего лучшего я не могу вам пожелать. Но я хотел бы посоветовать вам не требовать слишком многого слишком рано.

Когда Дэнни вышел от управляющего, ему хотелось свистнуть, рассмеяться, запеть. Об этом разговоре надо будет рассказать Риджби. И Поле. Каждое слово навеки запечатлелось в его сознании — ведь это же поворотный миг всей его жизни!

В кабинет управляющего вошел Льюкас и, источая тактичное молчание, направился к своему столу. До чего же типично, подумал Рокуэлл, и до чего фальшиво! Он сказал:

— Мальчик, конечно, ничего не знает.

— Как и следовало ожидать. Боюсь, это неразрешимая загадка, — и, словно не желая упустить хотя бы малейшую возможность ее разрешения, он задумчиво добавил: — Нет ли оснований полагать, что Риджби страдает какой-нибудь манией? Он ведь мог подобрать ключ к сейфу — даже много лет назад. Впрочем, готов признать, что это представляется мне маловероятным.

— И очень хорошо, — Рокуэлл был резок. Уж лучше так ничего и не узнать, чем выслушивать Льюкаса в роли сыщика-любителя. — Я побеседовал с О’Рурком. Мне кажется, этот мальчик подает надежды.

— Он очень добросовестен, — ответил Льюкас. — Многообещающий тип характера.

— В таком случае нам следует присмотреть, чтобы это не пропало втуне. — Взяв блокнот с записями, предстоящих дел, он начал его перелистывать. — Будьте так добры, Мервин, подождите прибытия полиции у мисс Стайлс, — сказал он. — В курс дела их введете вы.

Когда Льюкас вышел, Рокуэлл встал и направился к окну. Он думал: этого человека не следовало бы назначать на должность, связанную с выработкой курса, которого будет придерживаться компания. Он, безусловно, надежный помощник, но иногда чувствуется, что его сдержанность — только маска, скрывающая критическую усмешку и даже презрение. А жаль, потому что он удивительно работоспособен и прекрасный специалист.

Но безнадежно узок. Для Льюкаса нет и не может быть причины или результата, если их нельзя выразить черным по белому в годовом балансе, для него невозможна победа принципа над экономическими требованиями, для него не существует идеала выше служения собственным целям. Здесь, в своем собственном кабинете, Рокуэлл уже ощущал неприметные изменения былого порядка. И винил в этом себя. За все долгое время своего пребывания на посту управляющего он никогда не встречал явного противодействия и правил самодержавно — сам себе хозяин и хозяин тех, кто осуществлял его политику. Нет, ему следует получше узнать людей, проталкивающихся теперь на должности, которые открывают путь к его креслу. К этому времени он должен был бы уже хорошо знать своего преемника. О’Рурк лет через двадцать? Слишком долгий срок, чтобы серьезно взвешивать такую возможность. Но только не Льюкас. Если он позволит Льюкасу остаться, то через три-четыре года окажется во власти оккупирующей державы, чьи принципы ему глубоко отвратительны. А сколько еще служащих «Национального страхования» посмеиваются про себя, как Льюкас? Он испытывал дружескую теплоту единомышленника к мальчику, который сам, без подсказки, заговорил на его, Рокуэлла, языке, и почувствовал глубокое сожаление, что времени так мало и он в лучшем случае успеет только, направить его на правильный путь и пожелать ему удачи.

32

Ослепительно солнечный день, теплый песок, седой прибой. «Пошли, Дэнни!» И бегом по пляжу, прочь от остальных: Руди и Джеффа, Бетти и Гей — от всей компании Полы, пусть загорают на полотенцах. И красная машина Руди на набережной, вызывающая горькое воспоминание и злость, теперь заглушенные солеными брызгами, криками и смехом.

А еще раньше — знакомство, тоскливое ощущение одиночества среди этой веселой болтовни и поддразнивания: чужак в незнакомом мире. Где центр — Пола, отодвигающая Бетти и Гей на второй план; а Руди и Джефф — оба старше, чем он, загорелые, запанибрата с девушками; нм ничего не стоит растянуться на песке, положив голову на колени кому-нибудь из девушек или даже придвинуться вплотную, обнять. Джефф, подхватив Гей на руки, тащит ее в воду; всплеск, визг: «Джефф, прекрати! Сейчас же прекрати!»

«Лови!» Взлетевший в воздух мяч, мягкий удар о его ладони и… «Эй, Дэнни, мне!» — кричит Джефф. Возглас Полы: «Дэнни, бросай его мне, Дэнни!» И он бросает мяч Поле, Джефф кривит губы, девушки неуклюже кидают мяч друг другу, стараясь удержать его у себя, но Джефф выхватывает его у Полы и бросает Руди, подальше от девушек — и больше они не доверяют его Дэнни.

И вопрос Гей: «Где вы живете, Дэнни?» — «Глиб». Сегодня это название звучит по-иному, как и его голос — голос чужака, пещерного жителя, попавшего в страну особняков, газонов и садов.

И вопрос Руди: «Вы работаете в этой страховой конторе вместе с Полой, как я слышал. Уж не попахивает ли здесь нежным романом между клерком и машинисткой, а?» И оглушительный хохот Джеффа, и Пола, набравшая пригоршни песку, чтобы рассчитаться с ними обоими: «Мы с Дэнни понимаем друг друга, вислоухие тупицы!» И пригоршни песка — часть их шутки, шутки, принадлежащей только им.

Когда они с Полой вышли из воды и пошли по пляжу, она спросила:

— Что, собственно, происходило сегодня утром в «Страховании», Дэнни-Дэн? Что-то сверхсекретное?

И Дэнни, лишь на секунду вспомнив об осторожности, рассказал ей о краже.

— Да-а! — сказала она. — Сейф был взломан?

— Как будто нет. Но деньги исчезли.

Ее глаза широко раскрылись.

— А у кого есть ключи от сейфа?

Дэнни загнал в подполье воспоминание о том вечере, когда он отдал ключ Риджби, — подозрение, которое он навсегда утаит ото всех. Он сказал:

— Только у Лори Джаджа, насколько мне известно.

— Сколько украдено?

— Чуть больше четырех тысяч фунтов.

Они бросились на песок рядом с остальными, и Пола воскликнула:

— Что скажете, детки? Дэнни замешан в краже четырех тысяч фунтов из «Национального страхования»!

— Не надо, Пола!

Но непостижимая часть ее натуры как будто стремилась уничтожить всякое доверие между ними. Пола безжалостно принялась его поддразнивать. Он украл ключ и спрятался в здании, а ночью потихоньку ускользнул с добычей. Как он намерен распорядиться деньгами? Она строила ему глазки, придвигалась к нему вплотную. Он купит машину? Яхту? Отправится в кругосветное путешествие?

— Может, вы женитесь на Поле, Дэнни? — это сказал Джефф. А Руди посоветовал:

— Купите себе ба-альшую библиотеку, старина, и удалитесь в жизнь духа.

Подтекст всего этого — нетерпимость своей компании к чужаку — заставил его замолчать. Его чувства были затронуты слишком глубоко, и он не мог имитировать эту легкомысленную небрежность. Он ненавидел их и не мог уйти. Дэнни зачерпывал песок и смотрел, как он сыплется между пальцами, — только бы сделать вид, что все это его не трогает!

— А я бы вышла замуж за человека, который проделал бы что-нибудь в таком роде и сумел остаться вне подозрений, — сказала Пола.

Руди, рывком приподнявшись на локте, отрезал:

— Любишь ты говорить чепуху, Пола. Неужели ты думаешь, что кто-нибудь способен отнестись к этому серьезно?

— Уж ты бы помолчал! — вспыхнула она. — Ты вообще ни к чему не способен относиться серьезно.

Руди поднял брови.

— Нет, вы послушайте ее! Она мечтает бежать со взломщиком. Душечка, поезжай-ка в Чикаго, на эту духовную родину всех взломщиков. Ты могла бы стать тем, что на классическом жаргоне тех мест именуется, если не ошибаюсь, марухой.

Девушки захихикали. Джефф захохотал и обнял Гей поперек живота. Пола покраснела: Дэнни впервые увидел, как она смущается.

— Иди ты к черту! — сказала она обиженно. — Меня интересует только динамика всего этого. Мне нравятся победители. И мне все равно, каким способом они победили.

— Что за неразборчивость! — насмешливо попенял Джефф, а потом повернулся к Дэнни. — Если у вас есть виды на эту особу, вам придется постигнуть благородное искусство вскрытия сейфов и отпирания замков с помощью булавки.

— Или бесстрашно вступить в Иностранный легион», — вставил Руди. — Ведь это вы познакомили ее с Красавчиком Джестом. Значит, вы прошли полный курс.

Дэнни кивнул.

— Вот именно, — и слишком поздно спохватился, что встал на сторону тех, кто отвергал его, что он заблудился на ничьей земле, которую сам же сотворил.

Пола смерила их презрительным взглядом.

— Все вы слабаки. Я могу хоть сейчас предсказать судьбу каждого из вас. Руди будет и дальше писать рекламные объявления, увеличивая сбыт мыла и маринадов. Он станет великим знатоком этого дела и наймет еще много мелких людишек для того же самого. Он станет владельцем фабрики слов и жу-утко богатым, как его нынешние наниматели, — лишь бы ему удавалось увеличивать сбыт мыла и маринадов. Джефф станет нотариусом и потратит свою жизнь на распутывание денежных неприятностей других людей, — тут она на несколько секунд задумалась, заложив руки за голову. — Бог знает, что выйдет из Дэнни. Он хочет стать управляющим «Национального страхования». Считает, что это как бы его миссия, и если он будет верить в нее достаточно горячо и неустанно трудиться ближайшие тридцать лет, то его жизнь послужит благодарным материалом для биографии преуспевшего финансиста. Вы все идете по проторенной колее, ясно? И будете закапываться в нее все глубже и глубже. Но не замечая этого, потому что у вас не будет времени оглянуться и посмотреть, как глубоко вы себя уже погребли.

— Ах, боже мой! — Бетти сморщила нос. — До чего мы сегодня высокопарны!

Гей уютно устроилась на плече Джеффа.

— Пола кончит тем, что выйдет замуж за какого-нибудь проходимца, который расскажет ей, что у него есть копи на Аляске или еще что-нибудь такое.

Руди вздохнул и лениво потянулся.

— Пола всегда будет ожидать чего-то за следующим поворотом. Бедная старушка Пола!

Пола сердито посмотрела на них.

— Поберегите ваше сочувствие для себя. Оно вам еще понадобится.

Она лежала, раскинувшись на песке, и взгляд Дэнни скользнул по ее расслабленному — телу с чуть-чуть раздвинутыми ногами, по манящим выпуклостям ее груди. И оттого, что рядом лежали обнявшиеся пары, он особенно мучительно ощущал ее близость. Непонятно, почему Пола принадлежит к этой компании: она враждебна им и все же своя среди них. Просто она всюду может стать своей, решил он, в любой компании. А вот ему еще надо отыскать свой мир. И найти в нем место для нее.

Его взгляд в конце концов вторгся в раздражение Полы, и ее ресницы задрожали. До чего ей надоели глупости Руди и Джеффа, дурацкое кокетство девчонок! А Дэнни влюблен в нее. Она нужна ему как часть его мечты: он ведь придумывает для себя какую-то Утопию — заодно, наверное, и для нее. Мечтатель, идеалист! Собственно говоря, то же можно сказать и про нее. Но у него такие нудные мечты, такие чистенькие идеалы! Мировоззрение в шорах — словно обязательство всю жизнь прожить с одним мужчиной. К черту мужчин! Всякому мужчине нужно одно: чтобы женщина стала частицей его жизни. Как это несправедливо устроено тянуться к ним и сразу же самой их отталкивать!

Резко приподнявшись, Пола прищурилась на остальных.

— Ах, какие голубки! А почему мы должны составлять исключение, Дэнни-Дэн?

Она пристроилась возле него, подальше от остальных, и он обнял ее, подхватывая вызов, брошенный Руди и Джеффу, потому что этого хотела она.

— Спасибо, Пола. Я уже чувствовал себя лишним.

— Дэнни, любовь моя, ты ведь и правда тут лишний, — возразила она серьезно. — Но ты должен научиться плевать на то, лишний ты или не лишний.

— И плюну, если не буду лишним для тебя.

Пола засмеялась.

— Ты меня иногда удивляешь. Но как бы то ни было, сейчас тебе неплохо. Так лови мгновение, они никогда не длятся.

— Но могут длиться. Неужели ты не чувствуешь, что нужно только захотеть?

— Нет! — она с твердой решимостью покачала головой. — Мгновения приходят и уходят. Если принуждать их или планировать заранее — это уже совсем другое. На них натыкаешься, как на счастливую находку. Но не беспокойся, — утешила она, — будут еще и другие, Дэнни-Дэн.

Его рука вдруг обняла ее крепче.

— Я люблю тебя, Пола. И буду любить всегда.

Пола вся напряглась, и он понял, что мгновение ушло безвозвратно.

— Не говори этого, Дэнни! Я не хочу этого слышать! Ни от кого, если тебе так легче.

— Но когда-нибудь захочешь.

— Ну, к тому времени ты уже будешь благополучно женат и пожнешь первые служебные успехи. Ты не из тех, кто долго остается свободным.

— Пожалуйста, перестань непрерывно предсказывать, как я буду жить, — возразил он. — И во всяком случае, свобода — это вовсе не неприкаянность. Иметь все то, что необходимо, чтобы ты чувствовал себя свободным, это и значит быть свободным. Делать то, что приносит тебе наибольшее удовлетворение. А не бродить вокруг да около, надеясь на приятные сюрпризы.

— Неужели? Ну, я, во всяком случае, предпочту приятные сюрпризы. А ты можешь делать с «Национальным страхованием» все, что захочешь. Впрочем, вряд ли это у тебя получится. А вот оно будет делать с тобой все, что захочет.

— Но недолго, Пола. У меня не такой характер.

— Ты изменишься. Тебе придется измениться.

— Почему?

— Почему? — повторила она раздраженно. — Потому, что ты собираешься стать управляющим, вот почему. Еще одним дакалкой.

— Рокуэлл не кажется мне дакалкой.

— Ерунда! Что ты знаешь о Рокуэлле?

— Я разговаривал с ним сегодня утром.

— Ты? Разговаривал с ним?

— Он хотел задать мне несколько вопросов в связи с кражей…

— И сообщил тебе, что это учреждение нашпиговано идеалами и прекрасными возможностями! — перебила Пола. — Фу! Люди вроде него обожают такие декларации. Им хочется внушить всем и каждому, что они исполнены света и благодати, а их контора — святая святых.

— Наверное, так говорит твой отец?

— И он прав!

— По-видимому, для тебя святая святых — он!

Они вызывающе смотрели друг на друга — две части уравнения, не желающие уравниваться. Она считала жизнь одним бесконечным развлечением; он ощупью искал свой путь и творил — как люди творят богов, чтобы удовлетворить потребность своего духа. Испугавшись этой пропасти между ними, Дэнни сказал:

— Пола, я не хотел сказать ничего плохого про твоего отца.

— Я знаю. Я свинья. Не будем ссориться, Дэнни.

Она как будто искренне раскаивалась, напряженность исчезла, и, положив голову на его плечо, она позволила его пальцам ласкать ее руку. Они молчали, и Дэнни казалось, что он сумел пробудить в ней чувства, принадлежащие только ему.

Солнце перестало припекать, по пляжу скользили тени облаков, и северо-восточный ветер стал прохладным.

Руди потянулся и обхватил себя руками.

— Еще немного, и со мной будет то же, что с пресловутой медной обезьяной. — Джефф захохотал, Бетти и Гей прыснули. — Пошли, — добавил он. — Или Пола еще не кончила воспитывать младенцев?

Дэнни весь напрягся от растерянности и гнева, но Пола стиснула его локоть.

— Голос ревности, — сказала она. — Какая очаровательная непосредственность, Руди!

Бетти, продолжая лежать, поглядела на него.

— Ну, мы-то знаем, кто ревнует, правда, милый?

— Пошли, — раздраженно повторил Руди. — Чего мы ждем?

Дэнни расстался с ними на набережной — они небрежно попрощались с ним, и только Пола помахала ему из автомобиля.

— Газе-е-ета! Газета! — кричал с подножки трамвая мальчишка-газетчик.

Дэнни купил газету и взглянул на заголовки.

«Кража 4000 фунтов из сейфа страховой компании.

Вчера ночью из сейфа сиднейской конторы страховой компании «Национальное страхование» было похищено 4000 фунтов. Кассир обнаружил кражу сегодня утром. Пока не установлено, как именно удалось вору проникнуть в помещение компании и в бронированное хранилище, где находится сейф.

Следствие ведут агенты сиднейского уголовного розыска Джексон и Лейкер».

33

Ральф Морган сидел в клубе любителей игры в шары и наблюдал через окно финальный матч. Вошел газетчик, и он сказал:

— Газету, сынок.

Взглянув на заголовки, он буркнул: «Будь я проклят!»— и перечел заметку еще раз. И начал что-то сосредоточенно обдумывать. Он не отличался большим воображением, но эти несколько печатных строк натолкнули его на поразительную догадку.

Крякнув, он бросил газету на стол и уставился в окно. Нет, думал он, слишком уж невероятно. Такого рода озарение может привести к крупным неприятностям — как если играть на бирже, положившись на слухи. Он закурил сигару и заставил себя следить за ближней группой игроков. Матч утратил для него всякий интерес, и, взяв газету, он еще раз прочел заметку. А вдруг на новогоднем вечере у Рокуэлла ему неслыханно повезло? И судьба на его стороне? Конечно, дурак тот, кто верит в судьбу, но, впрочем, неважно, лишь бы другие об этом не узнали.

Он встал и направился к телефону.

— Алло, — сказал он. — Это вы, Арнольд? Говорит Ральф Морган. Я только что видел газету. Что-нибудь выяснилось?.. Нет? Чертовски таинственно. Похоже на кого-нибудь из своих, э?.. Вы не знаете? Черт возьми, да разве надо знать твердо, чтобы прийти к кое-каким выводам? Готов биться об заклад, что полиция подозревает кого-нибудь из ваших служащих… Да, конечно, но готов жизнь прозакладывать, что не только мы про это разговариваем… Как игра? Да, финал довольно жаркий… Ну ладно, Арнольд, если я могу чем-нибудь помочь… Да… До скорого свидания.

Морган повесил трубку. Сегодня из Арнольда ничего не вытянешь, решил он. Впрочем, можно еще кое-что предпринять и все-таки остаться в стороне. Он подумывал об этом еще со времени последнего разговора с Эдит. Чтобы уж окончательно убедиться. Ну, так лучше всего очистить от этого свое проклятое… как оно там называется?.. Ах, да — подсознание. Отыскав в телефонной книге адрес Риверса, он записал его и ушел из клуба.

Ветровое стекло отсвечивало на солнце оранжевыми бликами, и смотреть вперед было трудно, однако Морган вел машину быстрее обычного. «Быть бы мне сыщиком, — думал он, глядя перед собой. — Жизнь получилась бы куда интересней». Деньги — еще не компенсация за скучную жизнь, а он, черт побери, ничего, кроме скукоты, на своем веку, не видел. Конечно, все могло бы пойти по-другому, не женись он на Монике. Или будь Эдит поразумней. Они могли бы отправиться в кругосветное путешествие. Это возместило бы то, что он упустил, черт подери, и многое из того, что у него отнял Бэзил Саймонсен.

Он остановил машину неподалеку от «Маноа» и дальше потел пешком. В вестибюле он просмотрел список жильцов и, удовлетворенно хмыкнув, прошествовал к лифту. На восьмом этаже он вышел, направился к нужной двери и постучал. Перед тем как дверь отворилась, он успел еще подумать, что толку от этого не будет, но по крайней мере он узнает, какого рода человек мог понравиться Эдит.

На нем была домашняя куртка и ковровые туфли. Старик — морщинистое лицо, жидкие седые волосы.

— Э… э… — Морган притворился удивленным. — Я думал, это квартира мистера Риверса.

— Нет, мистер Риверс живет этажом выше, в башенке.

— Значит, я ошибся. Извините, что побеспокоил вас.

— Ничего, пожалуйста.

Дверь закрылась. На обратном пути Морган думал: сдержанность, джентльменские манеры. Настороженное достоинство, как у посланника в отставке. Возможно, весьма культурен! На добрых десять лет старше Эдит. Хм! Да уж навряд ли она бурно увлеклась этим… этим старым грибом. Правда, надо отдать ему справедливость, на проходимца он не похож. То, чем он может поживиться у Эдит, не окупит расходов на такую квартиру. Морган злобно захлопнул дверцу машины. Не больше одного шанса на тысячу, что его догадка верна. Но раз уж он за это взялся, надо довести дело до конца. Убедиться раз и навсегда. Черт побери, ну что могла такая женщина, как Эдит, найти в таком человеке?

34

Утром в понедельник сыщик Морган занял свой пост в подъезде дома рядом с «Национальным страхованием».

Толпа прохожих становилась все гуще, и он с тревогой всматривался в лица, опасаясь, что издали лица кажутся другими, как на картине, когда отходишь от нее все дальше. А ближе подойти нельзя — его может заметить Арнольд. Но зато уж Арнольда он узнает за милю.

Морган посмотрел на свои часы — без пяти девять и раздраженно переступил с ноги на ногу. И вдруг, весь напрягшись, отодвинулся в глубь подъезда.

Неужели это тот же самый человек? Поношенный костюм никак не вязался с образом, который его память хранила с субботы, однако лицо он узнал. Можно и не биться об заклад, что Эдит ни разу не видела своего драгоценного Риджби в такой одежде! Простой клерк! Какие он ей рассказывал сказки? Морган даже затрясся от подавляемого возбуждения. Ну, это пособьет с нее форсу. А Арнольду придется изменить свое мнение об аферистах. Нет, надо будет прогуляться вокруг квартала, прежде чем идти к Арнольду.

Морган неторопливо шел и думал: следует ограничиться разоблачением двойной жизни этого Риджби и больше ни о чем не заговаривать. Арнольд в подобных вопросах донельзя обидчив. Оберегает свои дурацкие идеалы — ну, пресловутая преданность служащих и прочая чепуха.

Когда Морган вошел в кабинет, Рокуэлл был один. Перед ним на столе лежала стопка утренней почты.

— Доброе утро, Ральф, — сказал он, указывая на кресло. — Чем обязан?

— Прошу извинить, что вторгаюсь к вам без предупреждения, Арнольд. Я ни от чего важного вас не оторвал?

— Нет-нет, Ральф. И разумеется, в понедельник утром вас могло привести сюда только что-то очень серьезное.

Морган неторопливо опустился в кресло.

— Очень серьезное, Арнольд. Во всяком случае, для меня. Вам известно, что после смерти Бэзила Саймонсона я присматривал за делами Эдит. Так вот, недавно я узнал, что она собирается снова выйти замуж. Скрывая это от всех, что, разумеется, ее дело.

Рокуэлл кивнул. Он словно сказал: «Абсолютно с ней согласен». А думал он следующее: «Настолько невероятно, что трудно поверить».

— Ей, по-видимому, не хотелось рассказывать мне о своем женихе, — говорил Морган. — К тому же, насколько я понял, она сама знает о нем очень мало.

Тут Морган напомнил о том, что на встрече Нового года Берни Риверс упомянул про своего соседа — про человека по фамилии Риджби. Он напомнил об их споре относительно слова «аферист». Потом он про все это забыл, но в прошлую субботу решил все-таки посмотреть на молодца.

— И я отправился в «Маноа», Арнольд. А сегодня утром я пришел сюда и увидел среди ваших служащих того же самого человека. Интересное совпадение, вам не кажется?

— Поразительное, Арнольд. По-видимому, я ошибся, считая, что наш мистер Риджби слишком осмотрителен, чтобы думать о женитьбе. Однако частная жизнь служащего — пусть и старейшего — меня, право же, не касается.

— Не спорю! — Морган не мог не позлорадствовать. — Но если память меня не обманывает, вы сказали, что вашему мистеру Риджби квартира в подобном доме не по карману. Держу пари, он переехал в этом году и не поставил компанию в известность о перемене адреса.

Рокуэлл взял сигарету, чтобы замаскировать раздраженно, и толкнул папиросницу через стол к собеседнику. Ральф Морган ему никогда не нравился. Их знакомство опиралось на дружбу его жены с Моникой — довольно хрупкое звено, по современным стандартам, но упрочившееся благодаря бесцеремонной назойливости Ральфа.

Морган говорил:

— Он скрыл свой новый адрес. Так?

Рокуэлл кивнул.

— И могу поклясться, что он не говорил Эдит, где работает. Ему скоро на пенсию?

— В конце года.

— Превосходная для него лазейка. Удалившийся на покой предприниматель. Он соорудил себе неплохой фасад, проклятый самозванец! У Эдит есть доход, который может весьма пригодиться джентльмену такого возраста и положения, как мистер Риджбп. Впрочем, он, возможно, полагает, что она богаче, чем это есть на самом деле. Держу пари, что он и квартиру-то снял в расчете на это и что Эдит никогда не видела его не в парадном костюме.

Рокуэлл задумался. Это, пожалуй, могло объяснить настроение Риджби, но чтобы он зашел так далеко? Невозможно! Он сказал:

— Не вижу, зачем бы ему понадобилось пускаться в столь сложную авантюру. У него есть пенсия. И своего положения здесь ему тоже стыдиться совершенно незачем.

— Он, возможно, смотрит на это иначе. Вам никогда не приходило в голову, Арнольд, что ему может казаться, будто его обошли?

Рокуэлл пожал плечами — вспоминая, понимая…

— Это кажется очень многим людям, Ральф.

— Но этот молодчик устроил себе неплохое дельце, притворившись не тем, чем он является!

Рокуэлл почувствовал сильное желание защитить Риджби. Если он стыдился своего положения, естественно, он постарался скрыть его от женщины, на которую хотел произвести наилучшее впечатление. И он сказал резко:

— Я не опекун миссис Саймонсен, Ральф. Но что бы ни говорил ей Риджби, я не сомневаюсь, что он искренне ее любит и намерения у него самые честные.

— Но он же аферист, самозванец! — взорвался Морган.

— И кроме того, — добавил Рокуэлл со зловещей невозмутимостью, — он, возможно, еще и вор. Хотя я этого не думаю. Я считаю, что он никак не может быть вором, — если вы пришли сюда с целью натолкнуть меня на подобный вывод. Вероятно, вы намерены ознакомить с вашими открытиями миссис Саймонсен?

Морган ответил зло:

— А у меня есть выбор?

— Вы могли бы просто забыть.

— Вот уж этого я ни в коем случае не сделаю.

Трагическая сложность положения, в котором очутился Риджби, вызвала у Рокуэлла жалость — он был бы рад хоть отчасти оградить старика от унижения, уготованного ему Морганом.

— Прежде чем что-нибудь рассказывать миссис Саймонсен, вам все же лучше подождать конца следствия, — заметил он. — Риджби, несомненно, будут допрашивать, и она может броситься к нему в самую неподходящую минуту. К чему напрасно ее расстраивать?

— Ммм… в этом есть смысл, — с неохотой согласился Морган. — Я вовсе не хочу впутывать Эдит в уголовное следствие. Ей и так предстоит тяжелый удар. Ну ладно, Арнольд, — заключил он. — Я подожду пару дней. Будем надеяться, что полиция быстро распутает это дело. Чертовски неудобно для вас, мягко выражаясь.

— Безусловно, Ральф. Но как бы то ни было, через несколько дней вы сможете сообщить миссис Саймонсен, что человек, за которого она выходит замуж, не носит по будням парадный костюм.

Морган ощерился.

— И что он носит дешевую маску специально для нее!

Он встал, и Рокуэлл проводил его до дверей.

— У большинства из нас есть свои маски, Ральф, — сказал он примирительно, — скрывающие какое-нибудь тайное убеждение или желание. И беда приходит, только когда мы решаем действовать ради них.

— Ну, для него-то она уже пришла. В отместку за все.

— Что в отместку, я согласен, — сказал Рокуэлл и закрыл дверь.

Морган, весь красный, сердито шел к выходу. Арнольд мог бы этого и не говорить! В отместку — ну нет! Он оберегает вполне достойную привязанность, черт побери! И когда все это кончится, он сделает Эдит вполне достойное предложение. Да на его месте любой нормальный здоровый мужчина спятил бы, а он все-таки продолжал оставаться с Моникой. Если бы Арнольд правильно судил о вещах, он понял бы все именно так!

Вернувшись к своему столу, Рокуэлл начал перебирать лежавшие перед ним письма, но его мысли кружили, как чайки над морем. Закурив новую сигарету, он откинулся на спинку кресла.

Где собирался жить Риджби после свадьбы? В «Маноа»? А если он не собирался воспользоваться средствами жены, сколько денег могло ему понадобиться, чтобы скрыть от нее правду? Неужели?.. Сомнение перешло в тревогу, и он подумал: «Способен ли человек взять, как принадлежащее ему по праву, то, что он затруднился принять как благодеяние?» Жизненный опыт ответил ему, что человек предпочтет именно это. Потому что так проявляется истинная независимость. А разве Риджби не отказался от прибавки к пенсии? Но несомненно, он скорее примирился бы с реальным положением вещей, чем решился на подобный шаг. Если только, как выразился Льюкас, у него нет какой-нибудь мании. Мания? Нет, этот брак не мания, а что-то гораздо большее. Для Джозефа Риджби он означал полную переоценку всех ценностей. Да, это так. И никому не известно, куда это может привести.

35

Риджби работал с нервной энергией, которую порождали отчаянные старания казаться равнодушным. Ладони были холодными и влажными, а в голове стучали и лязгали непонятные машины.

В субботу он ушел домой не один, и дома его допросили. Два человека, специально обученные подозревать, задавали ему все новые и новые вопросы среди такой привычной, знакомой обстановки.

Входя в квартиру, Риджби спросил себя: с какой стати он должен бояться? Ведь составляя свои планы, он учитывал и эту возможность, не раз переживал ее в своем воображении как часть того, что могло произойти, и был готов к ней. Эти люди представляли закон и порядок, которых он не признавал, правосудие, к которому его совесть была глуха, и их грубое вторжение могло его только возмутить — и возмутило.

— У вас очень приятная квартира, мистер Риджби.

Тон притворного интереса, шляпа, сдвинутая на затылок, проницательные, беспощадные глаза.

Он сидел напротив них, ненавидел их, отвечал коротко и сухо.

— Да, я нахожу ее удобной.

А сколько он за нее платит? А какое жалованье он получает? А не трудно ли ему сводить концы с концам ми при такой плате за квартиру?

— Тем не менее я их свожу.

— А после того, как вы уйдете со службы?

— У меня будет пенсия и мои сбережения. Хотя позже мне, возможно, и придется переехать. Видите ли, старость лишает человека многих преимуществ.

— А вам никогда не казалось, что «Национальное страхование» обязано было бы обеспечить вам возможность и дальше жить здесь?

Тонкий ход — неожиданный, рождающий страх.

— «Национальное страхование» ничего не обязано мне обеспечивать, кроме пенсии.

— И квиты? Ну, а как насчет Джаджа — вам не известно, что он думает о своей работе?

— Что он о ней думает, меня совершенно не касается.

— А ваша работа вам по-прежнему нравится?

— Нравится мне дышать есть, спать?

— Вы старейший и доверенный служащий компании, мистер Риджби. Не припомните ли вы какое-нибудь незначительное происшествие, какие-нибудь слова ваших сослуживцев, которые могли бы помочь расследованию этой кражи?

— К сожалению, нет. Она представляется мне полнейшей загадкой.

Они ушли, но в воздухе осталась какая-то гнетущая тяжесть, словно запах эфира после посещения врача. И весь вечер это ощущение не оставляло его — и в театре и в кафе: всепроникающее ощущение опасности.

Эдит заметила это. Она заботливо посмотрела на него через столик.

— Вы сегодня молчаливы, Джо. Что-нибудь случилось?

— Я немного устал, моя дорогая, вот и все.

Если бы он мог прожить эту ночь в ее обществе, среди яркого света и толпы, победив безмолвие и мрак!

— Не пойти ли нам завтра в парк? — сказал он. — Мы уже давно там не были.

— Да, конечно. Ну, а если вы будете себя чувствовать не очень хорошо, Джо, то просто позвоните мне.

Однако новый день принес с собой бодрость, и Риджби с приятным удивлением заметил, что отлично выспался. А во время прогулки Эдит сказала:

— Сегодня вы выглядите гораздо лучше, Джо.

— И чувствую себя тоже, — ответил он. — Вчера я переутомился. Слышите, они играют Гилберта и Салливена. Давайте сядем здесь и послушаем.

Потом они неторопливо шли к картинной галерее, и сущность этого дня раскрылась через «Сыновей Хлодвига» и «Царицу Савскую, посещающую Соломона», через «Верховья Непина» и тот диванчик, на котором они познакомились.

— Ну, а теперь выпьем чай по-девонширски в летнем кафе, — весело сказала Эдит, которой очень нравилось это сентиментальное путешествие в прошлое.

Они пообедали в «Сирени», маленьком ресторанчике в Элизабет-Бей, а потом Риджби проводил ее домой. Этот день вернул Риджби душевный покой, и он обрел прежнюю уверенность. Когда Эдит спросила, не хочет ли он взглянуть на рекламные проспекты бюро путешествий, у него даже не возникло желания уклониться. Сидя рядом на диване, они обсуждали различные маршруты, и, когда выбрали наиболее интересный, Риджби сказал, что закажет билеты на конец следующей недели.

— Хорошо, — сказала она, и голос ее был нежным. — Но, Джо, это ведь означает…

— Да. Мне, наконец, удалось устроить свои дела. Вы были очень терпеливы со мной, Эдит, гораздо более терпеливы, чем я имел право рассчитывать.

— Я знаю, что у вас было много хлопот, — ответила она. — Ведь вы, Джо, принадлежите к тем людям, которые всегда и во всем стараются добиться совершенства, и я могу только надеяться, что вы не разочаруетесь. Мне кажется, я всегда сумею понять вас, если вы будете со мной откровенны.

Хоть он и был стар, каждое ее слово, каждый ее жест будили в нем отклик, в котором таилась закатная страсть, — он обнял ее, охваченный тоской по своей невозвратимой молодости.

И вот теперь ручка замерла в его пальцах, пока он заново пережил горькую радость этой минуты. Риджби смотрел на открытую страницу, но покрывавшие ее цифры казались ему настолько бессмысленными, что он только дивился, как ему удалось исписать эту страницу. И огромные вороха таких же страниц, либо уничтоженных, либо пылящихся в архиве. Сколько в среднем он исписывал их за неделю? Пятнадцать? Двадцать? Он начал подсчитывать на промокашке. Тридцать тысяч исписанных страниц — вот итог всей его жизни! Когда он умрет, на его могиле следовало бы положить под стеклянным колпаком одну из этих счетных книг.

Здесь покоится Джозеф Игнатий Риджби, счетовод

По плодам их узнаете их

Риджби начал аккуратно листать пустые страницы, подсчитывая их, превращая их в число дней, которые ему еще оставалось работать. На сотой странице он поставил крест. Если ему не удастся добраться до нее, тем лучше, но уж за этот знак он не перейдет.

Сослуживцам Риджби его новая обособленность казалась следствием того, что он был втянут в нечто непонятное, глубоко ему чуждое и заслуживал сочувствия, для которого ни у кого не находилось выражения.

— Старичок сильно переживает, — сказал Гарри Дент Арту Слоуну в умывальной. — И сказать ему ничего нельзя, вдруг он примет это не так?

— Бьюсь об заклад, ему кажется, будто весь мир рухнул, — ответил Слоун. — Только псих может подумать, что это его работа.

Томми Салливен лег грудью на стол Дэнни и доверительно зашептал:

— Я тут чувствую руку старика Риджби. — И, оглянувшись на Лори Джаджа, который смущенно и вызывающе смотрел сквозь решетку своей кабинки, добавил: — Ух, черт! Лори из-за этого дела совсем взбесился. Ну прямо зверюга в зоопарке, которая плюется от злости.

«И долго это еще будет продолжаться?» — подумал Дэнни.

Он почувствовал большое облегчение, когда наступил перерыв и можно было уйти.

В коридоре его неожиданно нагнала Пола.

— Можно, я пойду с тобой?

Его сердце радостно забилось.

— Попробуй, Пола.

Может быть, в субботу на пляже для нее что-то изменилось и теперь ей хочется чаще бывать с ним? Прежде она упорно отказывалась ходить с ним в Сады во время перерыва.

«Слишком смахивает на конторский романчик, Дэнни, — говорила она. — А это уж последняя карта в колоде».

Когда они входили в ворота, он сказал:

— Почему ты изменила мнение?

Пола поглядела на него с недоумением.

— Ты о чем?

— О конторском романчике.

— Нет, тут я придерживаюсь прежнего мнения, — засмеялась она, — но, по-моему, ты сейчас уже настолько хорошо вымуштрован, что не попытаешься закрутить такой романчик.

Устроившись у подножия травянистого склона, они достали свои завтраки.

— Что ты делала вчера? — спросил Дэнни небрежно, пытаясь скрыть свой болезненный интерес к тем ее занятиям, которые он не мог разделить.

— Ходила на яхте с Руди и компанией. А ты?

— Гулял с Памелой, — он откусил большой кусок бутерброда.

Пола с усмешкой поглядела на него.

— А как она выглядит? Серьезная девица с веснушками и пучком на затылке? В очках?

Выдуманная Памела рассыпалась в прах.

— Ну ладно, — сказал он, — утром я купался, а днем ушел в парк с Синклером Льюисом.

— Ты совсем не умеешь лгать, Дэнни-Дэн, — Пола посмотрела на него, недоуменно хмурясь. — Неужели ты ни с кем не гуляешь, кроме меня? Никогда? Разве у тебя в Глибе нет своей компании?

Он всегда избегал этой темы. И еще — разговоров о его жизни дома. Ведь дом — это не здание на Токстет-роуд. Дом — это приют дружбы и тепла, который он когда-нибудь обретет, куда будут приходить его друзья. Всегда в будущем — мечта, сложившаяся из надежд его матери и его собственных. Впрочем, почти только из его собственных. Но это не имело никакого отношения к Глибу.

— Знаешь что, Пола? Предположим, что моя жизнь меня устраивает.

— Вовсе нет, но ты не хочешь в этом признаться, — дразнила она. — Разве не так? Я тебя хорошо изучила, Дэнни-Дэн. Ты — неприкаянная душа.

— И ты тоже, — возразил он. — Вспомни-ка, как ты себя чувствовала в эту субботу среди твоей драгоценной компании, с которой, по твоим словам, так приятно проводить время.

— Но действительно приятно! Право же, Дэнни, они, конечно, снобы, но нам очень весело. Неужели тебе никогда не хочется повалять дурака и посмеяться?

— Именно этого я и ждал в субботу. Только все получилось по-другому. Верно?

— Это все Руди виноват. Но ведь я встала на твою сторону. Разве нет?

— Если заглянуть поглубже, ты ведь не такая, как они, Пола. Только внешне. А мне трудно быть чем-нибудь только внешне. В этом моя беда.

Пола грустно покачала головой.

— Ты слишком уж серьезен, Дэнни-Дэн. Я тебе сказала это, еще когда в первый раз ходила с тобой в кино.

— Ну, так не трудись повторять. Мне от этого тошно. В своем квартале я могу развлекаться сколько душе угодно в трех Местах: в дансинге, в бильярдной и в церкви. Я работаю, чтобы выбраться из этой ловушки.

— И очутиться в другой, только побольше, — заметила Пола и начала жевать сорванную травинку. — В ловушке, которая зовется «Национальным страхованием». Оно превратит тебя в столп респектабельности, милый мой, — добавила она с саркастической снисходительностью. — В солидного семейного человека, отсиживающего на службе с десяти до пяти. А если ты хоть немного преуспеешь, то станешь к тому же невыносимо нудным. — Она назидательно погрозила ему пальцем. — Я говорю тебе всё это для твоей же пользы. Как сказал некий учитель, мне от этого больнее, чем тебе. — Засмеявшись, она откинулась на траву и устремила взгляд на древесные кроны. — А это, в свою очередь, доказывает только, что будущей миссис О’Рурк стану, во всяком случае, не я. Неужели ты не понимаешь?

Дэнни окаменел. Обвинение в респектабельности было ударом ножа в спину, который поразил самое сердце его бунта. Он понял, что Пола убегает под прикрытием своих насмешек, неизменно ускользает от него, — и внезапно барометр его чувств взбесился.

Он успел заметить, как внезапно расширились ее глаза, почувствовал, что ее рука отчаянно упирается в его плечо, но не остановился. Респектабельность испускала дух, а вместе с ней и приличия: он прижимал плечи Полы к земле и целовал ее в щеку, потому что-она отвернулась. Его ладонь нащупала ее грудь, нажала, а Пола отчаянно вырывалась.

— Дэнни, прекрати… Пожалуйста… Люди увидят… Дэнни… Дэнни! — ее рука взметнулась и хлестнул по щеке. Он ошеломленно ослабил хватку, и Пола, вскочив на ноги, начала отряхивать юбку.

— Чего ты, собственно, добивался, черт побери? — она в ярости посмотрела на него. — Хотел изнасиловать меня?

Волна страсти и гнева отхлынула. Дэнни не решался взглянуть на Полу и тупо молчал, смущенный и уничтоженный.

Пола продолжала смотреть на него. Ее лицо обрело нормальный цвет и из рассерженного стало недоумевающим.

— Маленький рецидив пещерного прошлого! — сказала она. — Впрочем, ладно. Считай, что ничего не было. Возможно, я сама тебя до этого довела. Ну, идем! — скомандовала она. — Мы и так уже опаздываем. Это может бросить тень на твою репутацию.

— Или на твою.

— Мне безразлично, какая у меня будет репутация в этой дыре. Но благонравные малыши-клерки обязаны быть пунктуальными и не должны ходить гулять с машинистками в обеденный перерыв. Спроси любого вышколенного администратора.

— В таком случае из меня вряд ли когда-нибудь выйдет вышколенный администратор. Верно?

— Ну, так тебя вышвырнут вон.

Дэнни со смехом вскочил на ноги, презирая всех фисков и льюкасов мира. Они пошли к выходу из парка, и Пола взяла его за руку. Он крепко сжал ее ладонь, чувствуя, что неожиданно добился новой близости между ними. Ему приходилось слышать, что женщину нужно разбудить, и теперь он исподтишка поглядывал на Полу.

Когда они вышли из ворот и увидели Митчелловскую библиотеку, Пола сказала:

— Я последнее время часто здесь бываю — подбираю кое-какой материал. «Женский журнал» предложил мне написать серию статей о романтичных знаменитостях. Статьи должны быть достаточно познавательны, но приперчены богемой, чтобы раздразнить аппетит средней домашней хозяйки. Я начала с Уайльда.

— Пожалуй, это и есть твой великий шанс, — сказал он. — А не могу ли я помочь тебе подбирать материал?

— Ну конечно, Дэнни-Дэн, любой предлог лучше полного его отсутствия. Но если ты провалишь свой экзамен по бухгалтерскому делу, мне придется иметь дело с парой разгневанных родителей.

Дэнни принялся ее убеждать, и в конце концов она согласилась.

— Хорошо, Дэнни, договорились, и большое спасибо. И знаешь что? Теперь я буду думать о тебе… как просто о тебе. Понимаешь?

— По-моему, да, Пола.

Это значило, что он больше уже не будет только придатком «Национального страхования». Однако именно там он рассчитывал сделать карьеру, и с этой точки зрения ее слова были не слишком утешительны. Но теперь, во всяком случае, он в ее глазах ничем не запятнан.

Войдя в зал, Дэнни направился к своему столу.

— Вот шествует Казанова О’Рурк, — заявил Салливен, стараясь, чтобы Дэнни его услышал.

Лью Бригс, клерк с заячьей губой, ответил:

— Што они иш шебя строят? Шон любви шолотой?

Арт Слоун ухмыльнулся, а Гарри Дент прикинул свои шансы (почему бы и нет, раз уж она гуляет с зеленым, мальчишкой вроде О’Рурка?), а девушки, оторвавшись от работы, посмотрели на него с любопытством.

Дэнни их интерес казался жалким, карикатурой на чувства, которые для него были самой жизнью. Не лица, а пустые кружочки. Эти люди — такие же чужие ему, как и компания Полы. Среди своих сослуживцев он не нашел той внутренней сплоченности, которой искал. Наиболее честолюбивые неизменно таили недоверие и были склонны высматривать выгодное местечко вне стен «Национального страхования». Он словно жил среди разобщенных клеточек, которые, однако, функционируют одинаково, подчиняясь слепому инстинкту. Если кто-нибудь и видел в своей работе, в своих надеждах служение другим людям и своей стране, никто этого не высказывал вслух, и, не будь разговора с Рокуэллом, Дэнни давно уже решил бы, что здесь слепые ведут слепых. И даже несмотря на заверения Рокуэлла, ему иногда казалось, что дело обстоит именно так.

Позже он вновь, как и утром, почувствовал присутствие Риджби. Смутное ощущение вины старшего клерка тревожило Дэнни и мешало ему заговорить со стариком, несмотря на то, что он хотел этого — хотя бы для того, чтобы показать, насколько ему безразлично случившееся. Одиночество и неудовлетворенность были уделом их обоих. Но Риджби стал равнодушным к своему одиночеству, к своей неудовлетворенности — для него они скоро должны были кончиться. Ведь он собирается уйти отсюда, жениться и жить так, чтобы ощущать себя чем-то. Побывав у Риджби дома, Дэнни понял, что старик живет выдуманной жизнью, в которой для «Национального страхования» нет места. Ну, а для того чтобы обеспечить ему средства к существованию? С субботы смутные опасения не оставляли Дэнни. Рокуэлл сказал, что вор никогда не задумывается, кого он грабит. Но ведь Рокуэлл мог быть очень далек от истины.

Дэнни вздрогнул и еще ниже склонился над своей работой. Что должен чувствовать сейчас Риджби, пока он сидит вон там, один на один со своими мечтами и чудовищным бременем риска? А что он сам будет чувствовать через сорок лет, если за все это время сумеет создать лишь иллюзию, которая станет отрицанием прожитой им жизни?

Риджби чувствовал себя очень усталым. Непрерывные размышления истощили его энергию, и теперь он апатично ждал, чтобы истек последний час рабочего дня. Но тут телефон на его столе зазвонил: его просили подняться в кабинет Рокуэлла. Когда Риджби положил трубку, его мысли затуманились, а потом покатились колесом по гигантским кривым. Он вынужден был опереться о стол, не в силах избавиться от давящего страха. Может быть, его там ждет полиция и на столе лежат деньги? Он подумал: «После всех этих лет смирения просить у них милосердия?..» Его голова поникла под чудовищным бременем стыда, и только воля того человека, каким он стал под конец жизни, спасла его.

Он стоял у лифта, глядя, как бежит вниз красная точка сигнала. Дверь распахнулась, и он вошел.

— Будьте добры, Джордж, двенадцатый этаж, — к его удивлению, голос звучал спокойно, как всегда.

Нажав на кнопку, Джордж сказал:

— Хороший денек, мистер Риджби, ясный и теплый.

— Совершенно верно, Джордж.

— В такую погоду грех сидеть в четырех стенах. Я всегда говорю, что мы мало бываем на солнце. А вы, наверно, мистер Риджби, на своем веку видели тут много перемен?

— Да, Джордж, видел.

Выходя из лифта, он подумал: «Возможно, этот день будет свидетелем последней».

Когда Риджби вошел в кабинет, Рокуэлл встревожился, увидев его лицо. Какой у старика измученный вид! Конечно, принимает все слишком близко к сердцу. К тому же полиция, очевидно, еще подлила масла в огонь.

— Ну, что же, Джо, — сказал он, когда Риджби сел. — Загадка все еще не разгадана. Что вы теперь об этом думаете?

Риджби смотрел на свои руки. Он ошибся: здесь его не ждала опасность. Он сжал губы, его воля напряглась. Именно сейчас он может победить.

— Подозрение сейчас падает на меня, как и в субботу, когда меня допрашивали полицейские, — сказал он медленно. — Откровенно говоря, я смертельно устал от всего этого.

Господи подумал Рокуэлл, откуда у этого человека берутся силы на внезапные вспышки ненависти и самоутверждения? Поглядеть на нею сейчас — сама кротость и покладистость. Он сказал, тщательно выбирая слова:

— Меня нисколько не удивляет, Джо, что вам все это надоело. Полицейский допрос может вывести из себя самого невозмутимого человека. Но ваше предположение, что подозревают вас, абсолютно нелепо. Я не могу вмешиваться в методы уголовного следствия, но заверяю вас, что у полиции не возникло ни малейших сомнений в вашей честности.

— В таком случае, может быть, вы попросите их поскорее закончить расследование моих дел, чтобы я был избавлен от дальнейших вторжений в мою частную жизнь? Могу я рассчитывать, что вы это сделаете?

— Да, конечно, — Рокуэлл переложил лист бумаги на столе и словно без всякой задней мысли прибавил: — Оказывается, вы переехали, Джо.

Внезапно в глазах перед ним вспыхнул огонь. Это был не простой гнев, а жгучая ненависть, словно взорвавшая обращенное к нему лицо и зазубрившая обычно мягкий голос.

— Разве это касается вас или еще кого-нибудь здесь? Даже если бы я переменил не только адрес, но и фамилию? У вас нет власти над моей частной жизнью никакой!

— Разумеется, — возразил Рокуэлл в свою очередь, начиная сердиться, — за исключением тех случаев, когда ваша частная жизнь непосредственно влияет на, то, как вы исполняете свои обязанности. Однако принято, чтобы служащий сообщал в учреждение о переезде, и я утверждаю, что тут нет никакого вмешательства в вашу частную жизнь!

— А я утверждаю обратное! Если вы или кто-нибудь другой получает возможность найти меня вне стен этого здания, это уже ничем не оправданное посягательство на мою свободу. Значит, теперь, уходя отсюда, я буду знать, что моя частная жизнь окажется под угрозой, если я не приму мер. И я приму эти меры! Прослужив тут сорок девять лет, полагаю, я имею право обойтись без обычного предупреждения за неделю? Вы меня поняли? С завтрашнего дня здесь обо мне ничего не будет известно.

Риджби встал, и Рокуэлл сказал поспешно:

— Погодите немного, Джо, не уходите! Я должен вам кое-что сообщить… Кое-что важное.

— Если это касается прибавки к пенсии, то забудьте о ней, — сказал Риджби, — и о золотых часах с цепочкой.

— Нет, это совсем другое. Мне очень жаль, что вы уходите с такой ненавистью. Это может озлобить вас до конца жизни. Не стоит так рисковать… — он замолчал, боясь того действия, которое должны были произвести его слова, но потом докончил, — тем более что вы собираетесь жениться.

Рокуэлл был готов к определенной реакции — к растерянности, гневу, даже к попытке все отрицать, — но не к перемене, сразу превратившей Риджби в дряхлого старика, разбитого, уничтоженного почти физически.

— Сядьте, Джо, — сказал он, испуганно вскакивая.

Риджби упал в кресло и закрыл глаза. Он чувствовал только мертвенный холод. Когда он открыл глаза, то лишь для того, чтобы увидеть мертвенно-холодный мир. Комнату заполнял непонятный сумрак, в котором он пытался обрести призрак самого себя, словно призрак мертвеца. И Риджби начал раскачиваться, как будто оплакивая погибшую душу.

Наклонившись над ним, Рокуэлл сказал:

— Вызвать доктора, Джо?

Этот вопрос, казалось, вернул ему частицу рассудка, и он медленно покачал головой. Достаточно чуткий, чтобы понять, что человек перед ним услышал разоблачение тайны, которую пытался сохранить ценой самых невероятных усилий, Рокуэлл ждал. Он мысленно проклинал Моргана и глубоко жалел Риджби, а когда тот как будто немного опомнился, сказал:

— Для вас это было большим потрясением. Мне очень жаль. Я узнал об этом только сегодня утром от одного моего знакомого. Оказывается, он давно ведет дела миссис Саймонсен и, несомненно, почувствовал к вам ревнивую неприязнь. А так как было неизвестно, кто вы такой и чем занимаетесь, он высматривал и разнюхивал, пока не докопался до правды.

Риджби кивнул, и Рокуэлл с облегчением продолжал:

— Конечно, у нас у всех есть свои причуды, но вы, пожалуй, зашли чуть дальше, чем позволяло благоразумие. Возможно, вас удивит, что я имею удовольствие быть знакомым с дамой, о которой идет речь, и, право же, я уверен, что на ее отношение к вам это никак не повлияет. Она, во всяком случае, не страдает снобизмом в отличие от человека, сообщившего мне эти сведения. Я думаю, все дело в том, что она его терпеть не может. Он, несомненно, попытается опорочить вас в ее глазах, но я смело берусь предсказать, что его ждет неудача. Я добился от него обещания отложить разговор с миссис Саймонсен на два-три дня — я хотел дать вам возможность самому рассказать ей все. Скажите ей правду, Джо, — уговаривал он, — и вы убедитесь, что так будет лучше во всех отношениях. Я знаю, этот человек постарается представить вас аферистом. Но я знаю также, что у него ничего не выйдет. — И он убежденно заключил: — Вы это тоже знаете!

Риджби слушал. Он слушал описание счастливого финала: старший брат помогает все уладить. Назойливый голос отодвигался, уходил вдаль, словно слабое затихающее эхо, и Риджби стал слушать голоса внутри себя: тоскливую однообразную ноту прошлого, тихие переливы утраченного будущего, песню сирен, завлекшую его в эти тиски. И он молчал — довольно было этих внутренних голосов.

А в уши ему барабанил голос здравого смысла, обещающий компромисс. Как сказал Рокуэлл, Эдит поймет. Он может откровенно объяснить ей свое положение, и она простит. Если ей вообще нужно будет что-то прощать.

Голос насмешливой злобы обрушивал на него лживые обвинения в мошенничестве, и он весь сжался: так извращены были мотивы его поведения.

Голос трезвого факта ревел, что Эдит захочет узнать, сколько у него денег и надолго ли их хватит, если они будут жить, как он намеревался.

Его собственный голос сказал ему, что из двух миров, где он жил до сих пор, необходимо выбрать какой-то один. И при любом выборе он потеряет Эдит. Если он пойдет к ней теперь, то пойдет, как неумный старик клерк, нацепивший павлиньи перья, чтобы произвести на нее впечатление. Она обойдется с ним снисходительно, сохранит к нему ту же привязанность, а он сожмется до своего прежнего «я», и в один прекрасный день она обнаружит, что вышла замуж за незнакомого человека.

Ледяная стена отделяла его от Рокуэлла и от всего, что было в кабинете, но издалека до него доносился голос, говоривший:

— Мне кажется, вы больны, Джо. Мне кажется, вам лучше будет пойти домой и вызвать врача. Мне кажется, что следует также позвонить миссис Саймонсен. Я попрошу вызвать такси, и Мервин проводит вас до дому.

Он слушал и думал: они намерены отвезти его домой, присмотреть за ним, оградить его, обелить, преподнести ему увеличенную пенсию и золотые часы с цепочкой. Церемония в зале заседаний — проводы старейшего служащего, свадебный подарок, — чтобы у него осталась память о них, чтобы он вновь стал самим собой. Джозефом Игнатием Риджби. Клерком. На пенсии.

Раздвинув губы в улыбку — так он по крайней мере надеялся, — Риджби встал.

— Я доберусь сам.

— Но вы уверены?..

— Да-да, совершенно уверен.

— В таком случае навестите меня через неделю, если достаточно оправитесь. И ни о чем не беспокойтесь. Полиция вас больше не потревожит, так что просто забудьте про эту кражу.

У дверей Рокуэлл потребовал еще одного заверения:

— Нет, вы все-таки уверены, что обойдетесь сами?

— Совершенно уверен, Арнольд. Вы ничем мне помочь не можете.

Рокуэлл смотрел ему вслед. Идет как будто достаточно твердо. Неделя отдыха, разговор по душам с этой его дамой — и старика не узнаешь. Грустно видеть, как он так вдруг надломился. И в его возрасте, когда он имел все основания полагать, что доживет свой век тихо и счастливо.

Риджби вышел из лифта, и дверь позади него щелкнула. Коридор впереди казался бесконечным, и по какому-то капризу памяти он вдруг вспомнил то, что учил в детстве про моряков древности, плывших по океану, который они считали плоским, к конкретному горизонту на зримом краю пространства.

Сделав первый шаг, он подумал, что этот день должен был стать днем его торжества, и все, чего он мог бы добиться, поплыло перед его глазами. Он не видел Лори Джаджа, следившего за ним из своей клетки. Он смотрел лишь мысленным взглядом и видел только себя, видел, как он уходит. И его тоска онемела, стала глуше. В смятенный хаос его сознания проник четкий звук его шагов, и он выпрямился, не сводя глаз с коридора, который вел не на городские улицы, не домой и не к Эдит, а в бесконечность пространства и времени.

36

Шляпа — старая, выцветшая, с потертой лентой вокруг тульи — висела на своем обычном колышке в зале. Эта шляпа и рассказ Лори Джаджа о том, как Риджби накануне прошел по коридору, вскормили виноградную лозу, которая к концу утра взметнулась до верхнего этажа, где достигла кабинета Фиска и засохла.

В зале Арт Слоун заметил, что старикашка, пожалуй, свихнулся, бедняга, и навсегда ушел из этой дыры. Решение, конечно, нормальнее нормального, будь на месте Риджби кто-нибудь другой, но старичок мог проделать такую штуку, только спятив. А Томми Салливен сказал, что теперь в зале словно стола не хватает или шкафа.

А Дэнни связь между кражей и Риджби по-прежнему представлялась сложным лабиринтом на пути между двумя мирами, и теперь, пока он шел по мосту, возвращаясь домой, его не оставляло предчувствие катастрофы.

Бухта — лист свинца в ртутных прожилках, корабли у причалов, чайки на пирсах, силуэт города, расплывающийся в дыму и сумерках. Час спокойствия, час размышлений…

Не придется ли и ему когда-нибудь мерить время, как мерил его Риджби? Сорок девять лет просидеть прикованным к ведомостям, которые после заполнения семь лет пылятся в хранилище? А потом — уйти, оставив после себя только шляпу и воспоминания, такие же неопределенные, каким был он сам? Но ведь в отличие от Риджби он не скован ограниченностью. Он может предложить больше… А разве Риджби не думал когда-то то же самое? Быть может, дело было не в его ограниченности, а в ограниченности «Национального страхования»? И он стал неудачником из-за незрячих глаз и нечутких умов тех, в чьей власти было открыть перед ним путь? Но ведь у Рокуэлла зрячие глаза и чуткий ум. И, шагая дальше, Дэнни заставил себя думать только о них.

Распахнув калитку, он взглянул на дом. В сумерках не было видно, что краска на стенах совсем облупилась. Напрасно было предлагать покрасить стены, подумал он. Его отец обещал, что «в субботу посмотрит краски в москательной лавке». С тех пор прошел целый год суббот. Пожатием плеч отогнав эту мысль, Дэнни вошел в дом и поднялся в свою комнату. Вот тут были перемены: книжные полки и все растущее число книг, вырезанная из календаря хейсеновская репродукция на одной стене, Гоген на другой. Китайский рыболов — все такой же извечный и терпеливый — сидел возле чернильницы на письменном столе, где толковый словарь и словарь синонимов соседствовали с учебниками бухгалтерского дела.

Когда Дэнни спустился на кухню, его отец уже сидел за столом, близоруко уткнувшись в газету.

— Сегодня про этот грабеж ни словечка, — объявил он разочарованно, взглянув на сына поверх очков.

Все последние дни эта тема чрезвычайно занимала Денниса. Из-за Дэнни он чувствовал, что все это лично его касается.

— По-видимому, вряд ли удастся установить, кто это сделал, — сказал Дэнни, надеясь, что разговор на этом и закончится.

В кухню влетела Молли, и Марта разлила суп по тарелкам. Потом она села, пронзительно поглядела по сторонам, закрыла глаза и произнесла:

— За то, что нам дано будет вкусить, сделай, господи, нас истинно благодарными во имя Христа, аминь.

— Уж полиция его разыщет, — сказал Деннис, — хоть через десять лет, а разыщет, это уж всегда так.

— Ну, к тому времени от четырех тысяч немного останется, — заметила Молли.

Марта, чопорно прямая на своем стуле, высказала мнение, что начальство, наверное, беспокоится, а вдруг среди их служащих есть вор, и Деннис туманно ответил:

— Им бы друг про друга побеспокоиться, вот что!

— Ты-то уж помолчал бы, — отрезала его жена. — Кто тебе дает работу?

Он бросил на нее угрюмый взгляд.

— По-твоему, любой начальник — это уже сам господь бог. Ну, да если кого-нибудь за это дело уволят, значит, Дэнни получит повышение, так?

Он с довольным видом обернулся к Дэнни за подтверждением.

— Возможно, что и так, — неопределенно ответил Дэнни.

Его отец, уверенный, что уж тут-то ему ясна вся подоплека, поспешил растолковать:

— В этих конторах, точно как на государственной службе, — приходится ждать, чтобы старички ушли на покой.

— Ждать вовсе не обязательно, — сердито сказала Марта. — Молодой человек всегда может обогнать людей постарше, если только у него есть способности и он сумеет показать нужным людям, что они у него есть.

Деннис со зловещим видом положил вилку.

— Как это, по-твоему, молодой парень может доказать, что он способней тех, кто уже понаторел? У них же есть опыт, так или не так? Им-то вся подноготная известна. А почему? А потому, что они там больше пробыли, вот почему!

Он умолк, ожидая, чтобы сокрушительная логика его аргумента произвела надлежащий эффект, но тут Молли сказала:

— Да навряд ли Дэнни в этом разбирается. Где уж ему! Он ведь просто там работает.

Деннис бросил на нее свирепый взгляд, а Дэнни сказал:

— Об этом не стоит спорить. Иногда человек помоложе обгоняет старших. Сколько народу обогнало мистера Риджби, а ведь он прослужил там больше сорока лет! А один молодой человек, по фамилии Льюкас, сразу был назначен на высокий пост через головы многих, кто был старше его.

— Когда это случается с молодым парнем, значит, дело не обошлось без блата, — убежденно заявил его отец и ткнул вилкой в сторону Дэнни. — И знаешь, что тебе нужно сделать-то: жениться на хозяйской дочке. Уж тогда тебе и способности ни к чему, все равно получишь повышение.

— А как, по-твоему, он познакомится с хозяйской дочкой, даже если там у кого-нибудь и есть дочка? — поджала губы Марта. — Если он наденет себе на шею петлю в молодые годы, то из него толка не выйдет.

— Черти водятся в тихом омуте, — заметила Молли, подмигивая Дэнни.

— Брось, Мо!

Она засмеялась.

— Если тебе понадобится совет, спрашивай, не стесняйся.

Мать посмотрела на нее со злостью.

— Предлагай свои советы тем, кому они нужны.

— Кто бы говорил! — отрезала Молли. — На себя посмотри.

Деннис стукнул вилкой по столу.

— Заткнись и не смей дерзить матери! Нахалкой была, нахалкой и осталась.

— А пошли вы! — Молли выскочила из-за стола. Хлопнула дверь ее комнаты. Значит, скоро хлопнет и входная. Деннис проворчал:

— Выдрать бы ее как следует! Может, и поумнела бы.

Дэнни глотал, почти не жуя: скорее бы уйти отсюда.

Все эти разговоры — словно бессмысленный треск кастаньет. Но когда Молли ушла, стало все-таки лучше. А еще лучше, когда она вообще не возвращается домой обедать. Рокот мотоцикла, принадлежащего Джо Таранто, по-прежнему часто раздавался на улице поздней ночью, хотя иногда там мурлыкал автомобиль — может быть, такси, а порой просто хлопала калитка, аккомпанируя ее шагам.

Дэнни с неохотой убрал в ящик «Иону» Льюиса Стоуна и открыл учебник бухгалтерского дела. Его занятия были своего рода исповеданием веры, которая слабела, вступая в конфликт с непреодолимым стремлением читать, но, поддавшись соблазну, он вскоре спохватывался, бросал книгу и начинал бешено зубрить. Он был вынужден все время отгораживаться от непрерывного натиска домашних неурядиц — склонность к аналитическому мышлению постоянно побуждала его искать возможность хоть какого-то примирения между родителями. Он внушал себе, что должен удерживаться от разброда мыслей во время занятий, а иначе это превратится в привычку и он уже будет не способен думать о чем-нибудь другом, пока живет в родительском доме.

Теперь родители никогда не вмешивались в его дела. Отец в глубине души удивлялся ему и даже его побаивался. А мать выжидала и утешалась мыслью, что, во всяком случае, он не сбился с пути по примеру своей сестры. Впрочем, он теперь не следовал и ее собственному примеру и не посещал церковь, а поэтому она решила, что преподобному Рейди «следовало бы поговорить с ним по душам, и поскорее».

Дэнни всякий раз без труда догадывался о посещениях преподобного Рейди: в таких случаях лицо его матери неизменно хранило высокомерное удовлетворение, словно она говорила: «Мы с преподобным Рейди побеседовали сегодня по душам». Отсюда следовало, что ее близкие, конечно, не могут понять значения такого события, потому что не признают мудрости поверенного ее мыслей и всей глубины их беседы.

Но еще более неотвязными, чем мысли о Риджби или о родителях, были мысли о Поле. В этот день она снова ходила с ним в Сады, захватив с собой наброски статьи об Уайльде.

— Это только самое начало, Дэнни. Мне казалось, что тебе будет интересно.

Даже теперь он почувствовал радостное волнение и продолжал вспоминать.

— Я хочу написать ее хорошо, — сказала Пола. — Я должна написать хорошо. Это мой решающий шанс. Может быть, даже первый и последний.

Уловив ее тревогу, он сказал:

— Ты добьешься своего, Пола. И для меня это тоже кое-что значит, как тебе известно.

— Ну конечно, Дэнни-Дэн. Ты будешь мне незаменимой опорой. Я это чувствую. Пола твердо намерена опереться на тебя.

— Пожалуйста! В любое время, — улыбнулся он. — А как к этому отнесся Руди?

— Дал мне месяц, чтобы я выбрала между ним и «Женским журналом». Ну и пусть убирается ко всем чертям. Я намерена работать по-настоящему.

— А я послежу, чтобы ты свое намерение выполнила. Может быть, сегодня?

— Нет. Сегодня я хочу привести в порядок все, что уже сделала. А вот завтра — да.

Катализатор оказался могучим, и теперь Дэнни удивлялся происшедшей перемене. Готовясь сменить общество своих приятелей на одиночество, Пола пришла к нему. Ведь он же воплощение одиночества. Как брошенное в землю зерно, которое ожидает тепла и солнца, чтобы прорасти.

Позже вечером он услышал на лестнице шаги отца. Обычно в это время Деннис ложился спать, и его шаги бывали тяжелыми и усталыми, но сегодня в них чудилась необычная живость. Когда отец распахнул дверь, Дэнни увидел, что он лишь с трудом сдерживает волнение.

Что-то в этой комнате, что-то в его сыне, который всегда сидит за столом с дурацким китайцем, неизменно смущало Денниса, одергивало его, и теперь он тоже помолчал, прежде чем объявить:

— Знаешь, что сказали по радио? Вот сейчас, в последних известиях? Они разыскали тело старика, который прыгнул в бухту. Фамилия его Риджби. Джозеф и еще как-то, но в общем Риджби. По-твоему, это тот самый?

Дэнни замер. Его отец, смакующий сенсацию всем своим существом, как смаковали ее последние известия по радио, как будут смаковать завтрашние заголовки, словно осквернял все то, что помогло ему понять старого клерка и ощутить в его смерти смерть друга.

— Да, — сказал он глухо. — Это тот самый человек.

— Может, он-то и спер денежки, а его застукали! — воодушевился Деннис.

Дэнни отвернулся.

— Не знаю. Если можно, я не хотел бы этого обсуждать.

Деннис обиделся и пробурчал:

— Ну и черт с тобой! Ему не хочется! А с чего ты взял, что мне хочется?

Дэнни страдальчески замотал головой.

— Ни с чего, ни с чего…

— А! — сердито сказал его отец. — Что толку разговаривать! — и ушел.

Дэнни закрыл глаза и заслонил их рукой. Он не заплакал, но память о Риджби щемила его сердце, перед глазами маячила старая шляпа на вешалке в зале — ничего страшнее он еще не видел.

37

Морган сидел, обводя тяжелым взглядом мебель в комнате, закрытую дверь. Ничего, он подождет. Она скоро оправится от первого потрясения, и когда выйдет к нему, то будет уже способна прислушиваться к доводам рассудка.

Он поглядел на потертый ковер и почувствовал жалость к Эдит и одновременно неприятное ощущение неуверенности в себе. Ему ни разу не удалось преодолеть ее равнодушия. Даже в те дни, когда она еще не вышла замуж, а он не был женат и оба они принадлежали к одному кружку, она не обращала на него внимания — никогда, ни малейшего. Он подумал: сколько лет она упрямо причиняет горе и ему и самой себе! Если бы в свое время она вышла за него, а не за этого архитектора-художника, не было бы сейчас проплешин на ковре, не было бы бедной квартиры, наполненной останками другой жизни, не было бы цепи событий, которая привела их обоих к отчаянию, вот к этому отчаянию, сейчас…

Морган взглянул на висевшую на стене картину — пейзаж, явно написанный любителем. Его мазня, подумал он брезгливо. В том, как она цепляется за этот хлам, таится прежняя угроза. Морган вдруг встал со стула и расправил тяжелые плечи. Еще не поздно, у нее есть еще возможность признать неоспоримое сходство их жизней. Он должен ее убедить. К счастью, этого старого афериста больше нет, и Эдит может начать все сначала. Он обставит ее квартиру заново пли подыщет другую, где она и не вспомнит про всю эту рухлядь. Морган вытащил трубку и закурил, глубоко затягиваясь.

Вскоре из спальни вышла Эдит. Он подумал, что вид у нее совсем спокойный, и, взяв ее за локоть, сказал:

— Эдит, мне хотелось бы поговорить с вами.

Она послушно села в кресло, к которому он се подвел.

— Вы напрасно остались, Ральф. Это было не нужно.

— Но я хотел остаться, Эдит. Мне необходимо поговорить с вами.

От его настойчивости ей стало совсем плохо. Она снова услышала негромкие, настойчивые, безответные гудки в телефонной трубке — собственно, она все время их слышала: стон отчаяния, прелюдию пустоты. Их — и официальный голос, подтвердивший справедливость ее опасений: «Джозеф Игнатий Риджби? Совершенно верно, сударыня. Ошибка? Исключено».

Она ощущала только боль — бесконечное разнообразие оттенков боли. Наверное, лицо у нее изменилось, осунулось, стало старым, подумала она. Но можно ли винить Ральфа? Он был так же не способен предвидеть, к чему приведут его неуклюжие попытки охранить ее интересы, как и вообще понять, что именно произошло. Разумеется, он сейчас мысленно хвалит себя и делает самые нелепые выводы. Она поглядела на него, покоряясь необходимости.

— Ну так что же вы хотите сказать мне, Ральф?

— Видите ли, Эдит, дело в том…

Жизнь, сказал он, нанесла ей два тяжких удара, да и с ним обошлась почти так же жестоко, хотя это и не столь заметно. Материально он, конечно, преуспел, но это ведь не может компенсировать неудачный брак. Впрочем, он не собирается говорить об этом.

— Как ни жалей о прошлом, толку не будет. Мне кажется, это относится и к вам, Эдит.

Нет, он хочет говорить о будущем. Она, несомненно, знает, как глубоко он к ней привязан, и после смерти Бэзила он делал все, что было в его силах, чтобы доказать это делом. Он не наделен красноречием. Но, как бы то ни было, настало время, когда оба они очутились в тупике. И в нынешнем их положении они уже не обязаны считаться с условностями. Впрочем, поступиться придется немногим, а в целом приличия будут соблюдены. «Хорошо сказано», — подумал он и продолжал с еще большей уверенностью:

— Я много думал над этим, Эдит: тут, как и при выполнении любого плана, все упирается в способы и средства. Средства у меня есть, и, на мой взгляд, одним из способов использовать их могло бы стать кругосветное путешествие, которое мы совершили бы вместе. Эдак на год. Заманчивая перспектива, не так ли? Некоторая компенсация за все, что вам пришлось перенести.

— А как же Моника, Ральф?

— Конечно, дорогая моя, вы имеете полное право задать этот вопрос. Ей не лучше, и она уже никогда не будет совсем здоровой. Но зачем же причинять ей лишние страдания? Когда мы вернемся, вы обставите заново эту квартиру или снимете другую. Ведь, возможно, вам по возвращении захочется начать новую жизнь. — Он улыбнулся. — Я знаю, что все это, строго говоря, не вполне респектабельно, но, как я уже говорил, мы оба очутились в тупике. И если мы можем выбраться из него, не причинив никому вреда, так почему бы и нет? Скажите же, что вы согласны, Эдит. Мне это чертовски нужно, и, по-моему, я сумею сделать так, что вы будете гораздо счастливее, чем когда-либо раньше.

Он присел на ручку кресла и вновь закурил трубку. Да, он говорил убедительно. Любые возражения скорее всего будут данью условности. Женская манера отвечать «нет», подразумевая «да».

А Эдит заметила, что не осталась нечувствительной к его словам. Он был чем-то надежным и вещественным, его предложение было конкретным, его мир — миром реальных фактов. Таким не похожим на мир мечты, в котором обитал Джо. На ее глаза навернулись слезы, и, с трудом удержавшись, чтобы не заплакать, она вновь попробовала отыскать хоть какой-нибудь способ объяснить, чего она лишилась. Ее отношения с Джо в любой их частности останутся для нее драгоценным и безмерно печальным воспоминанием, а его обман не имеет ни малейшего значения. И вот этот-то парадокс ей предстояло растолковать Ральфу. Его победа и проигрыш Джо были словно делом рук злобной и глубоко несправедливой судьбы. Она поглядела на Моргана: его невозмутимая самоуверенность, питаемая тем, что он оказался хозяином положения, которое сам же помог создать, была как вызов.

Она сказала:

— Пожалуйста, Ральф, не смотрите на себя, как на рыцаря, отстаивающего правое дело. Я вас ни в чем не виню, но и благодарить мне вас на этот раз не за что.

Морган ошеломленно застыл, широко открыв глаза.

— Эдит, — сказал он, — что это, черт побери, значит? Я не понимаю.

А она сама понимала, что означают ее слова? Чувствовала? Да. Но Ральф только отмахнулся бы от взрыва эмоций. И в любом случае ей нужно логическое объяснение, торжество рассудка.

— Что же, Ральф, — сказала она. — Вам не от чего было меня спасать: ведь знай я все факты, я приняла бы их. То, что Джо оказался просто клерком, не изменило бы моего решения стать его женой. И мне кажется, он это знал.

— Но послушайте, Эдит! Он же был самозванцем. Притворялся человеком другого круга, лишь бы втереться к вам в доверие. Он ведь понимал, что иначе у него ничего не выйдет. В конце, несомненно, произошло что-то серьезное — такого исхода я, конечно, не ждал. Возможно, все дело в этой краже. Я поговорю с Рокуэллом. И если вором оказался он, вы заговорите по-иному, я знаю!

Он волновался, он добродетельно негодовал. А Эдит только удивилась собственному равнодушию: пусть даже Джо и украл — это не имело ни малейшего значения, потому что она интуитивно угадывала причины, которые могли толкнуть его на такой поступок. Почему-то он стоял вне обычных мерок и не мог быть виноват.

— Мне кажется, для меня это ничего не изменит…

— Не будьте упрямой, Эдит! — перебил он. — Изменит, и вы это знаете. Вор всегда вор, и другого названия для него нет.

Враждебное чувство к нему становилось все острее.

— Для вас, Ральф, существует только черное и белое. Все разложено по полочкам! Вероятно, вам никогда и в голову не приходило, что факты способны лгать. Вы даже не подумали, что мне могла быть известна правда. Правда особого рода. Так оно и было. Я знаю, что настоящий Джо был именно таким, каким знала его я, а обманывал он всех остальных. Вот где он лгал, Ральф, и вы его разоблачили. — И, внезапно поняв, что стояло за случившимся, она почти закричала: — Какого черта вам понадобилось вмешиваться, Ральф? Почему вы не пришли сначала ко мне? Я сумела бы его спасти, слышите? Я спасла бы его.

Она плакала горькими и злыми слезами. Морган, стиснув в руке трубку, растерянно смотрел на нее: он утратил и властность и уверенность в себе. Это была не кокетливая маска, не «нет», означающее «да», а болезнь, которую он не мог даже распознать, не говоря уж о том чтобы вылечить.

— Я не понимаю вас, Эдит, — сказал он угрюмо. — Вы пытаетесь поставить меня в положение виноватого. И не в первый раз. В глубине души вы всегда относились неприязненно к моей практичности. Ну ладно. Но к чему обрекать себя на мученичество? После смерти Бэзила вы позволили мне заботиться о ваших делах. Так почему же, если для вас были приемлемы мои советы, не могу оказаться приемлемым я сам? Подумайте об этом, Эдит, — настаивал он. — Нам ничто не мешает провести счастливо оставшиеся нам годы. Ведь вам многое хотелось бы увидеть: знаменитые картины, соборы и прочее в том же духе, так не упускайте этой возможности; Быть может, вам в последний раз представляется случай получить что-то от жизни, вместо того чтобы до конца своих дней прозябать в этом… в этом углу.

Эдит не пошевелилась. Она вспоминала. Картины, соборы и прочее… но с Ральфом? Тоскливое преображение в любимую болонку: она вынуждена терпеть его грубоватую снисходительность, неуклюжие попытки угодить ей. И все это время сознавать, что ее эстетические вкусы — в его глазах только причуда, что их связь — лишь навязанная ей постылая роль, подобие правды, скрывающее ложь. Вот так жил Джо — год за годом, пока не познакомился с ней. Она вдруг увидела всю жестокую честность его смерти и вздрогнула. Она взглянула на Моргана. Его глаза стремились подчинить ее, как его голос — соблазнить обещаниями.

— Я устала, Ральф, — сказала она. — И мне очень тяжело. Простите, но мне хотелось бы, чтобы вы ушли.

38

Через три месяца после смерти Риджби Арт Слоун стал счастливым отцом и в течение целого дня купался в лучах дружеского внимания, к которому он в «Национальном страховании» не привык.

Престиж отцовства, теплые рукопожатия, приглашения выпить вместе в конце концов породили в нем ощущение, что и он что-то значит там, где до сих пор либо сидел, стискивая зубы за ширмой усердия, либо — в обеденный перерыв — уходил от всего в газету, в отчет о последних скачках.

Хотя с чужеродностью Арти все давно свыклись, ее отнюдь ему не прощали, и перетасовка после смерти Риджби забросила его, так сказать, за черту прилива, где ему теперь предстояло тихонечко гнить до скончания века, ибо рассчитывать, что кто-нибудь захочет извлечь его оттуда, явно не приходилось.

Пегги уже вскоре после свадьбы почувствовала бесперспективность его работы, но в открытую они поговорили только, когда она спросила, скоро ли он получит повышение. Арти сообщил ей, что у его сослуживцев в ходу как раз такая шутка. Если один парень скажет другому. «Так когда тебя сделают повыше?» — это смешно, ясно? И они оба хохочут.

Пегги не поняла, что тут смешного, и принялась его пилить. Тогда он заявил, что даже умирай он с голоду, он все равно не попросил бы у этих сволочей паршивой прибавки в паршивые десять шиллингов.

Пегги заплакала:

— У тебя нет никакого честолюбия, Арти. Скоро у нас будет маленький, а тебе все равно! Не то ты попробовал бы получить прибавку — сам же понимаешь, сколько у нас будет лишних расходов. А ты даже свою дурацкую машину не хочешь продать, хоть она так и сосет деньги.

Небось когда выходила за него, так думала по-другому, сказал он себе, злясь на нее, теряясь без ее доверчивого обожания. Да что он, втирал ей, что ли, очки, будто его вот-вот назначат управляющим этой лавочки? У него есть планы, но он о них не треплется. Он ей еще покажет, он им еще покажет, он еще покажет всей этой своре, что Арт Слоун поумнее любого из них!

В этот день после обеденного перерыва его мысли, подхлестнутые двумя-тремя лишними рюмочками, мчались в поисках решения задачи. Нет уж, у его ребенка будет отец, а не чернильная крыса! Он глядел в раскрытую ведомость и держал ручку так, словно писал, — привычная поза для таких вот минут, когда надо было скрыть, что он думает о другом. Может, ему снова повезет на собачьих бегах, как в тот вечер, когда он еще был холостым? Надо же что-то сделать: пусть Пегги убедится, что он не даст похоронить себя заживо в этой дыре! Перед его глазами вырос великолепный мыльный пузырь — и разлетелся мелкими брызгами. А что он может поставить? Гроши — хоть по всей программе срывай ставки, больше пятидесяти фунтов не выиграешь. Ну, да у него припрятано кое-что — подвернулся бы только случай, а уж тогда!..

Он поглядел на часы. Еще полчаса. Сегодня он пойдет в больницу повидать Пегги и малышку. Черт подери, папаша! Тут задумаешься! И сколько прибавится расходов! А доходов, чтобы их покрыть, не прибавится… Впервые за полчаса он увидел столбики цифр в ведомости перед собой. Да плевать на их итог! Он исподтишка оглядел зал. С тех пор как старик Риджби загнулся, а жирный пролаза Дент уселся на его место, все стало по-другому. Глядит по сторонам, начальство изображает! Нет, со стариком Риджби было не так. Словно он сидит с тобой в одной яме, да еще на цепи. Ну и учудил же старик — жуткое дело! А всё-таки он стибрил деньги или не он? Слоун прищурился. Никогда не знаешь, о чем думает человек. И ни за что не узнаешь, какой он на самом деле, если видишь его только тут. Он снова поглядел на часы. Еще десять минут. Он метнул ручку в чернильницу. Хватит!

По дороге домой он купил жареной рыбы с картошкой и букет. Теперь все в порядке…

Оставив машину в переулке, он пошел к больнице пешком. Черт, ну и народу же, думал он, пробираясь по коридору к палате, где лежала Пегги. Сколько же тут младенцев! И один из них — теперь это казалось ему невероятным — его собственный! Ожидая звонка в толпе посетителей, он испытывал благоговейный трепет и гордость. Кто-то взял его за локоть.

— Здравствуй, Арти.

Его пронизало ледяное предчувствие будущих страданий.

— Здравствуйте, мамаша.

— Ах, Арти! Нас сегодня пустят к ней! Только подумать — девочка! По-моему, это замечательно, и Фред так же думает. Верно, Фред?

Взгляд Фреда уперся в потолок. Лицо у него было багровым, изо рта разило, как из пивной бочки, и его разбирала досада, потому что ему пришлось пропустить первые два часа обычной партии в покер. Миссис Бенсон ткнула его в бок, и он мрачно посмотрел на Арти.

— Замечательно! — сказал он. — Где это ты накрыл цветов? В Гайд-парке?

Так бы и дал ему в морду! Наградил бог тестем с тещенькой! Ну, уж домой он их не повезет, пусть Фред Бенсон не воображает, что он к нему хочет подлизаться. А старуху подвези разок, так потом придется катать ее, чуть она к ним заявится. А теперь ведь она будет шляться к ним каждый день, дело ясное.

Задребезжал звонок, и посетители гуськом потянулись в палату. Баб-то, подумал Арти, так и лежат рядами! Пегги полусидела, опираясь на подушки. Она улыбнулась Арти измученной улыбкой, и он положил цветы на кровать. Он бы поцеловал ее, но миссис Бенсон выбрала именно эту минуту, чтобы обнять дочь и разрыдаться. Арти переминался с ноги на ногу, а Фред, держась в отдалении, свирепо грыз ноготь большого пальца и бормотал:

— Да хватит же, хватит, господи боже ты мой!

Наконец миссис Бенсон принялась утирать глаза платочком, взирая на Пегги со слащавой нежностью. Арти нерешительно шагнул к кровати.

— Здравствуй, крошка! Ну, как дела?

Он чмокнул ее в щеку.

— Здравствуй, Арти.

— А как… он? — шепнул Арти. — То есть она?

— Просто замечательная, Арти, — ответила Пегги. — Такого замечательного носишки ты еще никогда не видел.

— У них у всех такие носы, — пробурчал Фред. — Чтобы удобнее было их совать в чужие дела.

Миссис Бенсон возмутилась.

— Право, Фред, нехорошо так говорить, хоть и в шутку, — она бросила на Пегги алчущий взгляд. — Младенчиков ведь скоро принесут?

— Их приносят за пять минут до конца свидания, — объяснила Пегги.

— За пять минут до конца? — миссис Бенсон негодовала. — Да что же это такое? Распоряжаются детьми, как своими.

Фред осклабился и сказал Арти:

— Ну, девчушке и пяти минут за глаза хватит, чтобы понять, каково ей придется первые двадцать лет!

— А вы бы залезли под кровать, — посоветовал Арти, — ведь если она вас увидит, с ней родимчик приключится.

Фред почернел.

— Пойду покурю, — рявкнул он и широким шагом вышел в коридор.

В палату вкатили тележки с новорожденными. Миссис Бенсон свирепо смотрела на нянек, словно они были ее заклятыми врагами.

Придвинув колыбельку к кровати Пегги, няня сказала:

— К детям нельзя прикасаться.

Едва она отошла, миссис Бенсон нагнулась над колыбелькой и, воркуя «агу-агусеньки», утерла пальцем маленький нос. Девочка заплакала. Пегги поспешно загородила колыбель рукой.

— Не трогай ее, мама!

Миссис Бенсон обиделась.

— Как будет хорошо, когда ты вернешься домой, деточка! — сказала она. — А в этих больницах того и гляди дышать запретят.

Младенец затих, но красное личико по-прежнему сердито морщилось. Миссис Бенсон поглядела на него и засюсюкала:

— А как же мы назовем насу детусеньку? По-моему, Анджелой. Анджела… Анджела. Вам нравится, Арти?

Вопль младенца ошеломил Арти. Обращенный к нему вопрос окончательно его парализовал. Но одно он знал твердо: имени гнуснее Анджелы не существует, и, пока он жив, его дочь не назовут Анджелой.

— Нет, — выпалил он. — Мне это имя не нравится. И не идет к фамилии Слоун.

Миссис Бенсон принялась повторять на разные лады: «Анджела Слоун. Анджела Слоун. Анджела Слоун». Арти скосил глаза на младенца.

— А она очень симпатичная, детка, — сказал он Пегги.

Пегги улыбнулась.

Когда зазвонил звонок, в палату заглянул Фред, объявил, что будет ждать их у ворот, и ушел. Миссис Бенсон снова расцеловала Пегги, нагнулась над колыбелькой и пощекотала внучке животик. Девочка судорожно изогнулась и срыгнула. Няня, произнеся железным голосом «извините», оттерла миссис Бенсон плечом.

— Ну, пока, крошка, — сказал Арти, смущенно чмокая Пегги. — До завтрашнего вечера. — Он взял миссис Бенсон под руку. — Идемте, мамаша.

Они вышли из больницы.

— А-а! — сказал Фред, увидев их. — Я уже думал, что вы там ночевать остались.

— Ну-ка, замолчи, Фред! — окрысилась его жена. — Тошно слушать. Что важнее: карты или твоя дочь?

Фред переминался с ноги на ногу. Арти сказал:

— Жалко, что я не смогу вас подвезти. Машина не на ходу.

— Я бы все равно в эту крысоловку не сел. Мне еще жизнь дорога, — сказал Фред. — Пора бы тебе ее загнать.

— Да-да, Арти, почему ты ее не продашь? — спросила мамаша. — Ты же знаешь, что с ребенком расходов будет больше, и лишние несколько фунтов — это не пустяк.

— Продам, как только приведу в порядок, — с неохотой согласился Арти. И добавил специально для Фреда: — В следующий раз я выберу марочку получше. Чтобы можно было ездить с шиком.

Миссис Бенсон помахала ему на прощанье с площадки трамвая, и Арти помахал в ответ. Какого черта? — подумал он, засунув руки в карманы и поворачиваясь, чтобы уйти. Кто в конце концов женат и на ком? И чей это все-таки младенец? Он закурил, с облегчением затянулся и поглядел по сторонам.

Он свернул в боковую улочку: трущобное скопление домов, крылечки, отхватывающие половину тротуара. Машина должна стоять за следующим углом, решил он, и пошел вперед. В нем проснулось любопытство. Это были те задворки Краун-стрит, о которых он наслышался от ребят в спортклубе Лайхардта. С тревожным интересом он рассматривал дома, пустые подъезды, освещенные квадраты окон. Может, это действительно та самая улица? Ну, а если и та, так что? Его сердце вдруг застучало, и он словно вдохнул ощущение полной свободы. Неподалеку хлопнула дверь, и его взгляд метнулся навстречу этому стуку.

«Не будь дураком», — пробормотал он. Но разве дурак без конца ждал, мечтами успокаивая вновь и вновь возникающее желание: стены днем и стены ночью, женщина, тяжело и беспокойно ворочающаяся рядом, беременная ненужность? Дурак, весь в смазке, который налаживал машину, чтобы поехать сегодня вечером, — и поехал, раз можно сделать мечту явью, никому не причинив вреда?

Бросив тлеющий окурок, он дрожащей рукой достал новую сигарету и свернул в переулок, где стояла машина. Дома тут были такие же, но в желтых озерцах света у стен виднелись неясные фигуры, и такие же фигуры прогуливались по тротуарам. Он шел медленно, настороженно: все нервы напряжены и чутко воспринимают мельчайшие оттенки того, чем веет от темных силуэтов, из распахнутых дверей.

На пороге стояла женщина, выхваченная из сумрака светом уличного фонаря: медный отлив волос, накрашенное кукольное личико, белый джемпер, плотно обтягивающий крупную грудь, тихий голос — «привет, миленький». А он — полый барабан, отзывающийся на звук: звук отдается в нем, и барабан вибрирует, и уже то, чем насыщен воздух, оказывается единственной реальностью, и тема этой ночи бьется в нем на самой высокой ноте.

Он остановился и оглядел ее.

— Зайдешь, миленький? — она улыбнулась и отступила в тень передней.

Ощущение вины помешало ему говорить, но не войти. Ладно, значит, так! Он споткнулся о ступеньку.

— Хлебнул чуток, миленький? — в голосе сквозила опаска, порожденная опытом.

— Нет, — ответил он. — Просто оступился.

Дверь закрылась. Он пошел за ней в комнату: жаркую, душную от табачного дыма — плотные занавески на окнах, скверный ковер на полу. Его нервное возбуждение внезапно угасло, и он нерешительно остановился на пороге — его мужество иссякало струйками панического страха.

— Ну, не стесняйся, миленький. Чего это ты? (Смех совсем рядом с ним, женское тело совсем рядом с ним.) Снимай пиджак и садись в кресло. И знаешь что — мне нравится, когда мужчина чуток робеет. Это значит, что он чувствительный, что ли.

Он посмотрел на нее. Робеет? Кто это робеет? Этого он еще ни от одной бабы не слышал.

— Ничего я не робею, — заявил он. — Просто надо время, чтобы оглядеться.

Она села к нему на колени, вздернула юбку, прижалась к нему.

— И правильно, миленький. Тут тебе беспокоиться не о чем.

— А я и не беспокоюсь, крошка. Я в полной форме, — его ладонь легла на ее бедро, продвинулась дальше, устанавливая контакт между ними, совершая большое турне умело и уверенно.

— У тебя найдется два фунта, миленький?

(Что найдется? Два фунта? Бородатый анекдот: покупает он или арендует?)

— Найдется, конечно.

Вот — и дело с концом («расходов будет больше, а несколько лишних фунтов — это не пустяк»), и назад туда, где нет запретов, сожми сознание в тугой комок похоти, и пусть оно, раскаленное добела, устремляется навстречу своей единственной судьбе — передышке от власти навязчивой мечты.

Слоун поднял голову. Свет незатененной лампочки больно ударил в глаза, и он отвернулся. И увидел комнату. Ну и грязища же! Он провел рукой по плечу женщины, пытаясь разогреть страсть, но она игриво похлопала его по щеке, перекатилась на другой бок и села на краю кровати. Он исподтишка наблюдал, как она, подойдя к зеркалу, принялась поправлять прическу. Как будто и не было ничего. И внезапно он ощутил себя совсем голым. Черт! Да ведь он и вправду голый. Он взглянул на свою одежду, кучей сваленную на стуле, где-то в неизмеримом отдалении, а потом соскользнул с кровати, вздрагивая от ее скрипа.

Женщина красила губы и не смотрела на него.

— Я сейчас тебя выпущу, — сказала она.

— Угу… как тебе удобнее. Я не тороплюсь.

— Иди сюда, мне больше зеркало не нужно.

— Спасибо.

Он поправил галстук. Она надела халат и спросила:

— Все в порядке?

Он пошел за ней в переднюю.

Вечер был все таким же: улица, фигуры среди теней под электрическими лунами, висящими в настороженной тишине, осколки света из дверей и окон. Слоун ускорил шаги. Он дошел до машины, остановился и посмотрел вверх. Там ярко светились ярусы больничных окон, и он вдруг почувствовал себя маленьким и одиноким. Истекшие полчаса лежали на нем холодным грузом, и он сказал себе, что неплохо встряхнулся — нет, что ли? И еще не родился мужчина, который упустит случай, если уж он ему подвернулся. Но, пожалуй, он больше с этим связываться не будет. А одно он знал точно: хорошо, что Пегги не ждет его сегодня дома.

39

Дэнни и Пола спустились по лестнице библиотеки и пошли в «Домейн», а там по темной, обсаженной смоковницами аллее через зеленую лужайку к скамье над бухтой.

Дэнни сказал:

— Гоген идет прекрасно, как по-твоему?

— Он — чертовски интересная личность, Дэнни. От респектабельного французского дельца до таитянского нищего! Это показывает, что может сделать с человеком искусство.

— Наверное, в каждом художнике есть свои Джекил и Хайд[3], — заметил он. — В каждом настоящем художнике.

— А что ты подразумеваешь под «настоящим»?

— По-моему, это тот, кто всегда остается самим собой. Его ведет стремление разорвать путы обыденных условностей, которые лишают его творческой свободы. Гоген, конечно, исключительный случай, но мне кажется, именно в этом стремлении заключается главная особенность любого настоящего художника, хотя бы и в скрытой форме.

— Ну, а как же ты?

— Я не художник, Пола, — он засмеялся.

— Ты поэт, — возразила она серьезно. — В тебе живет потребность творить.

— Она может найти и другое выражение.

— Ты имеешь в виду «Национальное страхование»?

— Да, — ответил он. — Это вполне возможно.

— Не знаю, Дэнни.

Уклоняясь от ее сомнений, он сказал:

— Во всяком случае, писание стихов не котируется как профессия. А меценаты в наши дни перевелись.

— Я убеждена в одном: в тот день, когда ты бросишь писать стихи, ты станешь другим человеком. Ты вступишь на путь угасания, как Гоген в Париже.

Дэнни улыбнулся и обнял ее.

— В таком случае я просто должен продолжать, верно?

— Угу, — она кивнула. — Как и я. Я же говорила, что собираюсь опираться на тебя, Дэнни-Дэн. Я почти не вижусь теперь с ребятами. И странно — мне все равно.

Она повернулась к нему, и он поцеловал ее. И поэзия вечера стала Полой, поэзией того будущего, которое еще нужно было осуществить…

Они спустились по лестнице библиотеки.

— Поехали в Менли, Дэнни. Выпьем там чаю.

Сидеть на палубе, прижавшись друг к другу, смотреть на бухту, на звезды огней, загорающиеся по берегам, на огромный пассажирский пароход, выходящий в открытое море.

— А чудесно было бы плыть на нем, Дэнни. Просто плыть. И впереди — весь мир.

Он согласился. Он постарался придать своему голосу искренность. Ведь в действительности у него впереди не могло быть ничего подобного. А у Полы? Но это другое дело.

Они медленно шли по набережной над пляжем.

— Сколько у тебя денег, Дэнни?

Он обшарил карманы.

— Десять шиллингов.

— И у меня двенадцать. Пошли в Аллею смеха. Скорее! Испробуем всякие штуки.

Колесо обозрения над водой, карусель, длинный крутой спиральный спуск, крики и смех, шипучая вода и засахаренный арахис.

— Пошли, Пола, прокатимся на глиссере.

Могучий рев, дрожащая стена водяной пыли между белыми корпусами стоящих на якоре кораблей, дорожка пены в темной воде позади.

— Дэнни, держи меня крепче! Как замечательно!..

Один из многих вечеров.

Не забывай его, Пола, он принадлежит нам. Часть настоящего, часть прошлого и часть будущего. Все в одном…

Они спустились по лестнице библиотеки.

— Выпьем чаю в летнем кафе, Пола?

— Пошли, Дэнни-Дэн. У меня есть к тебе вопрос: ты когда-нибудь бывал в борделе?

Это прозвучало оглушительно, но он не был удивлен.

— Я ни разу не пробовал разыскать такое заведение, — ответил он. — По-моему, в Сиднее их вообще нет. Лотрек чувствовал бы себя здесь не в своей тарелке, верно?

Она засмеялась и взяла его под руку.

— Мне не хватает ощущения местного колорита. Но что делать! Господин Лотрек меня немножко пугает. Некоторые его проделки не слишком подходят для дамского журнала. Когда мы вернемся в библиотеку, надо будет поискать книгу про бордели.

— Справки у девушки в библиографическом отделе будешь наводить ты.

— Ханжа! Но если там дежурит мужчина, этим все-таки придется заняться тебе.

Они спустились по лестнице библиотеки.

— Забежим в кафе на Роу-стрит. Идет, Дэнни?

— Это совсем рядом. И времени у нас уйма. Билеты я уже взял.

— Прекрасно. М-м-м-м! Швейцарские вафли. Я их обожаю. И Байрона тоже. Половина сиднейских домохозяек будет у меня грезить о венецианских ночах и о красавце мужчине в придачу. Перед вами Пола Касвел, разрушительница домашних очагов.

— Не забудь использовать строки: «Она идет, красой сияя». Поэзия гондол и каналов.

Пола толкнула его.

— Убирайся! Ты циник. Если ты намерен мне помогать и на этот раз, то изволь прийти в романтическое настроение.

— Знаешь что, Пола, будь со мной в гондоле ты, я потягался бы с Байроном. Может быть, придумал бы что-нибудь и получше.

— Знаешь что, Дэнни. Если бы в Сиднее нашлась хоть одна гондола, я поймала бы тебя на слове.

Они вышли из «Национального страхования».

— Ну, скорее, Дэнни, — она потянула его за руку. — Я хочу тебе кое-что показать.

Он взглянул на журнал у нее в руке.

— Наверное, сам я догадаться никак не могу.

— Можешь, но не будешь. Ты увидишь.

Их скамья в Садах была свободна. Несколько месяцев назад они оттащили ее за олеандровую изгородь, подальше от дорожки.

Пока Пола раскрывала журнал и протягивала ему, Дэнни смотрел только на ее сияющие глаза.

— Вот!

Портрет Уайльда: длинные волосы, гвоздика в петлице, лощеная самоуверенность, отливающая высокомерием и гениальностью.

«Он был владыкой Лондона».

Дэнни не нужно было читать дальше. Все это он уже читал, но на журнальных столбцах, с подзаголовками и рисунками, воссоздающими атмосферу эпохи, статья выглядела гораздо внушительнее. Она нашла себя, подумал он, она знает больше, чем знаю я. И сожаление омрачило его радость.

— Поздравляю, Пола, — он чмокнул ее в щеку. — Вот ты и вышла на широкую дорогу. Хоть для этого и потребовалось время.

— Почти год, Дэнни-Дэн.

Он негромко сказал:

— Лучший год в моей жизни.

Пола отвела глаза, и в ее молчании он уловил отчуждение, поворот ключа, запирающий чувства. Потом она посмотрела на него.

— Я не забуду этот год, Дэнни. Ты был чудесен. И я надеюсь, что ты не слишком запустил свои занятия. Ты же обещал мне, что не бросишь их.

— Я занимался, Пола. Через год я получу диплом, — закончил он, чтобы придать своим словам убедительность.

Она улыбнулась.

— Вот и прекрасно.

Столько говорило в его пользу! И ведь именно ему она обязана тем, что до конца работала напряженно и сосредоточенно. Эти статьи поглощали все ее время, а он так замечательно вписывался в тесные пределы, которые они ей ставили! Но уже всю последнюю неделю она с нетерпением ждала минуты, когда сможет вновь выйти в широкий мир. А к этому миру он не имел никакого отношения.

— Ну, хватит, — объявила она, открывая пакет с завтраком. — Надо же и поесть.

Некоторое время она молча жевала, а потом заговорила с новым взрывом оживления:

— Ах, я ведь не сказала тебе самого главного, Дэнни-Дэн. На следующей неделе мне предстоит разговор с редактором вот этого, — и она указала на журнал.

— О чем? О статьях? — спросил он.

— Не знаю. «Хотела бы поговорить с вами. Будьте добры, сообщите, когда вам будет удобно. Уинифред Нэш». И все.

— Похоже, Пола, что ты теперь недолго пробудешь в «Национальном страховании».

— Дай-то бог!

Взглянув на него, она по его глазам догадалась, какую жертву он принес во имя истины.

— Спасибо, Дэнни, — сказала она. — Мне тебя будет очень не хватать. Просто не знаю, как я выдержала бы без тебя в этой дыре. Кроме тебя, там все полупомешанные.

— Ну, это преувеличение, — засмеялся он.

— Скорее преуменьшение. А хуже всего то, что знай они тебя, как я, они немедленно решили бы, что помешанный — это ты. Ну, согласись, ведь так?

— Кто-нибудь, возможно, и решил бы.

Пола злобно смяла пакет из-под завтрака.

— Кто-нибудь? Не вижу ни единого исключения. Но ты-то, наверное, думаешь о светочах интеллекта на верхнем этаже. Так вот что, Дэнни-Дэн, если бы они узнали, что ты пишешь стихи, ты превратился бы в подозрительную личность. Хотя одному богу известно, в чем, собственно, тебя подозревали бы. Этого они ни за что бы не объяснили. Но, наверное, в том, что ты способен думать самостоятельно. А кроме того, при слове «поэт» им, конечно, представляется, длинноволосый чудак.

— Ну, они ничего не узнают, — сказал он. — Это наша с тобой тайна.

— Во всяком случае, возьми себе псевдоним, или в «Национальном страховании» тебе больше не служить.

— Псевдоним мне не нужен: я посылал в журналы кое-какие стихотворения — и ни одного не взяли.

— Значит, они попали к какой-нибудь сволочи. Дай мне только освоиться, и я сумею убедить кого надо, что они очень хороши.

— Договорились, Пола. Ты еще создашь мне имя.

— Псевдоним.

— Согласен и на это. Мой учитель литературы как-то сказал мне, что я, возможно, добьюсь успеха, став парадоксальной личностью: финансистом со склонностью к литературе.

Пола с сомнением покачала головой.

— Одна какая-то сторона должна будет взять верх, Дэнни-Дэн.

— Но послушай, Пола, ведь, кроме черного и белого, есть и другие цвета, — возразил он. — Я же должен зарабатывать на жизнь, верно? Вот что, — продолжал он, ища убедительных слов, — либо ты чувствуешь, как что-то открывает перед тобой дорогу в жизнь, либо нет. В первом случае это «что-то» приведет тебя туда, куда ты стремишься. Уж тебе-то это, во всяком случае, должно быть понятно. Это то, чего ты достигла сейчас. И с моей помощью. Так, может быть, ты поможешь мне, поддержишь меня морально?

Она взяла его за руку.

— Если бы я могла, Дэнни! Но я ненавижу это заведение. Мне все время вспоминаются слова отца: «Им нужны не блестящие умы, а только дисциплинированные». — Она улыбнулась. — Ты так долго выдерживал мое общество, что папа совсем заинтригован. Он называет тебя «темной лошадкой».

— Пожалуй, мне пора бы с ним объясниться. Как тебе кажется?

— А почему бы и нет? Мы пойдем на танцы в яхт-клуб, и ты можешь перед этим пообедать у нас.

— Я не слишком-то поладил с Руди и Кº в прошлый раз, — заколебался он.

— К черту Руди и Кº! — вспыхнула Пола, топая ногой. — И к черту «Национальное страхование»! Если мне когда-нибудь доведется встретиться с самодовольным эгоистом или скользким дельцом по фамилии О’Рурк, я его убью.

— Если с ним прежде не встречусь я.

Дэнни поцеловал ее, и она ответила ему страстным поцелуем. Он и раньше замечал у нее в подобные минуты этот напряженный взгляд. Словно она страдала, но заставляла себя преодолеть боль и тогда достигала целительного пробуждения, в котором ему не было места.

— Дэнни-Дэн, — сказала она тихо, — мне нравится почти все, что ты делаешь.

На обратном пути Пола предложила отпраздновать выход ее статьи. Глаза ее загорелись.

— Поедем в ночной клуб, Дэнни, возьмем такси, будем пить шампанское. Ну, что скажешь?

— Я скажу — называй меня «Рокфеллер».

— А, к черту деньги! Плачу я.

— Брось, Пола.

Она шутливо хлопнула его.

— Не возражать! Последнее время ты культивируешь в себе пещерного человека.

— Чистейшая самозащита, — он улыбнулся. — А не купишь ли ты мне вечерний костюм? Он ведь мне понадобится.

— По правилам хорошего тона надо ждать, пока женщина сама не предложит. В тебе хорошего тона ни на грош.

Когда они переходили Мартин-Плейс, Дэнни поглядел на «Национальное страхование». У этого здания была форма и зримая вещность, и оно порождало в нем ощущение собственной значимости и власти над будущим — то, чего никогда не давали ему его стихи. В перетасовке после смерти Риджби он получил значительное повышение и не сомневался, что хотя бы отчасти обязан этим Рокуэллу. Теперь время несло с собой рост и движение. Когда Пола уйдет из «Национального страхования», ему будет легче убедить ее, что его ждет хорошее будущее. Сейчас она слишком близко и не отличает его работу от своих однообразных, смертельно надоевших ей обязанностей. С каждым днем ее предубеждение крепнет. Ему будет тоскливо без нее, но в увлечении новой работой она забудет прежнюю и признает за ним то же право, что и за собой: идти тем путем, какой представляется ему наилучшим.

На тротуаре Пола внезапно остановилась. Поглядев на эмблему над входом, она приняла героическую позу и воскликнула:

— Fide et Fiducia! Не им рассуждать почему! В штыки, ура! — и вбежала в вестибюль.

40

Беспокойно ерзая на стуле, Дэнни оторвался от книги и поглядел на отца, который читал газету. Радиоприемник в углу извергал джазовую музыку, назойливую, как ворчание. Послушав последние известия, он не ушел к себе, потому что ему не хотелось оставлять отца одного. Боль, которую будило в нем одиночество отца, не была новой. Она возникла еще в детстве, когда он впервые осознал пропасть, разделяющую его родителей. На одной стороне — его мать, скала сурового мужества, на другой — отец, глинистый откос. И от твердокаменности матери он обратился к более мягкому характеру, в котором различил стремление к гармонии. Но это был лишь чахлый росток, то совсем увядавший, то вдруг оживавший вновь, если ему удавалось найти скудную пищу.

Опустив глаза, Дэнни продолжал читать:

«Тот, кто позволяет миру или той части мира, которая его окружает, избирать для себя жизненный путь, нуждается только в одной способности — в обезьяньей способности подражать. Тот же, кто сам выбирает свой путь, использует все свои способности. Он должен использовать наблюдательность, чтобы видеть, рассудок и благоразумие, чтобы предвидеть, энергию, чтобы накапливать опыт для будущих решений, проницательность, чтобы решать, а также твердость и самоконтроль, чтобы не отступить от сознательно принятого решения. И он должен обладать этими качествами и использовать их в необходимых пропорциях, поскольку та сторона его поведения, которую он детерминирует в зависимости от собственного суждения и чувств, весьма велика. Возможно, что и без этого кто-то поведет его по достойному пути и охранит от бед. Но какова в таком случае будет его сравнительная ценность как человека? Важно, как поступают люди, но важно и то, какие именно люди так поступают. Человеческая жизнь не напрасно посвящается совершенствованию плодов человеческого же труда, но, несомненно, что первым и самым важным во всем является сам человек. Предположим, что строить дома, сеять хлеб, вести войны, творить правосудие и даже воздвигать церкви и возносить молитвы будут машины-автоматы, которым придан человеческий облик. Как многое было бы утеряно, если бы эти автоматы заменили людей, даже подобных тем, которые в настоящее время населяют наиболее цивилизованные области мира и которые, несомненно, представляют собой лишь жалкие подобия того, что способна создать природа и что она еще создаст. Человеческая натура — это не машина, которая строится по определенному образцу, чтобы выполнять определенный вид работы, но дерево, которое должно расти и развиваться согласно со стремлением внутренних сил, делающих его живым».

Вопли джаза куда-то отодвинулись, не в силах соперничать с этими словами, и Дэнни уже собирался вновь перечитать их, но тут отец посмотрел на него поверх очков и сказал:

— Твоя мать уже скоро вернется из церкви, — и покосился на часы на каминной полке.

Музыка оборвалась на визгливой ноте, и Дэнни подошел к приемнику, чтобы убавить громкость. Пронизанный радостным волнением, он взял книгу и сказал:

— Вот послушай: «Человеческая натура — это не машина, которая строится по определенному образцу, чтобы выполнять определенный вид работы, но дерево, которое должно расти и развиваться согласно со стремлением внутренних сил, делающих его живым».

Он еще ни разу не пытался общаться с отцом или с матерью через посредство идей и теперь увидел на лице Денниса только недоумение. Не надо было делиться этим, подумал он, и радостное настроение начало медленно угасать.

Опустив газету, Деннис сказал:

— Тому, кто это написал, сынок, не приходилось зарабатывать себе на жизнь, ясное дело. Не хочешь, чтобы тебя уволили, так выполняй, что тебе велят. И все тут.

— Ты ошибаешься — он как раз работал.

— Ну, так нечего ему было огород городить. И бьюсь об заклад — пользы он от этого никакой не получил. — Деннис раздраженно зашуршал газетой. — Вот и я тоже иной раз отведу душу. Но у меня-то никогда не было случая найти себе что-нибудь получше. Ну, а вот ты нашел. Так зачем тебе читать такую ерунду? Брось-ка ты это занятие. Работа у тебя легкая, с будущим. Только торопиться нечего. Тише едешь — дальше будешь, — добавил он поучительно. — Не спеши, научись ладить с начальством. Я ведь тебе это уже говорил.

Дэнни закрыл книгу.

— Ладно, — сказал он. — Пойду, пожалуй, погуляю.

Его отец смягчился.

— Оно куда полезнее, чем торчать тут, уткнув нос в книгу.

Деннис устроился в кресле поудобнее. Когда Дэнни вышел из комнаты, вслед ему понеслись вопли радио.

Вечер на Токстет-роуд был тихим и теплым: он выжимал благоухание из чахлого вьюнка на заборе, делал сумрак голубым и легким, распахивал окна, выманивал людей на крыльцо. Босоногие дети играли в озерах света под фонарями, будоража мглу криками и смехом. Крутилась веревка, по асфальту ритмично шлепали подошвы, звонкие голоса распевали:

Тетка Мор возле гор

Выметает щеткой сор…

Дэнни улыбнулся, обходя прыгающих, и еще долго слышал их смех.

— Добрый вечер, Дэнни! Это же Дэнни О’Рурк, верно? — окликнул его старик, опиравшийся на калитку.

Дэнни остановился.

— Да, это я, мистер Кассел.

— Я так и подумал. — Билл Кассел посасывал трубку, положив локти на калитку. — Вырос ты, Дэнни. А помнишь, играл на улице, совсем как эти ребятишки? Мне говорили, что ты теперь уже работаешь в конторе.

— Да, это так, мистер Кассел. В страховой компании «Национальное страхование».

— Вот и хорошо, Дэнни. Приятно видеть, как молодой человек становится на ноги. Вышел погулять, а?

— Да. Вечер очень хороший.

— А под ручку с девушкой будет и еще лучше, а? — старый Билл усмехнулся, кивая черной бархатной шапочкой.

Дэнни вдруг сообразил, что сколько он ни помнит Билла Кассела, тот всегда был дряхлым стариком.

— Таких вечеров будет еще немало, — сказал он, чтобы что-нибудь сказать.

— И девушек, чтобы гулять с ними под ручку, а? — старик снова усмехнулся, довольный своим ухарством.

— Вполне возможно. — Дэнни улыбнулся ему в ответ. — Ну, я пошел. До свидания, мистер Кассел.

— До свидания, Дэнни. Желаю тебе удачи, мальчик.

Мимо тесного строя домов, по узким тротуарам и асфальтовым площадкам для игр, мимо «Лопаты и Капусты», спортклуба Джека Салливена и бакалеи старика Митфорда — удачи тебе, Дэнни! Легкий ветерок, ласковое тепло, томление одиночества — удачи тебе, мальчик!

Старик угадал ее, распознал эту потребность прожить вечер сполна — но не на этих улицах, не в мучительном безмолвии тоски и ожидания… С тех пор как они отпраздновали успех Полы в ночном клубе Принса, прошло три месяца. Это была их первая встреча с тех пор, как Пола ушла из «Национального страхования».

Пола, упоенная своей победой, была необыкновенно весела и оживленна.

Он ждал ее на Кинг-стрит немного смущаясь своего вечернего костюма, и когда она вышла из такси, шурша шелком, и поцеловала его со словами: «У-ух! Не узнаю этого человека!» — тон вечеру был задан — как это бывает во сне — всеми прежними мечтами.

Но в незнакомой обстановке фешенебельного ночного клуба он ощутил робость, грозившую отнять у вечера частицу блеска, а преодолев ее, вынужден был преждевременно дать волю той стороне своей натуры, которой по плану предстояло ждать этой свободы еще долго.

Шампанское расчистило путь, развязало его язык и чувства, и третий бокал он поднял за ее успехи.

Вдруг став серьезной, Пола сказала:

— У тебя это получилось чудесно, Дэнни-Дэн. Я никогда не забуду этого… и тебя… и нынешний вечер. Никогда. Ну, пошли танцевать!

В ее голосе был оттенок грусти, который мог относиться только к будущим воспоминаниям, но этот оттенок пробудил в Дэнни всю его нежность, и, танцуя, он коснулся губами ее щеки.

Теперь, вновь переживая эти минуты, он беспомощно стиснул руки. А после этого — только пятичасовой сеанс в кино и телефонный звонок на службу, чтобы сообщить ему, что она не сможет прийти, как они договорились. «Честное слово, Дэнни. Мне самой очень жалко, но ничего не получается…»

Он вошел в телефонную будку на углу и, щурясь в тусклом свете лампочки за проволочным колпаком, начал шарить по карманам в поисках пенни. За несколько пенсов — быть может, звук ее голоса среди окурков и духоты. Он ждал, напряженно слушая металлическое потрескивание и тихие повторяющиеся гудки. И вот:

— Алло?

— Привет Пола! Это Дэнни.

— Дэнни! Здравствуй, Дэнни-Дэн. Давненько не видались.

— Не по моей вине.

— Совершенно справедливо. Но видишь ли, столько дела… О, работа — прелесть. Интервьюирую видных деятелей. Отправляюсь на пристань и ловлю их, когда они сходят с парохода. И чуть ли не каждый скучен до монументальности! Если я паду настолько, что начну молиться, то буду просить бога спасти меня от брака с видным деятелем.

— Значит, для меня появляется кое-какая надежда.

— Несомненно, несомненно. Я не стану рассматривать вопрос о браке без предварительной консультации с тобой. А вот в обеденный перерыв мне тебя не хватает. Я говорю серьезно.

— А мне тебя — все время, Пола. Когда?

— Точно сказать не могу. Всю следующую неделю занята выше головы. Но ты звони, Дэнни. Всегда приятно услышать твой голос.

— Это уже что-то.

— Ну, не куксись, Дэнни. Пола очень занята. Уж ты-то это можешь понять.

— А как новая серия статей? Нужна моя помощь?

— Да, но спешки нет. Этих хватит на ближайшие полгода. Нужно, чтобы читатели успели их забыть — так сохранится привкус новизны. В этом вся соль журналистики, как меня учат.

— Ну, а как насчет танцев в яхт-клубе?

— Я помню, Дэнни. Беда в том, что я и по вечерам не свободна. Так называемая подсменка. Дежурства и прочее.

Он молча ждал. Наконец она сказала:

— В ближайшую свободную субботу я тебе позвоню в ваше похоронное бюро. Даю слово.

— И это максимум?

— Для тебя, Дэнни-Дэн, я всегда готова сделать максимум того, что в моих силах. — Как ни странно, она, казалось, говорила серьезно. — А ведь хорошо было тогда у Принса, верно?

— Лучше лучшего.

— Мы устроим еще такой вечер. Придумай какой-нибудь знаменательный повод. Ну, например, сам уйди из «Национального страхования».

— А что ты делаешь сейчас, Пола? Может быть, мне заехать за тобой?

— Сейчас? Уже поздно, Дэнни. А мне еще нужно рассказать читателям про Томаса Джефферсона Хикса, нефтяного магната, который отправился в крестовый поход во имя Братьев Пилигримов. Статья должна быть готова к завтрашнему утру. По мнению Томаса, тысячелетнее царство Христа на Земле начнется ровно через три года пять дней шесть часов и семь минут, считая с одиннадцати часов вчерашнего дня. Доказательство: глава такая-то, стих такой-то. Он колоссален. Он, кроме того, считает, что Земля плоская.

Дэнни засмеялся.

— Это уж ты чересчур, Пола.

— Да нет же, с подлинным верно. Читайте подробный отчет в нашем следующем выпуске. А ты писал последнее время?

— Немножко.

— И продолжай писать. Я в тебя верю, Дэнни-Дэн. А папа по-прежнему очень хочет с тобой познакомиться.

— Я был бы очень рад, но, очевидно, это удовольствие предстоит мне только в глубокой старости.

— Ну, сейчас встреча с ним не доставила бы тебе удовольствия. Он так и кипит. Видишь ли, ему намекнули, что в обеденный перерыв ему лучше читать бюллетени Торговой палаты, а не Бодлера. Начальству читать романы на службе — значит оказывать разлагающее влияние на подчиненных. Учти на будущее.

— Ну, мне пока это не грозит.

— Но ты же потенциальный кандидат в начальство. Так смотри поберегись, не испорти себе будущей карьеры.

Ирония, оставляющая горький осадок. Он сказал:

— Спасибо за совет, Пола.

— Ну, вот он и рассердился. И тут я делаю изящный прощальный поклон. Я правда кланяюсь, Дэнни-Дэн.

Повторное обещание позвонить ему, более или менее небрежное «до свидания» — и конец. Дэнни вышел из будки: после ее духоты ветер показался ему прохладным. Он пошел по Глиб-роуд, не сознавая, куда идет, обдумывая их разговор. Чуть-чуть ожила ее прежняя теплота, но ни следа обещания, которым остался для него их вечер в клубе. Может быть, она его избегает? Он не был в этом уверен. Но сегодня он услышал в ее голосе свободу, и теперь, пока он шел по улице, все, что было пленного в нем, кричало, требуя освобождения, — и напрасно.

Он увидел встающую над домами церковь, услышал гул органа и голоса…

Буду я в песне моей

Ближе, господь, к тебе,

Ближе к тебе, ближе к тебе.

Он стоял у ворот, у каменных ступеней, глядел на витражи, благостно сияющие в сетке древесных ветвей, и рассеянно слушал. Звуки органа замерли, и неясное бормотание отозвалось в его мозгу словами «Благословения», повторяющегося из воскресенья в воскресенье, из года в год:

…Да охранит и защитит вас господь,

Да воссияет вам свет его лика

И ниспошлет вам мир.

Он грустно пожал плечами. Теперь все это для него мертво. Из церкви стали выходить люди — силуэты на фоне освещенной арки. В дверях преподобный Рейди пожимает руки, произносит елейные слова, внутри старик Митфорд собирает молитвенники, а на лужайке в кружке молодежи стоит Изер Тейлор — кроткие голубые глаза, кукольный рот. Но тут он подумал о своей матери, как-то особенно остро почувствовал, что он здесь чужой, и поспешил уйти.

Дойдя до самого моста, он оперся о перила и стал смотреть на бухту, на танцующие в ней звезды, на гигантскую диадему лайнера у причала. Он вновь ощутил, каким надежным приютом было «Благословение». И это был довод в пользу его матери — извечная гарантия, путь к благодати на земле яко же на небеси. «Узрите, бог моя опора…». Но где он, бог?

Почти год прошел с тех пор, как этим вопросом завершилась его «беседа» с преподобным Рейди. Он вернулся домой со службы, а в гостиной его ждал преподобный Рейди.

— Ну, Дэнни, как поживаете? — Они пожали друг другу руки, и Марта тактично удалилась. — А я только что спрашивал у вашей матушки, почему вы больше не ходите в церковь, как раньше.

— И она вам сказала?

— Нет, не сказала. По-видимому, она сама не знает.

Дэнни испытывал полное равнодушие к их попытке заставить его вновь узреть свет, и немного расшевелило его только воспоминание о прошлом, когда ему приходилось молча слушать, как этот человек утверждает и доказывает, недосягаемый для возражений. Теперь, как и тогда, он почувствовал, что ему предъявляются требования, которые он не обязан выполнять. И он сказал резко:

— Я перестал ходить в церковь потому, что одна из ваших прихожанок заподозрила во мне потенциального насильника. Это была неправда. Однако у истины есть много граней, и это только моя точка зрения.

Рот священника полуоткрылся, высокий лоб покраснел.

— Какая возмутительная нелепость! — это было произнесено с негодованием и недоверием. — Я слишком хорошо вас знаю. Все вас знают! Вы не могли дать основания для подобного подозрения! Вы не осмелились бы!

Дэнни пожал плечами.

— Говоря откровенно, теперь это меня не интересует.

Преподобный Рейди оперся локтем о каминную полку. Он заставил себя говорить спокойно.

— Послушайте, Дэнни, что бы ни произошло, все уже кончено и забыто. Я знаю, какое впечатление могло произвести на вас такое дикое недоразумение, но позволить, чтобы оно столь губительно повлияло на ваш образ мыслей, — это несравненно страшнее. Мы не имеем права винить бога за собственные ошибки и за ошибки других людей. И мы не имеем права говорить: «Раз то-то и то-то произошло со мной, я отвернусь от бога». Это значило бы отречься от справедливости и благих мыслей. И было бы к тому же трусостью. Почему не воззвать к богу, опираясь на истину, или не попросить его о прощении? Бегство — это признание поражения, словно вы стыдились прямо взглянуть на то, что было скрыто в вашем сердце. Разве это не так?

Дивясь неотразимой убедительности этой речи, Дэнни присудил ей высший балл. Она поставила его в невыгодное положение: теперь он должен либо ответить столь же убедительно и логично, либо признать себя глупым мальчишкой, неспособным услышать вдохновенный призыв. В его памяти воскресли события, связанные с Изер, — как все это было далеко теперь! — и на минуту он почувствовал то же, что чувствовал тогда.

— Быть может, мне казалось, что эта скамья в церкви доставляет богу достаточно хлопот и без меня, — сказал он, придерживаясь теологической линии спора. — Но в любом случае мои ошибки, как и мои решения, остаются на моей ответственности, и только на моей. Я обхожусь без внутреннего аппаратика, испрашивающего прощения за каждый мой поступок. Вот одна из причин, почему я не кинулся опрометью к богу, словно человек, у которого не чиста совесть.

— Вот как! Но боюсь, вам надо узнать еще очень многое.

Зловещий тон, строгий взгляд, сурово выпрямившаяся спина.

— Во-первых, для того чтобы убедиться, так ли чиста ваша совесть, как вы думаете, вам должно сперва познать бога. А познать бога, не придя к нему, невозможно.

— Но где он, бог?

И, глядя, как плюющийся дымом буксир сметает звезды, Дэнни вспоминал, каким растерянным было лицо преподобного Рейди, когда священник выходил из комнаты. И как позже он сказал матери: «Из этого ничего не вышло», — и ее заключительные слова: «Из тебя тоже ничего не выйдет, если ты не побережешься».

Но почему ее пророчество должно сбыться? Еще два года — и он будет уже в состоянии содержать жену. А пока нужно каким-то образом добиться, чтобы за это время интерес Полы к нему не угас. Чем старше он будет, чем выше пост он будет занимать, тем больше будет у него шансов. Такова практическая сторона вопроса. И другая, более трудная задача: убедить ее в том, что независимо от его будущего он — человек, который ей нужен.

Постояв на мосту, Дэнни медленно пошел домой. На Глиб-роуд в тени деревьев напротив спортклуба Джека Салливена на его плечо легла чья-то рука. Он резко обернулся.

— Мо!

— Привет, Дэнни! Что это ты такой расстроенный?

— Я тебя не видел, Мо. Откуда ты взялась?

— Из-за этого дерева. Увидела тебя и подождала. Я как раз собиралась пойти домой, — прибавила она, уклоняясь от его расспросов.

— Ну, так пошли, — сказал он. — Я тоже иду домой.

Молли молча шла рядом с ним, а он думал: «Что она там делала одна? Ждала, когда Джо Таранто выйдет из клуба?»

Внезапно она сказала:

— Давай пока не пойдем домой, Дэнни. Лучше посидим в парке и поговорим.

— Ладно, Мо.

Они пробрались между огромными щупальцами старой смоковницы и сели на скамейку в тени. Молли повернулась к нему:

— А где сегодня твоя приятельница?

Пола вызывала в ней жадное любопытство, и она расспрашивала про нее при каждом удобном случае.

— Я звонил ей сегодня, — ответил Дэнни. — Хотел пригласить куда-нибудь, но она была занята.

— Хороша приятельница, если ей даже некогда с тобой повидаться!

— Ну, видишь ли, Мо… — И он рассказал ей про журнал и про Томаса Джефферсона Хикса, и она посмеялась, но больше из вежливости.

— Я прочла пару ее статеек. Все про красавцев, отдающих нафталином. Некоторые с перчиком. Ты же помогал их писать, так?

— Я помогал ей собирать материал.

— А теперь ей некогда видеться с тобой. Разве она не хочет, чтобы у вас все было всерьез?

— Пока нет, Мо.

— А почему? Или она думает, что ты для нее недостаточно хорош?

— Дело не в этом. Она сейчас поглощена своей работой.

— По-моему, она стерва. Нашел бы ты себе другую!

— Не хочу, — ответил он резко.

— Ты влюблен в нее, вот и все.

— Ну и что?

— Ты хочешь на ней жениться?

— Да. Когда у меня будет возможность содержать семью.

— Это уже хорошо — что ты хочешь. — Внезапно она наклонилась к нему. — Послушай, Дэнни, ты уже не маленький, но все равно еще многого не знаешь. Женщины нужно добиваться. И раз тебе нужна именно эта, значит добейся ее так или иначе! — Она торопливо продолжала с глубоким убеждением в голосе: — С некоторыми это легче, чем с другими, но они все на это идут, только первый раз — самый трудный… А потом она посбавит форсу. Понимаешь?

— Хватит, Мо, — сказал он, но не обиделся и не рассердился. — Я не хочу принуждать ее выйти за меня замуж, тем более таким способом.

— Почему? Не будь дураком. — Она говорила зло и презрительно. — Я ведь знаю, что думают женщины. Уж я-то знаю! Только этот способ годится для мужчин, а не для женщин. Мне бы это сообразить и не вляпываться. Как… я… вляпалась… Понимаешь?..

Она заплакала. Дэнни с тревогой заглянул ей в лицо.

— Что случилось, Мо? — Он обнял ее за плечи. — В чем дело?

— Сам понимаешь, — ответила она, всхлипывая. — Я ж тебе сказала.

Она хотела защитить его, помочь ему, заставить его осознать, что думают и чувствуют женщины. Теперь он это знал.

Наконец Молли успокоилась, и Дэнни рискнул задать вопрос:

— Кто это? Джо Таранто?

Молли страдальчески кивнула.

— И ты все еще хочешь выйти за него замуж?

— Господи, — сказала она, — а зачем, по-твоему, я на это пошла? Я же тебе объяснила. Только это не помогло, ясно? И я дурой была, что сразу не сообразила, как все обернется.

— А что он об этом говорит, Мо?

— Ничего не говорит. Я не знаю, что он собирается сделать. Я даже не знаю, что он об этом думает. Я ведь теперь его совсем не вижу.

Молли прижалась к брату, и Дэнни обнял ее крепче, поглаживая по плечу.

— Ну, может, он еще передумает, — пробормотал он, сам не веря своим словам.

— Он обещал встретиться со мной сегодня, а его мотоцикл весь вечер стоит у клуба Салливена. Значит, он и не собирался приходить.

Дэнни растерянно смотрел на уличный фонарь, подмигивающий сквозь листву, и не знал, как поступить.

— Я кое-чего отложила, — жалобно продолжала Молли. — Ведь надо будет переехать, пока они ничего не узнали. И буду работать до последнего.

— Я помогу тебе платить за комнату, — сказал он, затянутый водоворотом ее беды.

— Я ведь только у тебя и могу попросить помощи, Дэнни. Его я отдам на усыновление и начну работать, как только будет можно. Я тебе верну все деньги. Честное слово!

— Я знаю, Мо. Ну, пошли, пора домой.

— Черт! Сама не знаю, как это я сваляла такую дурочку. — Молли вытерла глаза рукой. — Ну, в следующий раз буду умнее. Поищу надежного парня.

То, чего искал он, было не таким простым, но искали они по одной причине, и поэтому, успокаивая сестру, Дэнни успокаивал и себя:

— Ты его найдешь, Мо.

Они встали. Всю дорогу до дому они не сказали ни слова.

Поднявшись к себе, Дэнни нерешительно постоял у окна, а потом осторожно спустился к прихожую и вышел. На углу Глиб-роуд он увидел, что вывеска над дверями Джека Салливена еще освещена, а у тротуара стоит мотоцикл — глянцевое самодовольное воплощение самого Джо Таранто. Дэнни вошел в клуб и растерянно остановился, засунув руки в карманы. Ему было страшно, и только упрямство помешало ему уйти. Джо Таранто, опираясь на кий, следил за шарами: жилет в обтяжку, рукава засучены, золотая булавка в галстуке, бачки тщательно подстрижены — в каждом движении пресыщенная небрежность.

Джек Салливен, медленно прогуливаясь между столами, заметил, как отворилась дверь. Теперь, искоса наблюдая за Дэнни, он подумал: быть заварушке. Он обладал особым чутьем на заварушки и репутацией рубахи-парня, которая опиралась на неуменье его клиентов отличать громкий хохот от притворного.

С настороженной неторопливостью, как борец, примеривающийся к противнику, Салливен прошел через зал.

— Здрасьте, — сказал он отнюдь не приветливым тоном.

— Добрый вечер, — кивнул Дэнни, сжимая и разжимая в карманах потные руки.

— Поздненько вы зашли. Мы через полчаса закрываем.

— Да… но…

— Я что-то вас прежде не видел. Чтобы играть у нас, надо вступить в клуб.

— Я не хочу…

— Можете, конечно, играть с приятелем. Мы допускаем посторонних, если они приходят с членами клуба. У вас есть тут знакомый?

— Нет. Дело в том…

— Играть вы не хотите. Знакомых у вас тут нет. Так чего ж вам нужно? А?

— Я только хочу повидать Д-д-джо Таранто, — оттого, что он вдруг начал заикаться, Дэнни совсем растерялся и ждал ответа, весь внутренне напрягшись.

— А! Таранто! Вы что ж, знакомы с Джо?

— Нет…

— Ах, вы не знакомы с Джо Таранто? Вы просто хотите его повидать? Ну, вон он там, смотрите.

— Мне нужно с ним поговорить, — сказал Дэнни, испытывая жгучую ненависть к Салливену, к этому залу, к необходимости, которая привела его сюда. — Я подожду, пока он не кончит играть.

Салливен смотрел на него, задумчиво поглаживая подбородок. Ну, Джо разберется. Тихо, мирно, по-хорошему. Такие пай-мальчики из воскресной школы хуже динамита. Так и напрашиваются на неприятности, а напросятся — и дело всегда доходит до полиции…

Наконец Таранто вразвалку направился к ним с кием в руке. Он оперся о кий и посмотрел на Дэнни пустым взглядом.

— Н-да?

Это пренебрежительное высокомерие разозлило Дэнни. Ему хотелось сказать что-то весомое и уничтожающее, одним ударом сокрушить невежество и самодовольство, бросавшие ему вызов с позиций не только сильных, но, по-видимому, неприступных. Он сказал:

— Меня зовут О’Рурк, Дэнни О’Рурк. Я пришел поговорить с вами о Молли. Она очень расстроена.

— Н-да?

— Она сказала, что ждала вас сегодня вечером и вы не пришли.

— Н-да?

Дэнни смотрел на тщеславное лицо и жестокие глаза. Он смотрел на обращенный только вовнутрь мир Джо Таранто — и не находил туда входа. Отчаявшись, он сказал:

— Вы ответственны за это. И вы обязаны что-то сделать.

— Н-да?

— Послушайте, я прошу вас сделать только то, что вы должны сделать. Будь в вас хоть капля порядочности, вы так бы и поступили.

Глаза Таранто прищурились. Он наклонился к Дэнни.

— Я не люблю, когда со мной так разговаривают. Сама не береглась, пусть сама и расхлебывает. Я что у нее, один, что ли? Ну-ка, спроси ее! И скажи ей, что Джо Таранто не благотворительное общество. Ясно?

От сильного толчка Дэнни отлетел к стене.

Когда он опомнился, перед ним стоял Джек Салливен.

— Джо говорит: поболтали, и хватит, — сказал он. — А теперь пошел отсюда. Ну, давай-давай, уматывай!

Сумасшедшая какофония смеха преследовала его на лестнице, на улице — и он в панике бежал.

Дэнни ничего не сказал сестре про свое посещение бильярдной. Как она могла влюбиться в Джо Таранто, оставалось для него неразрешимой загадкой. Теперь он разговаривал с ней чаще, но только через несколько недель ему, наконец, удалось ее убедить, что Таранто к ней не вернется и надеяться на это нечего.

— Он тебе не подходит, Мо. Неужели ты этого не видишь?

— Не знаю, — сказала она грустно, — не знаю, кто там мне подходит. Беда в том, что я-то втюриваюсь в красавчиков.

— Ну, в следующий раз втюрься в кого-нибудь покрасивее Таранто, — сказал он. — У него глаза убийцы.

Молли ошеломленно посмотрела на брата и промолчала. После этого она больше никогда не упоминала имени Джо Таранто.

Неделю за неделей он ждал, чтобы Пола позвонила ему договориться о вечере в яхт-клубе. Он ждал, чувствуя, что это проверка, на которую необходимо рискнуть. С тех пор как она ушла из «Национального страхования», он донимал ее телефонными звонками: теперь пусть решает сама. Каждый день был пыткой самообуздания. Пока как-то в субботу она не позвонила.

— В следующую субботу вечером, Дэнни-Дэн. Приходи к нам обедать.

— С удовольствием, Пола.

Если она и услышала разочарование в его голосе, то ничем этого не показала. Вернувшись к своему столу, Дэнни подумал: так продолжаться не может. Каждый день ожидания был мучительным кризисом. В субботу он поговорит с ней начистоту.

Не успел он взяться за ручку, как к нему подошел Салливен.

— У меня хорошие новости, — сказал он шепотом, ложась грудью на стол. — Только помалкивай. Я подал заявление, чтобы меня перевели в агенты. Сегодня имел беседу с Рокуэллом. Похоже, что дело выгорит.

— Поздравляю, — сказал Дэнни, — ты же этого давно хотел.

— Хватит протирать штаны, — ухмыльнулся Салливен, — буду теперь протирать подошвы. Первая шишка очень здорово меня поучал — все больше про идеалы, благородные стремления и бог знает про что. И подарил мне книжечку под названием «Как объяснить суть страхового договора». Он ее сам написал. Говорит, что в свое время тоже был агентом.

— Значит, ты вышел на правильный путь.

— Давно пора. Посиди я еще немного в этом музее, и меня даже набивать не надо будет — готовое чучело. Ну, пока!

41

Рокуэлл взглянул на Льюкаса, сосредоточенно изучавшего статистический отчет Фиска о капиталовложениях компании за последнее полугодие, и, чтобы замаскировать свои колебания, торопливо взял со стола какое-то письмо. Ему нужно было поговорить с Льюкасом, но он не знал, то ли изложить свое мнение в категорической форме, то ли побудить Льюкаса высказаться. Он прочел последнее письмо — просьбу о ссуде на постройку дома — и только тогда повернулся к помощнику.

— Я проглядел почту, Мервин. Большую часть можно разослать по отделам, но тремя-четырьмя стоит заняться вам самому, я их отложил.

Когда Льюкас подошел к его столу, он сказал:

— Садитесь, Мервин, — и добавил, чтобы создать непринужденную атмосферу. — Вероятно, вы уже скоро получите степень бакалавра?

— Еще до конца года, если благополучно сдам экзамены, — уточнил Льюкас и улыбнулся. Рокуэлл почувствовал, как внутри него все напряглось.

— Это даст вам значительное преимущество, — сказал он. — Бухгалтер и экономист. Сочетание теории и практики — превосходное сочетание. В дни моей молодости академическим дипломам придавалось гораздо меньшее значение, и, должен сказать, приобретать их было значительно труднее.

— Теперь без них невозможно рассчитывать на сколько-нибудь ответственное положение, — ответил Льюкас. — У нас уже нет времени неторопливо накапливать опыт в пределах одного предприятия. К тому же мы не можем рисковать тем, что наш кругозор будет ограничен шорами узкого партикуляризма.

Рокуэлл погладил подбородок. Партикуляризм! Как типично для теоретика! Льюкас чем-то напоминал Берни Риверса, но был лишен широты взглядов, которая смягчала цинизм Берни.

— Что в статистическом отчете произвело на вас наибольшее впечатление? — спросил он, не сомневаясь, какой услышит ответ.

— Резкое увеличение вкладов в жилищное строительство, — Льюкас не обманул его ожиданий. — Они за рассматриваемый период почти удвоились.

— А как вы это оцениваете?

Льюкас заколебался, и оба поняли почему. Последовать мог либо дипломатический ответ, либо откровенное изложение противоположной точки зрения. Прошло несколько секунд, прежде чем Льюкас сдержанным тоном произнес:

— Мне кажется, это опасная тенденция.

— Почему же?

Льюкас замигал. Он не сомневался, что хорошо знает все необходимые факты, но для Рокуэлла факты не всегда были веским аргументом. За исключением тех случаев, когда они отвечали ходу его мыслей или являлись результатом его собственной деятельности. И Льюкас сказал осторожно:

— Опасная тенденция с нашей точки зрения, мистер Рокуэлл. Банки сознательно сокращают финансирование, чтобы предотвратить инфляцию. Я не удивлюсь, если они начнут взыскания по закладным.

— Не является ли такая политика банков чистым партикуляризмом, как по-вашему?

Льюкасу показалось, что слово «партикуляризм» было произнесено с легким ударением. В таком случае это был уже вызов лично ему, потому что под сомнение ставилась его квалификация, все нелегкие годы, затраченные на то, чтобы вырваться из толпы посредственностей. В конце концов он ответил так, словно за его словами не стояло ничего, кроме их прямого смысла:

— Мне кажется, мистер Рокуэлл, что партикуляризм проявим мы, если не последуем их примеру.

Рокуэлл мрачно кивнул. Раздражающе самоуверенное лицо, умеющее ничего не сказать, и попугайский ответ, почти цитата из финансовой колонки какой-нибудь газеты, вывели его из себя. Стиснув под столом руки, он сказал:

— Думаю, вы согласитесь, Мервин, что жилищное строительство является основой стабилизации жизни общества и что это, в свою очередь, необходимое условие процветания и прогресса любой нации. Можете вы объяснить, с какой стати должна страдать наша страна только потому, что кучка банкиров не желает в нее верить?

Загорелое лицо Льюкаса покраснело. Такие общие фразы вызывали у него только презрение, а когда их преподносили в форме выговора, они становились еще невыносимее.

— Все зависит от взгляда на вещи, — сказал он резко.

— Разумеется, Мервин. Но ради чего должны мы становиться жертвами догмы, выдвигаемой экспертами по вопросам экономики? Мне кажется, это может обойтись нам слишком дорого. Я знаком с некоторыми такими экспертами и не назвал бы их непогрешимыми. — Он хотел было добавить «и все они страдают партикуляризмом», но решил, что все-таки несправедливо так резко одергивать своего помощника. Вместо этого он сказал: — В чем вы усматриваете признаки надвигающейся инфляции, которые вас так пугают?

— По-моему, наибольшая опасность заключается в росте американских капиталовложений, — без колебаний ответил Льюкас. — Эта страна обладает значительной способностью экономической экспансии, но, по-моему, ей не удастся поддерживать такую экспансию в масштабах, необходимых, чтобы не отстать от расширения рынка капиталовложений. Спрос невероятен. Даже самое малое замедление разорит миллионы.

— В таком случае я рад, что мы не втянуты в орбиту американских капиталовложений. И вы, полагаю, тоже?

Льюкас не поверил своим ушам. Какое несокрушимое невежество… а может быть, и невероятный партикуляризм — он же не видит ничего дальше собственного носа!

— Но мы быстро в нее втягиваемся, мистер Рокуэлл, — сказал он с размеренной настойчивостью, словно учитель, объясняющий правило туповатому ученику. — Крах американской биржи неизбежно скажется на финансовом капитале всего мира. Лучше проявить осмотрительность теперь же и принять меры, чтобы смягчить удар, а не рваться слепо ему навстречу.

— И не давать строить дома?

Это была крайняя точка их расхождения, и Льюкас точно прикинул последствия своего ответа.

— Да, — сказал он, зная, что возврата нет.

Рокуэлл ощутил в себе спокойную силу. Этот человек представлял то, что он не мог принять, не мог даже терпеть рядом с собой. Сокрушить это сразу нельзя, но зато можно обкорнать до исходных догматических формул. Он сказал:

— Знаете, Мервин, я горжусь нашей политикой строительных ссуд. Я выработал ее сразу после войны, и с тех пор мы неуклонно ее придерживались. Она стала значительным вкладом в послевоенное развитие. Теперь же она оказалась под угрозой. Что это означает? Строгие ограничения неизбежно самым губительным образом повлияют на моральное и материальное состояние страны. Это же чудовищный акт недоверия со стороны банков, признание их собственной неспособности координировать свою деятельность с реальными потребностями страны. И все это настолько не имеет под собой реальной почвы, что в результате нация приобретет сходство с ребенком, которого морят голодом. Так можете ли вы, учитывая это, все же настаивать, что «Национальному страхованию» следует стать сообщником банков? Можете?

По лицу Льюкаса разлилась бледность. Он отвел глаза, сознавая, что им предстоит сейчас встретиться с глазами Рокуэлла, бросить ему открытый вызов. В его столе заперты его убеждения, изложенные черным по белому. И отказываться от них он не собирается. Рокуэлл стал угрозой его положению — божок на глиняных ногах, который вот-вот рухнет и увлечет вместе с собой и его, Льюкаса, будущее. Он поднял глаза.

— Лучше это, чем остаться с кучей ничего не стоящих домов на руках, — сказал он. — От такого удара «Национальное страхование» может и не оправиться.

— Мне кажется, Мервин, занятия для получения степени превратили вас в убежденного пессимиста.

Это уязвило Льюкаса куда больше любой гневной тирады, но он попытался сохранить невозмутимость.

— Надеюсь, вам удастся обратить меня в более оптимистическую веру, мистер Рокуэлл.

— И я на это надеюсь, — сказал Рокуэлл серьезно, почти грустно. Льюкас внимательно следил за выражением его лица. Если придется менять веру немедленно, ну что ж, он подыграет. Скоро наступит время, когда Рокуэллу придется повернуть на сто восемьдесят градусов, если он не захочет выпустить вожжи из своих рук. Так зачем обескураживать его заранее?

— Наша политика не имеет ничего общего с биржевыми спекуляциями, Мервин, — говорил управляющий. — Нам принадлежит существеннейшая роль в развитии страны — роль стабилизующей просвещенной силы. Являясь одной из ступеней экономической иерархии, мы способствуем созданию существующих ныне условий, и поэтому можно даже сказать, что мы ответственны за состояние нации. В значительной степени правительство — наш рупор. И поэтому мы обязаны знать, куда идем. Страховой полис является капиталовложением в будущее страны, Мервин, и расширение наших новых страховых операций представляет собой вотум доверия нам, как руководителям. Разве вы не согласны?

— Разумеется, мистер Рокуэлл.

— В таком случае мы должны руководить и дальше. — Он улыбнулся. — А хорошие руководители не могут быть пессимистами. Я, например, никогда не страдал пессимизмом. И уверяю вас, что меняться я не намерен.

Вернувшись к своему столу, Льюкас просмотрел отложенную для него почту. Иногда он переставал читать, потому что одновременно думал о другом и никак не мог сосредоточиться. Сегодня утром и он и Рокуэлл ясно увидели разделяющую их пропасть. Но он должен и дальше оттягивать момент начала открытых военных действий. Когда наступят события, оправдывающие его позицию, он должен сидеть тут, за этим столом. А его роль в этом кабинете точнее всего, пожалуй, можно уподобить роли троянского коня. В школе он всегда терпеть не мог историю, но этот внезапно всплывший в его памяти эпизод показался ему удивительно подходящим к случаю, и он принялся просто ради удовольствия припоминать все его подробности.

42

Торчать здесь все субботнее утро, думал Слоун, это чистый убыток. Но бросить службу он все-таки пока еще не может, тем более теперь, когда у него тут завязались кое-какие полезные отношения. Да и в «Южном Кресте» он еще как следует не утвердился. Ну, это только вопрос времени, а уж тогда пусть Пегги говорит, что хочет, и ее мамаша тоже — старая ведьма! Хватит ей совать нос в его дела. Хватит, и все!

Он поглядел на часы. Еще час, прежде чем можно будет выбраться из этой мертвецкой. Он приоткрыл ящик стола, в котором оказался бюллетень собачьих бегов, предусмотрительно сложенный так, что ставки и прогнозы оказались сверху. Он внимательно изучал их двадцать минут, потом задвинул ящик и вытащил из кармана записную книжку. На этой неделе он поставит семь фунтов, собранных тут, в конторе, и если поставит правильно, то заработает чистую сотню. Пока ему все время везло, подумал он, — «Везучий Арт Слоун. Называй меня просто «Везучим», — теперь, когда Пегги переменилась, в этом слове был сладковато-горький ностальгический привкус. Даже в постели она стала другой. Не то чтобы холодней, ничего подобного, но только все это уже не игра и не приключение, а нудное мочало вроде «я тебя люблю, ты мне нужен, Арти», словно он смыться, что ли, собирается! А ее мамаша все еще «заглядывает» к ним и днем и ночью — в любое время. Девчонке-то больше года — уж, кажется, можно было бы привыкнуть. Это она подбивала Пегги есть его поедом, чтобы он продал автомобиль и перестал на службе валять дурака. Дескать, погляди, как у нее Фред по струнке ходит. Хватает же у нее хамства сравнивать его с этим олухом!

На часах было без десяти двенадцать, и он, сунув книжку в карман, неторопливо пошел к двери в умывальную. По пути он остановился у стола Гарри Дента.

— Идешь сегодня, Гарри? — спросил он вполголоса.

— Не знаю, — ответил Дент. — Смотря какое будет настроение.

Слоун про себя забавлялся, наблюдая, как Дент разыгрывает небрежность.

— Давай я поставлю за тебя парочку фунтов на Рубина Боба, — сказал он. — Пока ставка пять против одного. И надо поторопиться, а то упустим момент. — Он сунул руку в карман.

— Я что-нибудь устрою, если пойду, — сказал Дент поспешно. — А те два фунта, которые я хотел отдать тебе сегодня, я их в понедельник тебе отдам.

— Ладно, Гарри, можешь не беспокоиться, — небрежно отмахнулся Слоун. — Если тебе сегодня нужна парочка-другая шиллингов, скажи, не стесняйся. Хозяин мне верит, да и эта десятка его не разорит.

— Ну, я лучше подожду, пока не расплачусь, — сказал Дент, рассмеявшись. Он начал разбирать бумаги у себя на столе. Нашел, с кем вместе заключать пари, дурак, — со Слоуном! И надо же было задолжать целых десять фунтов! Ну ладно, вот он расплатится с этим нахалом, и тогда можно будет вздохнуть свободно.

В умывальной он критически осмотрел себя в зеркале. Черт! За последнее время он от всего этого как будто похудел. Надо бы взять себя в руки, а не то они что-нибудь учуют. Если ответственность ему не по силам, они скоро подыщут кого-нибудь другого. Вот, например, О’Рурк. Последнее время его явно взяли на заметку. Конечно, еще молод для большого повышения, но ничего не скажешь — восходящая звезда. Странно, как у некоторых это само собой получается, а другим приходится из кожи вон лезть.

Арти галопом промчался вверх по лестнице и ворвался в квартиру.

— Привет, привет, привет! — завопил он и кинулся в кухню, где Пегги готовила салат. Он ласково хлопнул ее пониже спины. — А как Морданька? Спит? Или ей уже пора питаться?

— Она спит, Арти. И, пожалуйста, не называй ее Морданькой, маме это не нравится и мне тоже. Ее зовут Марша.

— Ну, ладно, ладно! — перебил он раздраженно, — Если мамаше это не нравится, то и говорить не о чем.

— Ты всегда говоришь гадости про маму. С тех пор как родилась Марша, она мне очень много помогает. И ты это знаешь не хуже меня.

— Еще бы не знать, крошка! Мне об этом уже целый год твердят каждый день.

— Ну, так перестань говорить про нее гадости. Мне и без того хватает из-за чего волноваться, верно?

Он прислонился к стене.

— О чем ты? Я не понимаю.

— Нет, понимаешь! — Ее голос перешел в визг. — Я о том, что ты заделался букмекером в отеле. Вот я о чем.

Арти завел глаза к потолку и застонал.

— Крошка, сколько раз тебе повторять, что я не букмекер? Я только собираю ставки за комиссионные. И эти деньги в хозяйстве не лишние. Разве нет?

— Пока полиция тебя не изловила.

— Ну и изловит. Мне-то что? Штрафы платит Биссет.

Он придумал этого Биссета и так привык на него полагаться, что сам почти в него уверовал.

— Но ведь если это попадет в газеты, тебя уволят, Арти!

Он был тронут ее тревогой и сказал:

— Да брось, крошка! Такие пустяки в газетах не печатают.

— Ну, а вдруг, Арти! — не сдавалась Пегги. — Ты же не на фабрике работаешь и не улицы подметаешь. «Национальное страхование» — солидное учреждение.

Этого он уже выдержать не мог.

— До чего мы стали гордые! — сказал он насмешливо. — Я всю неделю работаю. Так? Я тебе отдаю деньги каждую пятницу. Так? Я продал проклятую машину, когда ты потребовала. Так? А теперь я еще должен ходить по струнке — видите ли, я работаю в «Национальном страховании». Еще немного — и ты на меня цилиндр напялишь.

Пегги вдруг обернулась и крепко обняла его за шею.

— Это неправда, Арти. Я только беспокоюсь, вот и все. Ведь мама же говорит правду: у тебя нет никакой специальности. Где ты найдешь место лучше теперешнего?

Над ее плечом Слоун ухмыльнулся своей тайне: сотня фунтов в банке и пост в нижней уборной «Южного Креста» — первые ступеньки на пути к тому, чего «Национальное страхование» никогда ему не даст.

— Да забудь ты, что говорит мама. Ты ведь не за мамой замужем, — сказал он с ласковой настойчивостью. — Ты замужем за везучим Артом Слоуном. Разве ты не помнишь?

Пегги посмотрела на него, стараясь понять, стараясь найти в его лице какое-нибудь объяснение. Она сказала:

— Помнишь, как я приходила к тебе на службу недели три назад, Арти? Я тогда подумала, что мне было бы страшно работать в таком месте. А у тебя такого чувства не бывает?

Он не высмеял ее. Вместо этого он сказал медленно, с глубоким убеждением:

— Им меня не испугать, крошка. Они рады нагнать на человека страху, если им позволить. Но я им не по зубам. Вся эта лавочка — один фасон, и ничего больше. Они все там спят и видят тот день, когда получат кабинет с фамилией на дверях. Один старик от таких мыслей даже свихнулся. И все они дрожат, что вдруг останутся без кабинета. Ну, а я знаю, что никакого кабинета не получу, и поэтому ничего не боюсь. Понимаешь?

— Но ведь прибавку тебе дадут, правда, Арти?

— Конечно. — Он погладил ее по плечу: это лучше всяких слов рассеивало ее страхи. — Я должен получить прибавку после рождества.

Пегги обрадовалась.

— Это очень хорошо, Арти. Мне все равно, если тебя не назначат на важную должность. И вообще… Но лишние деньги нам очень помогут.

Он смотрел на жалкую кухоньку: грязные стены, облупившаяся ванна и стертый линолеум. Помогут чему? Нет, выбраться из этой дыры прибавка ему не поможет. Она не поможет ему стоять на своих ногах, думать своей головой и ходить без костылей. Раньше Пегги это понимала, но забыла. А сейчас он не может объяснить ей это еще раз. Он не может сказать, что ему нужно, до тех пор, пока не добьется того, что ему нужно. Но уж тогда он скажет об этом, да так, что услышит весь мир!

43

Дэнни свернул на широкую, обсаженную деревьями улицу, где дома стояли среди газонов и садов. Дома поменьше заимствовали одно-два павлиньих перышка — например, цветные жалюзи и свежую краску — от соседних, более изысканных особняков, и в одном из них жила Пола. Этот дом отличался вызывающей небрежностью. Лишь наполовину подстриженный газон, чахлые цветочные стебли, торчащие над клумбами сорняков, и пятна свежей краски на нескольких окнах — все это свидетельствовало о непочтительном пренебрежении к воинствующей аккуратности остальной улицы.

Дэнни повернул звонок, но раздался лишь легкий скрежет. Тогда он постучал — дверь открыл Касвел: шорты и рубашка, на щеках — седая щетина.

— Здравствуйте, Дэнни, — сказал он громким приветливым голосом прежде, чем Дэнни успел открыть рот. — Входите, входите. Пола сейчас явится. Она пошла к какой-то женщине по соседству — перешивает платье. Смахните-ка хлам с этого кресла и садитесь. И не сидите как на иголках. — Смех у него был звучный и басистый. — Вероятно, человек, сидящий на иголках, — поразительное зрелище, иначе чем можно объяснить популярность этого выражения? — Развалившись в кресле напротив, он рассматривал Дэнни с интересом и любопытством. — Я часто старался представить себе, какой вы, — продолжал он, поглаживая небритый подбородок. — Ваше имя мне понравилось. Дэнни О’Рурк. В нем есть музыкальность — отличительная черта ирландцев. Готов побиться об заклад, что ваш отец распевает в ванной по утрам «Луга и озера Килларни».

— Он поет, только когда пьян, — ответил Дэнни, и Касвел зычно захохотал.

— Ну, значит, он забыл наследие предков. Не помнит, откуда явился сюда, и не слишком-то счастлив здесь.

Он встал и подошел к буфету.

Дэнни следил за ним, испытывая смешанное чувство неприязни и симпатии. Так вот он, бог Полы — Господь Всех Мнений! Давнее предубеждение то вспыхивало сильнее из-за болтливости Касвела, то утихало перед его неоспоримым добродушием. Внешность этого человека отлично гармонировала с хаосом в комнате: огромное количество книг и журналов заставляло думать, что ее хозяин наделен большим, хотя и неупорядоченным умом.

Касвел спросил через плечо:

— Пива, виски или фруктовой воды?

— Фруктовой воды, если можно.

— Что это, пристрастие или сила воли?

— Предубеждение.

Касвел расхохотался. Он вернулся с бокалами и снова сел.

— Где вы живете, Дэнни? Пола мне говорила, но я забыл.

— В Глибе.

— А с Полой вы познакомились в «Национальном страховании», э?

— Да, мистер Касвел.

— И вы пишете стихи, изучаете бухгалтерию и помогаете начинающим журналисткам собирать материал для статей?

Дэнни улыбнулся.

— Судя по тому, что я слышал от Полы, мы оба помогли ей выбраться из «Национального страхования».

— Тот день, когда она ушла оттуда, был лучшим днем моей жизни, — сказал Касвел. — Еще немного, и мне пришлось бы возиться с истеричкой. У нее ветер в голове, но все-таки она слишком умна для этого заведения. И говорит, что вы тоже. Вы много читаете, Дэнни, верно?

— Я вижу, что и вы тоже.

Касвел допил бокал и погладил себя по животу.

— Паллиативы, — сказал он. — Книги и пиво. Ну и что же? Пола говорит, что вы намерены стать управляющим этой страховой компании. И считает, что вам это может удаться.

— Но на нее не произведет ни малейшего впечатления, если я и стану управляющим.

— Она относится к вам несколько цинично, юноша. И можете считать, что в этом повинно влияние очерствевшего неудачника.

— Уже считаю.

Дэнни успел заметить на лице Касвела легкую досаду, словно тот почувствовал, что его влияние может оказаться под угрозой, если он будет высказывать свои мысли с полной откровенностью.

— Так, значит, малютка мисс Эхо ставит палки в колеса? — он поразмыслил. — Но для вас это, пожалуй, даже полезно. Помогает вам видеть себя со стороны. Да и вообще, почему, собственно, вам нравится ваше «Национальное страхование»?

— Вопрос стоит не так. Я еще только ищу то, что мне может понравиться. И думаю, что найду.

— Дальний прицел, э? И что же вы рассчитываете найти?

В глазах Касвела появился тоскливый испуг, словно у человека, который увидел перед собой собственный призрак, живой и говорящий, распознал, что чужой жизни грозит его собственная судьба. Заметив, что Дэнни ищет ответа, он нетерпеливо махнул рукой.

— Ну, а все-таки, что? Влиятельность? Положение в обществе? Мелкотравчатую помпезность, которая к пятидесяти годам превратит вас в самодовольного царька? Что именно?

Дэнни узнал в этом извращенном изложении своих побуждений голос Полы и ожесточился.

— Я не был свободен решать, чем мне хотелось бы заниматься, мистер Касвел, — сказал он. — Я должен был искать работу — выбирать из того, что мне было доступно. Это не ново. Но мне кажется, я нашел то, чем стоит заниматься, а не просто работу и жалованье. Я не машина и становиться машиной не собираюсь, — сказал он, повторяя Милля. — Вот почему я не хочу оставаться простым винтиком в штате бухгалтерии. Доля «Национального страхования» в развитии страны достаточно велика, чтобы мне нашлось к чему приложить свои силы. А помпезность здесь ни при чем. Или этому невозможно поверить?

— Прежде чем я во что-нибудь поверю, — сказал Касвел, — мне нужно бы узнать, чему вы хотите отдать свои силы.

— Настоящей цели, — упрямо ответил Дэнни. — Чему-нибудь, ради чего и во имя чего стоит жить.

— Господи! — Касвел схватился за голову и принялся раскачиваться на стуле. Внезапно он наклонился вперед. — Вот что, сынок: винтиком или большим колесом, но вы все равно останетесь частью все той же машины. И как бухгалтер, и как управляющий компании вы останетесь прислужником инкуба — дельцом с образованием, законопослушным мошенником, фокусником-коммерсантом. Вы, кажется, не сознаете, что собственной цели у вас нет и быть не может. А есть у вас только их цель, и вы будете их орудием, будете есть, пить и спать, как вам прикажут, или останетесь ни с чем. Вот так!

Дэнни показалось, что воздух в комнате стал душным от грозной опасности. Его отцу не раз удавалось сотворять бледную тень той же угрозы, но так она его никогда еще не потрясала. Ему хотелось бросить в лицо этому человеку все смятение своих чувств, и его остановило только то, что Касвел вдруг заговорил совсем другим тоном:

— Черт подери, сынок! — сказал он виновато. — Я вовсе не хотел выливать на вас такой ушат воды. Я имел в виду только одно: если вы намерены вступить в деловой мир благородным рыцарем, то да смилуется над вами бог!

— Бог здесь ни при чем, — ответил Дэнни. — Вы проповедуете бессмысленность любых усилий, мистер Касвел. Я еще слишком молод, чтобы слушать это. — Потом он процитировал Рокуэлла, доказывая, что и ему в его нынешнем положении уже доступны свершения. Стоять в сторонке зрителем и насмехаться — что может быть легче?

— Я хочу играть и выигрывать, — сказал он. — Но для этого не стану ни карабкаться по чужим спинам, ни вырывать свой кусок из чужого рта. Я хочу выбраться из задворок и проулков. И я буду есть, пить и спать, как требует «Национальное страхование», до тех пор, пока оно дает мне то, чего я хочу, и ведет меня туда, куда я хочу идти.

Касвел печально покачал головой.

— Не верю, сынок, — сказал он. — Этого ты от них никогда не дождешься.

— А вы хоть во что-нибудь верите, мистер Касвел?

— Беспристрастный следователь! — ответил тот. — Ну ладно, я готов расколоться. Я ни во что не верю. Что вы на это скажете?

— Что встречаюсь с этим не в первый раз.

— Ваш отец, а?

— Да.

— И что же он говорит?

— Сиди смирно, держи язык за зубами и, когда кто-нибудь умрет, забирайся ступенькой выше. Или женись на хозяйской дочери.

Хлопнув ладонью по ручке кресла, Касвел захохотал:

— Бьюсь об заклад, он в свое время был чернорабочим и считает, что вам деньги достаются даром!

На этот раз Дэнни улыбнулся. В Касвеле была своя привлекательность — своеобразная чуткость и прямолинейность, а его догматизм не таил в себе враждебности, потому что порождался любовью к спорам. Он сказал:

— Для отца работа всегда была принудительной повинностью. Моя же работа представляется ему блаженным праздником, за который мне еще платят. По-моему, он опасается, как бы из-за необдуманного поступка или слова я не лишился этого праздника. Он хочет только одного — чтобы и дальше мне деньги доставались даром. Не делай и не говори ничего, что может быть истолковано не так, — вот его девиз.

— Этому его научила необходимость, — с грустной серьезностью сказал Касвел. — Научила сгибать шею и благодарить. В полном соответствии с нашими религиозными установлениями. И с фактами жизни! — последнее он произнес отрывисто, с прежней иронической грубоватостью. — Необходимость и стремление жить! Вот в это можно верить, юноша. Запомните: когда жизнь впервые выбралась из первобытной трясины, она искала только одного — чего-нибудь съедобного. Теперь трясина уже давно высохла и заасфальтирована, но, черт подери, необходимость в пище никуда не исчезла. Как и хищные челюсти. Да и чтобы найти тину, не придется рыть особенно глубоко! — внезапно он откинул голову и засмеялся. — Шокированы, а? Можете ничего не отвечать. Я жалкий неудачник, изменник, предающий великие солидные добродетели «Национального страхования», а с ними и ваши розовые мечты. Я самодовольный идиот, которому нет места в цивилизованном обществе. Правильно? — Он взял книгу, лежавшую на ручке кресла, и перебросил ее Дэнни. — Читали? «Тоно Бэнгей» Уэллса. Возьмите почитать… — он замолчал, услышав, как хлопнула входная дверь. — Вот и Пола.

Она вошла в комнату и швырнула на стол сверток.

— А, Дэнни! Давно ждешь?

— Давненько. Верно, Дэнни? — Касвел подмигнул, и Пола сказала:

— Надеюсь, ты задал ему перцу, Дэнни-Дэн. Впрочем, это нетрудно: он ведь только рычит, а не кусает.

— Выпей чего-нибудь, — заметил ее отец. — И не компрометируй меня перед гостем. Что у нас на обед?

— Это ведомо только миссис Роуз, — ответила Пола, подходя к буфету. — Или у нее сегодня свободный день? В таком случае питаемся хлебом с вареньем.

— Господи, что за бесполезное создание! — весело сказал ее отец. — Стряпать не умеет, шить не умеет, а чего стоит заставить ее убирать постель хоть дважды в неделю!

— Это все потому, что я не хочу одомашниваться, — ответила Пола, и Дэнни с еще большей остротой почувствовал себя посторонним. — Мой будущий муж не получит в качестве жены щетку и кухонное полотенце.

— Твой будущий муж еще не родился, — сказал ее отец. — Разве что Дэнни захочет рискнуть.

— Знаешь что, Дэнни оставь в покое, или это плохо кончится, предупреждаю! — Она погрозила отцу пальцем, взяла свой бокал и уселась с ним на ручку кресла Дэнни. — Хотите послушать про то, как я встречала сегодня «Город Лондон»?

— Не хотим, но боюсь, что все равно придется, — ответил Касвел с улыбкой.

— Мне досталось интервьюировать сэра Роджера Хока, английского фабриканта автомобилей, и леди Хок, — начала Пола. — Она годится ему во внучки. «Лапка, — говорит он ей. — Эта барышня из газеты и просит, чтобы ты сказала несколько слов ее читателям». — «Как ми-ило, — говорит Лапка. — А ты уже что-нибудь говорил, Музик? И что именно? Я ведь не хочу повторять то же самое». Старый хрен говорит: «Я сообщил ей, что это путешествие первооткрывателей, Лапка. А кроме того, что в будущем году наша фирма намерена выпустить новую модель». — «Ах, Музик! — говорит она. — Если бы я не открыла тебя, право, не знаю, что я стала бы делать. Можете записать, что для любви не существует преград и, как ты уже говорил, Музик, мир — огромная устрица, которая ждет, чтобы мы ее открыли. Так, Музик?» Тут она щекочет его под брылью, и у него просто судороги начинаются. И все это появится под заголовком «Волшебная сказка любви».

— Черт подери! — взревел Касвел. — Ты скоро сможешь написать пасквильную сатиру на светскую жизнь над ватерлинией! Она разойдется миллионным тиражом, будет переделана в сценарий, и ты отправишься в Голливуд.

— А ты потащишься за мной и извлечешь из всего этого огромное удовольствие. — Пола перевела взгляд с отца на Дэнни. — Вы действительно поладили, или я и вправду чувствую запах паленого?

— Паленого, как бы не так! — сказал Касвел. — Это первое умное существо в брюках, которое ты привела в наш дом.

Пола повернулась к Дэнни.

— Ты должен чувствовать себя польщенным, Дэнни-Дэн. Но я все-таки не верю, что вы тут только тихо беседовали по душам.

— Если хочешь знать, мы чертовски поругались, — признался Касвел. — И до сих пор ругались бы, если бы ты не вошла.

— Чем же я вам мешаю?

— Тебе такие высокие материи не по зубам, верно, Дэнни?

— Несомненно! — Дэнни улыбнулся ей.

— Свинство с вашей стороны, — сказала она. — А я и слушать про это не хочу. Наступает субботний вечерок, а в субботу вечерком я желаю веселиться.

— Эй, Пола! Здорово, Пола! Привет, Пола! — эти приветствия неслись из дверей яхт-клуба и с веранды, нависающей над водой. Пола махала в ответ и тоже что-то кричала.

Опираясь локтями о перила балкона, она глядела на бухту — тихую и поблескивающую в свете месяца, пронизанную отражениями береговых огней, усеянную смутными тенями лодок и яхт.

— Ну, что скажешь об этом местечке, Дэнни? Я не раз хорошо проводила здесь время.

— Что ж, это такое место. Специально устроенное для того, чтобы хорошо проводить время.

— Да…

Тон, чуть грустный, как приглушенный шорох маленьких волн, набегающих на песок, был для нее необычен. До сих пор Дэнни считал ее неуязвимой для воспоминаний — ему казалось, что ее чувства, как и впечатления, недолговечны, и теперь он подумал, что это ее настроение порождено ощущением невозвратимости. Оно как бы говорило: «Вот то, что мне нравилось и с чем я расстаюсь». Такая же мысль постоянно жила и в глубине его собственного сознания с тех самых пор, как Пола начала работать для журнала, но теперь предчувствие близкой перемены придало ей особую остроту.

Он повернулся к Поле, его взгляд скользнул по блестящему шелку платья и остановился на ее профиле. Он накрыл ладонью ее руку на перилах.

— Мне очень не хватало тебя, Пола.

Она внимательно поглядела на него и сказала, словно извиняясь за что-то нехорошее:

— Мне тебя тоже не хватало, Дэнни. Ты первый мужчина, без которого я скучала.

По его телу пробежали теплые волны, неся на своем гребне надежду. Может быть, это — признание, что она пыталась забыть его и не сумела?

— Но все зависело только от тебя, — сказал он. — Ты же знаешь. Чего ты хотела? Бежать?

Она покачала головой.

— Я просто позволила течению жизни увлечь меня. Вот что мне нужно, Дэнни. Вот что я получила после того, как ушла из «Национального страхования».

Даже здесь на него ложилась тень «Национального страхования», как пятно на его репутации. И ее объяснение по-прежнему означало, что ни его поступки, ни слова не в состоянии стереть это пятно. Он придвинулся ближе к ней.

— Послушай, Пола, — сказал он тихо и настойчиво. — Я прошу тебя об одном: забудь, где я работаю. Думай обо мне просто как о… как обо мне самом, и все. Как о человеке, с которым тебе хорошо. Ведь это же так?

— Ну конечно, Дэнни-Дэн, — в ее голосе слышалась нежность, и ее пальцы погладили его руку. — Ты единственный, с кем я могу говорить, зная, что меня поймут.

— Ну, так не убегай, Пола, — уговаривал он. — Не старайся спастись. Ведь тебе ничто не грозит, — добавил он, надеясь, что его голос звучит не горько, а лишь убедительно. — Разве не так?

— Разумеется, — согласилась она и перешла на более легкомысленный тон. — Однако приходится глядеть вперед. Скоро тебе дадут прибавку, чтобы ты женился. От тебя потребуют, чтобы ты стал солидным семейным человеком, — добавила она зловеще. — Это их устроит больше всего, так как обеспечивает два неоценимых преимущества: им это ничего не стоит, а человек попадает в еще большую зависимость от них. Верно?

И вдруг, без предупреждения, чужой голос:

— Пола! Или я помешал? Если так, одно слово, одно слово и…

— А, Оуэн! Здравствуй! — Пола сразу оживилась. — Познакомьтесь: Оуэн Бардсли — Дэнни О’Рурк.

— Очень приятно, — сказал Бардсли и продолжал без малейшей паузы: — Где ты пропадала все это время, Пола? Я положительно с ума сходил, не понимая, что с тобой произошло. Я спросил Руди, но получил в ответ такой испепеляющий взгляд, что был положительно уничтожен.

— Дела, Оуэн. Пишу для «Женского журнала». Может быть, у тебя есть оригинальные воззрения на женщин, которые ты хотел бы обнародовать?

— Право же, Пола, радость моя! Ну что я могу сказать о женщинах такого, чего нельзя было бы отыскать в «Любовнике леди Чаттерлей»? Я положительно дилетант, как тебе известно.

— Единственная разница между опытным дилетантом и профессионалом, Оуэн, заключается в том, что профессионал зарабатывает этим деньги.

— Пола! Боже упаси! — он в притворном ужасе поднял бледные руки с длинными пальцами. — Неужели ты хочешь, чтобы я написал «Исповедь альфонса»? Наверное, у меня хватило бы воображения, чтобы воздать должное подобной теме, но напечатал бы «Женский журнал» мое произведение? Только писатели-профессионалы могут безнаказанно писать порнографию. Но должен сказать, ты выглядишь даже ослепительнее, чем прежде. Роковая женщина, каких еще не бывало.

Пола сняла воображаемую шляпу.

— Нижайший поклон.

Дэнни улыбнулся, а Оуэн сказал:

— Я тебе говорил, что у меня теперь яхта класса «А»? Подарок папеньки. «Альбатрос». В хороший шторм в открытом море — незабываемое впечатление. Ты должна как-нибудь сходить с нами. Прекрасный материал для статьи.

— Договорились, Оуэн. Позвони мне. Все еще разъезжаешь на своем драндулете?

Он печально покачал головой.

— Пола, ты положительно отстала от жизни! Я законный владелец вот этого, — он показал дверной ключ, — а также новенькой «лянчии». Абсолютно волшебная машина.

— Значит, папенька, наконец, взялся за ум? Ну, Оуэн, как тебе нравится быть взрослым мужчиной?

— Чертовски утомительно, чтобы не сказать больше. Но я должен улетучиться. Мне выпала сомнительная честь сопровождать сестрицу, так что ни для чего более приятного, чем беседа, у меня положительно нет времени. Ну, пока-пока!

Глядя ему вслед, Пола заметила:

— Ответ на молитву местных дев. Наследник текстильных фабрик Бардсли.

Сказано это было с иронией, и Дэнни ответил ей в тон:

— Рожден в сорочке и все прочее.

— Пусть тебя это не тревожит, Дэнни. — Пола поглядела в зал. — Оркестр что-то запаздывает. Погуляем пока?

Он подумал: вот еще одно из мимолетных настроений, свойственных натуре, которая создана для того, чтобы в кратком экстазе извлекать сущность каждой минуты. Печаль, родившаяся из других проведенных здесь вечеров, воскресшие воспоминания, в которых ему нет места, хотя сегодня он в них и вовлечен. Он оказался рядом, и только поэтому она делится с ним своим настроением. А он рад и этому, и его сдержанность — лишь инстинктивная защита против разочарования, броня, которую выковала она, а не он. Ему отчаянно хотелось сбросить эту броню, и, когда они направились по пляжу к рощице на мысу, его чувства сплелись в тугой клубок, и он подумал о том расчетливом шансе, о котором говорила ему Молли. Некоторое время им будет помогать ее отец, подумал он. Они смогут жить у нее дома, пока он не встанет на ноги. Упустив этот вечер, он может упустить будущее. Но способен ли он применить к Поле рецепты сестры? Способен?

Как ни странно, именно ее доверчивая готовность лишила его, когда они лежали рядом, бесшабашной дерзости и пробудила глубокую сдержанную нежность, которая остановилась перед непоправимым и сберегла очарование.

— Ах, Дэнни… — Он ласкал ее, а она подставляла ему губы, дрожала, прижималась к нему все теснее, и покорность ее духа и тела была красноречивее всяких слов. Быть может, думал он, это все та же привязанность, которую он замечал в ней на протяжении года их совместной работы, но только вырвавшаяся на свободу, готовая признать за собой будущее? Нельзя же зайти так далеко, не решив твердо, чего ты хочешь.

Пола лежала неподвижно, ощущая теплоту его руки на своей груди. Она словно постепенно просыпалась, испытав во сне радость, сначала взбудоражившую ее, а потом погрузившую в оцепенение, которое теперь медленно проходило, как наркотическая дремота. И ей чудилась смутная опасность, словно она уже начала привыкать к этому наркотику. Мягко высвободившись из объятий Дэнни, Пола села и принялась приводить в порядок волосы. Она весело рассмеялась:

— На что я похожа!

И подумала: а могло ведь быть гораздо хуже. Жуткое ощущение собственной беспомощности пробудило в ней благодарность, и, повернувшись, она поцеловала Дэнни.

— Дэнни… я рада, что ты этого не сделал.

— Но я хотел, Пола.

— Знаю. — И ее вновь охватила тревога. Ведь подобное признание для него могло означать только одно: что она допускает его в свою жизнь. Что произошло с ней сегодня? Что? Даже и теперь стать ей нужным мог бы только он, говорила она себе, все еще ощущая ласкающее прикосновение его рук… Но ей не нужен никто, никто, никто… Она услышала музыку, которую то громче, то тише доносил до них бриз.

— Слушай! Там уже танцуют! Пошли скорей! — И, вскочив, она принялась отряхивать платье.

Он встал рядом с ней.

— Пола…

— Нет, Дэнни, довольно. Я и так уже, наверно, бог знает на что похожа.

Она взяла его под руку и быстро пошла к зданию клуба. Ей хотелось вернуться туда прежде, чем он начнет задавать вопросы и уговаривать или недоумевающе и обиженно замолчит. Ей хочется что-то делать, а не выяснять отношения — что может быть скучнее! Ей хочется жить, черт бы его подрал! А что ему хочется? Плесневеть в этой проклятой конторе. «Господи, Дэнни, как ты не понимаешь, что в конце концов я тебя возненавижу!»

— Эй, потише! — воскликнул он, когда она пустилась бегом, по склону холма. — Что за спешка? — Он придержал ее за локоть, и она внезапно вырвалась.

— Ради бога, перестань меня лапать, Дэнни! — она нетерпеливо потянула его за рукав. — Бежим вперегонки до дверей!

Пола ушла «привести себя в порядок», а он остался ждать на веранде и, облокотившись о перила, растерянно вспоминал ее неожиданный взрыв. Но потом отгородился от этих мыслей поэзией вечера, его собственной, принадлежащей лишь ему «Рубайятой», и танцевальная музыка стала далеким эхом, а огни бухты — театральным задником, на фоне которого скользили его мечты. Ему казалось, что он всю жизнь ждал именно этого вечера и теперь, обретя его, словно обнаружил в себе сказочного джинна — доброго великана, который смотрел его глазами, говорил его голосом и дал ему все, чего он только желал.

Оркестр сорвал с потолка высокую ноту и грохнул ее об пол. Раздались хлопки, и Дэнни повернулся к двери, из которой на веранду высыпала веселая компания. Рядом с Полой он увидел Руди, Гей и Оуэна.

— Сюда, Дэнни! — позвала его Пола, а когда он подошел, повернулась к Руди и Гей: — Вы ведь знакомы с Дэнни? А это Марго… Дэнни, Хелен… Дэнни.

Ее прервал ленивый голос Оуэна:

— Пола, дорогая, ты пропустила три танца. Я обшарил положительно все закоулки с коробкой спичек. Где ты пряталась?

— Если ты рассчитываешь вытянуть из меня полезные сведения, Оуэн, то напрасно, — ее тон был так же многозначителен и шутлив. — Сам потрудись найти себе тайник.

— Но это же до неприличия рано, Пола. Ну, скажи, Марго, разве не так?

— Все зависит от обстоятельств, — ответила Марго, стряхивая пепел с сигареты. — Ваше мнение, Дэнни? — Она оценивающе поглядела на него, намекая, зондируя с той же настойчивостью, с какой Оуэн только что допрашивал Полу.

Он знал, как должен поступить, чтобы стать своим. Неловкий ответ сделает его отверженным и бросит тень на Полу. «Боже мой, Пола, где ты его выкопала?» — таково будет резюме, если он не сумеет впасть в их тон — тон пресыщенного цинизма. Он сказал небрежно:

— Как сказано: когда угодно и где угодно.

Марго улыбнулась, откладывая окончательный приговор, а Оуэн заявил:

— Пола, конечно, с этим согласна. Я положительно заинтригован. И с полным на то правом, не так ли, Пола?

Она иронически усмехнулась, и еще прежде, чем она ответила, Дэнни понял, что ей неприятны их намеки.

— О, несомненно, Оуэн! Говоря банально, каждый видит то, что хочет.

Наступило взрывчатое молчание, которое прервал дикий вопль, раздавшийся в дверях:

— Да ведь это же сногсшибательная Пола! Э-эй, Пола!

Пола оглянулась:

— Привет, Бастер, животное!

Бастер ринулся вперед и, сжав ее в объятиях, приподнял довольно высоко. Пола метко лягнула его в колено, и он, завопив, выпустил ее.

— Ведьма! — он судорожно схватился за пострадавшую ногу. — Тебя следовало бы швырнуть в море. — Он угрожающе протянул к ней руки и тут же опустил их. — Нет, не могу. Слишком красива.

Пола сказала:

— Если ты кончил свои ораторские и гимнастические упражнения, то я хотела бы познакомить тебя с Дэнни. Дэнни, это Бастер…

— Привет, Дэнни!

Бастер был ошеломителен — и голос, и плечи, и шея, и сокрушительное рукопожатие. Он тут же повернулся к Руди:

— А как сегодня чувствует себя старичок Руди, дряхлый лицемер? Притих на склоне лет. Наверное, подумывает о близкой кончине! — он хлопнул Руди по плечу так, что у того подогнулись колени.

— Черт! Ты мне хочешь шею сломать, Бастер? Или что?

— Слабеешь, парень. Зарастаешь жирком. — Бастер озабоченно оглядел его, а затем оттащил в сторону.

Над перилами раздался взрыв хриплого хохота, и Руди вернулся к остальным, продолжая улыбаться. Гей бросила на Бастера взгляд, выражавший чистейшую ненависть, и взяла Руди под руку, словно говоря: «Видишь, как обстоят дела? Тебе ясно? Так держи свои грязные анекдоты при себе».

Оуэн тем временем говорил:

— Пола стала теперь знаменитостью. Я только что узнал про ее статьи для «Женского журнала» о великих людях.

Пример великих учит нас,

Что благородней цели нет,

Чем, пережив свой смертный час,

В песках времен оставить след…

И на ковре будуара, а, Пола? Так я, во всяком случае, слышал.

— Ни одна женщина не в силах устоять перед великим человеком, Оуэн. Неужели ты этого не знал?

— Теперь знаю и положительно жажду величия. И всего, что к этому прилагается. Следовательно, твои статьи должны стать для меня настольной книгой, Пола, чтобы я мог добиться такого завидного успеха, как, скажем, Байрон.

— Черт! — проворчал Бастер, словно бульдог, которому угрожают флаконом с духами. — Что у него была такого, чего нет у меня? — Барабаны в зале начали выбивать нетерпеливую дробь, и он повернулся к Поле. — Идем, сногсшибательная, пока у меня не прошло настроение!

Он почти поволок ее, и, когда они исчезали за дверью, Пола уже смеялась.

Хелен отошла. Руди и Гей удалились вместе, а Оуэн увел Марго в зал. Дэнни оперся о перила. На веранде не осталось девушек, но он не пошел в зал в поисках партнерши. Его нежелание танцевать порождалось сложными причинами — главная заключалась в том, что это был праздник. Его и Полы. Он ждал.

Музыка оборвалась, и Пола с Бастером вернулись на веранду. Пола подошла к Дэнни:

— Пойдем. Лучше, чтобы и ты тоже был там.

Прежде чем он успел спросить, что означают ее слова, Пола вместе с Бастером направилась к лестнице. Дэнни вошел вслед за ними через боковую дверь в какое-то большое помещение на нижнем этаже. Было темно, и Бастер чиркал спичками, пока они пробирались между яхтами и грудами снастей. Вскоре неподалеку кто-то негромко выругался, а потом из темноты возник Руди, растирающий колено. Он простонал:

— Черт! Я на всю жизнь останусь калекой.

— Погодите, пока не заиграет оркестр, — шепнул Бастер, не обращая на него внимания. — Лодочка в порядке. Как только она коснется воды — лезьте!

Они стояли перед раздвижными воротами у начала слипа и прислушивались к веселой болтовне, доносившейся с веранды. Зазвучала музыка; через два-три такта Бастер скомандовал: «Давай!» — и отодвинул створку ворот. Когда яхта, на которую навалились Бастер и Руди, заскользила по спуску, Дэнни, наконец, понял, что происходит.

— Пола! — он настойчиво сжал ее локоть. — Не сегодня!..

Он замолчал, потому что она вырвалась.

— Как хочешь, — ответила она вибрирующим голосом. — А я еду.

Он побежал рядом с ней и вскочил в яхту над самой водой. Бастер и Руди взялись за весла, и они медленно выплыли в бухту. Кто-то крикнул с веранды:

— Эй, куда это вы? — и вскоре над перилами замаячили лица любопытных.

Пола засмеялась. Она сидела рядом с Дэнни у носа на свернутых парусах.

— Пошевеливайтесь, невольники! — скомандовала она. — Не то я прикажу протащить вас обоих под килем!

— Черт! — пропыхтел Руди. — И далеко еще ты хочешь плыть? Этак мы скоро выйдем за мыс!

Бастер бросил весло.

— Пожалуй, хватит.

Руди бросился на другую кучу парусов на корме, а Бастер порылся под ними и извлек четыре бутылки пива и бутылку вина.

— Ха! — он причмокнул, подняв бутылку над головой. — Вот она! Уложит человека в лоск, красотка! Они у меня весь вечер проболтались на веревочках под слипом. Есть чем освежить вспотевший лоб! — Он сшиб крышку с бутылки о борт. — Так встречаются два горлышка! — и сделал глубокий глоток.

— Свинья! — сказала Пола. — Или вы не заметили, что здесь присутствует дама?

Бастер перевел дух, поставил бутылку на дно и принялся открывать остальные. Потом он роздал их своим спутникам.

Пола разлеглась на парусах, закинув руку на борт, и поднесла бутылку ко рту.

Блаженно потянувшись, Бастер провозгласил:

— Все добрые друзья и раз-весе-лая компания! Недаром говорится: обладая другом, не соскучишься!

Пола взвизгнула от смеха. Дэнни сидел, держа в руке бутылку, и его затягивал промозглый туман. Руди говорил:

— Вот, Бастер, поглядел бы на тебя сейчас твой старик!

— Мой старик — вонючий ханжа, каких мало! — взревел Бастер. — Чтоб ему в аду не хлебнуть и глотка!

Руди хлопнул его по плечу.

— Сказано, как подобает мужчине, Бастер. Ура в честь Бастера!

— Валяй, — вдохновенно загремел Бастер. — А ну, хором:

На перекрестке в пивной, да в пивной

Сидит вечерами, да миленький мой,

Пьет свое пиво и громко хохочет,

А про меня-то и вспомнить не хочет…

Пой, размахивай бутылкой, пей, пой и…

— Что это случилось с капитаном Трезвильо? Давай тяни, тяни грот-брас, шкипер, а не хочешь, отдай его Поле. Поле-пьянице, нет, Поле-полудеве!

— Заткнись, Бастер, вонючка!

— На Бастера не обижайсь! Бастер — свой в доску! Подать Бастеру вино, женщин и песни…

Молодой человек из Нью-Йорка

Вышел в море в ложке с касторкой…

Он швырнул бутылку из-под вина за борт. Руди скалил зубы и хлопал, а Пола смеялась, смеялась, смеялась, а Бастер раскачивал лодку и ревел:

Что нам делать с пьяным моряком?

Что нам делать с пьяным моряком?

Что нам делать с пьяным моряком

Рано поутру?

Он встал, еле держась на ногах.

— Эй, Бастер! — Руди был испуган. — Поосторожней, старина. Мы уже черпнули воды.

— Воды! — презрительно загремел Бастер. — Что моряку вода! Качай ее, раскачивай! А, Пола? А не покачаться ли тебе с Бастером, да по-настоящему?

Ухмыляясь и спотыкаясь, он направился к носу.

Пола подняла бутылку и крикнула:

— Я тебя ударю, Бастер! Я серьезно говорю!

Дэнни услышал тщетные протесты Руди, а Бастер уже вырос перед ними — глаза его блестели, как у химеры на водосточной трубе. От их похотливой угрозы он почувствовал приступ тошноты и, поперхнувшись собственным криком, согнул ногу и изо всех сил ударил Бастера в живот. Лодка накренилась, Бастер зашатался, отчаянно размахивая руками, и с хриплым воплем полетел в воду. Он всплыл, отфыркиваясь, и уцепился за борт — озверело трезвый.

— Черт, я тебя убью, сволочь! — он попытался вскарабкаться в лодку, но намокшая одежда тянула его вниз.

Пола, прижимая к груди бутылку, корчилась в конвульсиях на парусах, а Руди стоял на четвереньках перед Бастером и говорил:

— Ну, Бастер, ну, старина, успокойся, и мы тебя втащим в лодку.

— Ты остришь или сопишь? — Бастер плеснул Руди в лицо соленой водой.

Руди решил проявить твердость:

— Послушай, если мы втащим тебя в лодку, ты должен обещать, что будешь вести себя мирно.

— Никаких обещаний! — рявкнул Бастер и начал молотить кулаком по борту.

Пола вплотную придвинула лицо к его лицу.

— Обещай! — прошипела она. — А не то я позову большую акулу и велю ей откусить тебе ногу. Я подманю ее на пиво, — и она вылила остатки пива в воду рядом с ним.

— А, черт! — простонал Бастер. — Что я тебе, Иона, что ли? — Он свирепо посмотрел на Дэнни. — Ну, ты, сморчок, убирайся на нос и сиди там смирно, если дорожишь своей треклятой шеей!

— Надо прежде вам помочь, — процедил Дэнни сквозь зубы.

— А пошел ты со своей помощью! Сказано: держись от меня подальше!

Руди и Пола ухватили его за руку, и Бастер перевалил через борт. Пола взвизгнула:

— Поймали рыбку в мутной водичке! — и снова начала корчиться на парусах.

— Держи, старик, — сказал Руди, протягивая Бастеру весло. — И навались, не то схватишь воспаление легких.

У слипа собралась толпа. Слышались приветственные вопли: «Дорогу чудовищу Лох-Несса!», «Кто теперь станцует с Бастером?», «Бис, Бастер, бис!» Какая-то девушка посмотрела на яхту, втянула носом воздух и ахнула:

— Боже милостивый, несет, как из пивной!

А другая добавила:

— От них от всех. Вот такие и компрометируют клуб.

Бастер и Руди исчезли за углом клуба, и тут же заработал автомобильный мотор. Пола сказала:

— Он мог бы предложить подвезти нас. — Она повернулась к Дэнни. — Я вижу, тебе все это не нравится, так уйдем.

— Если тебе хочется, я останусь, — сказал он с некоторым вызовом.

— Нет, пойдем. Было очень весело, но хватит.

По дороге домой она обсуждала их плаванье, смеялась и то и дело повторяла:

— Ах, старина Бастер… В жизни не забуду физиономии Бастера, когда он вынырнул… Чудовище Лох-Несса… Бедняга Бастер…

Ее болтовня была как сыпь. И Дэнни, храня молчание, мысленно раздирал ногтями эту зудящую сыпь. В случившемся была своя смешная сторона, но она не гармонировала с этим вечером, как вымученная шутка, а Пола навязывала ее, топила его в ней, ускользала на ней, как на гребне волны. Шутка захлестывала его, превращалась в дьявольскую насмешку, и, когда они уже подходили к калитке, он сказал:

— Пола, ради бога, прекрати! Я же понимаю, зачем это тебе нужно.

Она сделала вид, что обиделась, и замолчала. У калитки он сказал:

— Твой отец хотел дать мне почитать книгу. Я зайду за ней.

В доме было темно. Пола включила свет в гостиной и поглядела по сторонам.

— Какую книгу?

— Я найду ее перед уходом. — Он присел на ручку кресла, а Пола прислонилась к столу, не спуская с него настороженных глаз. — Зачем ты это сделала? — спросил он.

Она беззаботно пожала плечами.

— Для смеха! Открыть кавычки. Дорога к счастью вымощена смехом. Пола Касвел. Закрыть кавычки. Я не люблю людей, которые стараются испортить другим удовольствие.

— Этот смех был ложью, Пола, — сказал он, и его охватила печаль, потому что он слишком глубоко заглянул в натуру, которая отрекалась от себя, отвергала лучшее в себе. — Ты можешь смеяться вот так хоть до самой смерти, но это все равно не станет счастьем.

— Я же не виновата, что ты не мой тип мужчины, правда?

— Зато ты мой тип женщины, — сказал он с горечью. — Ты знала это сегодня. И убежала. Почему?

— Почему? — Она нетерпеливо махнула рукой. — А почему ты не уходишь, чтобы позвонить мне через недельку или две, через месяц или два, через год или два?.. — она замолчала и бросилась в кресло.

Дэнни подошел и, наклонившись, стал смотреть на нее. Он увидел за ней ночь, услышал пение сирен и сказал твердо и прямо:

— Я хочу знать, в чем дело, Пола. Пока еще не поздно.

— Уже поздно! — крикнула она ему в лицо. — И всегда было поздно. Как ты не понимаешь? Ты же в ловушке. Ты станешь либо самодовольным филистером, либо неприкаянным интеллигентом-неудачником. А мне ни того, ни другого не нужно!

— И мне тоже! — Он схватил ее за плечи и сердито потряс. — Я уйду из «Национального страхования» прежде, чем это случится.

— Не сможешь! — злобно сверкнула глазами Пола. — Тебе оттуда никогда не вырваться.

Он отвернулся, полный ненависти к тому, что чудилось ей.

— Ты наклеила на меня ярлычок, так? По-твоему, ты оставила меня далеко позади и великая Пола Касвел слишком для меня хороша. Но сегодня вечером ты знала, что я не такой. — Он повернулся к ней. — Разве нет? Разве нет?

Она, хмурясь, смотрела вверх, на него. В ее жизни было много мужчин, старше и красивее его, но только ему почти удалось заставить ее решиться. Ее охватило раскаяние. Она вела себя сегодня, как последняя сволочь, а он все понял, потому что знал ее по-настоящему. Она подумала: «Если бы он хоть в чем-то был самим собой, делал бы что-нибудь, а не сидел бы в этой дыре, развлекаясь в свободные минуты стихами». Присмирев, она сказала:

— В том-то и беда, Дэнни, что я не знаю, какой ты. Ты, как говорит папа, посторонний, который старается стать своим. Если тебе это удастся, ты изменишься, а если нет… Черт, это все так запутано, Дэнни! Я ведь просто другая. Я не посторонняя, а своя. Ты же это понимаешь, правда!?

Ее глаза молили его, убеждали. Он был загадкой будущего, еще слишком отдаленного и смутного, чтобы оно могло представить его в какой-то определенной роли или одеть ореолом, который привлек бы ее.

Дэнни понимал ее и глядел на свою проблему ее глазами. Он был заперт в узком мирке, который предлагал только плен, устойчивую рутину на любом своем уровне. Пола рвалась в жизнь, а он не мог последовать за ней. И опять он почувствовал, какие возможности в нем скрыты и как он бессилен. Он сказал:

— Ладно, Пола, раз ты видишь все это так.

— Я знаю, что это подло, — ответила она огорченно. — Но я же ничего не могу изменить, Дэнни. Стоит мне представить, что ты привязан к одному из этих вонючих столиков, как была привязана я…

— Но ты же была только машинисткой…

— Да, конечно, у тебя будет большой стол, — поправилась она. — Но тем крепче тебя привяжут, милый мой. — Она посмотрела на него, и ее глаза просили. — И не надо надеяться, Дэнни, что я когда-нибудь приму твою точку зрения. С тех пор как я ушла оттуда, я чувствую себя живой и хочу, чтобы так оставалось и дальше. И еще я хочу немножко посмотреть мир. Но твой кусочек мира меня просто не интересует, — она взяла книгу с ручки кресла и взглянула на название. — Папа обещал тебе вот эту?

Дэнни кивнул, Пола протянула ему книгу. Потом встала и похлопала его пальцем по носу.

— Ну, зачем такой угрюмый вид! Мы же еще не расстаемся навеки, — она улыбнулась. — А ты сегодня был героем, Дэнни-Дэн. И спас меня от судьбы, худшей, чем смерть. — Она подставила ему губы, но уклонилась, когда его поцелуй стал страстным.

Дэнни пошел за ней к двери.

Он брел по улице, поглаживая в кармане шероховатый переплет маленького томика. Это было звено, хоть как-то соединявшее ее и тот единственный талант, который она в нем усматривала. Поэт! Пола все-таки романтик, подумал он. Выйдя на набережную, он пошел дальше, угрюмо сердясь на себя. Сегодня ему представился его шанс, и он его упустил. Он твердо сказал себе, что в будущем он ни с чем не станет считаться, он будет беспощадным! Он проложит себе дорогу к власти и влиянию. Касвел прав. Молли права. Его мать права. И правы Слоун и Салливен. В этом мире надо брать то, что тебе нужно, иначе останешься ни с чем. Он будет напористым. И хитрым. И дипломированным специалистом. «Господь в небесах, и на всем почиет благодать!» И на Дэнни О’Рурке тоже. Финансовый маг и волшебник. Контрольный пакет акций в «Национальном страховании», в «Объединенном банке», в «Сберегательном банке» и так далее и тому подобное. Вечер на борту собственной яхты. Приглашение Поле и ее супругу (удивительно нудной личности). «Видишь, чего ты лишилась, Пола? Вот чем ты сделала меня. И за все я должен благодарить тебя. Так где же стол, к которому я привязан?» Он подозвал такси.

— Куда, приятель?

— Глиб. Токстет-роуд.

Когда он вошел в переднюю, Молли внезапно выглянула из своей комнаты и поманила его. Она закрыла за ним дверь и села на кровать рядом с «Журналом невыдуманных историй», который был раскрыт на «Я сказала ему, что скорее умру! (Быль)».

Молли пробормотала:

— Дэнни, они что-то заподозрили. Я слышала, как они разговаривали и она сказала, что сразу видит, когда у человека совесть нечиста. Господь не дает утаить грех. Тьфу! Вот что она сказала.

Минута молчания установила между ними горькую гармонию.

— Тебе лучше поскорее выбраться отсюда, Мо, — сказал он. — Ты что-нибудь подыскала?

— Я сегодня осматривала комнату на Аберкромби-стрит. Завтра я ее сниму.

— Хорошо. Завтра вечером я зайду к тебе. Оставь мне адрес.

— Спасибо, Дэнни. Просто не знаю, что бы я без тебя делала. Виделся сегодня с Полой?

— Мы ходили на танцы в яхт-клуб.

— Шикарно! — Она поглядела на его вечерний костюм. — И вид у тебя шикарный. Все было хорошо?

— Да, Мо. Замечательно.

— Ты помнишь, что я говорила о том, как помочь ей решиться? Разговорами о книгах ничего не добьешься.

— Я помню, Мо. Спокойной ночи.

44

Рокуэлл глядел в развернутую утреннюю газету и предавался угрюмым размышлениям. Насколько можно доверять нынешней сенсационной прессе? Ему больше всего хотелось отмахнуться и забыть, но если взглянуть на это как на прелюдию катастрофы, то можно было подметить какой-то оттенок, напоминавший историю убийства эрцгерцога Фердинанда в 1914 году. Но только на этот раз ни злодеев из плоти и крови, ни героической музыки, которая спаяла бы умы и сердца людей, подняла бы их на защиту общего дела, — ничего, кроме ползучего паралича, который лишает политический аппарат страны воли к действию в его же собственных интересах.

Он сложил газету и отбросил ее в сторону. Мир словно оказался в петле всеобъемлющей кампании шепотов и слухов, а общество, подобно пьяному, утратило власть над собственными ногами. Если бы правление могло полгода назад предвидеть такую ситуацию, оно никогда не утвердило бы эти новые ссуды на жилищное строительство. Ход событий давал возможность пророку Льюкасу торжествовать! Рокуэлл забарабанил пальцами по столу. Какое облегчение, что Льюкас больше не сидит в его кабинете и можно спокойно думать, а не стараться скрыть свои затруднения! Теперь Льюкас стал угрозой, которую посылал ему мир, ждущий за порогом.

Заставив себя сосредоточиться, он просмотрел остальную почту, а потом позвонил, вызывая Льюкаса. Когда его помощник вошел, он сказал:

— Вот почта, Мервин. Я пометил для вас просьбы об отсрочке платежей.

— Не проще ли будет выработать стандартный ответ? — предложил Льюкас. — Это сэкономило бы время на повторные диктовки одного и того же.

Сердце Рокуэлла учащенно забилось.

— В настоящее время — ни в коем случае. Я не хочу, чтобы создалось впечатление, будто мы имеем дело с явлением массового характера. Будьте добры показать мне черновик вашего первого ответа.

— Хорошо, мистер Рокуэлл.

Как всегда, почтителен, подумал Рокуэлл, когда Льюкас вышел из кабинета, и, как всегда, не согласен. Он раздраженно переменил позу. Стандартный ответ! Как будто они ведут войну с обществом и требуют безоговорочной капитуляции. Он встал и подошел к окну. Он поглядел вниз, на улицу, чувствуя робость, словно вступал в чужую страну, и тоску, потому что люди там говорили на незнакомом ему языке.

Льюкас сортировал письма у себя на столе, откладывая те, которыми должен был заняться лично. Он увидел, как из своего кабинета со шляпой в руке вышел Рокуэлл, задержался на минуту у стола секретарши, а затем исчез в коридоре. Он улыбнулся письму, которое держал в руке, и содержание этого письма ушло куда-то в небытие. Потом он перестал улыбаться и вновь принялся плести в уме сложные и опасные узоры. Все упирается в Рокуэлла — в Рокуэлла Всемогущего. Будет ли он и дальше разыгрывать из себя Наполеона, или втянет рожки, пока еще не поздно? Однако, судя по некоторым признакам, гордость не позволит ему пойти на попятный, раз уж он открыто выбрал свой путь. Во всяком случае, до тех пор, пока ему не прикажут. А «Национальное страхование» тем временем будет по-прежнему швырять деньги в бездонную бочку. В какой мере Рокуэлл еще сохраняет доверие правления и в какой утратил его? Можно ли сделать ход теперь или безопаснее подождать того момента, когда политика Рокуэлла приведет к неизбежному краху? Нет, старый сэр Бенедикт достаточно проницателен, чтобы понять, насколько опасно позволить управляющему продолжать действовать в том же духе. Он вспомнил письмо, лежащее в письменном столе у него дома, — анализ ситуации с чисто экономической точки зрения. Будет ли сэр Бенедикт благодарен за то, что его ознакомят с фактами? Или письмо просто повторит то, что ему давно известно? Быть может, его симпатия к Рокуэллу окажется сильнее и он сочтет письмо предательством? Этого Льюкас опасался больше всего. Надвигаются времена, когда возможность получить действительно завидную должность будет ничтожной. Если бы только Рокуэлл умер или ушел на покой, разрешив таким образом стоящую перед ним дилемму! Льюкас отогнал от себя эти глупые, расслабляющие мысли. Нужно приготовить черновик ответа. Он должен создать впечатление, будто это явление вовсе не массового характера! Вот где самая суть всей позиции Рокуэлла. Он не может вынести мысли, что ему придется узаконить национальную катастрофу. Это вдребезги разнесет его напыщенные идейки, и из мессии собственной милости он станет упирающейся марионеткой.

Войдя в здание банка, Рокуэлл поднялся на лифте до этажа, где находился кабинет Берни Риверса, и секретарь сразу же пригласил его войти.

— Доброе утро, Арнольд! — Риверс пошел к нему навстречу. — Какая приятная неожиданность! — он взглянул на часы. — Скоро должны подать чай. Выпьете чашечку?

— Спасибо, Берни.

Риверс отдал распоряжение по внутреннему телефону и опустился в свое кресло.

— Ну, так в чем же дело? — спросил он с любезной улыбкой.

Скрывая свою неуверенность, Рокуэлл ответил:

— Во всяком случае, я убежден, что это не та карта, на которую захочет ставить банк.

Риверс поморщился.

— Банк никогда ничего не ставит на карту, Арнольд. Это один из тех моральных принципов, соблюдения которых мы требуем неукоснительно. И как доказывает опыт, это весьма выгодно.

Типичный иронический выпад, подумал Рокуэлл и оставил его без внимания, так как ему меньше всего хотелось заниматься словесным фехтованием.

Он пошел напролом:

— Почему крах американской биржи должен повлиять на стабильность экономики нашей страны?

Риверсу эта фраза показалась вымученной и несколько воинственной — порождение ума, способного оценивать факты только сквозь призму личной досады. Он хорошо знал этот ум. И ответил на основную мысль:

— Другими словами, почему мы должны страдать за чужие ошибки?

Рокуэлл молча ждал. Нет, он не даст вовлечь себя в теоретические рассуждения. Сюда он пришел узнать факты, и он их узнает. Догадавшись, о чем он думает, Риверс сказал:

— Только по той причине, что крах американской биржи означает сокращение мирового рынка сбыта. Основа нашей экономики — сельское хозяйство, и она может устоять, только если устоит наша шерсть. Беру на себя смелость предсказать, что по мере сокращения наших ресурсов покупательная способность будет падать и дальше, а с ней уменьшатся и те возможности производства, которые у нас есть. — Он пожал плечами. — Это порочный круг.

— Но это в той же мере и порочное пораженчество, Берни, то есть, конечно, я имею в виду не ваши слова. Ведь должен же быть какой-нибудь выход. Неужели мы настолько разобщены, что не можем объединиться даже в такую минуту?

Банкир закурил и пододвинул папиросницу к Рокуэллу. Слава богу, он вовсе не чувствует себя обязанным взваливать на себя подобную ношу.

— Я не способен, как вы, превращать это в личную проблему, — сказал он. — Я вижу только конкретную сегодняшнюю реальность. Она помогает мне смотреть фактам в лицо. И один из этих фактов таков: мы вынуждены будем проводить политику, которая потребует, чтобы мы сохраняли то, что имеем. Ни с чем не считаясь.

— То есть, Берни?

— Ни с чьими интересами, кроме наших собственных, — невозмутимо ответил Риверс. Он наблюдал, как лицо Рокуэлла становится все более хмурым. Скоро, подумал он, гора содрогнется и выплюнет камешек.

— Мне известны экономические теории, касающиеся современной ситуации, — сказал Рокуэлл, наклоняясь вперед. — Кроме того, я знаю, что мы отвечаем за благополучие и процветание нашей страны. И мне хочется спросить: неужели мы настолько трусливы, что поставим собственную безопасность выше национальных интересов? — При последних словах он повысил голос и хлопнул рукой по столу.

Ответ был настолько очевиден, что Риверс лишь с трудом скрыл раздражение.

— Дело в том, что национальные интересы — это мы. Во всяком случае, нас ими считают. Мы держимся на поверхности — и вся страна тоже; мы тонем — и страна тонет.

— Но мне кажется, что мы-то держимся на поверхности, а страна тем временем тонет! — резко перебил его Рокуэлл.

— Такая точка зрения абсолютно недопустима!

Этот неожиданный догматизм, столь не вяжущийся с характером его друга, еще больше рассердил Рокуэлла.

— Что бы вы ни думали, Берни, на нас возложена миссия руководить страной, и мы обязаны знать, куда идем. Страховое учреждение, возможно, не производит столь внушительного впечатления, как банк, но я заявляю, что влияние его не менее велико. Вы же говорите так, будто мы — крепости с запертыми воротами, ничем между собой не связанные.

Риверс поглаживал щеку, словно опасаясь нащупать прыщик на гладкой коже.

— Связь между нами должна быть доходной, Арнольд, или ее следует порвать. Разумеется, подобное условие не может не создавать аномалий в сфере принципов и идеалов.

Цинизм этих слов вызвал у Рокуэлла дрожь раздражения. Сама беспочвенность подобного цинизма уже оправдывала его собственную точку зрения. Как может человек, занимающий такое положение, как Берни, стоять в стороне от основного течения, высматривать выгодные возможности и пользоваться ими, нисколько не заботясь о том, что на нем лежит огромная ответственность?

А банкир думал: «Его трагедия в том, что он отказывается признать себя всего лишь орудием сил, более значительных, чем он сам. Это комплекс государственного деятеля, похмелье, оставшееся с тех дней, когда перед ним открывались более широкие перспективы».

— Я знаю, вы считаете, что это просто заговор, — сказал он, — и ждете, чтобы я его разоблачил. А может быть, и покончил с ним. — Он покачал головой. — Такая задача не по силам моему воображению. Я не ответствен за противоречие интересов, присущее нашему обществу. Я же всего только орудие одного из этих интересов. — И добавил сухо: — Как и вы.

Внезапно стол сотрясся под тяжелым кулаком Рокуэлла.

— Я это отрицаю! Я не желаю быть причастным к этой… к этой национальной шизофрении!

Риверс досадливо поежился. Ему всегда нравилось фехтование с Рокуэллом, и до этого дня их отношения строились на основе компромисса. Но сегодня упрямство его собеседника граничило с прямым невежеством. Рокуэлл выдвигал предрассудок в качестве неопровержимого аргумента в пользу безнадежного дела. И ему отчаянно захотелось сокрушить этот беспочвенный идеализм, эту мощную стену, которой управляющий «Национального страхования» огородил свое «я».

— Интересное определение, — сказал он. — Национальная шизофрения. Но могу вас заверить, что ничего подобного не будет. Всем секторам общества придется пойти на жертвы. И мы позаботимся, чтобы нация была поставлена в известность о тех жертвах, которые принесем общему делу мы.

Рокуэлл с яростью поглядел на него.

— Подобное лицемерие превосходит все пределы, и вы это понимаете.

— Разумеется, иначе я был бы идиотом. Но нашей стране придется обойтись подобием истины, а не самой истиной. Несомненно, это временный этап, но, пока он длится, общество будет вынуждено согласиться на наши условия — иначе оно не сможет выжить. Мы объявим нищету добродетелью, ложь — честностью, бессмысленные жертвы — героизмом. И я склонен думать, что вам придется смириться с этим, хотите вы того или нет.

Рокуэлл молчал, закрыв лицо руками. Берни знает. Как и Льюкас. Что ему остается делать? Он пришел сюда, чтобы задать вопрос, и уже получил на него ответ. Ста двадцати тысяч нет. Как он сумеет объяснить, зачем были израсходованы эти деньги? Это был жест веры? Но веры во что? В возвращение к здравому смыслу после припадка безумия? Но тогда будет уже слишком поздно возмещать то, что он потерял. Так что же все это означает? Конец его карьеры? Он опустил руки и посмотрел на своего друга по ту сторону стола.

— Я не могу согласиться с тем, что вы говорите, Берни. Я не могу представить себе, что мы будем сеять страх. Наш девиз «Fide et Fiducia» — «Верность и Доверие»; это не реклама, это самая суть нашего договора с обществом. И неужели я могу спокойно от этого отречься?

«Нет, — подумал Риверс, — как раз наоборот! Но разве можно объяснить этому человеку, что эта его компания лишь конечный продукт того же самого страха? И что он бессилен остановить его волну?» В конце концов Риверс сказал:

— Я не сомневаюсь в честности ни ваших побуждений, Арнольд, ни ваших деловых методов. Я говорю только, что нынешняя ситуация сильнее и того и другого. — Он безнадежно пожал плечами. — Для меня это означает введение новой формулы. Не сомневаюсь, что вам она покажется хладнокровной, жестокой и бескрылой. Но если я не приспособлюсь к ней и не применю ее, я недолго просижу в этом кресле. Вот почему я ничего не могу предложить вам, кроме моего хладнокровного, жестокого мнения. И разумеется, вот этой чашки чаю.

Рокуэлл встал и взял шляпу.

— Нет, Берни, спасибо. Мой помощник составляет черновик письма. Мне придется, возможно, внести некоторые изменения, которых я надеялся избежать.

45

Дэнни, он же О’Рурк Беспощадный, стоял, прислонившись к доске объявлений стадиона, и молча смотрел, как такси резко затормозило у тротуара. Он продолжал стоять неподвижно и тогда, когда из такси выскочил Томми Салливен и бодро зашагал к нему.

— Здорово! Долго ждал?

— Порядочно.

Салливен посмотрел на афишу.

— Сегодня интересный матч. У Малыша такой встречный правой, что просто чудо. Пожалуй, надо сходить. — Вырвавшись из лабиринта хуков левой и свингов правой, он добавил: — Ты раньше ходил со специалистом?

— Последний специалист, бродивший здесь, умер от волдырей на ногах и разбитого сердца, — сказал Дэнни. — Давным-давно, на заре века.

Салливен засмеялся. Он так хорошо справлялся с работой агента, что уже успел стать специальным представителем — или, в просторечии, специалистом — одним из четырех избранных, которые обладали в «Национальном страховании» статусом, напоминавшим статус священной коровы на индийских улицах, и это его назначение, хотя он, собственно, был еще теленком, уже превратило развязного юнца в самоуверенного мужчину.

— Дела идут не слишком хорошо, а? — Он ухмыльнулся до ушей.

— Ничего, скушают, а мне все равно, — сказал Дэнни тоном прожженного коммивояжера. Согласно новой программе подготовки административного штата его на три месяца направили «в поле». Он был самым молодым из стажеров, и в стенах «Национального страхования» это придало ему некоторый вес, но зато воспитало в нем дикую ненависть к бесконечным «Доброе утро!» и «Добрый день!», неотвязно следовавшим за ним эти два месяца.

— Большому кораблю — большое плавание! — многозначительно сказал Салливен. — Мне говорили, что тебя внесли в административный список. А тебе дали экземпляр рокуэлловской книжки «Как объяснить суть страхового договора»?

Дэнни кивнул. Эта книга засела у него в мозгу, как опухоль, порожденная невозможностью примирить здоровые принципы с отрицательными результатами.

— Мне не терпится послушать тебя, — сказал он.

Салливен подтянул брюки и принял серьезный вид.

— Ну ладно, приступили. Суть одна — подходы разные. Действуем так: ты представляешь меня как мистера Салливена из управления. Ясно? Не забудь — из управления. Потом я прошу у тебя регистрационную книгу. Я тебя проверяю. То есть пусть они так думают. Это придаст мне весу, и они сразу начнут мне доверять. Вот так! Кто там первый на очереди?

— Миллер. — Дэнни указал на дом напротив и, пока они переходили улицу, представил себе миссис Миллер — суховатую низенькую женщину, которая аккуратно уплачивала взносы каждый вторник, причем выражение ее лица не допускало и мысли о том, что операция эта доставляет ей хоть малейшее удовольствие.

Дэнни постучал в дверь с окошком из цветного стекла и круглой стеклянной ручкой. Дверь приоткрылась на два-три дюйма, и миссис Миллер выглянула в щель, как лисица из-за дерева.

— А, это опять вы… Погодите минутку.

Салливен ухмыльнулся.

— А ты когда-нибудь ее туловище видел? — И подтолкнул Дэнни локтем, когда на цветное стекло вновь легла тень миссис Миллер. Она протянула квитанционную книжку и деньги, и тут он сказал с властной нотой в голосе: — Покажите-ка мне квитанции, мистер О’Рурк.

Истолковав это как сигнал, Дэнни отбарабанил:

— Миссис Миллер, это мистер Салливен из управления.

Женщина кивнула с некоторым подозрением, а Салливен улыбнулся, пересчитал деньги, заполнил квитанцию и внимательно просмотрел пункты договора. Внезапно он насторожился.

— Это полис страхования жизни Джеймса Миллера, — сказал он медленно, со все возрастающим интересом. — Вашего супруга, я полагаю?

— Да.

Он поглядел на нее и снова улыбнулся.

— Вы, конечно, помните, что это один из наших юбилейных полисов? Пятидесятилетняя годовщина со дня основания компании? Ну разумеется, вы не могли забыть.

Она с некоторым колебанием ответила:

— Да… Кажется, помню.

(В отличие от меня, старая хрычовка.)

— Но кое-что вы, возможно, и не помните, миссис Миллер. То, что эти юбилейные полисы обеспечивали взявшим их некоторые льготы.

— Нет, этого я не помню.

(Вот было бы чудо, если бы помнила!)

— Я пришел сюда нарочно, чтобы напомнить вам об этом, миссис Миллер, и сообщить вам, что теперь, поскольку прошел некоторый срок и вы сохранили полис, вам предоставляется право присоединить льготные деньги к общей сумме.

Миссис Миллер приоткрыла дверь пошире.

— Сколько же это?

— Они выдаются в форме дополнительной премии, — объяснил Салливен, уклоняясь от прямого ответа. — Мы обязались выплатить их через десять лет при условии, что будем получать достаточную прибыль. Теперь мы можем с удовольствием сообщить вам, что эту прибыль мы получили и вы имеете право на свою долю в ней. — Маленькие глазки раскрылись, и Салливен начал быстро писать цифры на обложке книги. — Это составит примерно тридцать фунтов. Выплачиваются они, разумеется, после истечения срока полиса. И еще небольшое условие — ваш взнос теперь должен увеличиться еженедельно на два шиллинга. Таким образом, сумма ваших сбережений также увеличится, что тоже совсем не лишнее, верно? (Разве нет, лисья морда?)

— Право уж, не знаю. Я не хочу больше брать никакой страховки.

Взгляд специалиста стал задумчивым. (Они все так говорят, стервы!)

— Я собираюсь вам задать очень личный вопрос, миссис Миллер. — Он сделал многозначительную паузу. — Может быть, вам это не по средствам?

— Вполне по средствам, — оскорбилась она, — но я не хочу, только и всего.

(Ну, уж это сверхстерва!) Он поглядел на нее с простодушным удивлением.

— Неужели вам эти деньги не нужны?

— Да нет, почему же… Нужны. Только вот мой муж — он не хочет брать больше никаких страховок.

(Сукин сын, скряга!) Салливен заглянул в книгу.

— Я вижу, что жизнь своего мужа страховали вы. Я вовсе не толкаю вас на обман, но только женщины часто бывают наделены куда большим деловым чутьем, чем мужчины… и все останется между вами и мистером О’Рурком, нашим доверенным представителем. — Он уже протягивал ей бланк. (Ну, давай же, давай, старая дура!) С глубокой искренностью он сказал: — Мне бы хотелось, чтобы вы получили эти деньги, миссис Миллер. Если вы подпишете заявление, я позабочусь, чтобы все было оформлено сегодня же. — Он протянул ей бланк и ручку, и она растерянно взяла их в правую и левую руку. Салливен заглянул через ее плечо в переднюю. — Вон тот маленький столик, весь резной, наверное, китайский?

— Индийский. Отец моего мужа служил в индийской армии. Он оставил этот столик нам.

Специалист выразил восторженное недоверие.

— Просто удивительно! Ручная работа, наверное? Разрешите посмотреть? — Женщина посторонилась, Салливен вошел в переднюю и принялся рассматривать столик. — Вам очень повезло, что у вас есть такая вещь. Она теперь стоит больших денег.

— Вы думаете?

— Это же настоящее художественное изделие, а не фабричная подделка. Ну что ж, — добавил он, как будто для него возможность обзавестись когда-нибудь подобной редкостью была такой же далекой, как сама Индия, — если вы подпишете заявление, я, пожалуй, пойду.

— А вы уж, пожалуйста, последите, чтобы эту премию прибавили как следует, — ее тон был подозрительным и даже угрожающим.

— Они были специально поручены моему личному вниманию, — сказал человек из управления, из недоступных сфер, где принимаются важнейшие решения и творятся магические формулы. — Не позже чем через два дня вы получите письменное подтверждение. (Ну, чего ты тянешь — ведь не смертный же приговор себе подписываешь!) Благодарю вас, миссис Миллер. Позвольте пока пожелать вам всего хорошего.

Дэнни тупо посмотрел на нее, потом повернулся и вслед за Салливеном спустился с крыльца.

За калиткой специалист сказал:

— Кремень старуха! А ты столик разглядел? Вот рухлядь-то! Ну ладно, кто там дальше? Я люблю набрать несколько фунтов с утра, чтобы днем пофилонить.

Дэнни кружил по орбите, выслушивая профессиональные монологи. Это было словно бесконечное повторение скверной остроты, словно хорошая пьеса, изуродованная пошлым комментарием, словно серьезная тема, высмеянная в нелепой карикатуре. А главное, монологи Салливена имели успех, и он терялся и злился. В конце концов он сказал:

— Ты все время говоришь о юбилейных полисах. Это же сплошная выдумка.

— Почему же? Допустим, это то, про что Рокуэлл забыл написать, — невозмутимо ответил специалист. — А как тебе нравится заход: «Разве вам не нужны эти деньги?»

— Лучше не придумаешь.

— Юбилейные полисы бьют без промаха, но я уже придумываю им на смену другую штучку.

Миссис Бернс молча покачала головой и без предупреждения захлопнула дверь. Это было первым поражением Салливена за утро, и он уставился на равнодушную дверь со злобной растерянностью.

— Грымза проклятая! — Он с треском закрыл регистрационную книгу. — Такую не уговоришь даже задарма пообедать.

За углом в тенистом проулке какой-то мужчина, развалившись на стуле, читал газету. Салливен увидел его и, улыбаясь, подошел.

— Доброе утро. Приятное у вас тут местечко, прохладное.

Тот кивнул.

— Да, на солнце нынче жарковато.

— Ну, раз уж я тут, то, может, вам будет интересно услышать, что страховая компания «Национальное страхование» отмечает на этой неделе свое пятидесятилетие. В ознаменование этого события мы выпускаем специальные юбилейные полисы.

Мужчина ухмыльнулся.

— Бьюсь об заклад, у жены глаза так и загорелись.

— Она велела поговорить с вами, мистер Бернс. Решающий голос принадлежит вам.

— Подаю его против.

— Но вы же не из тех людей, кто способен упустить такой превосходный случай…

— Да неужто? — добродушно перебил его Бернс. — А я как раз специализировался на том, чтобы упускать превосходные случаи, и всю жизнь только этим и занимаюсь. — Он скривил лицо. — Вот и еще один превосходный случай — тю-тю!

Салливен пожал плечами и расстроенно поглядел на Дэнни.

— Похоже, друг, что тебе крышка. Ничего не получается. — Повернувшись к Бернсу, он сказал умоляюще: — Неужто вам шиллинг в неделю не по карману? Мы целое утро ходили — и все зря. А если он сегодня не принесет квитанцию хоть на два шиллинга, то вылетит с работы.

Бернс опустил газеты и поглядел на Дэнни, словно только что его заметил.

— Дела плохи, э? Да, да, время такое. — Он заколебался. В этом пареньке было что-то симпатичное. Только слишком уж тихий для такой работы. Не то что его товарищ. У того язык хорошо подвешен. — Раз так, то тут уж отказываться нельзя, — сказал он в конце концов. — Ладно, давайте свой бланк.

Дэнни вырвал у него бланк и смял в кулаке.

— Но все равно — спасибо.

Салливен нагнал его только у самой калитки. В полном молчании они дошли до следующего угла, и тут Салливен резко остановился.

— Черт! Так бы и дал тебе в морду! — сказал он в бешенстве. — Кем это ты себя воображаешь? И кто здесь начальник?

— Я — когда речь идет обо мне! И заруби себе это на носу. — Раздражение, накопившееся за утро, исчертило лицо Дэнни резкими морщинами. — Да уж если на то пошло — ты-то от чьего имени несешь эту чушь?

Салливен заколебался. Может, это ловушка? Прием с юбилейными полисами не был тайной. Шишкам были известны все эти уловки. Может, конечно, они не доходили до Рокуэлла, ну, да и этот остолоп тоже до него не дойдет.

— А как по-твоему, от чьего имени я говорю? — огрызнулся он.

— Вот и ответь.

— Будь у тебя хоть капля мозгов, сам бы понял, — отрезал Салливен. — Я говорю от имени вас всех, начиная с Рокуэлла. И особенно от своего собственного.

Дэнни посмотрел на регистрационную книгу в черном переплете, вырастающую перед ним, словно Вавилонская башня, чтобы смешать его мысли. Слова Салливена были как примечание, набранное самым мелким шрифтом, к договору, который «Национальное страхование» заключило с обществом, — таким обескураживающе мелким шрифтом, что заметить его можно было только случайно. А тогда приходилось перечитывать основные условия — внимательно и с дурным предчувствием.

— Тьфу! — с отвращением сказал Салливен, так и не дождавшись ответа. — Чем скорее ты снова засядешь в конторе, тем лучше. Для этой игры ты не годишься.

И О’Рурк Беспощадный, опираясь на тоненькую тростинку этой истины, уныло поплелся дальше. Мимо домов, заборов, подъездов — этих выжженных полей для него и сочных пастбищ для Томми Салливена.

Закончив в этот день пораньше, он отправился повидать Молли. Ее комната на Аберкромби-стрит находилась в здании казарменного типа, которое его циничный и предприимчивый владелец окрестил «Лидо». Внутри был настоящий кроличий садок: узкие темные коридоры, комнаты с газовыми горелками и лампочками без абажуров, облупившаяся краска, ветхая мебель. Большинство обитателей ценило этот дом за то, что тут можно было укрыться от посторонних глаз, и по этой причине они не были склонны совать нос в чужие дела. И уж во всяком случае — в дела Молли, которая на этой стадии была неуязвима.

Идя по коридору, Дэнни вдыхал воздух нищеты, и сердце его сжималось. Он постучал в дверь, и Молли приоткрыла ее — сперва чуть-чуть.

— Дэнни! — в ее голосе было облегчение. Когда он вошел, она сказала: — До чего же я тебе рада! Сейчас я вскипячу чай.

— Спасибо, Мо. Как дела?

— Слава богу, теперь уж недолго ждать. А после я начну новую жизнь. Я серьезно. Они чего-нибудь говорят?

— При мне — нет. — Он присел на краешек кровати, глядя, как Молли заваривает чай.

Она оглянулась.

— Виделся последнее время с Полой?

— На той неделе ходил с ней в театр. Но по большей части она теперь — это только голос в телефонной трубке.

— А ты не думаешь, что зря тратишь на нее время?

— Я смотрю на это по-другому.

— Здорово тебя заело. Вот послушался бы моего совета!

— Хватит, Мо. Я все это уже слышал.

— Прости, Дэнни. — Она сказала это робко, испугавшись его раздражения.

— Брось, Мо. Я все понимаю.

— Ты всегда все понимаешь.

Молли отвернулась. Она тихонько плакала и, возясь с чайничком, пыталась удержать слезы.

— Ну ладно, Мо, не плачь, — уговаривал Дэнни, подойдя к ней. — От этого толку не будет.

— Я знаю. Ты чересчур уж мягкосердечный, Дэнни. Вот такие-то, как ты, и страдают. — Она налила ему чаю и села на колченогий стул. — А надо быть жестким, не то ничего не добьешься. И хитрым. А не сумеешь, всем будет наплевать, что бы с тобой ни случилось.

— Ты сейчас слишком мрачно смотришь на вещи, Мо. Это пройдет, когда все будет позади.

— Ну, теперь-то я буду жесткой. И хитрой тоже.

Это настойчивое повторение угнетало его, заставляло вспоминать Салливена и искать все новые и новые ответы на все новые и новые вопросы, а ведь именно теперь, когда он начал продвигаться, ему больше всего нужна была уверенность в себе.

— Ты попробуешь вернуться в мастерскую? — спросил он.

— В прежнюю-то мне неохота. Они же там все знают. — Она неуверенно добавила: — По газетам видно, что работу сейчас найти не так просто.

Дэнни кивнул.

— Отец каждый день рассказывает — то того уволили, то этого.

— А сам-то он? Он не боится, что его тоже уволят? Не могу сказать, чтобы я очень его любила, но ему в жизни туго пришлось. И что он такой — это она виновата.

— Мне всегда было его жалко. Даже когда я был совсем малышом. Ведь мама всегда его пилила: что бы он ни делал, все было плохо.

— Она многого от тебя ждет, Дэнни. По-моему, она только и думает о том, каким ты когда-нибудь станешь. Словно возмещает себе то, чего у нее самой никогда не было.

— Возможно.

— Ну, за тебя бояться нечего. У тебя голова хорошая и вообще…

Тоскливая нота в ее голосе рассказала ему о ее неуверенности, о томительном ощущении ненужности и одиночества. Но он не мог бы объяснить ей, что и сам ощущает себя изгоем, не мог объяснить тот разрыв между его мыслями и действиями, который стал особенно острым, пока он находился под опекой Салливена. А Молли говорила:

— Ух, так и вижу, как ты сидишь в шикарном кабинете с секретаршей. У тебя будет большущий автомобиль и красивый дом на Северной стороне. И уж конечно, ты заведешь большущую библиотеку. Как еще у тебя глаза не лопнули — сколько ты читаешь!

— Тогда у меня не будет времени читать. Да и думать тоже; только о делах. — Это была слабая копия клятвы, которую он дал себе ночью после танцев в яхт-клубе, но теперь он говорил, уже не веря, что сможет изменить свой характер не только в мечтах, но и в действительности.

Молли нахмурилась.

— Только не позволяй, чтобы это тебя совсем засосало. Вовсе тебе не обязательно жениться на конторе. И так все будет хорошо.

Дэнни улыбнулся. Значит, только она одна должна стать жесткой и хитрой? А ему положено пребывать в мире справедливых наград и он не должен меняться?

— Как у тебя с деньгами, Мо?

— Пока обхожусь. Но только потому, что ты платишь за комнату. — Она поглядела на него алчущим взглядом — на свою единственную защиту от волн опустошающей тоски, которые все чаще накатывались на нее, когда она оставалась одна. — Уж ты-то работы не потеряешь, тут и сомневаться нечего. Только псих захочет с тобой расстаться. Это относится и к твоей Поле. — Негодование снова взяло верх над благоразумием. — Кем это она себя воображает? Я бы сказала ей пару теплых слов. Может, она тогда посмотрела бы на себя со стороны.

Сперва ему показалось, что именно этот взрыв негодования заставил задрожать ее губы, но, когда ее глаза вдруг расширились, а лицо болезненно сморщилось, он вскочил в тревоге.

— Что с тобой, Мо?

Она с трудом оторвалась от стула, и он помог ей добраться до постели. Кусая губы и всхлипывая, Молли сжимала и разжимала кулаки, и он смотрел на нее с ужасом, потому что догадывался, что происходит.

— Что я должен сделать, Мо? — Он наклонился к самому ее лицу. — Что?

Она глубоко вздохнула и вся расслабилась.

— Сбегай за такси, Дэнни. И скорее возвращайся.

После рождения ребенка Молли часто плакала: «Он был такой миленький, Дэнни, с такими большими глазками!» Она вернулась в «Лидо». Около двух недель она отказывалась выходить из комнаты, и Дэнни каждый день забегал к ней после работы.

— Ты должна чем-то заняться, Мо. Нельзя же лежать вот так и ничего не делать.

А она смотрела на него обвиняющим взглядом.

— Ты не знаешь, что это такое! За человека тебя не считают.

Каждый день повторялось одно и то же. В конце концов победа осталась за ним: Молли поступила ночной уборщицей в контору.

46

Деннис О’Рурк изо всех сил хлопнул калиткой, чтобы отвести душу, но передышка была короткой, и его снова охватил страх. Этот страх мучил его весь день, все время, пока он возил щеткой по полу и сметал кучки мусора в совок — разрезанную по диагонали канистру, к которой он приделал деревянную ручку. Он пытался наскрести как можно больше мусора и забирался в самые дальние закоулки, где никогда еще не бывала его щетка. Ну и времена настали — даже мусора и того нет! Раньше он за день выносил три бачка, а теперь — еле-еле один набирается. Позавчера он протер окна, но ведь этим каждый день заниматься не будешь! Да и все равно дела идут так, что никому не интересно, чистые окна в цехе или грязные.

Страх мучил его, пока он умывался, вытирал лицо и глядел на себя в зеркальце. Совсем старик. Человек всю жизнь проработал, а что он за это получил? Дом-то, правда, их собственный, но ведь купил его не он, а она! На деньги, которые ей оставил папаша. Только раз в жизни им и повезло. Ну конечно, не считая того, что у них есть Дэнни. Но ведь нельзя же обирать мальчишку. Ему пора уже свою жизнь устраивать. Господи, и ничегошеньки не осталось! Просто смешно: всю жизнь одно и то же, и все-таки не веришь — все думаешь, вот-вот что-нибудь подвернется. И никогда ничего. Он повесил полотенце на вешалку. Самое ей время молиться, подумал он с горьким торжеством, но тут же отогнал эту мысль: все-таки нехорошо отрекаться от веры. Ведь до сих пор ему везло. Вдруг и дальше повезет, а там, глядишь, дела пойдут на поправку.

Все время до чая он просидел над газетой, изучая редакционную статью — мастерский анализ ситуации, который только окончательно сбил его с толку и настроил весьма воинственно. Куда, черт их подери, они клонят? Он ломал над этим голову до конца ужина, а потом сказал, помешивая чай:

— Дела-то идут из рук вон плохо. Если работы станет меньше, то хоть фабрику закрывай. — Он посмотрел на Дэнни. — А у вас тоже увольняют?

— Пока еще нет.

— А застой-то чувствуется?

— На агентах последнее время обстановка начинает сказываться. Если и дальше пойдет так же, не удивлюсь, если некоторых из них уволят.

— Ну, ты-то сидишь твердо, ведь верно?

Дэнни увидел в его глазах алчную жажду подтверждения.

— Да, меня это коснуться не должно.

Прихлебывая чай, отец ворчал:

— И как, по-ихнему, человек может найти другую работу, когда столько молодых парней болтается без дела?

«Чего он, собственно, лишится? — подумал Дэнни. — Отупляющего, безрадостного труда? Но если такой труд кормит, человек должен иметь право хотя бы на него».

— Ты же давно там работаешь, — сказал он. — И уволить тебя было бы совсем несправедливо.

— Мне платят почасовые, сынок, и тут уж ничего не поделаешь.

Дэнни задумался над его словами. Человек, существующий из часа в час.

— Послушай, — сказал он. — Ведь жизнь у тебя не почасовая, так? На что же ты будешь жить, когда у тебя отнимут последний час работы? Кто-нибудь об этом подумал?

— Это не их забота.

— Так чья же?

Он искал козла отпущения — ведь они-то уже нашли!

Деннис пожал плечами.

— Ну, они тоже не виноваты; ведь у них и вправду нет для нас работы.

— Разве людям больше не нужны щетки? Разве они перестали причесываться, чистить зубы и натирать полы? — Дэнни понимал, что только подливает масла в огонь, но бедственное положение его отца ассоциировалось у него с национальным бедствием, грозные признаки которого он замечал повсюду, и он был не в силах молчать.

— А я-то почем знаю? — с раздражением ответил отец. — Может, понаделали лишних, бывает же так. А теперь надо их распродать, а потом уже делать новые.

— Но те, кого увольняют, не будут же покупать щетки?

— Ну, они-то накрали себе порядочный запасец, — хохотнул Деннис, хлопнув ладонью по столу, а Дэнни заметил:

— Жаль, что не раскрали всего: тогда их незачем было бы увольнять.

Его мать презрительно фыркнула.

— Как послушать тебя — прекрасный из тебя получится управляющий, ничего не скажешь.

— Такой выход из положения, по-видимому, ничем не хуже тех, которые нам предлагают, — возразил он. — Где-то что-то прогнило, и, по-моему, от капитанов промышленности и финансов нет никакого толка.

Деннис встревоженно поскреб подбородок.

— Послушай моего совета, сынок, не встревай ты в это дело. Держи лучше рот закрытым, а глаза и уши — открытыми. Пустые разговоры до добра не доводят. Держись покрепче за свою работу да показывай, что ты ее ценишь. И когда начнут отделять козлищ от овец, ты в козлища не попадешь.

Жена бросила на него взгляд, понятный и без слов: «Уж кто бы говорил!» Она повернулась к Дэнни.

— Если ты заползешь в свою раковину, толку не будет. Надо только не говорить лишнего. Ведь теперь сильнее всего должны тревожиться люди вроде твоего мистера Рокуэлла, на которых лежит большая ответственность.

— Это не моровая язва, — раздраженно ответил Дэнни. — Не ниспосланное нам богом испытание. Все дело в чертовски скверном руководстве. А кто за это отвечает?

— Уж, во всяком случае, не ты, — рявкнул его отец. — Так и не тревожься! — Он предостерегающе поднял палец. — Просто сиди смирно и держи язык за зубами.

Марта ничего не могла возразить против такого совета, и к тому же у нее не было желания затевать спор. Дэнни последнее время стал каким-то обидчивым. И что там еще с Молли было? А у девушки, с которой он дружит, как будто ветер в голове, и поэтому он злится. Ну, если она его обманет, это только пойдет ему на пользу. Он может даже вернуться в лоно церкви. А там нашлось бы много девушек, которые будут рады дружить с ним. Только на прошлой неделе Изер Тейлор спрашивала, как он. Если бы не тот случай, они, наверное, и до сих пор ходили бы гулять по субботам. Она сказала:

— У Дэнни хватит ума не наделать глупостей. И помнить, что те, кто удержится сейчас, получат повышение, когда все опять наладится. — Она умоляюще поглядела на сына. — Надо, чтобы ты производил наилучшее впечатление. Я вот думала, что тебе пора бы купить новый костюм. Да и новые ботинки не помешают.

Он кивнул.

— По одежде встречают! Самый большой щеголь у нас — Томми Салливен, специальный представитель. И он весьма преуспевает. Но странно: последнее время, когда он входит в зал, так и кажется, будто он принарядился на похороны.

Деннис расплылся в улыбке.

— На собственные, наверно.

Марта хранила каменное молчание. Он не хочет нового костюма. Ему все равно. У нее было такое ощущение, словно вот-вот обрушатся все устои мира и Дэнни готовится шагнуть в самый хаос. Она подождала, пока он не ушел из кухни, и только тогда сказала:

— Если ты останешься без работы и мы сядем ему на шею, ничего хорошего из этого не получится.

— Ты что, думаешь, я хочу садиться ему на шею? — окрысился Деннис. — Только как бы ему по шеям не надавали, если он будет распускать язык, а это за ним водится, сама знаешь.

— Чем раньше он поймет, что наш мир — не царствие небесное, тем лучше, я всегда это говорила. Но тут уж ничего не поделаешь.

Деннис напряженно хмурил лоб. Грозящие бедствия сблизили их, и он хотел понять, что значат ее слова. Ну при чем тут, черт подери, царствие небесное?

— Он не забыл, чему его учили в церкви. Вот что я имела в виду. Но только он никак не может понять, что мир-то не такой. Церковь помогает тебе жить праведно внутри себя и верить в то, во что надлежит верить… Это единственное царствие небесное на земле, и другого нет.

— A-а… ну… — Деннис был настроен скептически. — Только как тебе удастся заманить его назад? Но если хочешь знать, что я думаю, так стоило бы. Будет у него хоть какой-то новый интерес. Может, подыщет себе хорошую девушку и совсем остепенится. А то эта его нынешняя вроде и сама не знает, чего хочет.

— Лучше бы он стал доктором, — а внезапным озарением сказала она. — Или еще чем-нибудь таким. Может, он тогда был бы доволен.

Деннис удивленно уставился на нее.

— А кто бы за него платил, пока он обучался бы на доктора? Ему и так чертовски повезло. Работка не бей лежачего, если хочешь знать мое мнение.

— Да ему-то она нелегка.

Это сомнение в умственных способностях Дэнни ошеломило Денниса.

— Как это нелегка? У него же хорошая голова, так ведь?

— Да… — Она кивнула неторопливо и уверенно. — Может быть, даже слишком хорошая.

Деннис только что-то пробурчал, окончательно запутавшись.

Под стук тарелок, которые она убирала в шкаф, Марта сказала:

— В таких местах приходится долго ждать, прежде чем заберешься туда, где человеку нужна голова. А ему может надоесть дожидаться. Вот почему ему требуется и что-нибудь, кроме службы. Я попрошу преподобного Рейди поговорить с ним еще раз.

Преподобный Рейди! Только и знает, что твердить «преподобный Рейди»! И, почувствовав новый прилив антипатии к человеку, который в глазах Марты был как бы символом его собственной никчемности, Деннис сказал:

— А толку-то? И так он только и знает, что рассуждать. Ему не хватает здравого смысла, вот что. Поломал бы горб, так понял бы! Неженка он, и все-тут. Привык брюки просиживать, вот оно что!

Глаза его жены сузились, губы сжались — ее сознание медленно душило эту идею. Когда она заговорила, ее голос был полон оборонительного яда:

— Не смей говорить таких вещей, дурак! И особенно Дэнни. Он много работает, — в ярости она протянула руки к самому лицу мужа. — И без них можно работать надрываясь!

Ее презрение задело Денниса. Он злобно отмахнулся:

— Проси кого хочешь: пусть с ним разговаривают! Тебе виднее. Ну и хватит!

47

Молли лежала в постели и смотрела на засиженный мухами потолок. Черт, ну и устаешь же, работая по ночам! И ни пойти никуда, ни развлечься — разве что ходишь искать другое место и получаешь отказ за отказом. Так радуйся хоть этой паршивой работенке! А руки-то на что стали похожи! Она с отвращением посмотрела на свои руки и сунула их под одеяло. Господи, а комната! Убирай, не убирай — все равно хлев. И пьяные шляются по коридорам, и вообще…

Она закрыла глаза, заставляя себя задремать, но в голове продолжали беспорядочно кружиться мысли. От такой жизни скоро состаришься — состаришься раньше своего срока. Ну, кто захочет на тебя посмотреть после того, как проработаешь всю неделю по ночам? Да и где на тебя смотреть-то? Вечер в субботу, воскресенье — и прости-прощай до следующей субботы. Любому мужчине это скоро надоест. Но работать-то надо! И отдать Дэнни его деньги. Она с ним расплатится, пусть на это потребуется хоть два года.

Он ничего не говорит, но последнее время стал очень мрачным. А с чего бы? Разве что из-за этой стервы Полы? Ну ясно! Она ему всю жизнь испортит, если он не возьмется за ум. Теперь-то он так не думает, но все равно ему будет лучше, если она его бросит. Да в городе полным-полно девушек, которые только и мечтают о таком вот приличном парне, да еще хорошо обеспеченном, а ему непременно понадобилось втюриться в эту. Пора кому-нибудь ее и осадить.

Отбросив одеяло, Молли соскочила на пол, потянулась. Слава богу, хоть спина почти не болит. А первая неделя ее чуть совсем не доконала. Она выбрала самое лучшее свое платье и накрасилась с большим старанием.

— Ничего, ничего, голубушка, — пробормотала она, принимая перед зеркалом кокетливую позу. — Ты уже почти совсем такая, как прежде.

Внизу, в коридоре, она полистала телефонную книгу, привязанную веревочкой к гвоздю. А, вот он, «Женский журнал».

Двадцать минут спустя она уже подходила к справочному столу в вестибюле.

— Мисс Касвел? Она на шестом этаже.

На шестом этаже Молли открыла первую попавшуюся дверь. Брыластый человек за письменным столом впился в нее взглядом сквозь огромные очки в черной оправе. «Ладно-ладно, устричные зенки, — подумала она, — у меня все на своем месте!» Вслух она сказала:

— Не скажете ли вы мне, где я могу найти мисс Касвел?

— Спросите в аппаратной. Вторая дверь налево.

Молли вышла семенящей походкой. Из аппаратной мальчишка-рассыльный проводил ее до дверей какого-то кабинета и сказал:

— Здесь.

Пола подняла голову от пишущей машинки, и Молли растерянно остановилась на пороге. Ничего не скажешь — хороша. И шикарна. Справившись со своим удивлением, она сказала:

— Я — Молли О’Рурк. Сестра Дэнни.

— Садитесь, — пригласила Пола. — Этот кабинет специально расширили, чтобы поместить еще один стул.

И выжидательно замолчала.

Молли ринулась в атаку:

— Я пришла сюда не рассусоливать, а поговорить насчет Дэнни.

Пола подняла брови.

— Вы сами все понимаете, — не отступала Молли. — О вас и о Дэнни. Вы вываживаете его на крючке, а ему это вовсе ни к чему.

— Вы, по-видимому, пытаетесь сказать, что он помешался от любви, — ответила Пола невозмутимо. — Я знаю, что он очень эмоционален.

Молли покраснела.

— Называйте, как хотите, только вы сделали бы ему большое одолжение, если бы совсем порвали с ним, раз вам этого не нужно. Он уж как-нибудь справится, а то теперь он ведь совсем потерянный. Только я одного не понимаю: почему вы не ухватились за него обеими руками? Лучше Дэнни вам никого не найти.

По лицу Полы скользнула улыбка.

— Ваша преданность брату делает вам честь, — сказала она, — а я питаю к нему самые лучшие чувства. Но это еще не значит, что я хочу выйти за него замуж.

— Вы, конечно, предпочтете держать его на веревочке! — вспыхнула Молли.

— Я предпочту, чтобы вы не совали свой паршивый нос в чужие дела, — сказала Пола ровным голосом. — Даже если он не может сам о себе позаботиться, почему вы думаете, что он обрадуется вашей помощи?

Молли вскочила.

— Просто ты стерва и много о себе воображаешь! Дэнни для нее плох! — она говорила с ядовитой злобой. — Уж конечно, ты думаешь, будто невесть какое одолжение ему сделала, если дала себя поцеловать! — Пыл благородного негодования взял верх надо всем остальным. — А просто ты хочешь что-нибудь получше паршивого поцелуйчика!

Пола с недоумением глядела на нее. Молли была настолько несовместима с Дэнни, что она отказывалась поверить в их родство. Внезапно она сказала:

— Убирайтесь! И не говорите Дэнни, что были здесь. Он вам за это спасибо не скажет.

Молли гневно топнула ногой.

— Держись своей компании и не тащи Дэнни в свое болото! — и, бросив на Полу последний злобный взгляд, она выскочила в коридор.

По вестибюлю она шла, чувствуя себя хозяйкой положения. Ведь она уже почти забыла, что значит быть свободной и самой решать за себя, и теперь она смотрела на город с новой, властной требовательностью. Что ей, собственно, терять? С кем, собственно, должна она считаться? Она словно родилась заново. Но только уже хорошо зная ловушки, которые расставляет жизнь.

Перед отелем «Эмбассадор» она остановилась посмотреть на выставленное в витрине серебро. На самом же деле она остановилась потому, что увидела, как спустившаяся по ступеням женщина с небрежным равнодушием ждет, пока швейцар подзывает такси. Молли пожирала ее глазами. Кто это такая? Тряпок на ней надето на сто фунтов, не меньше, а сколько фунтов у нее в кошельке, одному богу известно. Отель-то шикарный, и жить тут могут только настоящие богачи. Но ведь, наверное, войти в вестибюль и посидеть там может кто хочет? Ведь там всегда все встречаются. В худшем случае тебя только попросят уйти, и все…

Медленно, стараясь подражать надменности той женщины, Молли поднялась по ступенькам. Черт, ну и ковер! Ее высокие каблуки совсем тонули в нем. С облегчением она заметила в углу вестибюля два свободных кресла под пальмой и направилась туда. Рядом стоял столик с журналами, и она поспешно раскрыла первый попавшийся, чтобы замаскировать жадное любопытство, с которым разглядывала вестибюль. Шик, ничего не скажешь. И все они тут одного поля ягоды. Только очень дорогие ягоды-то. А она бы здесь хоть до ночи просидела. В таком месте можно просто сидеть, и все равно каждую минуту случается что-нибудь новое и интересное.

Она старательно не смотрела на человека, который подошел и опустился в кресло рядом с ней. Томясь любопытством, она листала журнал и иногда посматривала прямо перед собой, словно кого-то нетерпеливо ждала.

— Добрый день!

Этот голос испугал Молли. И не потому, что в нем было что-нибудь странное, а просто потому, что все нервы ее были напряжены. Она повернулась и с запинкой ответила:

— Добрый день.

Он был хорошо одет, с сединой в волосах и курил сигарету в мундштуке, коротко затягиваясь. Лицо его выражало только вежливый интерес. Стряхнув пепел в пепельницу на столике, он спросил:

— Вы живете в отеле?

— Нет. — Она поспешила добавить: — Я просто зашла передохнуть. На улице очень жарко.

— Для этого трудно найти более удобное место. Наблюдать за дефилирующей здесь процессией всегда интересно.

— Мне нравится смотреть на людей. Мне нравится гадать, кто они такие и чем занимаются.

— Правда? Вы случайно не писательница?

— Вовсе нет. (Господи, я же ночная уборщица!)

— Значит, у вас любознательный ум. Как по-вашему, кто я?

Она пристально посмотрела на него.

— Адвокат.

— Боюсь, что вы ошиблись.

— Ну, а кто же вы в таком случае?

— Скупщик золота, — он ответил улыбкой на ее улыбку. — Если у вас есть безделки, которые вам больше не нужны, я куплю их у вас за хорошую цену. Просто удивительно, что только умудряются отыскивать в нынешние времена люди в дальних уголках комодов и бюро.

Молли чуть не рассмеялась вслух. Она-то обрадовалась, а он только искал выгодной сделки. Она сказала:

— Мои золотые украшения все усажены бриллиантами. Вы бриллианты тоже покупаете?

Это, казалось, искренне его позабавило.

— Да. По справедливой цене. Ведь владельцы склонны преувеличивать их ценность. И вы тоже?

— Наверное, преувеличивала бы, будь у меня бриллианты. Но я бы вас уговорила.

— Вполне вероятно. Может быть, вам это покажется удивительным, но хорошенькой девушке уговорить меня совсем нетрудно.

Что-то тошнотно сжалось внутри Молли, но она оправилась и продолжила начатую им игру. Она сказала:

— Мне нравятся бриллианты.

— Правда? У меня есть несколько штук. Не особенно ценные, но если вам интересно… — он указал взглядом на лифты в глубине вестибюля.

— Ну, не знаю, — отпарировала она. — Мне они нравятся, но я ведь не разберу, если это будут простые стекляшки.

— Я научу вас отличать настоящие бриллианты от подделки. Мне это было бы очень приятно.

— Я не прочь поучиться… — она помолчала, а потом воспользовалась его фразой, — по справедливой цене.

Она не сводила с него глаз. Во рту пересохло. По коже бегали тревожные мурашки. Что, если он переодетый полицейский? Они ведь дежурят в таких отелях, высматривая воров… и девок. А она — девка! В горле у нее забился истерический смешок, и она с трудом его подавила. Ну, говори же — да или нет. И будь что будет! Хуже «Лидо» все равно ничего быть не может.

— Я всегда за все плачу хорошо, — сказал он спокойно. — И конечно, вперед. Не хотите ли выпить чего-нибудь?

— Что же, пожалуй, — ответила Молли. — Даже с удовольствием.

Молли шла рядом с ним по вестибюлю и, впивая окружающую элегантность, испытывала странное ощущение, словно она перестала быть Молли О’Рурк. «Я — Молли Френч», — сказала она себе. И почувствовала прилив уверенности, словно обрела свое подлинное, давно утраченное имя и теперь могла узнать, кто же она такая на самом деле.

48

Дэнни вошел в телефонную будку. Звякнули пенни, и в трубке раздался голос Касвела.

— Как поживает зародыш управляющего? Мы что-то давненько не виделись.

— Спасибо, хорошо.

— Вы больше не ходили на танцы в яхт-клуб?

— Нет.

— И первого раза хватило с избытком, а? Заходите как-нибудь. Не дожидайтесь приглашения Полы.

— Спасибо, мистер Касвел. С удовольствием.

— Я позову Полу. Она немножко пьяна, — он засмеялся. — Назревают великие события. Не вешайте трубку.

Он услышал стук положенной трубки. Затем тишину. Он ждал и слышал ее голос: «Я помолвлена, Дэнни. Бриллиант величиной с булыжник. Как-нибудь посмотришь. Сама не знаю, дурачок. Он взял меня приступом. Не человек, а ураган». В будке было душно, и Дэнни, утерев рукавом вспотевший лоб, ногой распахнул дверь.

— Привет, Дэнни-Дэн! — Голос плохо слушался ее, и «Дэн» прозвучало на очень высокой ноте.

— Привет, Пола. Как дела?

— Какая мрачность! Ты так мрачен, Дэнни! Ну, почему такая мрачность? Расскажи Поле.

— Ты хочешь, чтобы я смеялся? — и он засмеялся.

— Ты здоров, Дэнни? Говоришь, словно пьяный! Черт! Вот бы поглядеть на тебя пьяного. Сообщи мне заранее, когда вздумаешь напиться, потому что мне очень хочется посмотреть на тебя пьяного и встретиться с тобой пьяным.

— А посмотреть на меня трезвого тебе не хочется?

— Хочется. Только не в следующую субботу. В следующую субботу ты не смеешь остаться трезвым. Никто не смеет, понимаешь? Даже ты!

— Вот как? Почему же?

— Потому что я буду праздновать. Хочешь, я скажу тебе одну вещь: приходи сразу пьяным. Меньше будет хлопот потом.

— Что произошло, Пола? — спросил он, почти не сомневаясь, что она повесит трубку: в ее теперешнем настроении ей будет приятно заставить его позвонить еще раз.

— А разве он тебе не сказал? Неужто пустоголовый старичок ничего тебе не сказал?

— Он сказал только, что ты немного пьяна.

— Чудовище! Хотел настроить тебя против меня, чтобы ты не разговаривал. А я всегда хочу разговаривать с тобой, Дэнни. С тобой интересно разговаривать.

— Я мог бы придумать что-нибудь интересное и помимо разговоров.

— Прелесть. Ты всегда прелесть, Дэнни-Дэн. Никогда тебя не забуду.

Он стоял, закрыв глаза. Он совсем близко видел ее оживленные глаза и подвижный рот, улыбку, на которую он всегда отвечал улыбкой.

— Так что же все-таки празднуется, Пола?

— Видишь, Дэнни-Дэн, дело обстоит так. Я нашла другую работу. Замечательную, новую, изумительную работу!

Его затопило облегчение. Он даже сразу чуть-чуть опьянел.

— Поздравляю, Пола.

— А дело было так. Нет, ты слушай, потому что это было как раз так. Меня послали интервьюировать лорда Хэвишема, понимаешь? Он приехал сюда наблюдать колониальные обычаи, а может, еще зачем-то. Ему вся Англия принадлежит. Ну, мы разговорились, и он сказал, что ему хотелось бы поговорить с умной молодой девушкой вроде меня просто так, не для газеты. Заметь, Дэнни-Дэн, я умная молодая девушка! Ну, мы поговорили о том, о сем — знаешь, как это бывает? — и я ему рассказала про мои статьи. И знаешь, что он сказал? «Мне бы хотелось взглянуть на них, мисс Касвел». А я сказала: «Правда? Ну, так я сейчас же съезжу за ними домой». И съездила. Знаешь, что он сделал? Прочел их прямо в своей каюте. У него две газеты и миллион журналов, а лет ему самое большее пятьдесят. Когда он кончил читать, я сразу заметила, что ему пришла в голову какая-то мысль. И совсем не то, о чем ты думаешь, Дэнни-Дэн. Он ведь настоящий английский джентльмен. И знаешь, что было у него в мыслях? Его секретарша. Ее так укачало в Бискайском заливе, что в Марселе ее унесли с парохода на носилках. И тут он пристально смотрит на меня и говорит: «Я мог бы предложить это место умной молодой девушке вроде вас. И обещаю, что когда мы вернемся в Англию, вы сделаете блестящую карьеру как журналистка». Вот что он сказал, Дэнни-Дэн. Можешь ты этому поверить?

— По-моему, могу, Пола.

— И ты меня не поздравляешь? Меня все поздравляли. Даже Руди. Знаешь, что он сказал? Потеря для Австралии — гибель для Англии.

— Я тебя поздравлял. Ты забыла.

— Разве? Да не может быть! Только — что с тобой сегодня? У тебя что-то странное с голосом.

— Когда ты уезжаешь в Англию?

— Через месяц. Так говорит лорд Хэвишем, а слово англичанина нерушимо. И пусть-ка он попробует его нарушить. — Она вдруг застонала. — Ох, и накачалась же я, Дэнни! Весь день праздную. Так не забудь в следующую субботу… официальное торжество. Устрицы в шампанском. Поцелуй меня на сон грядущий, Дэнни.

— Спокойной ночи, Пола.

— Так себе поцелуйчик. Ты умеешь лучше целоваться. Черт, погоди секундочку. Совсем забыла сказать тебе: меня навестила Молли — ну, ты знаешь, твоя сестра. Оригинальный, замечательный тип. Соль земли. Она засмеялась почти визгливо. — И тебя таким считает. Приятно знать, что для кого-то ты соль земли. Ну, мне пора. Спокойной ночи, Дэнни-Дэн.

Он услышал, как в трубке щелкнуло, но продолжал прижимать ее к уху, не в силах поверить в окончательность этого молчания. Потом медленно повесил трубку.

— Спокойной ночи, Пола, — прошептал он. И добавил совсем уже тихо: — Прощай.

49

Мервин Льюкас повернул за угол и, глубоко засунув руки в карманы пальто, медленно пошел по темной, обсаженной деревьями улице. Он снова вспоминал письмо и снова переживал ту радость и бесконечное облегчение, которые оно ему принесло.

«Дорогой мистер Льюкас!

Я буду очень рад, если вы сможете навестить меня в моем доме в субботу 12 августа в половине девятого вечера.

Искренне Ваш Бенедикт Аск».

Он ждал целый месяц, надеясь и сомневаясь, и порой уже серьезно опасался, что его письмо к сэру Бенедикту будет возвращено ему через Рокуэлла вместе с предупреждением об увольнении. И вот это лаконичное приглашение. Он попытался выкинуть из головы всевозможные предположения и догадки. Скоро, думал он, все станет ясно.

Это был массивный особняк, отступивший под прикрытие деревьев; к нему вела усыпанная песком подъездная аллея. На крыльце под темным портиком он позвонил и стал ждать. Вспыхнул свет, дверь отворилась, и перед ним вырос высокий сутулый человек, который молча посмотрел на него.

— Сэр Бенедикт Аск назначил мне прийти. Моя фамилия Льюкас.

Его впустили в вестибюль с мозаичным полом и пригласили сесть в кресло ручной работы, покрытое изумительной резьбой и удивительно неудобное. Он стал ждать.

Слуга вернулся.

— Прошу вас, сэр.

Он вошел в комнату, пропитанную старостью и солидностью: кожаные кресла, письменный стол из кедра, два английских пейзажа маслом, выцветшая позолота корешков за стеклянными дверцами книжных шкафов.

Сидевший в кресле старик поднял голову. Он был страшно худ — кожа туго обтягивала скулы и проваливалась на щеках в две глубокие впадины.

— Мистер Льюкас? — сказал он. — Мне кажется, мы не знакомы. — И он протянул костлявую руку.

Льюкас почтительно ее коснулся.

— Да, сэр, я не имел этого удовольствия.

— Преждевременное заключение! — Голос был резким, и в нем чувствовалась острота мысли и некоторая злокозненность. — Однако, — добавил сэр Бенедикт более любезно, — снимайте пальто и садитесь вот в это кресло у огня. На улице холодно?

— Бодрящий морозец, — ответил Льюкас.

— Такие вечера я когда-то любил. Холодные и лунные. Хорошая прогулка в такой вечер всегда была для меня лучшим тонизирующим средством. Стимулировала мысли и энергию. Теперь же я должен довольствоваться тем, что мне удается увидеть в огне, а это по временам лежит уже за пределами реальности.

Льюкас почтительно наклонил голову. В комнате было неимоверно жарко, и он чувствовал, что начинает таять. А сэр Бенедикт говорил:

— Однако с вами, мистер Льюкас, сюда вошла реальная действительность, и я не стану просить вас смотреть в огонь. Давно ли вы работаете в «Национальном страховании»?

— Двенадцать лет.

— А сколько вам лет?

— Двадцать восемь.

— Я ожидал увидеть человека более пожилого. Однако Арнольд глядел в будущее и был совершенно прав.

Назвав Рокуэлла по имени, старик задел краешек прошлого, коснулся той тесной связи, которой он, Льюкас, посмел бросить вызов. И он продолжал внимательно слушать, а сэр Бенедикт говорил:

— Арнольду было тридцать два года, когда он стал управляющим. Впервые на этот пост был назначен такой молодой человек. Он был великолепен. С тех пор никто уже не производил на меня такого впечатления. Как оратор он был подлинным колдуном. Я думал, что после войны он займется политикой, но ошибся. Мне кажется, на него тяжело подействовала эта братоубийственная война. Он человек, способный мыслить только крупно. А в политике надо, кроме того, уметь мыслить и мелко. Я помню, как мы открывали новое здание на Мартин-Плейс — в тот самый день, когда была объявлена война. Речь Арнольда была шедевром. Я специально выучил четверостишие, которое он тогда процитировал:

Но зреют бури в черноте ночей,

Окутавших незримый лик Земли.

И выдержат удары их бичей

Лишь благороднейшие корабли.

Он вспоминал, поглаживая подбородок, смакуя каждую деталь. Внезапно он пристально поглядел на Льюкаса.

— Вы — помощник Арнольда Рокуэлла, если не ошибаюсь?

— Да, я был назначен его помощником около двух лет назад.

— Скажите мне, мистер Льюкас, что он за человек как начальник.

— Я думаю, что во многих отношениях мне следует только подражать ему, сэр Бенедикт.

— Очень тактично, но это не ответ на мой вопрос.

Льюкас осторожно сказал:

— Он не признает никаких возражений, когда речь идет об общей политике компании.

— Поскольку эта политика строится на принципах и связана с идеалами, э?

— У меня сложилось именно такое впечатление, сэр.

— И совершенно справедливое.

В выцветших глазах замерцали веселые искорки, и Льюкас обеспокоенно прикинул, к чему, собственно, может клониться эта игра в кошки-мышки.

— А на чем, по вашему мнению, следует строить политику нашей компании, мистер Льюкас?

— На практическом использовании экономической науки для достижения целей «Национального страхования», — ответил Льюкас, смело проводя демаркационную линию.

— Вы возражали мистеру Рокуэллу прямо? Вы пытались объяснить ему свою точку зрения?

— Только в общих чертах, когда он спрашивал мое мнение. Я могу заверить вас, что между мной и мистером Рокуэллом не существует никакой личной вражды.

Сэр Бенедикт кивнул.

— Именно это я и хотел услышать, — он глубже утонул в своем кресле и сказал задумчиво: — У нас у всех есть свои сильные и слабые стороны, но только время и перемены способны их выявить. Арнольд Рокуэлл — человек огромной наступательной энергии и твердых убеждений. Он сделал национальный и социальный прогресс неотъемлемой частью развития нашей компании, и я беру на себя смелость сказать, что он всегда сохранял трезвый взгляд на вещи. И добивался вполне удовлетворительных результатов.

Он пристально посмотрел на Льюкаса, который, хотя и не мог ничего возразить против этих похвал, тем не менее не «обирался смиряться с вытекающим из них выводом, что Рокуэлл даже сейчас — нужный человек на нужном месте. Он должен был защищать свою позицию, но не смел посягнуть на прерогативу старика и заявить, что Рокуэлл ошибается.

— Я надеялся, что мои предложения не будут истолкованы как сомнение в способностях мистера Рокуэлла, — сказал он. — Я расхожусь с ним только в одном: я убежден, что мы больше не можем позволять себе роскошь действовать, исходя из мотивов, для которых у нас уже нет материальной основы.

Сэр Бенедикт перевел взгляд на огонь. Этот молодой человек боек на язык и очень не глуп. Он вкрадчив, умен, честолюбив и беспощаден. Арнольд и нарочно не мог бы выбрать для себя лучшей розги. Он снова посмотрел на Льюкаса — холодным оценивающим взглядом, который застал того врасплох.

— Ваш анализ произвел на меня благоприятное впечатление, — сказал он, — как и ваш такт. Однако не думайте, будто правление не сознавало, в каком положении оказалось в настоящее время «Национальное страхование». В значительной мере вы суммировали то, что я уже сам обнаружил. Я знаю, — как, вероятно, и вы, — что Арнольд Рокуэлл не способен заставить себя стать человеком меньшего калибра, и поэтому работу, для которой он не подходит, придется поручить человеку меньшего калибра.

Льюкас покраснел. Это оскорбление было прелюдией к победе, и все внутри у него жадно насторожилось.

— Частным образом мы можем признать, что наши точки зрения совпадают, — сказал старик, заглаживая свои предыдущие слова, — иначе я не говорил бы так откровенно. На заре моей карьеры мне самому пришлось убедиться в пользе страхования. Я должен был раздобыть деньги, не занимая их под грабительские проценты и не ограбив банк. В те дни мои взгляды отличались большой узостью, и я обязан Арнольду Рокуэллу тем, что вместе с приобретаемыми деньгами мог позаимствовать и моральный этос. — Он улыбнулся. — Мне, вероятно, будет его не хватать? Как вам кажется, мистер Льюкас? Я имею в виду этос.

И снова Льюкас ощутил разделяющую их пропасть. Возраст и прошлое. Но он не мог допустить, чтобы возраст и прошлое превратили его в покорного прислужника, вынужденного довольствоваться тем, что ему швырнут. Он сказал:

— Я не отвечаю за то, чего вам будет не хватать, сэр Бенедикт. А буду я или нет отвечать за то, что вы приобретете, — это не имеет отношения к моей честности. И я расхожусь и с мистером Рокуэллом совсем не в этом.

— Согласен, мистер Льюкас, и приношу свои извинения. Законность будет краеугольным камнем нашего будущего, каким бы это будущее ни оказалось. Итак, Арнольду придется теперь жить с юридическим этосом. Это будет для него чем-то новым.

Значит, Рокуэлл будет жить. Льюкас недоумевал.

А старик говорил:

— Арнольд Рокуэлл будет занимать свой нынешний пост, пока не уйдет на пенсию или не сочтет нужным сам от него отказаться. Таково единодушное решение правления. Однако в будущем важные решения он будет принимать только с одобрения правления. Ему придется понять, что в его возрасте он уже не может единолично нести полную ответственность за такую большую компанию, как «Национальное страхование», и мой долг убедить его в этом. Мой долг, кроме того, сообщить ему, что вы назначаетесь заместителем управляющего.

Льюкас слегка поклонился, не вставая.

— Благодарю вас, сэр Бенедикт.

— Вы это заслужили, — резко ответил старик. — Я хочу, чтобы вы ясно понимали свою роль. Все рекомендации по вопросам общей политики вы будете направлять непосредственно мне. Рокуэлл будет делать то же самое. Я все это организую. Правление будет возвращать все решения Рокуэллу для проведения их в жизнь. А вы будете отвечать за проверку их исполнения. Вам понятно?

— О да, сэр.

— Вам следует также учесть, что Рокуэлл не будет поставлен в известность о вашем контакте со мной или с правлением, и для видимости вы будете получать все распоряжения от него. Все ясно?

— Совершенно.

— Мы, конечно, понимаем, что положение ваше будет несколько щекотливым. Но думаю, что вам не придется занимать его слишком долго — вряд ли Арнольд способен быть настолько уж слепым.

Льюкас решил, что отвечать ему незачем. Чтобы занять это положение, ему нужна только способность выполнить все, что оно от него потребует. А такой способностью он обладал в полной мере. Он знал это еще тогда, когда работал в бухгалтерии. По сути, он станет самым молодым управляющим компании, побив рекорд Рокуэлла на четыре года. Эпоха краснобая кончилась, мыльный пузырь должен вот-вот лопнуть. Несколько секунд он слышал только монотонный голос, не различая слов, но потом заставил себя сосредоточиться.

— …из-за безработицы и сокращения покупательной способности депрессия привела к снижению цен на товары широкого потребления, а также ценности капиталовложений, и увеличила покупательную способность денег. Это не должно нас тревожить. Наш товар — деньги, и если он становится более ценным, это открывает перед нами новые перспективы. Разумно вкладывая эти деньги, мы можем заложить основу такой будущей экспансии, о какой не приходилось и мечтать. «Национальное страхование» — большая компания. Но когда депрессия кончится, она окажется самой влиятельной финансовой единицей в нашей стране.

Льюкас внимательно смотрел на сэра Бенедикта. Какие видения встают перед этими глазами, какие мечты вливают энергию в тело и дух такого старика? Он знал, что сэр Бенедикт Аск был известным финансистом, но мог только догадываться о размахе его нынешних замыслов. Его собственные честолюбивые устремления, не выходившие за пределы нынешней структуры «Национального страхования», казались в сравнении с этим ничтожными, и впервые в жизни Льюкас растерянно ощутил свою ограниченность.

— Надеюсь, вы понимаете, какие возможности открываются перед вами, мистер Льюкас, — говорил старик. — Надеюсь, вы человек, способный понять свою роль. Она заключается в том, чтобы на основе «Национального страхования» создать в нашей стране коммерческую империю. И пусть это не покажется бредом величия! В процессе ее создания «Национальное страхование», возможно, станет чем-то совсем иным, сохранив только прежнее название, потому что принципы, на которых оно строилось, утратили валидность. Теперь мы не обязаны рассматривать наши отношения с обществом как обоюдовыгодные. Именно эту пилюлю, мне кажется, и не сможет проглотить Арнольд. Это означает, что все его старания были сведены на нет силами, над которыми он не властен, и что у нас не существует иных обязательств, кроме как по отношению к самим себе.

Льюкас медленно кивнул. Теперь он чувствовал под ногами твердую почву. Он сам мог бы сказать сэру Бенедикту то же самое. Он мог даже предсказать, что услышит сейчас от старика: в их распоряжении находятся деньги, связанные договорными обязательствами, и поэтому значительная часть этих денег неизбежно останется у них. И он подавил улыбку, когда эти слова были произнесены.

— Естественно, такая политика в значительной степени уничтожит то доверие, которым мы пользуемся. Мы должны быть к этому готовы. В нашей новой роли мы будем играть злодея перед большой аудиторией, и нас не должно заботить, что она подумает об исполнении. На развалинах своего доброго имени мы воздвигнем наше будущее, и со временем никакое правительство не захочет вмешиваться в наши дела, да у него и не будет на то власти. — Он посмотрел на Льюкаса совсем молодыми глазами. Затем они затуманились, погасли, в его голосе зазвучала горечь. — Реальность я завещаю вам, мистер Льюкас. В моем возрасте я должен удовлетворяться мечтами. — В этих словах была бесконечная усталость, впрочем, тут же исчезнувшая. — Ну как, вы согласны? Вы хотели этого? Вы считаете, что способны справиться с такой задачей?

— Это именно то, чего я хотел, сэр Бенедикт. Я с большой радостью думаю о возможности работать с вами и опираться на ваш опыт в течение многих лет. А если я окажусь неспособным, то знаю, что вы первым заметите это.

— И первым это скажу. Ваше письмо пришло в благоприятный момент. Я должен поздравить вас: вы обладаете прекрасным чувством ритма. И мужеством. Бедный Арнольд! Как он чувствует себя в эти дни? Боюсь, ему будет очень горько осознать, что он уже больше не является источником вдохновения и основой того мира, который он построил для себя. И я думаю, что он так и не сможет понять, почему его отвергли.

50

Дэнни шел по Глиб-роуд, засунув руки в карманы; его глаза то оживлялись, то вновь становились сумрачными. Слово лорда Хэвишема действительно оказалось нерушимым, и Пола была теперь в Англии. Он пошел на пароход проводить ее. Толпы на пристани и на палубах, суматоха, взволнованные прощания, атмосфера предвкушения неведомого — все это помогло ему понять, что должна чувствовать Пола сейчас, когда она уезжала, чтобы больше ни разу не оглянуться на прошлое.

Она резко обернулась, когда он вошел в ее каюту.

— Дэнни! А я думала, что ты совсем отряс мой прах со своих ног.

— На празднование я прийти не сумел, — сказал он. — Весь день пытался напиться, но так ничего и не получилось, — он вынудил себя улыбнуться. Это празднование все еще представлялось ему чем-то жутким, словно веселое торжество по поводу смерти друга.

К его удивлению, в каюте были только ее отец и сотрудница из журнала. Пола представила ее как Лолу, и Лола сказала:

— Ха! Я так и знала, милочка, что в твоей жизни все-таки есть мужчина.

— Неизменно верный, — заметила Пола, — единственный на всю свору.

Она чмокнула его в щеку. Она была возбуждена и болтала без умолку. Перед ней открывался широкий мир, и он весь принадлежал ей.

Лола распрощалась задолго до отхода парохода, а вскоре и Касвел под каким-то предлогом вышел из каюты.

Дэнни вынул из кармана коробочку.

— Желаю удачи, Пола.

Она открыла ее и поглядела на кулон.

— Дэнни, я чувствую себя такой мерзавкой!

— Я вовсе этого не хотел.

— Ну конечно.

— Мне будет тебя очень недоставать, Пола (что еще мог он сказать?).

— Я знаю… Я знаю, Дэнни. Пиши мне. Непременно. И пришли свои стихи. Я найду способ их издать, дай мне только разобраться в обстановке.

— Договорились. Беру тебя в литературные агенты. Но без комиссионных.

— Я сделаю все, что смогу, Дэнни, — она порывисто бросилась к нему на шею и крепко его поцеловала.

Дверная ручка предостерегающе повернулась. Затем вошел Касвел.

— Ну что ж, девочка, — сказал он. — Провожающих просят удалиться.

Дэнни сказал, что будет на пристани.

— Всего хорошего, Пола.

Она улыбнулась. Ему показалось, что она вот-вот заплачет.

Он стоял среди колышущихся носовых платков, среди леса поднятых рук. Пола махала, пока пароход не скрылся за мысом. Тогда, разойдясь с Касвелом в толпе, Дэнни ушел с пристани.

И сегодня его угнетало все то же ощущение невозвратимости. Нельзя разлюбить, просто убеждая себя, что все кончено. И нельзя свыкнуться с такой потерей, как нельзя свыкнуться с потерей руки или ноги. И от этого он еще острее чувствовал, что его мир все больше съеживается. Даже самая надежность его работы в такие времена была тоже еще одной формой одиночества. Скрытые течения сомнений, страха, взаимного недоверия на службе были для него постоянным источником терзаний. Обеспеченность только ради обеспеченности представлялась ему бессмысленной. А он все чаще и чаще чувствовал, что является каждый день на службу только ради конверта с еженедельным жалованьем.

«Чем ты еще недоволен? — говорила ему мать. — Ты один из счастливцев». Он не стал спорить. Кто они, эти счастливцы? Слоун? Льюкас? Рокуэлл? Салливен? Дент? Фиск? Он не берется судить. Но, конечно, самая счастливая из всех Пола, подумал он. Ведь счастье в том, чтобы найти себя. И вот это счастье ему никак не дается.

Он брел по Бродвею, на перекрестке, лавируя между машинами, свернул на тихую Сити-роуд и неторопливо зашагал вдоль ограды парка. На противоположной стороне огни «Альберта» затопляли тротуар. Он перешел улицу и остановился у входа, наблюдая за кружением танцоров и слушая ритмичный грохот джаза. Бешеный взрыв музыки — танец окончился, и середина зала опустела. Дэнни увидел, как «Шикарные мальчики» поправляют ноты, выдувают слюну из инструментов, смеются, переговариваются с толпящимися у эстрады поклонниками, и еще до того, как сунул руку в карман за деньгами, понял, что он сейчас войдет. Этот порыв был как неожиданное помилование — спасение от самого себя.

У дверей толпилось много народу, и он пробрался к колонне. Он заметил в зале много девушек — некоторые были с кавалерами, другие стояли по сторонам группами и в одиночку или сидели на стульях у стены. Затем он увидел вкрадчивое, обрамленное бачками лицо Джо Таранто. Таранто стоял, прислонясь к стене, и оглядывал сидящих девушек. Он мог бы предвидеть, что встретит здесь Таранто, — ведь это же один из любимых дансингов Молли, подумал Дэнни, и внутренне сжался при мысли, что тот его узнает.

Его оживление угасло, и он остался стоять, когда начался следующий танец. Он наблюдал, как группы у стен растворялись в общем ритмичном движении, а потом посмотрел на почти опустевший ряд стульев. Она сидела в одиночестве, но нетерпеливый взгляд противоречил нарочито небрежной позе. Едва она заметила, что он на нее смотрит, как сразу отвела глаза. Но когда он подошел к ней, она была готова и встала, не дожидаясь приглашения. Они начали танцевать, и она пожаловалась:

— Долго же ты раздумывал.

— Прошу прощения. Но я не импульсивный человек.

— А что это значит?

— В данном случае, скажем, развязный.

— Ну, а вообще ты какой?

— Трудно сказать. Может быть, робкий.

— А вот это зря. Сам же себе портишь всякое удовольствие.

Она танцевала хорошо, и он извинился за свою неуклюжесть.

— Нет, ты ничего, — сказала она снисходительно, — только не будь таким деревянным. Как тебя зовут?

— Дэнни… Дэнни О’Рурк. А тебя?

— Морин Томас. Я тебя тут что-то раньше не видела.

— Я тут впервые.

— Значит, новичок?

— Да.

— Я так и думала.

Она замолчала, и Дэнни попытался найти какую-нибудь тему, которая могла бы ее заинтересовать. Издали она показалась ему привлекательной, но вблизи ее накрашенное лицо было глупеньким, как у куклы, и Дэнни все не удавалось найти подходящий предмет для разговора. Ничего не придумав, он почувствовал напряженность и неуверенность в себе.

— Ты опять стал деревянным, — заметила она.

Он поглядел на ее лицо. Она улыбалась какой-то своей мысли.

— Еще раз прошу прощения, — сказал он. — Я давно не танцевал.

— Ты скоро втянешься. Нужно только немножко попрактиковаться.

Он ощущал прикосновение ее груди, ее бедер, двигавшихся в унисон с ним, и чувствовал в ее податливости ту соломинку, за которую можно было уцепиться взамен горизонтов — либо сужающихся, либо совсем утраченных. Когда танец окончился, он сказал:

— Могу я пригласить тебя на следующий, Морин?

— Только тебе придется быть поживее, чем в прошлый раз.

— Я постою с тобой.

— Если хочешь.

Они стояли и разговаривали, и Морин скоро принялась откровенничать. Он успел многое узнать про нее. Она живет на Бридж-роуд, работает на трикотажной фабрике, любит кино и танцы, но купаться ходит редко, потому что «совсем сгорает». Но вообще-то она купаться любит, сообщила она ему, как бы заверяя, что ссориться из-за этого не станет.

И она многое узнала о нем. Он живет на Токстет-роуд, работает в страховой компании «Национальное страхование», любит танцевать, но танцует редко, любит купаться, машины у него нет, и он учится на бухгалтера.

Они продолжали танцевать вместе. Теперь Морин без умолку болтала о себе и о том, что видела вокруг. Она знала многих посетителей дансинга, и час спустя Дэнни обнаружил, что у него завязалось шапочное знакомство по крайней мере с двадцатью людьми.

— Мне повезло, что я встретился с тобой, — сказал он. — Я уже не чувствую себя здесь чужим.

Позже они пошли в бар.

Морин поставила свой бокал.

— М-м-м-м… Вот вкусно-то было.

— Хочешь еще?

— Спасибо, не откажусь.

Они пили не торопясь. Морин то и дело поглядывала на Дэнни, словно пытаясь уловить в нем что-то, что ускользало от нее.

— А знаешь, ты же сегодня ни с кем не танцевал, кроме меня. Разве тебе не хочется и с другими танцевать?

— Нет. А ты хочешь вернуться в зал?

— Мне все равно. Мне тут тоже нравится. Ну конечно, долго засиживаться незачем.

— Так вернемся в зал или пойдем погуляем?

— Вернемся еще на один танец, — она быстро улыбнулась. — А потом пойдем погуляем.

Она танцевала, так тесно прижавшись к нему, что все их движения слились в одно долгое объятие. Это было словно ритуальная подготовка, которой ее молчание придавало еще большую напряженность.

Когда танец окончился, Морин сказала:

— Подожди меня тут.

Она вернулась с сумочкой, подкрасив губы и напудрившись, и они ушли из дансинга. Перейдя через Сити-роуд, они вошли в парк. Оба они знали, зачем идут сюда, но для нее этап садовой скамейки был уже прошлым, и, предупреждая намерение Дэнни, она сказала:

— Идем вон туда.

Это был укромный уголок, заслоненный от фонарей парка живой изгородью, а с другой стороны — деревом, ветви которого свешивались через решетку, отделявшую университетский сад. Морин осторожно вгляделась в темноту, а затем с облегчением сказала:

— Пусто. Дай-ка пиджак, Дэнни. Я не люблю, когда трава щекочется.

Он устроился рядом с ней, и она засмеялась.

— Если услышишь, что кто-нибудь идет, свистни или заговори громким голосом.

Она прижалась к нему, и он обнял ее и поцеловал. Она уже успела расстегнуть платье, и его рука коснулась ее груди, нажала сильнее, подчиняясь умелым движениям ее пальцев, жгучей радости ее прикосновения.

— Если хочешь, Дэнни, — она часто задышала, но, заметив его нерешительность, спросила: — Чего ты?

— Это же риск, Морин. (Ловушка, которую устроила Молли! Но он не Джо Таранто, а она не Пола.)

— Да неужто? — она усмехнулась. — Какой ты не запасливый! Пошарь в сумочке.

Непослушные пальцы, какофония нервов в темноте. Она лежала на спине и жадно к нему потянулась. Его страсть взметнулась до высот полного забвения, и почти так же быстро он был сброшен в душную чащу обанкротившейся энергии и желания.

Морин сидела рядом, застегивая платье. Ух, и нервный же мальчик! Но почему-то она не сердилась. Она даже тревожилась и жалела его. В нем было что-то не похожее на других, и это ей нравилось. И она не хотела, чтобы он думал, что сплоховал или что она со всеми такая.

— Ты чего-то нервничал, — сказала она, прижимаясь к нему и беря его за руку. — В первый раз?

Он кивнул.

— Жалко, что это случилось со мной. Ты, наверно, думаешь, что я дешевка.

— Почему? Ты же обо мне этого не думаешь.

— Ну, так я не такая. Понимаешь? И не думай, я не всякому позволю. Ты мне веришь?

— Да.

— Это ты только так говоришь.

Он пожал плечами.

— Даже уж не знаю, верить тебе или нет, — она встала и одернула юбку. — Ну, пошли, — она взяла его под руку.

И его и ее сюда привела одна и та же щемящая пустота, и из этого ничего не вышло. Но так ли уж обязательна была неудача? — подумал он. На каком-то углу Морин сказала, махнув рукой в темноту:

— Вот там я работаю, — и после короткого молчания добавила: — Сейчас говорят, что тем, кто работает, еще повезло. Да только что за удовольствие работать? Вот и приходится наверстывать в свободное время. Эх, была бы я одной из этих светских богачек, которые ездят в Англию, торчат на скачках и выходят замуж за миллионеров! А погляди их фотографии в газетах — так, образина на образине. Даже и непонятно, чего это миллионеры на них женятся. Ну, да ведь они все одна компания, — добавила она убежденно. — У обоих есть деньги, вот и хотят, чтобы они больше никому не доставались.

— Возможно. Для посторонних тут шансы невелики.

— Уж, во всяком случае, не для меня, — сказала она. — А работать в конторе интересно, Дэнни?

— Ничего.

— А на фабрике паршиво. Не хотела бы я там работать всю жизнь. Наверно, кончится тем, что я выйду замуж — пусть муж там работает.

Напрашивающийся вывод захлопнулся над Дэнни, точно капкан, и он ничего не ответил. Он получил эту девушку с легкостью, которая казалась нелепой после той борьбы, которую ему пришлось выдержать с Полой. В его теперешнем настроении она была словно вызов ему. Он мог бы подчинить ее своему влиянию, руководить ею так, чтобы она по-новому открыла и себя и его. В каждом человеке есть потенциальные возможности, которые могут развиться при благоприятных обстоятельствах.

Морин остановилась у калитки.

— Я живу здесь, — сказала она тупым, равнодушным голосом и замолчала — ее молчание просило его о решении.

— Ты часто ходишь в этот дансинг, Морин?

— Почти каждый день.

— Ну, так встретимся там.

— Ладно, — она нерешительно толкнула калитку. — А вообще-то, если не захочешь идти на танцы, приходи прямо сюда.

— Ладно, Морин. Спасибо.

Он вернулся домой и, лежа в постели, разыгрывал в темноте пьесу голосов — своего собственного «Пигмалиона». Но сентиментальность и жалость к себе просачивались в этот спектакль и безнадежно портили его. Он вскочил. Нет, он дурак, если воображает, будто может сотворить из нее вторую Полу. Полы больше нет. Эта часть жизни миновала. Но покончить с ней он не мог. Она оставалась в нем, не желая умирать.

Он открыл книгу, читал страницу за страницей и не помнил ни строчки. Черт, что с ним такое? Почему он не может быть, как другие? Он же один из «счастливцев». Считается, что он должен испытывать самодовольную радость оттого, что у него перспективная работа, даже просто оттого, что у него вообще есть работа. А Льюкас сказал: «В «Национальном страховании», О’Рурк, вы можете рассчитывать на хорошее будущее». Он умудренно кивнул. О да, он будет переходить от одного письменного стола к другому (вот посмеялась бы Пола!). Все выше и выше.

51

— Хватит валять дурака и займись делом, — сказал Дент. — Ты знаешь, что я имею в виду.

А в виду он имел то, что застиг Слоуна над открытым ящиком, в котором лежал развернутый экземпляр «Бюллетеня собачьих бегов».

Когда Дент отошел, Арти все еще не мог понять, что, собственно, помешало ему вскочить и дать Денту хорошего тычка в зубы. Он уже видел, как Дент брякается на стол — лицо в крови, глаза перепуганные. Потом он поглядел на часы и обрадовался, что удержался. Он ведь задумал все совсем по-другому. Нынешний вечер был бы испорчен, если бы нельзя было смаковать завтрашний день. Он лениво вертел в пальцах такую знакомую деревянную ручку. Сохранить ее на память, что ли? Он с удовольствием принялся обдумывать новую идею: может быть, сделать парочку неверных записей в книге учета полисов, которая лежала перед ним? Да нет, больно много возни. Разодрать бы проклятую книгу в клочья, но тогда они смогут устроить ему неприятности, а это ему ни к чему. А вот кляксы им придется скушать. Обмакнув перо и загородив книгу промокашкой, он стряхнул чернила на страницу. Затем повторил эту операцию еще над десятком страниц и захлопнул книгу, пока чернила не высохли. Узоры получались ничего себе: этот похож на дом, а тот — на скелет. И Слоун продолжал забавляться до пяти часов.

Еще в коридоре он неторопливо закурил, а проходя мимо «Эмбассадора», решил выпить и заглянул в бар на первом этаже. На обратном пути он задержался в вестибюле и с видом завсегдатая бесцеремонно поглядел на девушку, которая сидела в кресле у стены. Конфетка! Она перехватила его взгляд и отвела глаза. А что, если…

В окне лавки закладчика на Каслри-стрит — хаос фотоаппаратов, биноклей, ружей, микроскопов, чемоданов, бильярдных шаров, пишущих машинок и драгоценностей. Кольца плотно сидели в прорезях красного вельветового подноса, а над ними, как ряды часовых, выстроились булавки для галстуков, переливаясь в свете лампочки. Карточка гласила: «Кольца и булавки по дешевой цене». Арти потрогал медную подковку в своем галстуке, поглядел на свои лишенные украшений пальцы. Он вошел в лавку.

Закладчик окинул его цепким взглядом.

— Слушаю вас, сэр. Чем мы можем вам служить?

— А показать нам кольца на подносе с витрины, — сказал Арти.

Закладчик достал поднос и осторожно поставил его на прилавок.

Слоун выбрал кольцо и надел на палец. Оно сидело, как влитое. А камушек-то прямо как настоящий.

— Сколько?

— Пять фунтов, сэр. Только для вас, и очень скромная цена. У ювелира за такой бриллиант вам придется отдать двадцать пять фунтов, не меньше.

Арти снял кольцо и оглядел его критическим оком. Он сказал:

— Бриллиант! Граненое стеклышко — это будет верней.

— Этот камень — циркониевый бриллиант, — печально ответил закладчик. — Или я, по-вашему, не знаю?

Арти положил кольцо назад на поднос.

— А эта булавка почем?

— Четыре фунта десять шиллингов без запроса, — резко ответил закладчик.

Арти положил булавку и кольцо рядышком на прилавок.

— Даю за них вместе полтора фунта.

Закладчик слово не расслышал. Он показал на булавку:

— Это же аметист. Редкий лиловый аметист.

— Бьюсь об заклад, их еще пятьдесят штук нарезали из той же бутылки, — заметил Арти.

Закладчик переложил кольцо и булавку назад на поднос. Арти ухмыльнулся:

— Два фунта.

— За булавку или за кольцо?

— Вместе.

— Пять. За то и другое — пять фунтов.

— Два.

— Четыре.

— Два.

— Ничего! Кончен разговор.

— Три. Это мое последнее слово, — Арти повернулся, чтобы уйти.

— Ладно, — раздраженно буркнул закладчик. — А теперь отправляйтесь дальше по улице и заложите их за четыре фунта. С руками оторвут!

— Как бы не так! — засмеялся Слоун. — Пол фунта будет точнее, — он вытащил бумажник.

Закладчик вздохнул.

— Вам бы настоящим делом ворочать!

— Бы? — Арти бросил на прилавок три фунтовые бумажки. — Уже ворочаю.

Он неторопливо вышел из лавки и направился по Кинг-стрит прямо к трамвайной остановке. Чего тащить пакеты из города? Все можно будет купить около дома.

На Дарлингхерст-роуд он остановился у цветочного магазина. За стеклом витрины в ведре — гладиолусы. Н-да! Хороши. Он вошел.

Продавщица в халате, с желтым бантом у горла улыбнулась ему:

— Что вам угодно, сэр?

(Я бы тебе сказал!)

— Большой букет вон этих цветов в ведре, — сказал он. — Впрочем, можете завернуть их все.

Девушка вынула охапку гладиолусов.

— Очень красивы, правда? Тут на двадцать пять шиллингов, сэр, — она снова улыбнулась.

Арти судорожно глотнул и принялся рыться в карманах. И почему закладчики не торгуют цветами? Потом он купил большой шоколадный набор «Червонное золото», бутылку сладкого хереса и бутылку шипучего вина, два фунта креветок и большой щедро изукрашенный торт. В кондитерской он с сомнением взглянул на ворох пакетов и попросил разрешения оставить их тут, пока он сходит за такси.

Он направился к стоянке такси перед отелем «Черный орел». Одна из гардин была задернута неплотно и позволяла увидеть уголок ресторана, и Арти забыл про такси, завороженно созерцая гобелены, сверкающее серебро, хрустальные графины, большой рояль и незажженные свечи в серебряных подсвечниках на столе. Эх, вот это шик! Он стоял и мечтал. Когда он вернулся в кондитерскую с такси, у него в кармане лежали две свечи.

Дверь квартиры была не заперта, и он распахнул ее ударом ноги. Навстречу, переваливаясь, выбежала Марша и замахала ручонками:

— Здлавствуй!

— Здорово, Морданька!

Марша сияющими глазами уставилась на пакеты и цветы, а потом бросилась в комнату с восторженным воплем:

— Папа плишел, папа!

Пегги отвернулась от плиты, на которой она что-то размешивала в кастрюльке. Ее рука замерла.

— Арти, что это? — она выпустила ложку.

Свалив пакеты на стол, он поцеловал ее.

— Нам надо кое-что отпраздновать, крошка. Ты же помнишь, что я все время говорил? Ну, так сегодня этот день! — он улыбался до ушей: неуемная радость вспыхивала и рвалась внутри него тысячами разноцветных ракет.

Пегги растерянно спросила:

— А что праздновать-то, Арти?

— Неважно, — он щелкнул пальцами. — Надень-ка самые лучшие свои тряпочки, а я накрою на стол.

Пегги взглянула на кипящую кастрюлю.

— Об этом забудь, — Арти завернул газ. — Поживей, поживей, детка! Так, словно мы проведем вечер у Принса, — он потрепал ее по щеке. — Не пойдешь же ты. туда в таком виде, верно?

— Конечно, нет, Арти.

— Ну, так действуй, крошка. Это будет всем вечерам вечер, вот увидишь.

Она ушла переодеваться, а он внес пакеты в комнату. Нет, сегодня он не хочет кислой физиономии и кислых слов. Сегодня ему нужна прежняя Пегги… Пегги О’Нил… Он замурлыкал:

— «Если глаза ее сини, как небо, значит, это Пегги О’Нил»… — песня оборвалась. — Морданька, брось ощипывать цветы! Вот тебе цветочек. Валяй рви его в клочья, а другие, чур, не трогать!

Пегги красила губы перед зеркалом. Что происходит? И годовщина их свадьбы прошла, и до дней рождений еще далеко. У нее не было никакого настроения играть в загадки, но что-то подсказывало ей, что следует быть осторожной. Больше всего ее тревожило одно: сколько он истратил денег на эти покупки! А сейчас ведь не время покупать такие дорогие вещи.

Арти взыскательно оглядел стол. Гладиолусы взметывались из медной вазы, справа и слева от нее, как часовые, стояли бутылки с хересом и шипучим вином. Две белые свечи торчали в стаканчиках, прочно приклеенные размягченным воском к стеклянному донышку.

Под гладиолусами высилась пирамида креветок, а рядом уютно пристроился торт — правда, с заметной вмятиной, но все равно великолепный.

Марша била кулачками по столу и, повизгивая, тщетно пыталась дотянуться до креветок. Арти ухватил одну креветку и вручил дочери.

— На тебе, играй, глупышка! А больше нельзя, ни-ни-ни!

Марша принялась исследовать креветку и погладила ее по длинному усу.

Тут вошла Пегги, и он спросил:

— Ну, как? — его глаза светились гордостью.

— Арти, цветы просто потрясающие! — она говорила искренне, начиная заражаться его возбуждением. — Ты садись, а я сейчас принесу хлеб, масло и уксус к креветкам.

— Правильно, крошка! Валяй займись приправой, — он сел поудобнее и приготовился ждать.

Когда Пегги вернулась, Марша старательно облупливала креветку, бросая скорлупу на пол.

— Марша! — строго прикрикнула Пегги. — Сейчас же отдай! Гадкая девчонка!

Марша завопила. Пегги подхватила ее, усадила на высокий стульчик, и она скоро успокоилась, получив кусок хлеба с маслом.

Потирая руки, Арти воскликнул:

— Она у нас умница! Ну, приступили! — и зажег свечи. Марша уставилась на огоньки как зачарованная, а он сказал злорадно: — Посмотрел бы сейчас на нас твой папаша! Да и мамаша тоже! Поприкусили бы язык.

— Мы словно… словно у Принса, — рискнула Пегги, стараясь подделаться под его настроение. Она твердо решила плыть сегодня по течению, но беспокойство не покидало ее.

Налив в обе рюмки хереса, Арти поднял свою рюмку:

— За нас, крошка!

Она выпила с ним. Он сказал:

— Ну-ка, займемся креветками, а потом я скажу настоящий тост.

Он жевал и говорил:

— Помнишь тот день, когда я увидел тебя на Парра-матта-роуд? Я был с Чиком, а ты шла с какой-то дурищей, которая разыгрывала из себя недотрогу. Черт! А мы неплохо проводили время в «Палэ», верно? Помнишь марафон? Ты ведь сдалась, только когда хлопнулась без чувств.

Пегги улыбнулась.

— Я этого никогда не забуду, Арти. Я ведь расстроилась не меньше тебя, когда мы проиграли.

— Если бы мы выиграли, я бы, наверное, попробовал открыть свой дансинг. — Будущее представлялось ему все более и более радужным. — Мы с тобой опять начнем танцевать, крошка. Продолжим с того места, где остановились. Что ты на это скажешь?

— Я бы, конечно, с радостью, Арти, — осторожно ответила она. — Но как же мы бросим Маршу одну дома?

— О ней не беспокойся. Положись на Арта Слоуна. Помнишь, как я всегда говорил?

Она кивнула и улыбнулась.

— Помнишь, как мы приходили на Кингс-Кросс и сидели в этом маленьком кафе? И прикидывали, какая у нас будет квартира. Ну, так она у нас есть, верно?

— Да, Арти, у нас есть все, о чем ты тогда говорил.

Она задумалась над этим — и удивилась. Взглянув на Арти, она увидела в его глазах одержимость и снова испугалась. Что он собирается сделать? Что он уже сделал? Свечи превратились в два острых язычка пламени, которые стали еще острее и ярче, потому что он погасил свет.

Марша замахала ручонками, восторженно попискивая. Арти отступил на шаг, любуясь общим эффектом. Он сидел в «Черном орле» за специально заказанным столиком и глядел через хрусталь на блондинку, которую видел в «Эмбассадоре», но тут пробудившаяся совесть задернула занавес над этой картиной, и он вернулся к настоящему: это же праздник, черт побери! Его великий день, который может разделить с ним только Пегги. И с этих пор она станет прежней Пегги О’Нил, а он… а он останется Артом Слоуном!

Возвращаясь к столу, он испытывал такое чувство, словно минута эта была священной, а свечи символизировали незыблемость его веры, которая теперь принесла плоды.

Пегги сидела неподвижно, не спуская с него глаз.

Ее охватил непонятный трепет, и она ждала, страшась поверить инстинктивному опасению, что он сошел с ума. Комната, где плясали тени, стала жутковатой, и даже Марша притихла. Пегги смотрела, как он снова наливает вино, и взяла из его рук рюмку. Он продолжал стоять, глядя на нее через стол. А потом улыбнулся. И впервые за весь вечер у нее вдруг отлегло от сердца. Она смотрела, как он поднимает рюмку.

— Выпьем за завтрашний день, крошка. Сегодня мы его и празднуем. Потому что завтра — последний день, когда я буду работать в «Национальном страховании».

Ее рот открылся, но она была не в силах произнести ни слова. Арти перегнулся через стол и коснулся ее рюмки своей — он видел, как это делают в фильмах.

— Ну же! — сказал он, подбадривая ее. — Пей!

Пегги поднесла рюмку ко рту, по-прежнему не отводя от него взгляда. Внезапно ее губы задрожали, и она сказала, сдерживая слезы:

— Как же это, Арти…

И только тут он понял, что она решила, будто его уволили и он затеял все это из чистой бравады. Он сказал с тревогой:

— Что ты, крошка! Не гляди на меня так. Я сам оттуда ухожу!

— Но, Арти…

Он улыбнулся ей.

— Все в порядке! У меня все на мази. Открыть тебе тайну, а? Я получаю со ставок не комиссионные. Это мое собственное дело! И еще один секрет, — прошептал он, — у меня в банке лежат пятьсот фунтов.

Пегги смотрела на него, раскрыв рот. И не потому, что не верила. Нет, это было то самое удивление, смешанное с радостью, на которое он имел право. Он сказал:

— Да, крошка, пятьсот фунтов. Через пару лет у меня будет собственное место в Рэндуике, а это останется только как приработок. Десять лет я ждал, — добавил он, гордясь собой и своими достижениями, — и вот теперь — все. Вот об этом я всегда мечтал. И теперь это уже не мечта, а правда. Завтра — мой день!

— И ты мне ничего не говорил, Арти!

— Я никому ничего не говорил. Я решил, что все об этом узнают в тот день, когда я сам себе стану хозяином. И ты узнала первой, крошка. Я и рад был бы рассказать тебе прежде, но ты ведь сама знаешь, как все у нас было.

В его голосе слышался не упрек, а только сожаление, и Пегги стало грустно, что она так мало ему доверяла.

— Знаешь, Арти, я просто не понимаю, как это тебе удалось, — и добавила с легким отзвуком прежней тревоги: — Но ведь назад они тебя не возьмут?

— А кто их об этом попросит? — он обращался к «ним», и голос его стал стальным. — Хватит и того, что я десять лет лизал им пятки за те паршивые гроши, которые они выдавали по пятницам. Конечно, как я всегда говорил, до них рукой не достанешь и шику у них много. Только для Арта Слоуна они все равно тьфу и больше ничего. И они хитры, это тоже верно. Только Арт Слоун похитрее, — он поглядел на нее через свечи и гладиолусы. — Теперь ты этому веришь, крошка?

Она кивнула, и слезы все-таки потекли.

Он подошел и обнял ее, растроганный ее раскаянием и гордостью за него. И, поцеловав ее, он сказал:

— Вот это уже похоже на дело. Та же прежняя Пегги О’Нил.

Он подошел к патефону, поставил пластинку и стоял, прислушиваясь к первым тактам «Чая на двоих». А потом направился к ней, уже танцуя фокстрот:

— Разрешите пригласить?

Она засмеялась и пошла с ним.

— И прежний смех, — сказал он ей. — Все как раньше.

Они задели за угол стола, и огоньки свечей заплясали. Марша издала ликующий вопль.

— Марша все понимает, — сказал он, — Ты только ее послушай!

— Ты сказал «Марша», а не «Морданька», Арти!

— А ведь и верно! Ты с самого начала была права. «Морданька» как-то не звучит. Типичное не то.

— А ты как раз то, Арти. В жизни у меня не было такого сюрприза! — она прижалась к нему.

— Ты у меня замечательная, крошка. И все замечательно. Знаешь что, уложи-ка Маршу, и будем праздновать всю ночь. Я придумаю еще парочку-другую тостов.

Но придумывать не пришлось: они сами рвались с языка. За новую машину, за шикарные костюмы и платья, за новую квартиру, за новую мебель, за столик в Рэндуике под большим зонтиком — «Арт Слоун, букмекер», — за новую жизнь, за новую свободу, за нового человека!

Как обычно, Пегги проснулась озабоченная тем, чтобы отправить его на службу вовремя. Она потрясла его за плечо:

— Вставай, Арти. Ты опоздаешь!

Он приоткрыл один глаз и посмотрел на нее:

— Ну и что?

— Ой, Арти, я совсем забыла!

Она оглядела комнату, останки празднества, оплывшие огарки на столе. Неужели это правда было? Его рука легла ей на плечо, она откинулась на подушку. Его ласка рассеяла ее сомнения, и она повернулась к нему:

— Арти… Я люблю тебя, Арти…

Он целовал ее и обретал ее вновь, как уже обрел себя.

Арти не спеша умывался и брился, пока Пегги готовила завтрак. Затем он стал одеваться с необыкновенным тщанием. Его башмаки сияли, волосы блестели, как озерцо бриллиантина, «аметистовая» булавка удерживала аккуратный полумесяц галстука у самого горла, на пальце щеголевато горел циркониевый бриллиант.

Пегги пошла проводить его до дверей, а за ней и Марша. Арт подхватил дочку на руки и поцеловал.

— Ура! — крикнул он. — Смотри не балуйся!

Пегги поцеловала его и смотрела, как он неторопливо спускается по лестнице. Теперь она уверовала, и вера ее была непоколебима. Стоило только узнать правду, и остальное пришло само собой.

Шагая к трамвайной остановке и потом в трамвае Арти испытывал пьянящее чувство свободы. Но в течение тех минут, пока он шел от Кинг-стрит до Мартин-Плейс, его воображение начало рисовать драматические события ближайшего получаса, и у антикварного магазина на углу он остановился. Вот оно! Его худое лицо сосредоточилось, и он напрягся для предстоящей атаки.

Они все смотрели на него — Джадж, Дент, О’Рурк, Уэльс, Мелвилл, весь девичий букет. Ладно, смотрите, пользуйтесь последней возможностью! Подойдя к своему столу, он сел и принялся методично выдвигать ящик за ящиком, извлекать из них разные мелкие вещички — мундштук, ложку, коробку спичек — и рассовывать их по карманам.

Гарри Дент не спускал с него глаз. Слоун был сегодня какой-то странный, не говоря уже о том, что он опоздал. Ну, да неважно: настало время раз и навсегда поставить его на место.

Арти увидел, что Дент направляется к нему, и схватил ручку, довольно неубедительно делая вид, будто собирается начать работать.

Дент встал перед ним.

— Это что еще за штучки? — Он посмотрел на часы. — Ты видишь, который сейчас час?

Арти встал и ногой задвинул стул под стол. Он взглянул на часы над дверью, а потом на свои наручные.

— Ровно десять с половиной минут двенадцатого, Дент, — сказал он. — Точно, как в аптеке. Они по-другому и не идут. А знаешь, почему? Потому что их обязанность — следить за такими, как ты, каждую минуту, каждый час, каждый день, каждый год, пока ты не сдохнешь. Вот это и называется беличье колесо, Гарри. Скажешь, нет?

Дент растерянно смотрел на него. Слоун говорил громко, так, что его слышали чуть ли не во всем зале, и кто-то уже прикрывал рот, пряча улыбку, раздавались сдержанные смешки…

— Послушай, Слоун…

— Заткни фонтан, Гарри. Я сейчас вернусь.

Широким шагом он прошел через зал. Черт, ну и видок был у Дента! Он закурил сигарету и бросил спичку на пол. Табличка на двери с золотыми буквами: «Дж. С. Росс, старший бухгалтер». Он вошел не постучав.

Росс резко поднял голову и, увидев Слоуна, положил ручку на стол.

— Кто вам позволил врываться сюда без приглашения, Слоун?

— Я сам себе позволил, Росс! — кулак Арти опустился на стол так, что подскочила чернильница. Заметив испуг на лице Росса, он преисполнился злорадной уверенности и сказал:

— Я пришел сообщить вам, что ухожу. Поставить вас в известность.

— И прекрасно, — сухо ответил Росс. — Вы всегда были здесь не на месте. Вы ничтожество, — добавил он, стараясь говорить оскорбительно.

Арти сдержал злость — любая вспышка испортила бы его торжество. Он лег грудью на стол и сказал размеренно и невозмутимо:

— Вы правы, Росс. Я был здесь не на месте. С самого начала. А знаете, почему? Потому что я не такой, как вы. Не мелкий человечек, не ничтожество. Они купили вас со всеми потрохами за конверт с жалованьем, а он тощает и тощает. Но меня они не купили. — Он стряхнул пепел на блокнот. — Можете сообщить об этом правлению. Я и сам бы это сделал, только у меня времени мало, а время — это деньги. — Он презрительно посмотрел по сторонам. — Миленькая у вас камера. Не хватает только одного — ядра с цепью.

Выходя, он хлопнул дверью. Остановившись у стола Дента, он потрепал старшего клерка по спине.

— Смотри, чтобы твоя жирная задница прочно сидела на этом стуле, Гарри. И еще — смотри на часы!

Молниеносным движением он опрокинул чернильный прибор, и по столу начало растекаться черно-красное пятно.

Дент испуганно и сердито отодвинулся вместе со стулом:

— Какого черта…

— Вытри чернила поаккуратней, Гарри. Помнишь, в каком порядке содержал свой стол старик Риджби? Ну, и ты держи его в порядке, а то сорока лет тут не просидишь — выкинут.

Он шел через зал — центр всеобщего внимания — и ощущал себя знаменитостью. Да он и есть знаменитость! Они теперь надолго запомнят Арта Слоуна! Бешеная радость переполняла его, пока он шагал по коридору. В дверях он последний раз затянулся и растер сигарету каблуком на верхней ступеньке. И в завершение всего плюнул.

52

День начинал клониться к вечеру. Красное солнце лениво замерло между двумя грядами тяжелых туч, и Мартин-Плейс купалась в золотом свете. Один луч скользнул сквозь высокое янтарное окно и заиграл на крышках столов, на клавишах пишущих машинок, на золоченых прутьях клетки кассира, на полированном граните колонн.

Дэнни поглядел на часы. Еще полчаса. Он вновь принялся рассеянно складывать цифры — теперь ему так же не удавалось сосредоточиться, как и убедить себя, что все еще изменится и он продолжит с того места, где остановился. Но где он остановился? Не было никакой определенной точки — просто постепенно накапливались разрозненные впечатления, оставляя тошнотворное ощущение бесцельности и бесполезности любого усилия. С того достопамятного дня, когда ушел Слоун, атмосфера в «Национальном страховании» все ухудшалась. Он правильно сделал, что ушел сам, думал Дэнни, его все равно уволили бы одним из первых. «Режим экономии» — вот как это было названо. Но и оставшимся продолжало грозить увольнение.

Ноги Дэнни затекли — он вытянул их под столом и огляделся. В зале было тихо. И не только потому, что теперь тут работало меньше людей, но и из-за этой вечной угрозы. Он никак не мог свыкнуться с этим вездесущим, всепроникающим страхом. Страх просачивался из города и прятался под столами, по углам, а главное — в молчании. Зарождался он и внутри этих стен, в кабинетах администрации, еще более недоступных и зловеще-таинственных, чем прежде. Он окутывал его душу промозглым туманом, и из этого ощущения возникли слова:

И призрачные тени в зыбкой топи,

Молящие холодную луну

Их смертью напитать…

Из «Лунного пейзажа». Какой-то редактор сделал приписку к печатному бланку с отказом: «Попробуйте писать на менее мрачные темы. По нашему мнению, сейчас требуется оптимизм».

Он разглядывал кляксу на своей промокашке. «Национальное страхование» съежилось до размеров письменного стола, чернильницы, ручки, линейки, стопки промокательной бумаги и нескольких счетных книг. Сознание, что тебе ничего не грозит, перерастало в убеждение, что ты находишься под опекой тупой и злой силы и все больше и больше начинаешь покоряться ее требованиям. Господи, какая духота! Просто дышать нечем. Он взял ручку и начал медленно вертеть ее в пальцах, не в силах отделить себя от решений, уже принятых в высших сферах «Национального страхования», и тех, которые еще будут приняты. Решений, никому не известных. Как и его будущее. Всю свою жизнь он стремился обрести гармонию мысли и действий, ощущение единства с той работой, которую он выполняет. И вот теперь его работа свелась вот к этой книге на столе перед ним. Даже само здание, казалось, обособилось от всего мира, стало центром секретных махинаций за закрытыми дверями.

Неожиданно рядом раздался голос:

— Вам платят не за то, чтобы вы мечтали в рабочие часы. Давай, давай не ленись! — Салливен, усевшись на угол стола, продолжал с иронической прямолинейностью: — Ну как, приятно иметь верную работку?

Уклоняясь от ответа, Дэнни сказал:

— Что это ты? Разве твоя работа так уж ненадежна?

Их отношения приняли характер сдержанной вражды, словно они заключили договор о ненападении, и это была первая попытка сближения, предпринятая с того дня, как Томми учил его «специализироваться».

— Ненадежная? — Томми испустил глухой смешок. — Я могу сохранять ее хоть до скончания века. Им-то что? Я ведь получаю только комиссионные.

— Но разве ты не говоришь клиентам, что тебя уволят, если ты не сумеешь продать полиса?

Губы Томми искривились.

— Этот номер больше не проходит. Мне очень неприятно это говорить, но ты, оказывается, злопамятный! — Он наклонился поближе. — А вот не поделишься ли ты с нами сведениями относительно взысканий по закладным? Ты что-нибудь слышал?

— То же, что и все. Ты спрашивал Росса?

— «Лучше обратитесь к мистеру Льюкасу, — говорит он. — А мне известно не больше, чем вам!» У меня от бухгалтеров родимчик делается. Всегда стараются спихнуть ответственность на кого-нибудь другого. А уж к Льюкасу я не обращусь ни за какие коврижки. У меня от одного его вида мурашки по коже бегают.

— Ну, а почему бы тебе не поговорить с Рокуэллом?

— А может быть, прямо уж с английским королем? — огрызнулся Салливен. — Они все хитры, как крысы на помойке. Одно выгодное предприятие выдохлось, так сразу затевают другое. Хотел бы я знать, что они делают с деньгами, которые сейчас лопатами гребут. Основывают фонд для держателей полисов, оставшихся без работы? Ха! Рокуэллу пора написать другую книжицу. От доброго имени фирмы не осталось ни шиша.

Дэнни покосился на него.

— Следующую книгу должен написать Льюкас. Ему, по-видимому, лучше всех известно, что сейчас происходит и почему. А если копнуть поглубже, то все это — его работа.

Салливен не ожидал ничего подобного и растерянно поглядел на него, ища подвоха. Потом он сказал:

— Что ты заедаешься?

— То есть как заедаюсь?

Томми поскреб затылок.

— Странный ты парень. От того, что они набивают карманы чужими деньгами, тебе же лучше: без работы не останешься. А ты язык распускаешь. Послушай моего совета: если хочешь усидеть на своем месте — помалкивай. — Он резко взмахнул рукой. — Ни гугу. А я думал, ты сам знаешь, — добавил он коротко. — Это все знают.

Когда он ушел, Дэнни начал прибирать на столе. Неуверенность Томми только еще больше подчеркнула надежность его собственного положения. Еще пять-шесть лет, и он уже будет каждое утро притворять дверь собственного кабинета — мистер О’Рурк, благоразумный и еще очень молодой старший бухгалтер в хорошем костюме, владелец собственной квартиры, автомобиля и будущего, не вызывающего сомнений. Не вызывающего — у кого? У него и у «Национального страхования». Он уже начал главу, в которой предаст себя ради того, что превратит его в почтенного и преуспевающего члена общества. Он получит то, к чему стремился Риджби, то, что уже получили Росс, Фиск и Льюкас.

Когда он шел в умывальную, его подозвал Дент.

— Мне надо с тобой поговорить, Дэнни. Подожди, пока остальные уйдут.

Первый выстрел, думал Дэнни, вытирая лицо. Он не слишком винил Дента. Но и не испытывал к нему ни малейшей симпатии. Дент назвал недавние увольнения «уборкой сухостоя». А теперь каждый обязан работать в полную силу. Блюдолиз Дент.

Денту не очень-то хотелось делать замечание О’Рурку, любимчику Льюкаса, и, когда Дэнни подошел к нему, он не сразу перешел к делу. Он начал издалека: ему хотелось бы выяснить кое-какие детали. С записями произошла какая-то задержка, верно?

Таким же рассудительным тоном Дэнни ответил:

— Отстают на три дня.

— Это на тебя не похоже, верно?

— Да, Гарри, не похоже.

Старший клерк нахмурился. Он ждал оправданий, и эта насмешливая сдержанность сбила его с толку и рассердила.

— Ну так вот, — сказал он. — Ты ведь знаешь, что сейчас те, кто хочет удержаться на работе, должны быть особенно старательными. Сейчас клерки идут по шиллингу за дюжину. Лучше задержись как-нибудь после пяти и приведи все в порядок.

Этот мягкий выговор только усилил глухое раздражение Дэнни, но он удержался и не затеял спора. Он сам чертил собственное будущее, и созданная им схема была недоступна пониманию Дента, который жил под гнетом страха и уже совсем извелся.

— Ладно, Гарри, — сказал он, вставая. — Положись на меня. Всего хорошего.

Дент глядел ему вслед и почесывал в затылке. И чего он задается? Молодой парень, делает карьеру — и на тебе. Самый молодой кандидат в административном списке — и вдруг начинает работать спустя рукава. Ну конечно, почему бы и не укусить руку, которая тебя кормит! Беда только в том, что другую такую руку ты потом не скоро найдешь. Он покачал головой и полез в ящик за полотенцем. Теперь он всегда уходил последним. Как старик Риджби, подумал он. Да ведь жить-то надо. Ему еще чертовски повезло.

Выйдя на Мартин-Плейс, Дэнни решил, что вечер обещает быть ясным и теплым. И прекрасно. Сегодня он пойдет куда-нибудь с Морин. Раза два в неделю он водил ее туда, куда ей хотелось пойти. А она всему предпочитала развлечения, от которых «дух захватывало», чтобы можно было похохотать, повизжать и повздыхать.

— До чего здорово было сегодня, Дэнни! Я люблю Луна-парк. Фонари такие яркие, и все время что-то новое!

— Блеск, Морин, верно? «Большой ковш» — просто потрясно.

— Ага! Когда летишь вниз, все внутренности прямо куда-то деваются. Зззуммм! — Она взмахнула рукой.

— Раза два я их тоже чуть не потерял. Но потом прикинул, как они будут выглядеть на шее соседа впереди, и удержался.

Морин хохотала до слез.

— До чего ты здорово остришь, Дэнни! Как-то это у тебя по-особенному получается.

Он нравился ей и нуждался в ней. Ясный теплый вечер означал укромный уголок в темноте и панацею от «захватывающих дух» развлечений, которые ему приходилось терпеть, и от тоски по тем радостям, которых он лишился. Из его попытки стать Пигмалионом ничего не вышло, и у них с Морин продолжались те отношения, которые завязались в тот вечер, когда они познакомились в дансинге «Альберт». Однако последнее время Дэнни начинало казаться, что это скоро кончится. Причиной были две фразы Морин:

«Может быть, сходим, куда тебе хочется, Дэнни?» и «Давай сегодня просто погуляем и поговорим».

За этой покладистостью таилось желание стать ему ближе, и оба раза он отшучивался, пока она не передумывала. Луна-парк, «Поплавок», «Альберт», «Тиволи», «Хеймаркет» были их привычными убежищами, а ее радостные глаза и пронзительный голос составляли неотъемлемую часть той метаморфозы, которая все дальше загоняла его на сухой, готовый обломиться сук.

Он стал больше писать. И для него все важнее становился мир, возникавший в творческой части его сознания только для того, чтобы остаться погребенным в папке, запертой в одном из ящиков его стола. Этот мир принадлежал только ему. Он был не в силах ни продать его, ни обменять, ни отдать.

Когда он шел по Каслри-стрит, у тротуара притормозила, машина и раздался громкий голос:

— Э-эй! Еще не забыл меня? Арта Слоуна?

Дэнни остановился, и из сверкающей машины вылез Слоун.

— Как живешь? — Пожав ему руку, Арти повернулся к автомобилю. — Ну, что скажешь? «Трайомф-глория». Загляни-ка внутрь. И полный набор инструментов.

Дэнни доставил ему это удовольствие.

— Выглядит очень мило. Повезло в лотерее?

Слоун рассмеялся.

— Зайдем в клуб, выпьем. Да забудь ты про время, — добавил он, когда Дэнни взглянул на часы. — Оно осталось в «Страховании». Ну, давай!

Они вошли в обшитый дубовыми панелями зал, просторный, с прекрасным ковром и удобными кожаными креслами. Фотографии призовых скакунов в рамочках и портрет короля придавали ему оттенок уютной консервативности.

Арти вразвалку направился к бару.

— Что выпьешь?

— То же, что и ты, спасибо.

— Пару светлого, Джордж, — сказал Арти и бросил на стойку фунтовую бумажку. Пока Джордж наливал пиво, Слоун нагнулся к нему и шепнул: — На вечер субботы — Рубин Боба. Абсолютно.

— Спасибо, мистер Слоун, — Джордж вытер стойку и поставил на нее бокалы. Арти обернулся к Дэнни.

— Ты первый из этой дыры, кого я встретил с тех пор, как… ушел. — Он расплылся в улыбке. — Гарри Дент все еще торчит за столом старика Риджби?

Дэнни кивнул.

— И многих выкинули?

— Дент говорит: убираем сухостой.

— Да, на старину Гарри это похоже. А как твои делишки?

— Ничего. А ты чем занимаешься?

— Собачками, — Арти засмеялся. — У меня теперь свое место в Гарольд-парке. И мы переехали на другую квартиру. Жене давно хотелось, чтоб мы жили на верхнем этаже. Вечером оттуда видно, как весь город зажигает огни. Новая мебель, высший класс. Но мое нынешнее дело — это только начало. Я сейчас веду переговоры о месте в Рэндуике. В Гарольд-парке — так, орешки, — он закурил я самодовольно привалился к стойке. — Но побольше, чем мне удавалось вытрясти из «Национального страхования».

— Ты всегда говорил, что уйдешь, — заметил Дэнни. — А когда ушел, кое-кого это удивило. Особенно Гарри Дента.

Слоун истолковал это как дань восхищения и почти замурлыкал:

— Это заведение — дыра и больше ничего; выбирайся-ка оттуда поскорей. Послушай моего совета. Займись чем-нибудь стоящим («вот как я», — казалось, добавил он, бросая окурок в пепельницу). А как поживает классная девочка, с которой ты гулял?

— Она в Англии, — сказал Дэнни.

Слоун многозначительно кивнул.

— А что я тебе говорил? Арт Слоун знает баб. Эта кончит тем, что подцепит миллиончик с титулом. А что поделывает этот прыщ Салливен?

И, услышав ответ Дэнни, сказал философски:

— Поставил не на ту лошадь, а? Скажи ему, что зря он не послушал Арта Слоуна. В таком заведении, как высоко ни залезешь, все равно найдется кто-нибудь повыше. А ты — только колесико в машине. Я всегда говорил, что деньги можно заработать только выгодной комбинацией, а для этого нужны мозги в голове. Ну, ты-то всегда любил сидеть над книгами. Все еще учишься?

— Скоро должен получить диплом.

— Что ж, это не вредно, — согласился его собеседник. — Только чтобы он не связал тебя по рукам и ногам. Прямо не знаю, как это я там высиживал, — сказал он задумчиво. — Тюрьма, да и только. — Он обвел зал хозяйским взглядом. — Я тут делаю неплохие дела, а прихожу и ухожу, когда вздумается. И никакой паршивый клерк не стоит у тебя над душой. Черт! До чего тошно было смотреть на них — на тех, кто воображает о себе невесть что, вроде Росса или Фиска! Строят из себя начальников и пыжатся. Ха! Да правление им в морду наплюет, а они даже не утрутся и еще спасибо скажут. — Его глаза загорелись. — А тут меня уважают. Я тут человек известный. Ну, и чувствую себя здесь на месте — ведь человеку всегда уважение нужно.

Дэнни кивнул. Все это было правдой — Арт Слоун нашел свое призвание и расцвел пышным цветом. Он поставил пустой бокал на стойку.

— Дернем по второму? — спросил Слоун.

Дэнни поглядел на часы.

— Нет, мне пора. Спасибо.

— Погоди-ка, — остановил его Слоун. — Ты здоров считать. Когда я обзаведусь местом в Рэндуике, у меня, пожалуй, нашлась бы для тебя счетная работка. Ну, вроде как приработок.

— Пожалуй, я не откажусь.

— Но это еще месяца через два-три, не раньше. Зайди сюда, оставь записку, мне передадут. Или позвони мне домой. — Он вытащил из бумажника карточку и протянул Дэнни. — Номер телефона вот здесь.

— Спасибо, — сказал Дэнни, испытывая щемящее уныние. — Ну, я пошел.

Они обменялись рукопожатием.

— До скорого, — сказал Арти. — Желаю удачи.

Дома на буфете лежало адресованное ему письмо, и он взял его с собой наверх. Через пять месяцев… Вскрыв конверт, он начал читать и слышал голос, словно раздавшийся рядом. И чувствовал ее присутствие, словно она была в комнате.

«Мой дорогой Дэнни!

Поверь, я все собиралась написать, и собиралась, и собиралась…»

И дальше все с той же непринужденной словоохотливостью. Она пишет для «Городских разговоров» — одного из отделов в журнале лорда Хэвишема «Британия», ее фотография дважды появлялась в иллюстрированном еженедельнике светских новостей, она гостила в поместье леди Вулно, посещает все премьеры и постоянно вращается в таком изысканном обществе, что способна теперь учуять голубую кровь не меньше чем за милю. Она упомянула о его стихах, поинтересовалась его сердечными делами и попросила передать привет всей каторжной команде. «Смеха и поцелуев. Пола».

Письмо словно пришло с другой планеты, обычаи которой не имели ничего общего с обычаями Токстет-роуд и Мартин-Плейс. Оно было непереводимо на язык его собственной жизни и все же заключало квинтэссенцию той Полы, которую он знал. Он вспоминал их единственный год, и память ярко расцвечивала самые незначительные события. Любой пустячный случай — как, например, когда на пароме ее шляпу сдуло в воду или когда она убедила рулевого на глиссере уступить ей штурвал и они сели на мель, — все воскрешало незабываемую радость и сны наяву, в которых он мог затеряться еще и теперь. Ее задорное остроумие, жизнерадостность, серьезный интерес к хорошим книгам, бунт против монотонной работы, минуты внезапной нежности, взрывы отчаяния, когда статья не клеилась, и ликование, когда дело налаживалось, — все это было увертюрой к ее бегству отсюда, к этому письму из иной страны, из иного мира. Но он чувствовал, что и там она не устроится прочно — ни там и нигде.» Для Полы жизнь всегда будет бесконечной праздничной процессией, карнавалом масок, по которому вечно будет томиться какая-то часть его души.

Сложив письмо, он сунул его в карман. Этот вечер он проведет в невидимом обществе. И будет смех. И поцелуи.

53

Беда всегда несет с собой одиночество, думал Рокуэлл. И сегодня мир, несомненно, полон одиночества.

До сих пор с бедами можно было бороться, они в какой-то мере были естественным следствием всякого действия и становления, формировали инициативу, характер и волю к свершениям. Он не мог найти лучшего примера, чем война. Как ни была она разрушительна, в ней родилось то сознательное желание бороться во имя общей цели, то единство стремлений и поступков, которого так не хватает теперь. Митинги, героически марширующие колонны, проводы, исполненные сурового мужества, овеянное славой возвращение домой, гордая уверенность свободных людей в том, что мир теперь всегда будет свободным, а Австралия станет страной, достойной героев. И его голос звучал в громовом голосе этой победы, ныне мертвой, погребенной на кладбище бедняков, потому что теперь объявлена новая война, в которой у него нет голоса. Да эта война и не породила голоса, который стоило бы слушать, цели, к которой стоило бы стремиться, величественной идеи или лозунга, который не затерялся бы в хаосе разброда, коррупции и пораженчества. Ибо это было внезапное и предательское нападение на человеческие права и идеалы. И чудовищность парадокса заключалась в том, что он оказался генералом вражеского стана. Немым генералом. Фигуркой на радиаторе. Резиновым штампом.

Сэр Бенедикт любезно уверял его, что они хотят только облегчить бремя, которое несет он один («Правление по-прежнему питает к вам полнейшее доверие, Арнольд»), — вот почему они создали новую должность заместителя управляющего. А кроме того, новый кабинет, новый ковер, новый письменный стол, пишущую машинку и секретаршу. И новые принципы управления компанией.

Он поглядел на портрет сэра Бенедикта Аска в пожилом возрасте и снова ощутил гнетущую уверенность, что его предали. Но, может быть, он все-таки ошибается? Нет, вряд ли. За последние месяцы его сознание превратилось в цирк с тремя аренами — непрерывная вереница номеров, которые следуют друг за другом с парализующей монотонностью. Он встал из-за стола и направился к окну.

Он глядел на улицу, и ему казалось, что все там внизу либо беспорядочно мечутся в поисках убежища, либо ведут жизнь изгоев — вот как он, замкнувшись в своих раковинах, — либо изрекают политические и экономические банальности. Берни Риверс был прав. Чудовищно прав! Страна все замедляет и замедляет ход, приближаясь к полной остановке, и компанию, служению которой он отдал почти всю свою жизнь, отдал искренне, почти фанатично, черт побери! — эту компанию, с его помощью ставшую прогрессивной национальной силой, теперь на его глазах связывают по рукам и ногам, засовывают ей кляп в рот.

Рокуэлл сжал кулаки, вернулся к столу и позвонил, вызывая Льюкаса. И стал ждать. Ладно, думал он угрюмо, он подождет. Управляющему торопиться некуда! Ведь теперь это звание значит не больше, чем почетная степень или фальшивый паспорт.

Вошел Льюкас и извинился, что должен был задержаться.

— Садитесь, Мервин.

Глядя в невозмутимое, самоуверенное лицо, он подумал: «Новый человек, для новых времен. Мой палач».

— Ну, — сказал он, тяжело откидываясь на спинку кресла, — правление решило за нас вопрос о взысканиях по закладным. Решило безоговорочно. В утренних газетах я уже заметил два-три письма по этому поводу, а вчера эта проблема обсуждалась в парламенте. Как вам известно, я сделал все от меня зависящее, чтобы убедить правление не вступать на этот путь, не превращать «Национальное страхование» в своего рода форт Нокс[4]. Я рассчитывал, что наша компания вопреки современной тенденции выйдет из всего этого с незапятнанной репутацией. Боюсь, теперь это невозможно. Сегодня утром я получил от председателя правления подробный меморандум, намечающий курс действий, который с этих пор должен лечь в основу нашей политики — политики широчайших инвестиций. И начать нам предстоит с «Юнайтед стил». Есть ли у вас какие-нибудь соображения по этому вопросу?

Льюкас внимательно рассматривал свои руки — красивые руки, которые никогда не дрожали. Он обсуждал этот проект с сэром Бенедиктом до того, как был написан меморандум. Его охватило пьянящее ощущение власти, но он справился с ним и сказал сдержанно:

— Решение правления кажется мне вполне разумным, мистер Рокуэлл. Нас, как и всех остальных, движение экономического маятника сейчас увлекает вниз. Но мне кажется, правление отдает себе отчет, что мы сможем использовать эту ситуацию в наших интересах. Хотя акции многих предприятий сильно упали или даже совершенно обесценились, сами эти предприятия нередко обладают здоровым потенциалом, и, значит, сейчас время покупать.

— И заложить доброе имя фирмы, с тем чтобы никогда не выкупать закладной?

Управляющий не спускал глаз с лица Льюкаса, силясь уловить хотя бы мимолетное выражение неприязни. Он искал подтверждения своей догадке, что Льюкас черпает свои сведения из первоисточника. Излишняя уверенность в тоне уже будет доказательством.

Уклоняясь от обсуждения вопроса о закладных, Льюкас сказал:

— Я не возьму на себя смелость касаться этических моментов, мистер Рокуэлл, но, по-видимому, правление считает, что доброе имя компании в настоящее время стоит не очень дорого.

— Это относится и к будущему, — сказал Рокуэлл. — Во всяком случае, в области страхования.

— Пожалуй. Но, может быть, они хотят отказаться от страхования как основы нашей деятельности?

Кому это и знать, как не тебе, подумал Рокуэлл. И свой следующий вопрос он сформулировал, исходя из предпосылки, что Льюкас действительно посвящен во все.

— А вы обдумали последствия подобной перемены во всей их совокупности, Мервин? — сказал он и заметил, что Льюкас заколебался, прежде чем ответить.

— Я впервые услышал об этом только сейчас. Но в любом случае я стал бы рассматривать эту перемену только с точки зрения последствий, которые она может иметь для «Национального страхования».

— Если считать «Национальное страхование» — чем? — Это был прямой вызов.

— Деловым предприятием, — спокойно ответил Льюкас, словно и не подозревая, что возможен какой-нибудь другой ответ.

— Так, так… Деловым предприятием. — Рокуэлл почувствовал, что его желудок сжался, а сердце бешено застучало. «Ты проклятый Иуда, — думал он. — Ты! Но кто еще?!»

— Будем же откровенны, — добавил он холодно, — и скажем — ростовщическим предприятием. Не спорю, наш товар — деньги, но я никогда не считал, что наши функции, сводятся к функциям ломбарда, иначе я заменил бы девиз над нашим входом на три шара.

Льюкас улыбнулся, мысленно представив себе эту картину. Он не раз задумывался над тем, какой, собственно, глубокий смысл кроется в этой надписи. Вот удобный случай уточнить. Он сказал:

— Но в таком случае возможно даже, что наша компания станет держателем контрольных пакетов очень многих предприятий!

— Точнее было бы сказать «вероятно». Как по-вашему, Мервин?

В голосе управляющего была такая смертоносная уверенность, что Льюкас внутренне поежился. Если Рокуэлл вдруг решит шагать в ногу, его так просто не свергнешь. Ведь сэр Бенедикт питает к нему слабость. Вдруг Рокуэлл взглянет на свое положение трезво и подыщет какой-нибудь новенький идеал, чтобы уйти от морального поражения? Такая опасность была вполне реальной. Эта мысль смутила Льюкаса и заставила его более открыто поддержать позицию правления.

— Мне кажется, мистер Рокуэлл, что для «Национального страхования» это наиболее логичный путь. По-моему, мы неминуемо окажемся в тупике, если будем сохранять доверие, которое ничего не стоит, или брать на себя ответственность, которую при существующей ситуации, от нас не зависящей, мы брать на себя не обязаны. На мой взгляд, мы в первую очередь обязаны думать о себе, и никакие благие пожелания не изменят этого положения. Как не изменят они и нас самих. Мы — самостоятельная единица в экономической жизни страны, и если мы решим сохранить страхование, то должны сделать это на удобных для нас условиях. Другими словами, мы вынуждены выбирать тот путь, который будет наиболее подходящим и выгодным для наших интересов.

Мысли Рокуэлла заплясали. «Ты — жадная тупица, попугай, ничтожество!» Он сдержал рвавшиеся с языка слова. Жгут его гордости стал еще туже, противясь яду, который ему предстояло глотать во все увеличивающихся дозах, если он попробует побить Льюкаса его же собственным оружием. Он понимал, что не сумеет заставить себя сделать такой шаг. Воздвигнутое им величественное здание уже превратилось в жалкие развалины, и ему остались только его честность, его глубокая личная связь с прошлым компании, его верность своим идеалам. Принять новую точку зрения, подыграть сэру Бенедикту — значило бы услужливо содействовать собственной духовной гибели. Прерывая тяжелое молчание, он сказал:

— Великолепное резюме, Мервин. Неужели оно принадлежит только вам? Сомневаюсь. Мы собираемся под прикрытием законности торговать человеческим горем во имя погони за властью. И поскольку уже очевидно, что прошлое надо будет похоронить, остается только выбрать подходящего могильщика. Ну, меня эта профессия никогда не прельщала. К тому же сэр Бенедикт, конечно, понимает, что я вряд ли соглашусь стать собственным палачом. Быть может, эта роль поручена вам?

Льюкас багрово покраснел. Он не был готов к такой откровенности, хотя теперь уже можно было не сомневаться в намерениях управляющего.

— Мне трудно представить себе что-нибудь более неприятное, — сказал он. — Я не обладаю вашим авторитетом, мистер Рокуэлл, и способен только выполнять то, что мне скажут, насколько это в моих силах.

Рокуэлл кивнул.

— Ну конечно, Мервин. Я позволю себе прибавить, что, на мой взгляд, это вы выполните безупречно.

Он взял меморандум, подписанный сэром Бенедиктом Аском, и передал его Льюкасу.

— Вот ваше первое поручение. — Прикосновение к этой бумаге вызвало у него дрожь гадливости, словно он платил доносчику. Размеренно и спокойно он произнес: — Во всяком случае, я могу не сомневаться, что у меня есть человек, который выполнит его безукоризненно.

Когда Льюкас ушел из кабинета, Рокуэлл продолжал сидеть за столом, изумляясь своему одиночеству. Прошедшие годы дали ему так много, и он взамен отдал так много того, что было им самим. Но он об этом не жалеет и не пожалеет о занятой теперь позиции, даже если его попросят подать в отставку. Нет, ужас ему внушала мысль, что он отдал свою жизнь чему-то прогнившему изнутри и что им воспользовались как орудием для создания картонного идеала, который должен был теперь принести дивиденды некоему старику и купленному этим стариком молодому помощнику.

Встав из-за стола, он пошел к окну. Времена еще изменятся, но нависшая над ним угроза никуда не исчезнет.

И для него рубцы, оставленные этой эпохой, никогда не заживут. Он подумал: «Где нет цели, там нет жизни. Теперь я как Джо Риджби».

54

Половина обитателей Токстет-роуд уже осталась без работы, и Марта О’Рурк меньше бранила мужа за то, что он потерял свое место, чем в свое время за то, что он его сохранял. Она словно извинила неизвиняемое, и поэтому их отношения стали менее напряженными.

Больше всего ее тревожил Дэнни. Она уже давно почувствовала его внутренний конфликт — во всяком случае, она видела, что теперь, когда вокруг все теряли работу, он не ценил своей.

— Понимаете ли, нужно заставить его понять, что он не может требовать, чтобы все шло так, как ему хочется, — объяснила она. Она сидела в гостиной церковного дома и разговаривала с преподобным Рейди. — Если бы он не покинул церкви, его ничто не смущало бы. У него был бы путеводный маяк и опора. А теперь у него ничего нет.

Преподобный Рейди в кресле напротив неторопливо кивнул и задумчиво помешал ложечкой чай.

— В конце концов он не несет ответственности за огромное деловое предприятие, о котором ему известно очень мало, миссис О’Рурк. Если бы мне удалось объяснить ему, что никакое дело рук человеческих и не может быть совершенным, полагаю, тогда я сумел бы убедить его в том, что он выполнит свой долг, именно оставшись там, где он находится сейчас.

— Да конечно же! Все дело в том, что он почему-то чувствует себя обманутым. Вот к чему приводят суетные надежды. Я знаю, что если он еще продвинется по службе, то переменится. У него будет ответственная должность и больше денег. Важно ведь не то, что ты хочешь делать, а то, что ты должен делать. Это теперь понимают все. Даже люди, которые занимают самое высокое положение.

— Необходимость всегда была матерью изобретательности, — сказал преподобный Рейди. — Иногда эта изобретательность не приносит того, на что мы надеемся, но из страданий и испытаний рождается благо. И он сам может стать тем благим даром, которое уготовано будущим для той компании, в которой он работает… Простите, я забыл, как она называется?

— «Национальное страхование».

— А, да-да. На Мартин-Плейс… Я хорошо знаю это здание.

— Вы бы сказали ему, что незачем топтаться у подножия лестницы. Если он хочет чего-нибудь добиться, то должен подняться на самый верх, не правда ли?

— Разумеется. Преуспеть в том, чем он занимается, — его долг.

Марта энергично закивала.

— Это самое я ему и говорю. Отступить, когда можно чего-нибудь добиться, — значит проявить трусость.

— И большую глупость, миссис О’Рурк. Он будет сожалеть об этом всю жизнь. Надо заставить его понять, что в такие времена, как эти, бремя ответственности — тяжелое испытание для тех, кто стоит у власти.

Почувствовав в упрямстве Дэнни оскорбительный вызов такой глубокой мудрости, Марта сказала:

— Беда в том, что он думает, будто все знает.

Священник кивнул. Вспомнив свой давний разговор с молодым О’Рурком, он мог с ней только согласиться. Самонадеянный молокосос! Конечно, он ради его матери поговорит с ним еще раз, но мысль об этом не доставила ему ни малейшего удовольствия. Он ободряюще улыбнулся.

— Обычный недостаток юности, — сказал он. — Однако небольшая беседа могла бы быть для него очень полезной. Может быть, в следующую субботу днем?

Марта кивнула.

— Мне очень неприятно вас затруднять. Вы уж извините, что я так к вам зашла.

— Мой долг, миссис О’Рурк, требует, чтобы я делал все, что в моих силах. — Он встал, радуясь, что хоть это позади. — Не выпьете ли перед уходом еще чашечку?

55

Дэнни еще одевался, когда в комнату к нему ворвался отец.

— Поздравляю, сынок! Посмотри-ка, вот твоя фамилия в газете. Ты сдал экзамен!

Недошнуровав ботинка, Дэнни взял газету и просмотрел результаты экзаменов. Он сдал без отличия, но и этого было достаточно.

— Я так и знал! — радовался Деннис. — Я всегда говорил Фреду Тейлору, и Джо Камерону, и всем ребятам, что ты сдашь. Так оно и вышло! Теперь тебе есть на что опереться.

— Да, хорошо, что мне удалось сдать, раз уж ты всем за меня заранее ручался, — улыбнулся Дэнни. И с облегчением подумал, что с зубрежкой покончено. Вот в этом сомневаться не приходится.

Отец хлопнул его по плечу.

— Ну-ка, бери газету себе. Я уже ее просмотрел. — Он пожал плечами. — Ничего подходящего.

— Не волнуйся. Что-нибудь да подвернется.

— Да уж не знаю, — с сомнением произнес Деннис и вдруг снова просветлел. — Тебе-то уж, во всяком случае, подвернулось. Вот будет довольна твоя мать! Сказать ей или ты сам?

— Скажи ты. Я сейчас приду.

Дэнни кончил одеваться. Зашнуровывая ботинок, он поглядел на рукопись у себя на столе, на красный бланк с отказом, приколотый к ее уголку. Это была статья, которую он написал, озаглавленная: «Человек и общество».

Начиналась она так:

«Сенека сказал: «Человек — общественное животное». Сегодня общество стало его клеткой, и поэтому представляется уместным спросить: «Кто его сторож?» Этих сторожей три — политика, предпринимательство и религия — иерархия тюремщиков, давших обет оберегать собственные интересы.

То, что эти интересы противоречат стремлению человека полностью осуществить свои возможности внутри своей среды, явствует из ограничений, налагаемых на его элементарнейшее право зарабатывать себе на жизнь, не говоря уже о праве проявлять себя как общественное существо.

Это трагедия и национальная и глубоко личная; парадокс, ответственность за который лежит на троице, претендующей на то, что она представляет нацию…»

Какой-нибудь радикальный журнал мог бы принять такую статью, будь она написана профессором философии, социологом или политическим деятелем с неортодоксальными убеждениями. Дэнни же было указано только, что он, «по-видимому, не нашел своего места в жизни» и что «ему следовало бы поискать какое-нибудь интеллектуальное занятие».

Бросив статью в стол, Дэнни отправился завтракать.

— Ты выдержал экзамен, — сказала его мать, едва он вошел в кухню. — Это очень хорошо. Теперь они поймут, что ты не простой клерк и обычная работа тебе не подходит.

Этот комментарий, дополнивший восторги Денниса, был произнесен тем же полным надежды тоном. Дэнни сказал что-то неопределенное и поспешно набил рот едой.

Мать, собрав тарелки, задержалась у стола.

— Ты придешь обедать домой?

Он ответил, что придет. Но почему она вдруг спросила об этом?

— Я просто подумала, не собрался ли ты куда-нибудь, сегодня ведь суббота.

Дэнни шел по Токстет-роуд и размышлял. Голос у матери был озабоченный. Почему ей нужно, чтобы он пришел обедать домой? В течение многих лет она представлялась ему одиноким стражем, бдящим над ним. Его чувство к ней не было ни любовью, ни привязанностью — больше всего оно походило на то, какое можно питать к тюремщику, старающемуся, чтобы тюремная дисциплина пошла заключенному на пользу. Где-то в глубине его души жила благодарность за добрые намерения — но только в самой глубине, под спудом. Если он обманет ее надежды, ему будет жаль, однако не слишком. Она ведь не усомнится в своей нравственной правоте и, разочаровавшись в нем, не станет ему сочувствовать. Ну, так если он ее разочарует, оправдываться он не будет.

Когда он вошел в зал, Лори Джадж поманил его к своей клетке и просунул руку сквозь прутья.

— Поздравляю, Дэнни. Я уже видел замечательную новость в самом скромном уголке.

— Спасибо, Лори.

— Жаль, старик Риджби не дожил. Уж он вел бы себя, как пес с двумя хвостами.

— Да, он был бы доволен.

— Сорок с лишним лет, — сказал Джадж, — он хотел большего, чем выпало на его долю.

— Он заслуживал большего. Еще раз спасибо, Лори.

Позже к нему подошел Гарри Дент.

— Пора и мне поздравить себя, Дэнни, — он потряс ему руку. — Ты молодец. А теперь сходи-ка к Россу. Он просил, чтобы я тебя послал к нему.

Джон Росс протянул ему руку через стол. Обычные поздравления.

— Садитесь, Дэнни. — Вид у старшего бухгалтера был задумчивый. — Это большое достижение для такого молодого человека. Сколько вам лет?

— Двадцать, — сказал Дэнни. — Через два месяца будет двадцать один.

— Как дипломированного специалиста, ваша нынешняя работа вас, конечно, не будет удовлетворять, но при настоящем положении вещей изменить пока ничего нельзя. Однако мне кажется, что малая толика терпения может принести неплохие дивиденды. Мы начинаем расширять поле нашей деятельности.

— Это многое обещает, — заметил Дэнни. — Я знаю, что возможности сейчас ограниченны.

Старший бухгалтер кивнул.

— В период экономического спада нам нечего рассчитывать на готовенькое. Однако правление не дремлет, и, если из нынешней ситуации можно будет извлечь какую-нибудь выгоду, будьте уверены, что ее не упустят. Вам приходилось слышать про сэра Бенедикта Аска?

— Я видел его портрет в кабинете мистера Рокуэлла.

— Да-да. Но тогда он был моложе. Живая легенда в финансовых кругах: гений — так все говорят. Теперь он старик, но, как я слышал, полностью сохранил свою интуицию. Он председатель нашего правления.

Дэнни кивнул с достаточно почтительным выражением.

— А кроме того, у нас есть мистер Рокуэлл и его обширнейший опыт. Так что у вас нет никаких оснований тревожиться за свое будущее, абсолютно никаких.

— Я рад это слышать.

— Я так и предполагал, — Росс стал даже экспансивен. — В столь большой организации мы, конечно, в какой-то степени утрачиваем личный контакт, но вы можете не сомневаться, что администрация полностью в курсе всего происходящего.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Прекрасно. И если у вас возникнет желание обсудить какой-нибудь вопрос, не стесняйтесь. Ведь это в конце концов входит в мои обязанности.

Эти слова сопровождались сердечной улыбкой, и Дэнни вернулся к своему столу, сознавая, что он замечен и взят на учет для особого отношения, — самый молодой дипломированный бухгалтер в «Национальном страховании».

Похвалы воскресили в нем ощущение единства со всем, что было вокруг, — то ощущение, к которому он когда-то стремился. «Сегодня, — думал он, — мне следовало бы чувствовать, что вот сейчас началось будущее». И на миг перед ним вновь открылись былые горизонты, но уже обновленные. Он тоже может укрыться за стенами, которые принадлежат власть имущим, устроиться в собственной нише. Росс обливается тревожным потом за дверью своего кабинета, цепляется за соломинку, за живую легенду — за сэра Бенедикта Аска. А тот — все ли еще он оракул, сила, стоящая за троном? Думать о нем — это словно думать о дьяволе, вдруг явившемся на землю из какого-то своего частного ада. Но ведь Россу он является как спаситель, светоч его мира — привилегированного мира, к которому и он, Дэнни, получил теперь право принадлежать. И он может по-прежнему обмакивать перо в чернильницу, вписывать эти колонки цифр и переворачивать эти страницы, которые ежедневно уходят в небытие, унося с собой частицу его личности. И служить сэру Бенедикту Аску. Служить Рокуэллу. Служить себе.

Дэнни обвел взглядом зал — привычные столы, привычные лица, только теперь их стало меньше, — а потом посмотрел на часы. Как Арт Слоун, подумал он. Еще полчаса.

По дороге домой он увидел у «Лопаты и Капусты» отца. Тот стоял на углу, сунув руки в карманы, спиной к входу. Стоял, словно кого то ожидая, но, по-видимому, не ждал никого. Он смотрел перед собой отсутствующим взглядом и, значит, мог простоять тут без всякой причины и час и больше.

Дэнни тронул отца за плечо, и Деннис резко обернулся.

— А, это ты?

— Ты о чем-то замечтался.

— А чего еще делать? Думал, может, пройтись до мыса и посмотреть на парусные гонки.

— Вот не знал, что ты интересуешься парусным спортом!

— Нет, я любил смотреть на гонки. Ну, а что тебе сказали на службе про твой экзамен?

— Как полагается, поздравляли все вплоть до старшего бухгалтера.

Деннис расплылся в улыбке.

— Старшему бухгалтеру теперь надо держать ухо востро, а? Конкурент-то под боком.

— Послушай, — сказал Дэнни. — Тебе ведь вовсе не хочется смотреть на эти гонки. Ты же любишь в субботу выпить кружку-другую. Вот.

В руке Денниса очутились деньги. Он поглядел на них и отдал.

— Да ладно, оставь себе, сынок. Эх, черт! Это уж последнее дело — протягивать руку за деньгами на кружку пива.

— Ты ее вовсе не протягиваешь! — Дэнни отодвинул ладонь отца. — И прежде не протягивал и теперь не будешь. Ну, пока.

Он пошел домой. Мать села обедать с ним. Она рассеянно ковыряла вилкой в тарелке и молчала. А Дэнни опять старался догадаться, что с ней происходит.

— В чем дело? — спросил он наконец. — У тебя лицо какое-то встревоженное.

— Конечно. Потому что я тревожусь. Я бы успокоилась, если бы ты, наконец, как-то определился, а у тебя все ни то ни се.

— Как и у всех, — сказал он мягко. — Не надо волноваться из-за меня.

— Теперь, когда ты получил диплом, ты можешь добраться до самого верха. И доберешься, если захочешь.

— Я знаю, ты всегда думала, что у меня это может получиться. Может быть, это действительно так, — добавил он притворно бодрым голосом.

— Твой отец хочет этого не меньше меня. А ему сейчас нелегко приходится.

— Я рад, что ты смотришь на это таким образом, — он чувствовал, что их разделяет огромное расстояние, и хотел остаться совсем один. Решения, которые ему предстояло принять, лежали вне пределов ее понимания, как и он сам был чужим для тех сил, которые управляли его внешней жизнью.

Она умолкла и, только когда он уже встал, чтобы уйти, сказала просительно:

— Дэнни, есть вещи, которые я хотела бы сказать тебе, но не могу. Наверное, потому, что ты стал старше. Если я и попробую сказать, что думаю, то получится не так, как нужно, — это я знаю; вот я и подумала: может, ты бы еще разок поговорил с преподобным Рейди? Он всегда справляется о тебе, и он интересуется тобой, хоть ты и не ходишь в церковь. Он не меньше тебя встревожен тем, что сейчас творится. Он зайдет к нам в три часа.

Дэнни столько лет слышал от своей матери одни лишь категорические распоряжения, что эта перемена глубоко его растрогала. В ее искренности он никогда не сомневался и только отказывал ей в монопольном праве на его жизнь. Он сказал:

— Ну конечно! Позови меня, когда он придет.

Он сидел за письменным столом, когда хлопнула калитка и раздался глухой стук дверного молотка. Вскоре в комнату заглянула мать.

— Он тут, — сказала она вполголоса.

Дэнни обернулся.

— Хорошо, я сейчас приду, — ответил он и ощутил всю меру предстоящего испытания. Она устроила эту встречу для его же добра. Все делается для его же добра. Доброжелательство душило его — как сегодня утром на службе. Остается только, чтобы на его добродетельности лицо, официально на то уполномоченное, поставило надлежащую пробу, и за ним будет упрочено место в рядах этого клана, он станет знаменосцем добродетели, которая поведет его во все большие кабинеты ко все большим столам и к жизни вечной, аминь.

Не сомневаясь, что спор этот будет абсолютно бесплодным, он вошел в гостиную, и, едва преподобный Рейди повернулся к нему и пожал ему руку, им овладело глубокое безразличие.

— Рад увидеться с вами, Дэнни, — голос звучал сердечно, пожатие было крепким. — И поздравляю со сдачей экзамена. Перо в вашу шляпу.

— Благодарю вас, — ответил Дэнни и рассеянно представил себе перо в своей шляпе.

Такая сдержанность — хорошее предзнаменование, решил священник. То, что он выдержал экзамен, несомненно, должно было сильно повлиять на мальчика. Опустившись в кресло Денниса, он сказал:

— Вы, право же, достигли немалого — получили весьма нужную и солидную профессию. — Он улыбнулся. — Как мне не хватает хотя бы элементарного знакомства с ней! — Вынув трубку, он принялся набивать ее табаком. — Диплом, вероятно, будет значительно способствовать вашему продвижению по службе.

Дэнни отметил про себя, что сказано это было словно случайно.

— Да, конечно, — ответил он осторожно.

— Я в этом совершенно убежден, — священник выпустил колечко дыма. — Как и ваша матушка. И вы, следовательно, думаете так же?

Дэнни испустил мысленный стон.

— Не знаю, — сказал он. — В настоящее время трудно быть уверенным хоть в чем-нибудь.

Брови священника удивленно поползли кверху.

— Я никак не ждал таких слов от молодого дипломированного специалиста, перед которым открыт весь мир. Послушайте, Дэнни, будьте откровенны. Что вас гнетет? Почему такая неуверенность в будущем!

Голос был вызывающе оптимистичен, и Дэнни заколебался, стараясь побороть стесняющее влияние всего того, что воплощал в себе священник, заглушить отзвук почтительного смирения, которое когда-то испытывал по воскресеньям в церкви. Там ты хотел говорить — и не мог. А теперь, когда говорить было можно, это означало бы разделить с посторонним то, что принадлежит только тебе. Он сказал глухо:

— Наверное, дело в вере. Теряя веру, утрачиваешь и делание действовать.

Чубук назидательно подчеркнул:

— Тот, кто теряет веру, утрачивает все.

Дэнни молчал. Преподобный Рейди сказал осторожно:

— Ваша матушка говорила мне, что вы чувствуете себя обманутым. Мы все порой чувствуем то же. Я, например, — когда мое служение не приносит тех плодов, которых я ждал. Но тогда я напоминаю себе, что всякое дело рук человеческих по самой природе своей несовершенно, и значит, я тоже не могу составить исключения. Ну, и, конечно, продолжаю стремиться к совершенству.

Он положил трубку на ручку кресла, а Дэнни снова подумал: «К чему спорить? Что это изменит? Один слабый голос».

— Естественно, что вы ощущаете обескураживающее воздействие нынешних времен, — продолжал священник терпеливо и с благожелательной заботливостью. — Все той же неспособности человека управлять своими же делами. Я совсем не знаю мира финансов, Дэнни, но насколько мне дано судить, вы утратили веру именно из-за этого мира в целом и в частности из-за той компании, в которой вы служите.

— Да, — ответил Дэнни. — Это так.

И подумал, что сейчас ему будет предложено аккуратненькое решение. Пусть красноречие бурлит, пока не иссякнет, а потом спасибо и до свидания.

Все это, думал преподобный Рейди, откидываясь на спинку стула, все это только мелочное упрямство, возможно, результат незрелых юношеских размышлений, которые сложились в предубеждение. Он сказал:

— Не надо бояться высказывать свои мысли. Лучше сейчас разберитесь во всем, иначе вы легко можете утратить всякую цель и стать никчемным человеком.

Это его мать была убеждена, что он утрачивает цель, становится никчемным. А то, что он следует твердому убеждению, рожденному из осознанного неприятия определенных вещей, к делу не относится! И, возмутившись, он сказал:

— Да, я мог бы внушить себе, будто в чем-то разобрался. И уж тогда уверовал бы во что угодно.

— Но, мой милый мальчик… — в голосе Рейди зазвучало раздражение, — во что вы можете поверив там?

Искреннее недоумение священника подействовало на Дэнни, как вызов. Это недоумение порождала привычка (ту же привычку он замечал у матери) делить мир на две части: одну — принадлежащую человеку, а другую — богу. А он видел только один мир, и только о нем он мог говорить с твердой уверенностью. Он вспомнил те пять лет, которые провел в «Национальном страховании», и попытался воскресить и в сердце и в уме все то, чем жил тогда. Он сказал:

— Почему вы думаете, будто там я не мог найти, во что верить? Это ведь была моя работа, не так ли? То, что разбивало скорлупу моей личности и открывало мне доступ в жизнь. Почему же я не мог верить, что, служа там, я тем самым служу нации во имя блага нации? Ну, знаете, как в школе поют про это и машут флагами. Вероятно, я был предрасположен поверить, а «Национальное страхование» размахивало тем же самым флагом.

Теперь, когда он заговорил, у него стало легче на душе. Ведь после отъезда Полы он говорил только ничего не значащие фразы или же с самим собой, а потом запирал свои слова в ящик стола. И вот теперь он с облегчением давал им свободу.

— Во всяком случае, я был образцовым служащим. Я не считал, сколько дней остается до субботы и сколько часов — до конца рабочего дня. Я даже мечтал стать управляющим, и в этой мечте не было ничего дурного. Но дальнейшего развития она не получила. Я ведь не успел изучить скрытые пружины компании. Мне не было известно, кому принадлежит компания на самом деле. Но вот теперь, когда я узнал все это, я больше не хочу быть ее частью. Я понял то, что мой отец понимал всю свою жизнь: понял, каково это быть ничем и не видеть цели в том, что ты делаешь. Быть всюду чужим. И бояться. Конечно, дела рук человеческих не могут быть совершенными, и все мы в одном положении. Только прежде я хотел стать хозяином этого положения. А теперь больше не хочу. Вот и все.

Высказав мысли, которые накапливались в течение многих месяцев, Дэнни почувствовал растерянность. Моет быть, не следовало говорить откровенно? Хватит ли него сил отстоять свое решение, когда со всех сторон на него обрушатся контратаки? Уже сейчас в нем нарастало страшное ощущение непоправимости. Может быть, он потребовал невозможного? Может быть, все это временно? Какая-то часть его сознания по-прежнему искала выхода, и он ждал, колеблясь между решимостью и надеждой.

Подавив вздох, преподобный Рейди взял свою трубку. Юношеские мечты, юношеские идеалы! Правда, в этом молодом человеке восторженности больше, чем следует. Да, да, он знает отца — полная никчемность. И сыну делает честь, что он хочет быть другим. Беда только в том, что он станет таким же, даже против воли, если не откажется от подобного образа мыслей. Он снова раскурил трубку и задумчиво затянулся раз, другой.

— Мне неизвестно, Дэнни, почему в высших сферах вашей компании был приняты такие страшные решения, — сказал он, — почему аннулируются просроченные полисы и люди лишаются работы. Возможно, им так же мало нравится принимать подобные решения, как вам наблюдать претворение этих решений в жизнь. Но таково общее положение дел. И уж во всяком случае, вас лично ни в чем винить нельзя. Однако вам самому, возможно, удалось бы найти иной путь, если бы право решать принадлежало вам. Подумайте об этом. Вы еще могли бы стать орудием искупления прошлых несправедливостей.

— Не сомневаюсь, что я мог бы стать орудием, — сказал Дэнни. — И я твердо убежден, что остальное решалось бы за меня.

— О, но вы забегаете слишком далеко вперед, выдумываете трудности до того, как с ними столкнулись. Вы еще слишком молоды и неопытны, чтобы судить, как именно вы сочтете нужным поступить в будущем. Но одно я могу сказать твердо: находясь в постоянном соприкосновении со злом, вы вовсе не обязательно являетесь частью этого зла. Таков удел всех. Но если вы научитесь в своих затруднениях искать помощи у бога, научитесь уповать на него, то не ошибетесь и не согрешите. Он ваша защита от мира, и ваше возвращение в лоно церкви докажет это. Оно избавит вас от вечного самокопания, от тягостного блуждания во мраке.

Дэнни закрыл глаза. В этом же самом мраке закружился немыслимый и правдоподобный кошмар — он вздрогнул. Открыв глаза, он увидел, что священник спокойно продолжает курить. Вот она, самая сущность этого человека: апробированный союз с жизнью, неизменное убеждение в собственной правоте — абсолютно неприступная оборонительная позиция. Он был вроде официальной гарантии твоей безопасности, оставалось только подписать. Вот здесь, на пунктирной линии…

Он глядел на невозмутимое лицо этого человека, который пришел навязать ему все тот же компромисс, на который его толкала мать, и вдруг почувствовал — как утром на службе, — что в его распоряжение предлагают колоссальную силу. Отвернуться от нее значило перешагнуть черту, за которой лежит страна обездоленных и безгласных.

— Ну, Дэнни, что вы скажете? «Господь — крепость жизни моей: кого мне страшиться?»

И улыбка. Эту улыбку он должен был победить. Она обманывала его, льстила ему, пыталась усмирить его гнев, образумить. Она совершенно ясно говорила: «Вот видишь, есть же выход». А выхода не было. Улыбка окружала его со всех сторон, смыкалась над ним — дар современных волхвов, — и его пальцы, побелев, стиснули ручки кресла. Он встал и отошел к камину. Ему казалось, что его мироощущение вышло на бой с таким мощным строем мыслей, что он вот-вот будет отброшен назад в кресло и смирится в тупой покорности. Тупо покорится всем россам, всем льюкасам, всем рокуэллам, всем рейди, бескрылым надеждам отца и тщеславным мечтам матери. Укрытый от всех тревог в объятиях Иисуса и «Национального страхования», подумал он в отчаянии. Его руки дрожали. Неожиданно он сказал:

— Мне этого не нужно! Мне не нужны ваши защита и ваши оправдания мира, в который я не верю! Бог принадлежит «Национальному страхованию»… — Он вдруг умолк и пожал плечами. — А если бы не принадлежал, они его закрыли бы, и вы тоже остались бы без работы.

Священник вскочил. Его лицо покраснело. Он давно привык всюду встречать только почтительность, и подобное оскорбление было для него невыносимо. Но он не повысил голоса, а только сказал с презрительным пренебрежением:

— Не смейте говорить со мной так, святотатец! У вас не будет никого — ни бога, ни людей. Идите своей дорогой, которая ведет вас прямо в ад. И приведет, попомните мои слова.

— Быть может, мой ад будет лучше вашего рая.

— Я не желаю вас больше слушать. Мне только жаль ваших родителей.

То, что произошло между ними, было неизбежно, и Дэнни сказал:

— Мне тоже жаль моих родителей, но по другой причине. И я тоже наслушался достаточно.

Мать так и не пришла к нему, и поэтому через некоторое время он сам спустился в кухню поговорить с ней.

Она поглядела на него — на чужого — тусклым взглядом. Он противопоставил себя ей и мнению тех, кто старше и лучше его. Упрямый дурак. Внезапно ее захлестнула волна тупого отчаяния. Тяжело опустив руки, она сказала:

— Ну, и что же ты будешь делать?

— Искать другую работу. Мне очень жаль, но иначе я не могу.

— Ты так и останешься никем, — резко сказала она. — Мне стыдно, что я просила преподобного Рейди поговорить с тобой. Ну что ж, ты посеял — тебе и жать. Что подумает твой отец? — добавила она злобно.

— Что меня уволили.

— Но разговаривать с ним ты будешь сам. Я ему ничего не скажу. Ты всю жизнь будешь жалеть об этом. И так уже хуже некуда.

— Я пока постараюсь не допускать самого худшего.

Это обещание, отзвук все тех же раздирающих его противоречий пробудили в ней бессильную тоску, и она пожала плечами.

— Больше я ничего не скажу.

Но и он больше ничего не хотел говорить.

Как всегда, когда он зашел, Морин была уже готова. По дороге она сказала;

— Давай пойдем сегодня в кино, Дэнни. Я люблю смотреть на большие квартиры, в которых они живут. Интересно, правда? И как они одеваются в меха и драгоценности. До чего, наверно, потрясающая жизнь!

— Абсолютно потрясающая.

Она по-хозяйски прижималась к его локтю. Ощущение близости просыпалось в нем, сливаясь с дешевым блеском ее целлулоидной мечты. Он отключил ту часть своего сознания, которая была чужда ей, и обнял ее за плечи.

После кино они зашли в бар.

— Знаешь, Дэнни, — сказала она, мечтательно глядя поверх стакана крем-соды со льдом, — это был чудный фильм. Интересно, как это — жить вот так, как она.

И он сказал:

— Да, интересно.

— Не то что весь день стоять у машины в грязном цехе на чертовой фабрике. Бр-р! Говорят, что тем, у кого есть работа, еще очень повезло. Так ли уж повезло?

— Не слишком, Морин.

Он знал, что думают они о разном. А потом ее восторги сменились циничной насмешкой, потому что он сказал:

— Ему не пришлось добиваться слишком долго.

— Конечно, такому, как он, это нетрудно, — ее улыбка довершила картину, и он засмеялся.

— Ты еще не видела меня в белом галстуке и фраке.

— Ты все равно красивый, Дэнни. — Их глаза на мгновение встретились, а потом Морин смяла свою соломинку: как будто обидевшись, подумал Дэнни.

— Хочешь еще?

— Нет, спасибо.

— Ну, тогда пойдем.

Они пошли в парк. Вечер был теплым. В их тайнике — никого.

Дэнни расстелил пиджак на траве. Морин прижалась щекой к его щеке, и он поцеловал ее. А когда его рука коснулась ее груди, Морин прикрыла его руку ладонью и крепко нажала. Она тяжело задышала, и он почувствовал, как в ней пробуждается страсть. Но когда он придвинулся к ней, она не далась.

— Дэнни, не надо… пожалуйста.

Он удивился, но послушался, и это вызвало в ней прилив нежности. Она гладила его волосы, тихонько не то всхлипывала, не то стонала — так, словно в ней жило чувство более глубокое, чем в нем.

Когда она в первый раз произнесла эти слова, они слились в неясное бормотание, и он, решив, что это бессмысленный любовный шепот, не стал переспрашивать. Через несколько минут она снова сказала это, и, хотя голос ее был тихим и трепетным, он хорошо расслышал:

— Дэнни… Ты не женишься на мне, Дэнни?

В его мозг ворвалась окружающая мгла, и его руки ослабли. Было бессмысленно говорить себе, что он не хотел пробуждать в ней такого чувства, раз уж это все равно случилось. Здесь был синтез всех его неудач, и ему было страшно признать, что он сам себя предал. И ее. Он мог дать радость ее телу, но не мог сделать ее близкой себе духовно. Однако если Морин и чувствовала это, тем не менее она все-таки видела в нем спасение. И руководил ею не расчет, а искренняя привязанность — но это только усложняло его положение. Как мог он объяснить ей, что они похожи на те два солнца, которые мерцают вон там, рядышком, разделенные миллионами световых лет? Он сказал, стараясь не сделать ей больно:

— Это невозможно, Морин. Будущее слишком неопределенно. Меня увольняют.

Она откликнулась с живым сочувствием:

— Вот не повезло, Дэнни! Но ведь я могу и подождать, пока ты найдешь другое место. Я… Я только хотела узнать, хочешь ли ты…

Дэнни закрыл глаза и подумал, что, во всяком случае, хоть часть правды он может сказать с полной искренностью.

— Что толку говорить это, Морин! Я не могу жениться, пока положение остается таким. Ни на тебе и ни на ком другом. А я не знаю, когда оно изменится.

— Если бы ты любил меня, ты бы обещал… — Ее голос замер, и она заплакала. Внезапно она начала бить себя кулаком по колену. — Не знаю, не знаю!.. Никогда ничего хорошего не получается. Просто жить не хочется.

— Ну же, ну… — Дэнни обнял ее, и она, рыдая, прижалась к нему. — Ну прости, — сказал он и повторял это, пока Морин не успокоилась.

— Я бы здесь до утра просидела, — бормотала она. — Вот если бы у нас было куда пойти…

Иногда они целовались — тихо и нежно, словно уже была утолена страсть. С листьев скатывались капли росы и падали на землю, как редкие капли дождя. Стало прохладнее. Морин вздрогнула и крепче прижалась к Дэнни, а он сказал:

— Уже поздно. Пора идти.

Он заставил ее подняться. Она прильнула к нему.

— Я не жалею, что спросила, Дэнни. Я же с самого начала знала. Мы просто разные с тобой. Вот и все.

— Мы все разные, Морин. Это не страшно до тех пор, пока мы не портим себе из-за этого жизнь.

— Да что мне портить-то? — сказала она. — А ты, по-моему, ничего испортить не можешь.

Он погладил ее по голове. Сейчас она казалась ему ребенком, которого он должен оберегать. Он сказал:

— Я сделаю все, что ты захочешь. Будем ходить в кино, танцевать. Ты мне очень дорога, Морин. Ты же знаешь. Я просто не хочу, чтобы из-за этого мы страдали — и ты и я.

Она кивнула, настраивая свое одиночество в тон его одиночеству.

— Ты не задаешься, — сказала она. — Ты не думаешь, что я дешевка.

Он поцеловал ее в щеку.

— Ну, идем, скоро начнет светать.

Раздевшись, он накинул на пижаму халат. Сон не шел: он был слишком возбужден и поэтому, открыв ящик стола, вытащил папку со своими стихами и различными набросками. Это принадлежало ему. И только это было важно для него из всего, что он успел сделать за свою жизнь. Теперь он обратился к своим стихам, как обращается человек в минуты отчаяния и растерянности к самым значимым элементам своей жизни, чтобы найти в них поддержку и подтверждение своей личности. Плохо ли, хорошо ли, но в них была воплощена сущность его мироощущения — все то, что наполнило самые решающие пять лет его жизни. Он перелистывал страницы и читал. Внизу, на улице, загремели молочные бидоны. И, словно возвращаясь от безумия к разуму, от бессмыслицы к смыслу, к неутраченному времени, Дэнни взял ручку.

56

В воскресенье он послал предложение своих услуг по двум объявлениям, которые будто чудом появились в субботней газете. Он надписывал адрес на втором конверте, когда в комнату вошел его отец. Деннис неуверенно мялся, а когда Дэнни поглядел на него, с явной неохотой вытащил из кармана какое-то письмо.

— Я… вот… получил его вчера, — сказал он, кладя письмо на стол. — Я бы ничего не стал тебе говорить, если бы не твоя мать. Она ведь так это соблюдала, бог знает сколько лет. Уж и не знаю, можешь ли ты тут что-нибудь сделать, только я подумал, что все-таки покажу тебе, пока еще ничего не случилось.

Дэнни взял письмо, и его оледенило предчувствие того, что оно могло содержать, — предчувствие встречи со всеобъемлющей и сокрушающей безличностью. Он быстро прочитал листок, одно из тысяч таких писем, отпечатанных для удобства типографским способом и подписанных «М. Льюкас, зам. управляющего».

— Только ты смотри не шуми из-за этого зря, сынок, — говорил его отец и тут же добавил, словно отвечая на мысль Дэнни о том, что его даже не предупредили. — Там, наверное, просто не заметили. Уж очень большая у вас контора.

— Вот так всегда говорил Арт Слоун, клерк, который прежде там работал: ба-а-альшая контора. — Он произнес эти слова, подражая презрительному тону Слоуна, и вспомнил, что Арти предлагал ему подрабатывать у него счетоводом. Засовывая письмо в конверт, он сказал: — Я его возьму с собой, ты из-за него не беспокойся.

Когда отец ушел, Дэнни начал рыться в ящиках, разыскивая карточку Слоуна, и, отыскав, сунул ее в карман. Копаясь в ящике, он увидел листок, на который почти пять лет назад наклеил объявление: страховой компании «Национальное страхование» требовался младший клерк. Он перечитал скупые строчки, и на мгновение в его памяти воскресли все надежды, с которыми он шел туда в первый раз. Яркое сияние мертвого мира, подумал он. Вселенная холодных лун. И записал эти слова. А потом, смяв листок с объявлением, бросил его под стол в корзинку.

Выйдя из дому, Дэнни отправился прямо в почтовое отделение на Бродвее, отослал письма, а потом вошел в телефонную будку. В трубке послышался голос Арти, и он сказал:

— Это Дэнни О’Рурк.

— Да не может быть! Как делишки, Дэнни?

— Я по поводу этой счетной работы. Может что-нибудь выйти?

— Пожалуй, — сказал Арти. — Разрешение я получу дня через два. Да только на эту работку миллион охотников. Те, кто сейчас гуляет без места.

— Ты говоришь с миллион первым.

— Черт! Правда? — Слоун даже растерялся.

— Да, правда.

— Они что, обанкротились?

— Ну, скажем, это не то, что было прежде.

— Мягко выражаясь, — сказал Арти. — Ладно, приходи в клуб днем в четверг. В три часа.

— Спасибо, — сказал Дэнни. — До четверга.

57

И вот настал понедельник.

Он проснулся с ощущением щемящего страха перед твердо решенным и неизбежным — словно человек, обязавшийся совершить подвиг, который представляется все более опасным по мере того, как приближается критическая минута.

С субботы его мать хранила возмущенное молчание, но сегодня утром он был так рассеян в своей сосредоточенности, что даже не заметил этого и вышел на улицу, по-прежнему поглощенный своими мыслями.

Подымаясь по холму за мостом, он шагал медленно, в такт своей неуверенности. На углу у почтамта часы пробили четверть. Он опоздал — как и в первый день своей работы в «Национальном страховании» — и почувствовал слабый отзвук былого тревожного волнения. Но оно тут же заглохло.

Дэнни остановился на углу перед антикварным магазином и посмотрел на здание, на гладкий песчаник, на ряды окон, на то, за которым, как он знал, находился кабинет Рокуэлла, на флаг над парапетом. Из всей административной верхушки только Рокуэлл был для него не просто фамилией на двери кабинета. Однако обратиться по такому делу к самому управляющему казалось нелепостью. Он мог бы заявить о своем уходе Россу, Льюкасу, Фиску или любому другому члену этого конклава заговорщиков. Он мог бы сказать, что нашел другую работу, и избежал бы объяснений, которые показались бы им бормотанием идиота. Переходя через улицу, он чувствовал даже не страх, а только пустоту. Он вступал в мир, лишенный завтрашнего дня, мир, подобный гостинице, в которой случайный путник останавливается на ночлег — ест, спит и уходит. Распахнув стеклянную дверь, он прошел по коридору в зал.

Гарри Дент поглядел на него с неодобрением, и, пока он шел к своему столу, такие же взгляды бросали на него и другие: опаздывает, напрашивается на неприятность. Рассел, младший клерк, исподтишка следил за ним, надеясь, что из этого выйдет хороший скандальчик. Раза два Дент пытался перехватить его взгляд, но это ему не удалось, и он даже сморщился от раздражения.

Стрекотали пишущие машинки, жужжали внутренние телефоны, и Дэнни пустил в ход привычные движения, создававшие иллюзию работы. Один раз он обвел взглядом зал — а ведь среди этих людей нет никого, с кем ему было бы жаль расставаться. Неглубоко же пустил он здесь корни! Да и вообще здесь между людьми не возникало никакой близости, более обязывающей, чем болтовня в час обеденного перерыва, если, конечно, не считать конторских романчиков. А велика ли близость между членами администрации, между большими людьми? Ха! Большими? Со всей этой махиной на шее… Так почему же он должен робеть, чувствовать себя маленьким? Только потому, что он всего лишь один голос, один разум, одна воля? Потому, что он не нашел себе места в этом враждебном ему единстве голосов, разумов, воль, которые вздымаются над ним ярус за ярусом, чтобы завершиться кабинетом на верхнем этаже?

Он перестал писать, его ручка застыла над открытой страницей. Он думал, что вот он уйдет, чужой для всех, немой, словно спасаясь бегством, и тут его взгляд встретился со взглядом Дента. Дент поманил его, и, кивнув, Дэнни положил ручку на чернильницу. Он поглядел на книгу на столе, на ряды цифр, на страницы, которые еще предстояло заполнить, закрыл ее с ощущением, что уже больше никогда не откроет, и пошел к Денту.

Возмущение прочертило морщинами лоб старшего клерка, когда он посмотрел на Дэнни.

— Ты опоздал на целых полчаса. Почему ты не дал никакого объяснения.

Почему? Объяснять Денту было бы так же бессмысленно, как объяснять Россу или Льюкасу.

— Видишь ли, Гарри, я мог бы сказать, что не успел на трамвай или забыл, что сегодня понедельник, правда? Ты бы не поверил. И все же удовлетворился бы этим. Ложь обычно бывает приемлемой, если она укладывается в привычные рамки. Но у меня нет настроения лгать и… — Он пожал плечами. — Ты знаешь поговорку: «Правда невероятнее выдумки»? Так удовлетворимся этим, Гарри.

Дент смотрел ему вслед. Черт, Арт Слоун, да и только! Кто, собственно, помешался? Может, сходить к Россу? Нет, лучше подождать, пока этот дурак не вернется. Куда его, черт подери, понесло?

Другие тоже заметили, что Дэнни ушел из зала, и недоумевали. Тесный мирок тревожно насторожился: каждый строил предположения и оставлял их при себе. В привычном ходе шестеренок проскочил один зубец.

Дэнни вышел из лифта и пошел по коридору верхнего этажа. Теперь, когда он оказался в этом горнем царстве закрытых дверей и личных секретарш, его охватило тоскливое томление духа, хорошо знакомое тем, кто защищает безнадежное дело, но совершенно непостижимое для тех, кто принят в свои, для тех, кто принимает в свои, и для. тех, кто ничего не защищает.

Мисс Стайлс смерила его взглядом, когда он вошел в приемную.

— Да?

— Я хотел бы видеть мистера Рокуэлла, если он не занят, — Дэнни сам удивился, как обычно звучит его голос, словно это была обычная просьба в связи с обычным делом.

— Вам назначено?

— Нет. Моя фамилия О’Рурк. Я служащий компании.

Секретарша посмотрела на него подозрительно.

— А не может ли разрешить ваш вопрос кто-нибудь другой? Например, мистер Льюкас?

— Нет.

— Мистер Рокуэлл сейчас занят, — сказала она с раздражением. — Я попрошу его назначить вам время, когда он освободится. Какое у вас дело? Что мне ему сказать?

Ее голос вызывал у Дэнни зудящее чувство.

— Мне трудно изложить его в двух словах, — сказал он. — Я подожду, пока он освободится. Могу подождать и за дверью, если вам так будет удобнее.

Он выдержал ее взгляд, и она возмутилась:

— По-вашему, к мистеру Рокуэллу можно являться, когда вам заблагорассудится, и у него нет других дел, как только разговаривать с вами! — Она схватила телефонную трубку. Раза два дернула головой, а потом сказала с разочарованным высокомерием. — Можете войти.

Рокуэлл сидел за столом и при его появлении поднял голову. Голос его звучал ласково, в глазах был доброжелательный интерес.

— Доброе утро, мистер О’Рурк. Вы ведь теперь дипломированный бухгалтер, и мне неловко называть вас просто «Дэнни». — И тоном не начальственным, а только покровительственным добавил: — Ну, о чем вы хотели со мной поговорить?

Во второй раз за время своей службы в «Национальном страховании» Дэнни сидел лицом к лицу с Рокуэллом. По ту сторону этого стола, позади этого инкрустированного чернильного прибора черного дерева — другой мир. Что ему известно об этом мире? Ведь он всегда был лишь миражем, лежащим где-то за горизонтами Токстет-роуд, фантазией, которая жила в его душе и умерла там. Но как облечь все это в логические фразы? И в смятенном сумраке своего сознания Дэнни искал главную нить того протеста, который нарастал в нем все эти годы. Гневные бури, запечатленные на бумаге и в мысленных интерлюдиях, теперь только рассыпались искрами, но отказывались вспыхнуть, и в растерянности он сумел найти всего один факт, относившийся к делу:

— Я пришел сказать вам, мистер Рокуэлл, что я ухожу.

Рокуэлл наклонился вперед и сцепил на столе руки.

— Да? Должен сознаться, что не ожидал этого. — Разные грани их разговора с О’Рурком во время расследования кражи хорошо запечатлелись в его памяти. Тогда он почувствовал в мальчике родственную душу и с тех пор продолжал через Льюкаса следить за ним. Он сказал: — Мне будет очень жаль, если вы уйдете. У вас здесь твердое положение и хорошие перспективы. Вероятно, я не ошибусь, если предположу, что вы, как вам кажется, нашли себе что-то получше?

— У меня нет перспектив найти другое место, мистер Рокуэлл. И никаких перспектив здесь.

Управляющий внутренне отшатнулся. Это был один из тех моментов, когда подсознательный ход его мыслей становился каким-то шестым чувством. Так бывало на заседаниях правления, когда он улавливал какой-нибудь нюанс, не благоприятствующий его намерениям, и тогда, как и теперь, он сразу же инстинктивно стремился положить этому конец.

— Да, в таком случае вам, разумеется, незачем оставаться здесь, — сказал он резко.

Эти слова загрохотали в ушах Дэнни, как захлопнутая перед ним дверь. Не входить! Предостережение эхом прокатилось по кабинету, Рокуэлл по ту сторону стола вырос, и лицо его стало крепостной стеной. Тишина источала угрозу, словно к горлу Дэнни украдкой тянулась рука, и вдруг он вскочил на ноги, рывком отодвинув стул. Ему показалось, что вся предательская сущность этого места, где он проработал пять лет, сосредоточилась в человеке напротив, что этот кабинет был комнатой ужасов, прочно связанной с крахом, постигшим его страну и его самого. Он задыхался от злобы. Он сказал:

— Да, мне незачем оставаться здесь. Я не хочу участвовать в здешнем лицемерии. Вам нужен новый девиз, мистер Рокуэлл, новые слова. Прежние утратили теперь всякий смысл. И я не верю, что они когда-нибудь его имели!

Рокуэллу понадобилась почти минута, чтобы переварить этот немыслимый выпад, и теперь его душили бешенство и смех. «Увидеть себя чужими глазами», — бился язвительный рефрен в глубине сознания. И, перекрывая его, бурлило: «Значит, мне уже приходится выслушивать оскорбления от младших служащих!» А из шурфа совести доносилось эхо, которое ему не удавалось заглушить: «Ведь то же самое я говорил тогда Берни Риверсу!» В конце концов верх взяло оскорбленное самолюбие.

— Если вы явились сюда, чтобы дать выход добродетельному негодованию, то запомните: оно меня не интересует. Извольте объясняться с мистером Россом.

Дэнни обдумывал эти слова, а внутри него все ликовало: он больше не обязан выполнять распоряжения Рокуэлла. Он сунул руку в карман пиджака.

— Я не собираюсь объясняться с мистером Россом. Ну, а у моего добродетельного негодования есть и такая причина, — он положил на стол письмо. — Побочная продукция, но тут все изложено черным по белому, так что этому никакими сладкими речами придать благообразия не удастся.

Письмо как-то оправдывало О’Рурка, и Рокуэлл про себя вздохнул.

— Садитесь, Дэнни, — он бросил письмо на стол. — Мне никогда даже в голову не приходило, что я могу стать на сторону служащего против «Национального страхования» — и служащего и кого угодно другого. Вашего отца уволили?

— Да.

— Но ведь ваш уход только ухудшит положение, не так ли?

— Экономически — вполне возможно, — Дэнни пожал плечами. Он никогда не рассматривал свою жизнь с точки зрения экономических категорий. — Какой-нибудь заработок я найду.

Заработок, думал Рокуэлл. Необходимость существовать.

— Да, конечно, — угрюмо сказал управляющий. — Но зачем искать его вне «Национального страхования»? Какая разница?

Вот он — вопрос, который он задавал себе сотни раз. И ответ был порожден всей силой его отчуждения:

— Только та, мистер Рокуэлл, что теперь я сумею отстраниться от своей следующей работы. Я буду отдавать не себя, а только свой труд. А здесь мне будет казаться, что меня затягивает, как затянуло мистера Риджби, — все глубже и глубже. Так что под конец я уже не буду знать, кто я такой и что я такое.

Управляющий встал. Он взглянул на письмо у себя на столе, а потом отошел к окну и стал смотреть вниз. С тех пор как Льюкаса назначили заместителем управляющего, он сам погрузился в трясину инертности, и одиночество его было страшнее одиночества этого юного идеалиста. У старости нет будущего, и, когда у нее отнимают прошлое, ей не остается ничего. Утрата единства со своим временем — одна из величайших трагедий жизни. Вот Льюкас сейчас не испытывает никакой трагедии.

В душе Рокуэлла поднялась волна горечи, принося с собой желание действовать. Настанут же другие времена, к которым Льюкасу будет не так просто приспособиться. А сэр Бенедикт будет уже в могиле! Ну, а он сам? Может быть, у него еще есть впереди немало лет. А у О’Рурка — целая жизнь… Эта мысль завладела его сознанием, пустила в нем прочные корни. И если он останется здесь, чтобы распахнуть дверь перед грядущей эпохой, почему бы ему не распахнуть эту дверь перед О’Рурком?

Вернувшись, он присел на краешек стола и поглядел на Дэнни. Сильное лицо, подумал он, и твердая воля — и к усталому привычному разочарованию примешалась живая симпатия. Ничего подобного он никогда не испытывал к тем кандидатам на пост управляющего, которых опередил Льюкас, пока они, толкаясь, карабкались на вершину.

— Вы обдумали свое положение здесь, Дэнни, — сказал он. — И я понимаю ваше решение уйти. Я даже ему сочувствую. Но прежде все-таки выслушайте внимательно то, что я собираюсь сказать.

Он помолчал, выбирая слова, чтобы не обещать лишнего, не внушить мальчику слишком ослепительных надежд.

— Я создал эту компанию, и — как, возможно, я говорил вам раньше — благодаря мне она внесла существеннейший вклад в послевоенное развитие нашей страны. Не я виновен в разлагающем влиянии нынешнего времени. Но это время пройдет. И тогда вы смогли бы продолжить с того места, на котором остановились. Но лучше вообще не останавливаться. Сейчас мы, по-видимому, способны превратить вас либо в автомат, либо в мятежника, а мне не хотелось бы видеть вас ни тем и ни другим. Со временем кому-то нужно будет вернуть «Национальному страхованию» его прежнее место, а никто лучше меня не знает, как это можно сделать. Компанию придется создавать заново, как создавал ее я. Несомненно многое — и очень многое — будет зависеть от случайностей, но я могу обещать вам, что вы будете хорошо подготовлены к тому, чтобы выгодно использовать любую случайность. Как вы понимаете, я предлагаю вам свою помощь. А в конце концов она может привести вас к тому, о чем вы всегда мечтали. К этому креслу у этого стола.

Еще прежде, чем Рокуэлл замолчал, Дэнни погрузился в упоительную мечту, в которой управляющий вдруг стал сказочным джинном, готовым исполнять все его веления, и он уже начал блистательную жизнь в мире своих былых грез. А теперь волнение обожгло его кровь и голова пошла кругом. «Это кресло у этого стола!»

Рокуэлл увидел радостный огонь, вспыхнувший в его глазах, и поднял руку, чтобы остановить порывистое согласие.

— Я предпочту, чтобы вы все это хорошенько обдумали и приняли твердое решение, — сказал он. — Я хочу знать, что могу на него положиться. Это должно быть либо «да», либо «нет». — Он встал со стола и подошел к своему креслу. — Не торопитесь. И приходите ко мне, когда решите.

Дэнни вернулся в зал бухгалтерии, в мир, который не был мечтой. Он открыл счетную книгу и взял ручку. Машинально сделал несколько записей, а потом его рука остановилась. Он должен был принять решение — твердое решение, чтобы Рокуэлл мог на него положиться. Он бесстрастно взвешивал все последствия этого решения. Джинн станет господином, а он — рабом, всегда держащим наготове нужное слово, нужную улыбку, нужный жест, которые когда-нибудь потом сделают его повелителем рабов…

Он не заметил, как Дент прошел через зал, и осознал, что тот стоит рядом, только когда услышал его голос:

— Что-нибудь случилось, Дэнни?

— Ничего не случилось, — ответил Дэнни.

Раздраженный этим нежеланием посвятить его в происходящее, Дент сказал:

— В таком случае почему ты сидишь сложа руки и пучишь глаза?

Дэнни повернулся и посмотрел на него, отметая должностную назойливость:

— Гарри, уйди.

— Какого че…

— Уйди.

— Позже представишь мне объяснение, — сказал Дент. — И обоснованное!

В обеденный перерыв Дэнни ушел в Сады. Он лежал на траве и смотрел в небо сквозь кружево листвы и веток. Его ждало блестящее будущее — случай, который выпадает раз в жизни. В новой эре он будет новым человеком, который будет говорить голосом Рокуэлла и будет выписывать тот же самый чек, веря, что чек этот всегда будет покрыт. Он унаследует прошлое и свято повторит его — воздвигнет себе трон в башне из слоновой кости и, как Рокуэлл, будет воображать себя королем, осыпающим милостями благодарную страну. За законную прибыль. Так можно ли вложить в это жар убеждений, незыблемую веру? Какие шансы будут у него против более законного претендента на трон — против Мервина Льюкаса? Он заложил руки за голову и представил себе, как пробирается через укрепления Льюкаса, громоздит интригу на интригу, мстит за Рокуэлла. «Скользкий делец по фамилии О’Рурк». Пола это знала. Касвел был прав. Дэнни выругался тихо и злобно. Нет, он не Льюкас. И не Рокуэлл. Он — нуль. Полный и абсолютный нуль.

Дэнни долго лежал под деревом, а потом бродил по дорожкам и вернулся в «Национальное страхование» только за несколько минут до пяти. Он прямо поднялся на верхний этаж.

Мисс Стайлс собиралась уходить.

— Нет, он не занят, — сказала она. — Но ведь уже поздно!

Дэнни постучал и вошел.

Управляющий молча ждал. Вот будущее, думал он мрачно. Все, что от него осталось. И пять лет, чтобы облечь его в какую-то реальную форму, созвучную с прошлым, вдохнуть в него прежние стремления, которые должны воскреснуть и победить.

Дэнни стоял рядом со столом с чернильным прибором. Он посмотрел на Рокуэлла, увидел на его лице знаки судьбы, которая могла ожидать и его самого, и сказал:

— Я не могу принять вашего предложения, мистер Рокуэлл.

По лицу Рокуэлла скользнула гневная тень.

— Вы упрямый глупец, О’Рурк. Вы приносите себя в жертву нынешним временам. Судьба мученика. Нелепость. — Он откинулся в кресле. — Я думал, у вас достанет характера хотя бы попытаться.

Дэнни покраснел.

— У меня достало характера не пытаться!

Он стоял и молчал. Потом пожал плечами, потому что бесполезность каких-либо объяснений стала слишком очевидной, а сознание, что он для этого мира — странная аномалия, уничтожило всякое желание вернуться в него.

— Я благодарен вам за ваше предложение, мистер Рокуэлл. Я не имел права рассчитывать ни на что подобное. Но для меня принять его — значило бы внести депозит в пиратский банк. Я предпочту вообще не вносить депозита. Я не финансист, — сказал он. — Я скроен из другого материала. (В нем все угасло, он устал и стремился только скорее окончить этот разговор.) Если я вам больше не нужен, я хотел бы уйти.

Рокуэлл кивнул.

— Вы выбрали. Я думаю, что вы пожалеете о таком выборе, но это уже ваше дело, — его суровый тон маскировал разочарование, которое ему хотелось скрыть. Он взглянул на стол. — Ах, да! Это письмо. Оставьте его у меня. Назовем это поддержанием доброго имени фирмы в узколичном смысле, конечно. — Он протянул через стол руку. — Прощайте… И желаю вам удачи. Завтра я объясню, почему вас нет. Но то, что я скажу, не будет правдой, не так ли?

— О правде вы могли бы написать книгу, — ответил Дэнни. — Может быть, я сам ее напишу.

Вниз он пошел по лестнице. Его шаги гулко отдавались в лестничной клетке — отголоски пустоты внутри него. В зале бухгалтерии уже никого не было, и, проходя мимо, Дэнни заглянул в дверь — проведенные здесь никчемные годы сковали его ноги свинцом. Он уйдет, а эти годы останутся — несколько записей в нескольких книгах. Стеклянная дверь бесшумно подалась под его рукой, и, вскинув на плечи ношу своей неприкаянности, он перешел через Мартин-Плейс. Он оглянулся только один раз. Флаг над парапетом бессильно обвис, и на мгновение Дэнни застыл, созерцая судьбу былой мечты, — он словно склонял голову перед гробом своей веры. А потом повернулся и ушел.

О ДОНАЛЬДЕ КРИКЕ И ЕГО ГЕРОЕ

До того как стать писателем, Дональд Крик прошел нелегкий жизненный путь. Родившийся в годы первой мировой войны (1916 г.), он, как и большинство австралийцев из необеспеченных семей, рано начал трудовую жизнь. Годы депрессии помешали ему закончить школу, и в шестнадцать лет он начал работать — помощником младшего клерка. Юноше Дональду как будто повезло: он попал в привилегированную среду клерков, людей в «белых воротничках», ему представилась возможность сделать карьеру. Но эта работа не принесла Д. Крику удовлетворения, и он, «чтобы сбежать от окружения, которое ему стало ненавистно, ушел батраком на ферму[5]». Это были трудные для Австралии годы, экономический кризис обрушился и на сельское хозяйство, и через год Д. Крику пришлось искать другую работу. Долгие месяцы безденежья и безработицы, и снова конторская работа с весьма скромным жалованьем. «Тогда-то я глубоко задумался над положением дел в обществе и в мире вообще и начал жадно читать. Я читал преимущественно классиков: Диккенса, Теккерея, Джейн Остин, сестер Бронте, Гюго, Дюма, Толстого, Достоевского и других — подержанные дешевые издания этих книг я мог достать. В букинистических магазинах на Каслри-стрит, где берет книги мой герой Дэнни, мне попались произведения социологов и философов — Руссо, Адама Смита, Джона Стюарта Милля, Торо и позднее Маркса. Эти книги помогли мне убедиться в неизбежности социальных перемен, а в дальнейшем чтение великих американцев тридцатых годов — Драйзера, Стейнбека, Синклера, Льюиса и других — подкрепило во мне это убеждение».

В годы второй мировой войны Д. Крик служил в австралийской армии, работал токарем на заводе, после войны был клерком, букмекером, агентом страховой компании, приказчиком в книжном магазине, счетоводом. «Но все это время я чувствовал потребность творить и выразить себя, я чувствовал, что только это даст мне настоящее удовлетворение. Наконец я нашел то, что искал, и стал писателем. Этот процесс был долгим, мучительным, но он вознаградил меня за многое». Правда, материальной обеспеченности писательский труд Д. Крику не принес. Как и большинство австралийских писателей, он вынужден зарабатывать на жизнь и нелитературным трудом. «Последние три года я три дня в неделю работаю клерком, а остальные посвящаю творчеству».

Первая книга Д. Крика, «Играть с луной», не нашла издателя. Зато второе его произведение, «Девушка в бикини» (злая сатира на нравы буржуазной Австралии), и особенно роман «Мартин-Плейс» были тепло встречены на родине писателя и высоко оценены передовой австралийской критикой.

В романе «Мартин-Плейс» Д. Крик рассказал о городской Австралии, о судьбах тысяч австралийских юношей и девушек, которые подростками начинают служить в государственных учреждениях, в различных банковских, коммерческих конторах.

Эта книга во многом автобиографична. «История Дэнни О’Рурка, история его поисков места в жизни, своего пути прямо взята из моего личного опыта, моих личных исканий».

Дэнни О’Рурк — юноша, думающий, по замечанию его матери, больше, чем пристало в его возрасте, натура цельная и чистая. Дэнни стремится к знаниям, творчеству, самостоятельности и духовной свободе, жадно ищет смысла в жизни и на первых порах почтительно взирает на этажи здания страховой компании как на ступени своего будущего возвышения. Он даже мечтает стать управляющим компании.

Но постепенно Дэнни начинает понимать, что слова «Верность и доверие», украшающие фронтон здания «Национального страхования», отнюдь не определяют взаимоотношения между компанией и обществом. Эгоистический, стяжательский мир Мартин-Плейс глубоко чужд герою Д. Крика.

Дэнни не борец, но он нашел в себе мужество отказаться от блестящей карьеры, он не захотел стать «рабом, всегда держащим наготове нужное слово, нужную улыбку, нужный жест, которые когда-нибудь потом помогли бы ему сделаться повелителем рабов».

Роман «Мартин-Плейс» написан с глубоким пониманием механики современного австралийского общества. «Национальное страхование» убедительно представлено Д. Криком как часть большой машины, называемой капиталистическим обществом. Эта машина либо полностью подавляет творческую натуру человека, как это случилось с Риджби, либо толкает его на путь бездушного карьеризма (вспомним Мервина Льюкаса). Главный герой книги мечтает о том, чтобы труд стал радостью, а не только обязанностью, он хочет чувствовать себя не винтиком в машине, а сознательным человеком — творцом. Эта проблема необычайно важна для Австралии сегодняшних дней. Таких счастливцев, живущих богатой, интересной жизнью на работе, в стране немного. Большинство людей работают «от и до», только ради жалованья, чтобы добыть средства к существованию. Проблема отчуждения человека от общества, от своего труда — может быть, самая актуальная проблема современного капиталистического мира — получила в книге взволнованное, социально острое звучание.

Австралийская печать отмечала, что романы Крика близка произведениям «разгневанных молодых людей». Действительно, эти книги объединяют неприятие буржуазной морали, нетерпимость к лицемерию и ханжеству, горячая заинтересованность в судьбе современного молодого поколения.

В 1965 году вышел еще один роман Д. Крика — «Время проверки». Он тоже посвящен молодежи и получил самую высокую литературную премию Австралии — премию Мэри Гилмор.

Дональд Крик находит время и для общественных дел. Он член общества «Австралия — СССР», вице-президент «Товарищества австралийских писателей».

Когда Д. Крик узнал, что его роман «Мартин-Плейс» готовится к изданию в Советском Союзе, он написал: «Это самая хорошая для меня новость. Я всегда мечтал, что, может быть, когда-нибудь в социалистической стране опубликуют мою книгу, но не надеялся, что это произойдет так скоро».

Е. Домбровская

Примечания

1

Навеки (латин.).

2

Роман английской писательницы Джордж Эллиот (1819–1880). — Здесь и далее примечания переводчика.

3

Здесь — светлая и темная стороны одной личности.

4

Форт Нокс — место хранения золотого запаса США.

5

В послесловии цитируются письма Д. Крика автору этих строк.

Content

Дональд Крик
Мартин-Плейс

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

О ДОНАЛЬДЕ КРИКЕ И ЕГО ГЕРОЕ

Примечания