Эстель Монбрен, Анаис Кост

Убийство в музее Колетт

Посвящается Мишель

То, что непостижимо, от этого не перестает существовать.

Паскаль

Глава 1

Вторник, 10 июня

— Где моя мать? — крикнула молодая женщина в лицо испуганного нотариуса.

Он остолбенел от громкого напористого голоса, от решимости этой девицы, которая, как он чувствовал, крепко вцепилась в него. Опасаясь вспышки гнева, он не осмеливался отвечать. Но она хорошо контролировала себя и лишь наслаждалась смятением мужчины.

— Где моя мать? — снова заорала она.

Она выплескивала всю жажду мести, усиленную ликованием от того, что держит в своей власти человека, которого давно подозревала и только что поймала в ловушку. Он заплатит ей за все в этой библиотеке под самой крышей замка.

— Где моя мать?

Помимо ее воли голос наполнился долго сдерживаемой нежностью и гневным отчаянием из-за того, что она не могла вновь обрести ту, которая ради спасения своей семьи предпочла исчезнуть.

От громких рыданий голос ее стал хриплым. Крик метался между старыми стенами, просачивался между муляжами книг и скатывался по лестнице. Он катился по ступеням заветного подиума, где на каждой ступеньке значились названия книг Колетт. Ожившее шаловливое эхо бежало вслед за ним далеко, до самых подвалов, превращая старый дом в бездонный колодец, в котором слышалось бесконечное: «Где… моя… мать?..»

Кричать можно было сколько угодно: в этот день дом-музей закрывали и никто не удивлялся неуместности подобного буйства в таком респектабельном месте.

— У меня есть неопровержимые доказательства ваших хищений!

Она была небольшого роста, но благодаря упорным тренировкам мускулистая. Ее сила беспокоила стоящего перед ней мужчину. Казалось, она вот-вот бросится на него, и он отступил к окну, выходящему в парк.

Отсюда открывался весь ансамбль так называемой библиотеки с полутора тысячами книг, скрывавшими стены. На самом деле каждая книга была открыта лишь на показательном отрывке Колетт, наклеенном на бумажную подставку. Месье Ришело взглядом цеплялся за сотни розоватых обрезов, будто впервые взывал о помощи к книге, так часто эксплуатируемой им. Но он не знал, что кто-то обратил в свою пользу хитроумную систему, разработанную в этом памятном месте: секрет скрывался между двумя томами на верхней полке, затерянный в лесу картонных переплетов.

— У меня есть эти доказательства! — загремела она. — Или я уничтожу вас!

Поднявшись на цыпочки, она потрясла перед его носом уличающим документом; от ее порывистого движения одна из кос хлестнула его по лицу. Холодным, беспощадным тоном она перечислила его хищения, еще раз повергнув этого победителя в положение жертвы. На лбу мужчины заблестели капельки пота, выступившие из недавних следов капиллярной имплантации, предназначенной замаскировать начало облысения. На листе, которым она размахивала перед его лицом, он узнал давнюю, подделанную им подпись.

— Есть и другие! — выпалила она.

Женщина держала его в своей власти. Закрыв глаза, он поднес руку к карману своего элегантного пиджака, ощутив под пальцами медальон с камеей, с которым с некоторых пор никогда не расставался. Решение пришло мгновенно. Другого выбора у него не оставалось. Во что бы то ни стало следовало навсегда заставить замолчать эту разоблачительницу.

— А вот этого у вас нет! — с обескураживающим спокойствием произнес он, сделав вид, что протягивает ей медальон.

Зачарованная изяществом миниатюрной вещицы, она неосторожно наклонилась. Луч вечернего солнца проник в центр медальона, внезапно высветив заключавшуюся в нем жидкость. Глядя в ледяные глаза противника, она поняла, что тот полон решимости ее уничтожить.

В тот момент, когда он одной рукой схватил ее за горло, чтобы другой вылить ей в рот смертельные капли, силы покинули ее. Пальцы мужчины глубоко вжимались в ее шею: неумолимый большой палец сильно надавил на сонную артерию; она почувствовала, что сознание затуманивается. Склонившееся над ней угрожающее лицо вдруг на мгновение вызвало в ее памяти образ матери, пробудив угасающий инстинкт самообороны. Когда-то учитель по айкидо научил ее выходить из неравной рукопашной схватки с помощью ложной атаки. Собрав всю волю, она применила много раз отрабатываемый прием. Резко крутанув мизинец нападавшего, она ослабила хватку его руки.

Придя в себя, собрала все силы: сильный удар коленом в пах опрокинул согнувшегося надвое мужчину. Он ударился затылком о край мраморной банкетки, но это лишь наполовину оглушило его. А она знала, что проиграет, если он придет в себя. Сев на него верхом, она дотянулась до медальона, отлетевшего к пролегавшему рядом плинтусу. Секретный замочек в нем автоматически сработал, однако она быстро нащупала на гладкой поверхности крохотную выпуклость, и медальон раскрылся.

Она медленно и расчетливо надавила коленом на грудную клетку поверженного мужчины и левой рукой открыла его онемевший рот.

Он начал дергаться, когда почувствовал стекающие в горло холодные капли, но все же рефлекторно сделан глотательные движения. Он даже не успел осознать, что с ним случилось. Его зрачки расширились; грудь сотрясалась в спазмах. А женщина какое-то время вглядывалась в искажаемое смертью лицо и еле удерживалась от крика.

Ослабев, она буквально свалилась с него и в изнеможении растянулась рядом; несколько минут они напоминали пресыщенных любовников, отдыхающих после страстных объятий.

Вскоре она взяла себя в руки и стала обдумывать план бегства. Ее пальцы разжались, и медальон, освобожденный от яда, упал на пол. Сев, она изнанкой юбки тщательно вытерла его гладкую поверхность.

Потом встала, огляделась и, убедившись, что не видно следов борьбы, вложила в ладони мертвеца орудие убийства, позаботившись, чтобы на нем остались отпечатки его пальцев.

Любому сразу придет в голову мысль о самоубийстве.

Отвернувшись от трупа, она пересекла вновь погрузившуюся в тишину библиотеку. Подходя к смежному залу, сообщающемуся со служебной лестницей, ощутила знакомый запах благоухающей под действием солнца бумаги. Частицы рассеянного света обеспечивали вечный покой книг. Казалось, что она совершила благородное дело.

Она украдкой вышла.

Глава 2

Среда, 11 июня

Сидя в своем кабинете, комиссар Фушеру углубился в чтение объемистого досье, которое накануне передала ему инспектор Джемани. Через приоткрытое окно сквозь июньскую жару до него доносились городские шумы: хлопанье автомобильных дверей, неразборчивый гомон голосов, собачий лай. Однако они оживляли рабочую тишину кабинета, где ни одна картинка не украшала одноцветные стены. Большую часть помещения занимал прямоугольник просторного бюро, выполненного в современном стиле. Жан-Пьер Фушеру на рабочем месте позволял себе лишь временный беспорядок. На полках в строгом алфавитном порядке располагались папки. Перед бюро — два кресла из металла и кожи, ожидавшие различных особ, скромно приходящих в этот командный пункт уголовного розыска. Единственными яркими штрихами в безупречном декоре являлись красно-синий молитвенный коврик — подарок его помощницы — и трость с серебряным набалдашником, лежащая на расстоянии вытянутой руки. Мало кто знал о ее предназначении, так как Жан-Пьер старался не упоминать о затруднительных случаях, вынуждающих его иногда пользоваться ею. Он приобрел ее в лавочке старьевщика. По словам одного из его друзей — оценщика на аукционах, — она принадлежала Бальзаку. К тому же трость помогала при ходьбе, маскируя легкое прихрамывание, которое комиссар не всегда мог контролировать.

Разыскивая ластик, он выдвинул ящик и невзначай наткнулся на фотографию, улыбающуюся ему из мрачной рамочки. Когда-то он таким образом попытался избавиться от памяти об умершей жене, так и не решившись убрать ее навечно в стенной шкаф их квартиры на улице Винь. Инспектор Джемани, как он догадывался, немало позабавилась бы, увидев подобное. Слишком уж неоднозначными были узы, связывавшие его с прошлым.

Комиссар Фушеру и инспектор Джемани часто работали в одной связке, особенно когда попадалось очень трудное дело, требующее соблюдения тайны и эффективности. После последней реформы их служба напрямую зависела от главного управления уголовного розыска. Некоторые поговаривали, что своим местоположением они обязаны влиянию их покровителя и патрона Шарля Возеля. Однако в открытую этого не утверждалось. И несмотря на то что кое-кто выражал недовольство по поводу занимаемой им площади в наиболее престижном месте на Ке-дез-Орфевр, 36, их хорошая работа ценилась по достоинству и качество ее признавалось всеми.

Они только что закончили довольно длительное расследование, к которому был привлечен и Интерпол, и сейчас дожидались окончательных результатов и последнего телефонного звонка их коллеги Жан-Шарля Блази, чтобы зарегистрировать дело и поставить досье на полку в полагающееся ему место. Инспектор Джемани уже подумывала об отпуске и поездке в Алжир. А Жан-Пьер Фушеру только вздыхал. В такое смутное время было бы преждевременным думать об отпуске. Но его помощница никогда не советовалась с ним по личным вопросам и всегда поступала по-своему. Ее упрямство стало притчей во языцех, как и ее любовь к беспорядку, который царил в скромненьком кабинете Леймы Джемани, откуда не были видны мутные волны пересекавшей столицу Сены. Деловые бумаги торчали из разноцветных обложек папок, расписания самолетных рейсов были наспех записаны на бумажках, приклеенных скотчем к стене, ручки и карандаши всех размеров валялись на небольшом низеньком столике рядом с заварным чайником. Одну стену занимала рельефная карта Франции, а на противоположной был пришпилен моментальный фотоснимок Жан-Пьера Фушеру, сделанный перед Белым домом; на нем комиссар пожимал руку бывшему вице-президенту Гору, похожему на него, как брат-близнец.

Сама инспектор Джемани в это время теряла терпение у телефона, уставившись невидящими глазами на восхитительные фотографии с видами Сахары, разложенные перед ней. Голова туарега со стальными глазами, обмотанная черным тюрбаном, казалось, приглашала ее в путешествие.

— Как это — вылет отменен?.. Вчера вы сказали мне, что проблем не будет…

Она раздраженно откинула прядку волос, упавшую на глаза, и потерла затылок, словно давая выход накопившемуся в ней напряжению. Она уже вполне созрела для посещения своего врача-остеопата, поскольку времени, проводимого ею в бассейне, оказывалось явно недостаточно. Физические упражнения служили для нее разрядкой, средством для снятия постоянного стресса, присущего выбранной ею мужской профессии. Но не могла же она отправиться в Алжир вплавь!

— Может быть, есть другая авиакомпания?.. — начала она.

В отчаянии от уклончивого ответа она бросила трубку. В конечном итоге, наверное, не пришло еще время поворошить прошлое, вернуться к своим. Впрочем, слово «вернуться» было не совсем точным. В свои тридцать пять лет Лейла Джемани никогда не ступала на землю предков. Родилась она в 18-м округе Парижа, бурную молодость провела в городе с его собственными законами, непрестанно их нарушая. Бунтовщица по натуре, она не принадлежала ни к какой среде, кроме профессиональной. Сыщик. Она уже не могла вернуться в прошлое… И все-таки после многолетнего молчания именно к ней приехала мать, дабы известить о последнем ударе судьбы, поразившем их семью. Одним апрельским вечером Лейла обнаружила ее возле Лионского вокзала, когда обходила свой участок. Та была одета, как и прежде, лицо ее избороздили морщины, руки стали старческими.

«Лейла, — сказала мать, — дело в том, что твой брат Фарид… Он пропал».

Фарид, горячая голова. Он единственный попытался вернуться на землю предков. Что с ним случилось? Затерялся где-нибудь в Кабилии…

С большим трудом Лейла Джемани заставила себя переключить внимание на факс, пришедший из Канн, в котором подробно перечислялась серия подозрительных смертей в некоторых больницах региона. Несомненное совпадение симптомов заставило ее сопоставить недавние и необъяснимые смерти троих мужчин в расцвете сил в больнице Биша и троих молодых мужчин, скончавшихся на Лазурном Берегу. Видимой связи между умершими не просматривалось, за исключением одного: все они начисто были лишены волосяного покрова. Доктор Франсуа Верже посвятил одному из таких случаев статью, опубликованную в «Журнале Американской медицинской ассоциации» в прошлом году, которую она с интересом прочла у своего врача.

От стука в дверь она вздрогнула. Вошел Жан-Пьер Фушеру и заявил:

— Мы отправляемся в Сен-Совер-ан-Пюизе. Похоже, там два самоубийства. Утопление и отравление. Шарль только что позвонил… — Он поколебался, прежде чем добавить: — По просьбе одного из его друзей детства… Максима Тайландье.

Инспектор Джемани присвистнула:

— Бывший министр? Должно быть…

— Он самый, — оборвал он ее. — А так как дело кажется щекотливым, он попросил нас поехать немедленно, чтобы «помочь жандармерии».

— Сен-Совер… — задумчиво повторила она.

И тут же пробежала пальцами по клавишам своего компьютера. На экране появилось: «Сен-Совер-ан-Пюизе, департамент Йонн, красивый городок, девятьсот сорок три жителя, расположен на холме, который ошибочно сравнивают с амфитеатром. Там можно полюбоваться разрушающейся сарацинской башней, восстановленным прилегающим замком. Превращение замка в музей придало этому небольшому местечку неоспоримую культурную ценность. Исправлена несправедливость, допущенная нашей страной в отношении слишком долго не признаваемого творчества Колетт. Гончарное производство, знаменитое своими „пузатыми“ кружками, является основным источником доходов местного ремесленничества…»

В спешке Лейла позабыла позвонить, как намеревалась, доктору Франсуа Верже, специалисту-эндокринологу в больнице Питье-Сальпетриер.

Глава 3

Двадцать пять лет назад

Черный лимузин тихо остановился на боковой аллее больницы Валь-де-Грас. Убедившись, что никто их не видит, шофер осторожно открыл задние дверцы автомобиля, из которого с озабоченным видом вышли министр внутренних дел и его личный секретарь.

Около забранного решеткой портала обоих мужчин ждал главный хирург. Почтительно поздоровавшись с ними, он сам провел их в корпус, стоявший в стороне от главного здания. Дойдя до двери без номера, они вошли в довольно просторную палату с одним окном. Вдохнув устойчивый запах эфира, политик застыл на месте, напрягшись как струна. Преодолевая отвращение, он приблизился к единственной кровати с безжизненно лежавшей на ней женщиной. Ее голову сжимала широкая повязка. Его встревожил восковой цвет лица и закрытые глаза; дышать ей помогал аппарат, с которым ее связывали несколько гибких трубочек. На то, что она жива, указывали и жидкость, по каплям стекающая в синеватую венку в ложбинке локтевого сгиба, и тихое бульканье во флаконе на капельнице.

— Бедная Жанна, — выдохнул он с неподдельным волнением.

Непроизвольно положил руку на предплечье лежащей, которая никак не отреагировала на прикосновение.

— Она может меня слышать? — вполголоса спросил он врача, почтительно стоявшего рядом.

— Трудно сказать, господин министр, — честно ответил тот. — Если судить по ее состоянию, можно считать, что ей повезло. Травма могла стать для нее роковой… Ей очень повезло…

Тень недоверия пробежала по лицу государственного мужа, а врач тем временем продолжил:

— Как я вам сообщил по телефону, только чудо спасло ее. Пуля не задела аорту лишь потому, что отклонилась на несколько миллиметров, наткнувшись на старинное украшение, которое мадам Бо…

— Никаких фамилий, пожалуйста, — немедленно вмешался до этого молчавший секретарь.

— Но здесь нет никакого риска… — запротестовал хирург, задетый за живое тем, что его призвали к порядку на его собственной территории.

Он достал из своего ящичка прямоугольную брошь, по которой скользнула пуля. От трех оловянных обезьян — немой, глухой и слепой — остались только туловища: на месте голов пуля оставила гладкую блестящую полоску. Министр нерешительно провел по ней пальцем. На какое-то время он задумался, размышляя о ничтожности нюансов, от которых зависела жизнь. Разве не предполагал он о непредвиденных событиях, когда в вечер выборов рушилась его карьера?

— Когда, по вашему мнению, она будет транспортабельна? — спросил он, поглаживая свой рыжий ус.

— Не раньше, чем через несколько дней, полагаю… Реанимация не была легкой, а последствия черепной травмы непредсказуемы. Ее нельзя перевозить, прежде чем ее состояние окончательно не стабилизируется…

— Предупредите меня, как только это произойдет, и напрямую. Кусто…

Вместо ответа молодой человек вынул из своего портфеля плотный лист, на котором быстро черканул несколько строчек. Он протянул его врачу, кивнувшему в знак согласия.

— Ни о чем не беспокойтесь, милая, я делаю все возможное, — прошептал министр на ухо раненой.

Ему показалось, что веки ее чуть шевельнулись.

В машине, отвозившей их на площадь Бово под насупившимся небом, предвестником грозы, Максим Тайландье тихо проговорил после долгого молчания:

— Если она выживет, надо сделать так, чтобы она исчезла, Кусто, вы меня понимаете…

— Вполне, господин министр, — ответил молодой человек, смотря на Люксембургский сад, мимо которого они ехали на большой скорости.

— Проверьте список скончавшихся от несчастных случаев, похожих на… и поместите некролог в послезавтрашней газете. Родственники и дети вдовы полковника Анри Бонне и т. д.

— Можете на меня рассчитывать, господин министр.

Неделей позже, в одну светлую летнюю ночь, Кусто появился у него дома. Он иногда приходил туда, но под большим секретом и по причинам, меньше всего связанным с его профессиональными обязанностями.

Получив приглашение сесть в небольшом кабинете, обитом пунцовым шелком, он согласился выпить рюмку выдержанной сливовой водки, после чего начал:

— Думаю, я нашел изумительный… предмет для замены, господин министр. — Он вынул из портфеля фотографию улыбающейся молодой блондинки, одетой в платье в горошек. — Жюли Брюссо, тридцать два года, погибла вместе со своими родителями в железнодорожной катастрофе вчера утром в Ла-Шо-де-Фор.

— Вы уверены, что не осталось родных? — беспокойно спросил политик.

Отпив маленький глоток, он с видом знатока покосился на бархатистый кармин в рюмке, сквозь который виднелся отблеск настольной лампы.

— Дальний кузен, живущий в Марокко, который, если потребуется, легко пойдет на возмещение убытков. Не хотите ли познакомиться с досье?..

Министр внимательно изучил поданные бумаги, всмотрелся в фотографию и с легким вздохом вынес вердикт:

— Очень хорошо, Кусто. Займитесь документами… Удостоверение личности, водительские права, свидетельство об инвалидности… чтобы все было как надо, разумеется… И пластическая операция для изменения лица… — Он замялся на мгновение, потом продолжил: — Полагаю, вы подумали о перемене места жительства?

— Конечно, господин министр. Нейтральные местечки в провинции, не связанные с прошлым вышеупомянутых лиц.

— Будет ли возможность?..

Секретарь угадал конец фразы.

— Потребуется секретарша мэрии в конце года. Что касается жилья, то продается дом с садом на окраине города на берегу Луэны. Без претензий, но уютный и… незаметный.

— Вижу, вы обо всем подумали, Кусто. А как называется городок?

— Сен-Совер.

Министр сдвинул брови:

— Сен-Совер-ан-Пюизе? Родина Колетт? Существует ли шанс, что какое-нибудь общество друзей писательницы не завладеет этим, как вы сказали, нейтральным местечком, чтобы превратить его в место паломничества? В литературный уголок? А это грозит неприятностями нашей… нашей знакомой.

— Я подумал и об этом, господин министр, — поспешил заверить Кусто. — Но родной дом Колетт был продан частному лицу, и в нем нет никакого музея, способного привлечь туристов. Имеется лишь смутный проект реставрации замка, который никогда не осуществится. Поверьте, Сен-Совер — всего лишь ничем не примечательный бургундский городишко.

— Будем надеяться, что он таким и останется, — несколько раздраженно заключил министр. — В конце концов, пусть культурой всегда руководит Можис, тогда я буду спокоен.

Беседа закончилась, и секретарь тихо удалился.

Оставшись один, министр подошел к секретеру из розового дерева с прожилками черного, нажал потайную кнопку и достал альбом с фотографиями. Затем вынул из-под листа, обработанного серной кислотой, фото светящейся радостью супружеской пары. Молодая, очень стройная женщина, будто смущенная своим новым долгом по отношению к республике, опиралась на руку воспитанника Сен-Сирского военного училища, на губах которого играла ободряющая улыбка, предназначенная блестящему будущему, открывающемуся перед ними. Он порвал фотографию на мелкие кусочки, то же самое проделав с клише, показывающим его на церемонии крещения рядом с Жанной Бонне.

— Очень жаль, Анри… Это все, что я могу для тебя сделать, — пробормотал он.

Ведя многие годы жизнь штатского, министр вспомнил, как они, новички, терпели насмешки старшекурсников, когда поступили в Сен-Сир, вспомнил о розыгрышах, барахтанье в грязной реке. И о своем горе, когда телеграммой его известили о смерти друга, выполнявшего секретное задание. Самолет, на котором он летел, непонятным образом взорвался после вылета из Бухареста. С тех пор минуло уже три года…

— Очень жаль, — повторил он, ставя рюмку на столик с выгнутыми ножками в стиле ампир.

Знал он и то, что единственный способ спасти двух детей полковника Бонне — это отделить их от матери. Они, конечно, могли бы вырасти в родительской квартире, выходившей на сад Пале-Руайяль. Но в безопасности они будут лишь в провинции. Там они выживут.

Жанна Бонне тоже.

В Сен-Совере.

Глава 4

Понедельник, 9 июня

За четверть века Сен-Совер нисколько не изменился, и дома все так же каскадом спускались от замка. Было заметно, что Антуан Девриль явно не из этих краев. Высокий, поджарый, в итальянской тройке и в галстуке, сидя в машине Мадлен Дюжарден, он не скрывал своего удивления при виде большого количества зажиточных домов в считавшейся бедной Бургундии. Равнодушным взглядом он скользнул по родному дому Колетт, когда машина замедлила ход рядом; не взволновало его и покосившееся крыльцо, на котором Сидо поджидала возвращения своей дочери, ни даже очаровательный сад напротив, где она из последних сил помогала разродиться своей старшенькой. Но он чуть вздрогнул, увидя огромные ворота и поразившись хитроумной системе запоров материнской крепости…

— Так чем же все-таки интересуется университет? — бурчала бывшая учительница за рулем старенького «рено», возмущенная тем, что можно галопом проноситься по городку великой писательницы.

Известная как знаток мест пребывания Колетт, она впервые засомневалась в эффективности своей деятельности и почти сожалела, что согласилась удовлетворить нелепое желание этого молодого лектора, даже не захотевшего посидеть у пруда Безумия. Не был ли он сам безумцем?

А молодой человек просто-напросто спешил. Он не мог ждать коллективного паломничества по тропинкам Колетт, предусмотренного для всех ее поклонников; подобная прогулка во главе с Мадлен Дюжарден должна стать приложением к семинару на тему «Зарождение Клодины», который соберет в Сен-Совере в конце этой весны всех известных колеттоведов.

Антуану Деврилю представлялся хороший шанс превратить семинар в трамплин для создания своей блестящей карьеры. После последней университетской реформы молодые честолюбцы, только что окончившие высшие школы, могли рассчитывать — при условии защиты диссертации за два года — на хорошие должности, обойдя тем самым засидевшихся конкурентов, претендовать на прочное положение, подкрепленное гарантированными публикациями своих работ.

Сам он, достигнув двадцати восьми лет, опубликовал только одну статью, однако у него было чем привлечь на свою сторону все комиссии специалистов во Франции, и в Бургундии в частности. Так, у друзей своего дяди, связанных с семьей Готье-Виллар, он недавно нашел страничку из школьной тетради, пожелтевшую и помятую, на которой он узнал почерк Колетт. Это был отдельный отрывок без какой-либо подписи, которому владельцы не придавали значения из-за того, что он не имел никакой коммерческой ценности. Они даже не удосужились передать его в Клуб почитателей Колетт. Только специалист мог понять важность этого листка, и Антуан предвидел все выгоды, которые принесет ему графологическое исследование документа.

Он сразу стал разузнавать судьбу рукописей «Клодин»: две первые, недостающие, вероятно, были уничтожены по приказанию бывшего мужа Колетт Вилли, но рукописи «Клодина в доме» и «Клодина уходит» сохранились. Чтобы убедиться в подлинности отрывка, молодой человек рванулся к первоисточникам на улице Ришелье. Там, в большом зале Национальной библиотеки, предназначенном для консультаций, где пахло пергаментом и высохшей кожей, ему с тысячью предосторожностей, которые он посчитал унизительными и ненужными, вручили школьные тетрадки, служившие Колетт для написания серий «Клодин». Как и на его отрывке, почерк был мелким и убористым. Ничего общего с размашистым беглым и прочувствованным почерком «Сидо». Еще начинающая писательница аккуратно придерживалась голубоватых линеек и оставляла поля, на которых время от времени микроскопическими каракулями Вилли добавлял игривую подробность, сальную сплетню или иронический комментарий… Никакого сомнения, речь шла о присущем ей почерке, и он мечтал о следе с зазубренными краями, оставшемся от первой вырванной страницы. Воображал, как вставит этот недостающий лист на его место. Нашел ли он страницу из тех первых тетрадей, уничтоженных, к великому несчастью Колетт? Или же — что было бы еще лучше — предисловие, запрещенное цензурой?

«Пруды моего детства были любимым местом для моих прогулок. Когда мне исполнилось пятнадцать, мать беспокоилась, видя, как я ухожу после ливня в направлении Мутье. Я резвилась на природе, словно выпущенное на свободу животное, вдыхала острый запах размокших дорог. Частенько я доходила до Пруда Безумия, название которого навевало на меня мысли о горожанах, повесившихся в своих сараях, или о молоденьких девушках, найденных без признаков жизни в мшистых лесных порослях. Со страхом я приближалась к таинственному пруду, но меня неотразимо притягивал островок в его центре. Я переползала на него, двигаясь верхом по стволу дерева, и проводила там изумительные часы в бездействии и одиночестве, воображая, как мое второе отважное „я“ бросается на завоевание неведомых земель, завоевывает любовь парижской знаменитости, царствует в литературных салонах. Я даже представляла, что однажды стану героиней пользующегося успехом романа…»

На уровне последней фразы на полях было написано несколько слов, которые никто не мог расшифровать. Терпеливо, через лупу сравнивая написанное с каракулями Вилли, Антуану Деврилю удалось за многие часы вновь транскрибировать фразу: «Намерены ли вы заставить поверить моих читателей, что являетесь автором всех „Клодин“?..»

Он сразу оценил связь этих пометок на полях со своим личным будущим. Они позволят ему доказать, что все предыдущие исследователи ошибались: Колетт еще раз подтверждала здесь свое давнее призвание, а Вилли никогда не играл роль ментора, убеждая в обратном прессу. Досадно, конечно, что его диссертация сыграет на руку феминисткам, которых он ненавидел. Но в определенном смысле он явился единственным интеллектуалом, без чьей-либо помощи нашедшим научно обоснованное доказательство. Однако прежде чем взорвать эту бомбу в конце семинара, он решил своими глазами увидеть места безумства, измерить их расстояние от Сен-Совера и убедиться в существовании острова, колыбели Клодины. Мысль подсидеть старых исследователей льстила его честолюбию. Он также подбодрит всех мидинеток, которые трепетали над книгами Колетт, приходили в экстаз от эмоциональности написанного, убежденные в своей сопричастности эпикурейской натуре писательницы. Он освободит литературный мир от досужих вымыслов, создаст университетскую ассоциацию из серьезных интеллектуалов, разделяющих его идеи.

Антуан заерзал на сиденье, ладонью пригладил непокорные волосы, усмиряя свое нетерпение. Мадлен искоса поглядывала на него. Повидала она поклонников Колетт и даже выдающегося застенчивого профессора… Но этот птенчик явно вылетел из неизвестного гнездышка. Блестя глазами, он разговаривал сам с собой о беспрецедентном проекте.

Машина поравнялась с местом для стирки белья. Две девочки прыгали через скакалку, напевая считалку, которая казалась молодому ученому полнейшей бессмыслицей:

У меня есть ди,

У меня есть бон,

У меня есть дибон;

У меня есть зон, зон, зон…

— Вы узнаете ее? Это песенка наших краев, — объяснила Мадлен с хитрой улыбкой. — Как вам известно, в «Беспутной инженю» Минна придал ей неприличный смысл, и она вновь появилась в «Пейзажах и портретах». Волнительно, не правда ли, что Колетт в конце жизни озвучивает свое детство?

Молодой человек удержался от насмешливой гримасы и игнорировал звонкие голоса, рикошетом бросающие загадочные слоги, словно камешки, в Пруд Безумия.

Не получив ответа, Мадлен Дюжарден попыталась заполнить паузу:

— Вы не слишком поздно приехали вчера вечером на ночлег? Сен-Совер не так-то легко отыскать ночью. Тени иногда скрывают дорожные указатели на наших проселочных дорогах. Можно заблудиться, как в лесу.

И хотя он несколько раз ошибся в выборе направления, Антуан Девриль хвастливо возразил:

— Я возвратился из Японии, где гораздо труднее ориентироваться на дорогах.

Они выехали из города. Мадлен, уставшая от подобного снисходительного отношения, вздумала обогнуть пруд Мутье; не предупредив его, она свернула направо на дорогу в Мезиль.

— Мезиль… — задумчиво произнес молодой человек. — В своих исследованиях я пользовался «Разговорным языком Мезиля» выпуска сороковых годов.

— Действительно, — одобрительно отозвалась Мадлен, — автор, Анри Шери, отослал один экземпляр Колетт. Однако Мезиль — вторая родина Сидо; когда она лишилась матери, ее воспитывала тамошняя кормилица.

— В самом деле?

История эта, похоже, не заинтересовала Антуана Девриля; опустив стекло, он высунулся, чтобы получше рассмотреть лес, зеленевший вдали.

— Но это весьма существенно, — настойчиво продолжила Мадлен. — Потому что именно здесь Сидо встретила своего первого мужа. И благодаря этому она обосновалась в этих краях…

— Честно говоря, меня не очень интересуют биографические подробности, — заносчиво прервал он ее.

— Но тогда зачем эта поездка к пруду Безумия? — несколько раздраженно спросила она.

Он сделал неопределенный жест:

— Кое-какие уточнения… Мы уже подъезжаем? — Он указал на переливающуюся поверхность воды слева от них.

— Да что вы, это пруд Мутье, — поправила она его. — Он гораздо больше и находится ближе к Сен-Соверу. Потому-то Сидо могла слышать «однообразный шумок ссыпаемых в воду жемчужин», когда над Мутье шел дождь. Это известный отрывок о материнской верности.

— Да, это всем известно, — устало согласился он. — Еще одно доказательство художественной достоверности. Все в Сен-Совере могут слышать, как над Мутье идет дождь. Еще далеко?

— Не очень.

Она посчитала бесполезным разговаривать с этим ветрогоном и поехала прямо к намеченной цели. В этом заключался ее недостаток. Она всегда терялась, вынужденная оказывать услуги.

Они проехали мимо зеленых лугов, на которых спокойно паслись флегматичные коровы. Машина остановилась у пруда, мирно дремавшего у края дороги. Ближайший берег порос ирисами, а противоположный скрывался за стеной из камышей. Из них вылетела голенастая птица.

— Это и есть пруд Безумия? — разочарованно спросил Антуан Девриль. — Подход к нему совсем не такой, каким он мне представлялся. В «Клодинах» Колетт писала, что сперва надо пройти через высокий лес, чтобы подойти к нему, и что пруд со всех сторон окружен деревьями!

— Когда-то это место было более лесистым, — объяснила Мадлен Дюжарден. — Последние владельцы пруда — подозрительные личности, — доверительно добавила она, — вырубили немало деревьев ради материальной выгоды.

— А эта дорога вдоль пруда, она существовала во времена Колетт?

— Существовала, — подтвердила Мадлен, — но тогда это была узкая каменистая дорожка, которая вела в Мезиль.

— Как же мы отдалились от XIX века, от недоступного и охраняемого места! Реальность берет свое, — тут же продолжил он. — Нет никакого сомнения, что следует придать этому зеленому щиту чисто символическое значение. — «Я позволю нашему психокритику Битлеру опередить себя», — мысленно посмаковал он. — А для чего здесь этот крест?

— Крест поставлен торговцам, — ответила ему Мадлен. — В прошлом веке ограбили двух торговцев, приехавших на ярмарку в Сен-Совер; в этом лесу их нашли мертвыми.

— Прелестный край! — вздрогнул Антуан Девриль.

Он повернулся к спящей воде. Ни единой морщинки не было на ее поверхности, ни один водяной паук не оставлял на ней свои следы.

— По крайней мере есть остров в его центре, как описывается в книгах, — удовлетворенно констатировал он.

— В действительности же он немного сдвинулся. Видите, узкая тропинка огибает пруд и ведет к южному берегу; так вот, берег почти примыкает к острову.

Мадлен Дюжарден никогда не отправлялась без сапог в эту болотистую местность. Менее предусмотрительный молодой Робинзон с неудовольствием почувствовал, как легко промокает его городская обувь. Да еще ему пришлось подождать, пока эта гурманка полакомится лесной земляникой, в обилии росшей на берегу.

— А вот и остров, — сказала она наконец. — Вид с другой стороны.

Антуан Девриль злорадствовал: здесь не росли ели, как писала Колетт; скорее уж сосны и один каштан. Остров был слишком мал для более густой растительности. Гораздо меньше, чем описывался в книгах…

— Настоящая маленькая галлюцинация, — пробормотал он.

При виде ложа, устроенного из ветвей вереска и мха, где, может быть, спала Клодина, ему пришла в голову гениальная мысль — закончить свое выступление образным описанием двойной колыбели. Что-то вроде «гамак из растений и генетический матрас». Он потер руки, радуясь удачно найденному выражению.

Кроме всего прочего, как и во времена Колетт, на остров можно было перейти только над водою по нескольким перекинутым стволам деревьев.

— Мне нужно добраться до его центра, — заявил он не долго думая.

— Это трудно, — предупредила Мадлен. — Я советую вам…

— Ладно, я пошел, ждите меня здесь, — проявил он настойчивость.

Пренебрегая советом, он твердым шагом направился к импровизированному мосту, ловко взобрался на него. Она следила за его продвижением, напоминающим хождение эквилибриста по канату. Едва он достиг береговой кромки, как вдруг пошатнулся и застыл на месте. «Наверное, увидел в воде ужа или водяную крысу», — предположила она. Заинтригованная его затянувшейся неподвижностью, она сложила ладони рупором и, приблизившись к воде, крикнула:

— Месье Девриль! Что случилось?

Он не ответил, но повернул к ней бледное искаженное лицо.

— Месье Девриль, — вновь крикнула она, готовая, несмотря ни на что, прийти к нему на помощь. — В чем дело?

— Тут кто-то лежит… — невнятно выговорил он. — Я боюсь…

— С кем-нибудь плохо? — забеспокоилась она.

— Хуже… утопленница… думаю, ей уже не помочь… я возвращаюсь…

Он неловко повернулся, кое-как сел верхом на ствол дерева и худо-бедно передвигался до середины, где, почувствовав приступ тошноты и вдобавок зацепившись за шершавую кору, застыл на месте.

— Главное, не шевелитесь, я пойду за помощью! — крикнула ему Мадлен ободряющим голосом.

Однако ее слова произвели обратный эффект. По его невольному движению в ее сторону она поняла, что он в полнейшей панике. В ее голосе зазвучала решительность.

— Месье Девриль, держитесь. Я сейчас поищу фермера. Он вытащит вас оттуда.

Антуан Девриль почувствовал, что силы покидают его, и, распластавшись на стволе, закрыл глаза, силясь стереть из памяти навязчивое видение трупа со вздутым животом среди корней в нескольких метрах от него. Смерть он встречал только в книгах. И ни одна из прочитанных им не подготовила его к виду ужасающе бледного лица, натянутой кожи, уже попорченной водяной живностью.

Тошнота прошла лишь тогда, когда он отчетливо услышал запыхавшийся голос Мадлен Дюжарден, слившийся с голосами его спасателей:

— Сюда, господа!

Глава 5

Среда, вторая половина дня

Двумя часами позже, в Оксере, комиссар Фушеру и инспектор Джемани съехали с автострады. Шарль Возель выразился ясно: эта миссия прежде всего имела политическую подоплеку, и от ее исхода зависело устойчивое положение правительства; никто не был заинтересован в том, чтобы ворошить прошлое предшественников, будь они даже в оппозиции. Следовало отвлечь внимание журналистов, соблюдать секретность в своих действиях и привлечь на свою сторону местные власти.

— В этот раз надо пробираться как можно незаметнее, — вполголоса произнес Фушеру.

«Пежо-605» отдела уголовного розыска быстро ехала по полевой дороге. Вцепившись в руль, Лейла Джемани, всматриваясь во встречавшиеся рощицы, вела машину со свойственным ей самообладанием. У нее создавалось впечатление, что она проникает в архаичную Францию, такую, какой она, должно быть, была в начале века, до того, как убрали границы и уравняли землю. После двух часов езды из Парижа она въезжала на охраняемую территорию с клочками полей, окруженными изгородями. Разнообразие возделываемых культур разукрасило землю самыми нелепыми красками, и в этот послеполуденный июньский час солнце играло на желтых соломинках ячменя и зеленых стеблях незрелых хлебов. В этом краю время, казалось, остановилось.

Доехав до городка, они свернули к востоку на дорогу в Уанн и остановились перед новым зданием жандармерии, построенным в нескольких метрах от старого. Их сердечно встретил аджюдан[1] Ласкоме.

— Мы с нетерпением ждали вас, — сказал он с некоторым беспокойством в голосе. — Для городка вроде нашего два… почти одновременных самоубийства — это уже чрезвычайное происшествие.

— Жители запаниковали, — прибавил его подчиненный. — Нас лишили двух расследований, что, впрочем, поразительно. Возникает вопрос: с какой стати два провинциальных самоубийства могли до такой степени заинтересовать прокурора? К тому же, — понизив голос, добавил аджюдан Ласкоме, — я не вижу связи между ними. Как бы то ни было, вам предоставлена полная свобода действий на нашей территории, и если я могу быть вам полезен…

— Не будете ли вы столь любезны посвятить нас в суть дела? — спросил комиссар Фушеру.

— Труп месье Ришело обнаружила сегодня утром студентка Амандина Фолле. Я распорядился перевезти его в больницу Оксера. Такое делается в случаях, когда смерть подозрительна… То есть… — смешался аджюдан Ласкоме, — здесь сомнений нет, но вот обстоятельства…

— Вы хорошо поступили, — одобрил комиссар. — Таким образом мы выигрываем драгоценное время.

— У меня есть заключение судмедэксперта, и с минуты на минуту мы ожидаем факс о результатах вскрытия. Как видите, Пюизе идет в ногу с прогрессом, — закончил аджюдан более веселым тоном.

— А где находится второе тело?

— Его просто перевезли в морг дома престарелых. В данном случае гипотеза о самоубийстве бесспорна: мадам Брюссо все ценили, и трудно предположить, что кто-то мог покуситься на ее жизнь. Более того, она была замкнутой, одинокой, а в последнее время я заметил у нее признаки неврастении, — добавил он, поглаживая усы с удовлетворенным видом. — Зато дело обстоит не так просто с месье Ришело. В городке о нем ходили противоречивые слухи. Из достоверного источника я знал, что многие муниципальные служащие таили на него злобу. Этот господин буйствовал на всех заседаниях, где обсуждались его действия.

— А что касается Жюли Брюссо, — сменил тему комиссар Фушеру, — тут вы уверены, что с ней тоже все просто?

Удивленный отсутствием интереса парижских гостей к интересующему их трупу, аджюдан Ласкоме тем не менее настаивал на своем:

— Я организовал вам встречу с первым свидетелем в деле Ришело: Амандину Фолле вы найдете в ее жилище, недавно оборудованном нашим мэром в подсобных помещениях замка.

Из соседней комнаты доносились звуки, похожие на поскребывания лап верного пса.

— А! Вот и наш факс из Оксера! Прошу прощения… я на секундочку.

Как только массивная фигура его начальника пропала из виду, молодой Ахилл Делкло воспользовался этим, чтобы вернуть разговор в предпочитаемое им русло.

— Такая таинственность понравилась бы Колетт, — начал он. — Вам известно, что она была большой любительницей всего, чем интересуется полиция. В «Бела Виста» она даже выступает в роли детектива. И так как она нашла бы подозрительным поведение человека, живущего в ее доме…

— Хватит, Делкло, — оборвал его вернувшийся Ласкоме. — Вы даже не подумали о том, может ли ваше увлечение нашей местной гордостью заинтересовать наших именитых гостей?

— Отнюдь, — вмешался Жан-Пьер Фушеру. — Я лично уверен, что книги — это калейдоскоп реальности.

Особенно он любил те, в которых за забавными историями скрывался глубокий смысл.

— И в частности, романы, написанные женщинами, — добавила Лейла Джемани. — Мне понятно, почему творчество Колетт зачаровывает. Я считаю ее неистощимой.

Всякий раз, перечитывая какой-либо отрывок писательницы, она находила под тонким текстовым наслоением новые сокровища, скрытые автором.

Она имела все основания представлять, что эти книги адресованы ей. Нарушая все запреты, Колетт вытаскивала на свет божий то, что для других оставалось недоступно. Подобно убийцам, ловко маскирующим следы своих злодеяний, некоторые писатели виртуозно прибегают к искусству умолчаний. Колетт в совершенстве владела этим приемом. И Лейла была ее идеальной читательницей. Несколько задетый тем, что его отстранили от разговора, затеянного подчиненным, Ласкоме заговорил о предполагаемом расследовании.

— Первые заключения лабораторных исследований настораживают, — начал он с видом, выражающим сомнение. — Похоже, что месье Ришело скончался от принятого им убийственного яда: несколько миллиграммов тетродоксина, содержащегося в основном в фугу, ядовитой рыбе семейства тетродонтидов.

Он сделал паузу, наблюдая за эффектом, произведенным этим открытием. Ахилл Делкло, как и следовало ожидать, выразил свое удивление. Парижане остались невозмутимыми: они и не с таким сталкивались.

— Как следует из их названия, — продолжил Ласкоме, — эти рыбы имеют квадратную форму. Они водятся в прибрежных водах Японии… Очень ценятся в некоторых специализированных ресторанах… Импорт их строго контролируется европейской агробиологической комиссией. — Он поправил свои очки и процедил сквозь зубы: — Какой дьявол подсунул месье Ришело это вещество и почему он проглотил его? — Потом продолжил: — Попав в желудок, тетродоксин сразу лишил его голоса, последовали многократные конвульсии и острый спазм, сопровождаемый параличом дыхательных мышц и сильным расширением зрачков. Вы убедитесь, что судмедэксперт констатировал тот же самый симптом в протоколе, который я вам передам. — Он пропустил несколько строчек. — Смерть наступила почти мгновенно… следы тетродоксина были обнаружены внутри стеклянной полости, которую жертва держала в правой руке. Травмы на губах… В правой руке? — Он перечитал фразу: — …жертва держала в правой руке… Насколько помнится, месье Ришело был левшой! — воскликнул он. — Это поразило меня дней десять назад, когда я увидел его перерезающим ленту в честь открытия недавней областной сельскохозяйственной выставки.

— Этот отчет будет нам очень полезен, — сказал комиссар Фушеру, обменявшись взглядом со своим инспектором. А теперь нам хотелось бы посетить жилище мадам Брюссо.

Ласкоме с трудом удалось скрыть свое разочарование: несмотря на сенсационные подробности, которыми он поделился с ними, те продолжали упорствовать в первоначальных намерениях. Немного уязвленный, он ответил:

— Ну разумеется. Делкло покажет вам дорогу. Я составил для вас список свидетелей, которых неплохо было бы допросить, — сказал он, ловя на лету голубой листок, подхваченный сквозняком.

— Превосходно. Благодарим вас за плодотворное сотрудничество, аджюдан Ласкоме. До завтра.

Глава 6

Через несколько минут трио оказалось на улице Мутье перед решетчатой оградой. Густой кустарник и угрожающе колючий боярышник скрывали от глаз владение Жюли Брюссо. Молодой Делкло достал из своей сумки связку ключей, но пыл его быстро угас: замок калитки не поддавался. Две боковые задвижки вроде бы шевелились, однако что-то их удерживало.

— Это тот ключ? — потерял терпение Жан-Пьер Фушеру. — Он поворачивается лишь наполовину.

— Можно подумать, что после первого оборота запорный механизм выталкивает его, — заметила Лейла Джемани.

— Ничего общего с домом Сидо, открытым всем ветрам, — подмигнув ей, пошутил Ахилл Делкло.

— И еще меньше с домом Колетт в Сен-Тропезе, который мог бы открыть любой ребенок, — заговорщицки улыбнувшись, продолжила Лейла.

Жан-Пьер Фушеру, возившийся с замком, вдруг воскликнул:

— Я определил угол наклона ключа!

Он нажал на ручку, резко повернул ее, и калитка открылась.

Их глазам предстал маленький домик, не больше китайского храма, смирно расположившийся посреди сада. На его черепичной крыше с окошками мансарды и старинным флюгером, указывающим на юго-запад, возвышалось нечто вроде защитного колпака. Большинство белых ставень было прикрыто.

Они обогнули небольшой бассейн с проточной водой, в центре которого читал книжку каменный ангелочек, удобно устроившийся на своих крылышках. Взошли на крыльцо, окаймленное глициниями. Едва переступили порог, как раздалась оглушительная трель сигнализации. Ахилл Делкло бросился отключать ее.

— Это невероятно… Такая мудреная система безопасности у ничем не примечательной женщины! — удивился он.

Комиссар Фушеру и инспектор Джемани отметили чрезвычайную строгость стиля столовой и умеренность в обстановке гостиной, обратили внимание на старинную мебель из древесных пород, произраставших в Пюизе, на пианино и канапе, обитые розовым бархатом. Но на стенах не было ни одной картины, ни одной семейной фотографии, да и вообще в этом обезличенном декоре не виделось ни одной милой сердцу женщины безделушки.

— Полковник! Полковник!

Они вздрогнули от этого замогильного голоса.

Поспешив на звук, они обнаружили в приведенной в полный беспорядок кухне попугая, вперевалку ходившего по краю спинки стула; хлопая красно-желто-зелеными крыльями, он истошно завывал:

— Остановись! Остановись!

Они быстренько прикрыли дверь, чтобы птица не вылетела: находясь на свободе уже несколько дней, попугай опрокинул свою кормушку, рассыпав все зернышки, и залил плиточный пол пометом.

— Ну и ну! — воскликнул оправившийся от изумления Ахилл Делкло. — Откуда же прибыла эта зверюга?

— Очевидно, из Новой Каледонии, — отозвался Жан-Пьер Фушеру, вспомнив о похожей птице, привезенной его двоюродным дедушкой-путешественником своей сестре. — Поднимемся на второй этаж.

В спальне гармонично сочетались голубой ковер и шторы такого же цвета. Они оценили изощренный комфорт, который, однако, ничего не рассказал о покойной, разве что о ее упорной привычке закрывать ставни. Удивление вызвала совсем пустая комната напротив. Третья комната, по всей видимости, служила кабинетом. Ахиллу пришлось применить силу, чтобы раздвинуть жалюзи. Высунувшись из окна, они увидели два прилегающих садика: в верхнем, тенистом, росли тисы и старый орешник, он круто спускался ко второму, беспорядочно усеянному цветами.

В этом «сидящем» на холмах городке все сады располагались косо.

Отвернувшись от окна, пришедшие стали рассматривать интерьер комнаты: при свете дня они увидели навощенный секретер со множеством ящичков, на котором аккуратными стопками лежали папки в черных обложках. Вдоль стен выстроились стеллажи с книгами на французском и различных иностранных языках; в глубокой нише располагался встроенный широкий шкаф.

— Распределим задачи, — предложил комиссар.

Пока Ахилл Делкло просматривал папки, а Лейла Джемани проверяла содержимое ящичков, Жан-Пьер Фушеру заинтересовался архивом, обнаруженным в стенном шкафу. Из картонных папок, расставленных в алфавитном порядке, он достал записи, посвященные истории кантона. В отдельно стоявшей коробке находились карточки, посвященные генеалогическим изысканиям. Он перебрал первые: д’Ампара, д’Обен, де Боннаржо, де Кадальвен, де Клермонт…

Он озадаченно почесал в затылке. Значит, Жюли Брюссо знала семью Клотильды! И в самом деле, земли Клермонта граничили с Пюизе. Значит, судьба предназначила ему вновь вернуться в прошлое, от которого он убежал, никогда больше не встречаясь с родителями жены после смерти их дочери.

— Ничего интересного для меня в этих досье, — объявил Ахилл Делкло.

— И для меня ничего в этих ящичках, — отозвалась ему Лейла Джемани. — Удостоверение личности, водительские права, выписки из текущего счета; в банке все нормально, если не считать крупных вкладов наличными в начале каждого года. Однако любопытно, что это происходило в течение последних пяти лет. То же самое и с медицинской картой. В Сен-Совере у Жюли Брюссо не было своего врача; лечилась она в больнице Биша. Ежегодные эхография и рентген. В последнем заключении сказано, я цитирую: «Стабильное состояние, без ухудшения незначительного диабета, вызванного нахождением инородного тела в поджелудочной железе». И запись ревматолога: «Начинающийся коксартроз, преимущественно в области малой берцовой кости, вызванный давним ее переломом».

— Результат несчастного случая? — предположил Ахилл.

— Надо же, — продолжила Лейла, не слушая его, — последнее заключение датируется 28 января… А вклад наличными был произведен на следующий день.

— А в предыдущие годы? — сразу заинтересовался Фушеру.

— То же самое. В течение пяти лет в конце января Жюли Брюссо уезжала в Париж для медицинского обследования. Сама ли она заявлялась на следующий день в парижский филиал, чтобы внести наличность на текущий счет?

— Попросите своего помощника достать в Биша копию медицинских заключений. Пусть перешлет их нам по факсу, — распорядился Фушеру. — А пока мы обследуем все снаружи.

Открыв застекленную дверь гостиной, ведущую в сады, они пересекли первый, в котором выделялась огромная клумба с гортензиями, распустившимися пышным цветом благодаря обильному поливу усердным садовником. Несколько небольших арок, увитых красными розами, отделяли лужайку от теплицы внизу.

Одним прыжком Ахилл Делкло преодолел пять высоких ступенек. Лейла прошла по ним с большей осторожностью. Без помощи перил Жан-Пьеру Фушеру трудно было за ними угнаться. Лейла заметила, как от усилий слегка скривились его губы. У него, должно быть, болело колено. Она протянула ему руку, чтобы помочь.

— Лишняя заботливость мне ни к чему, — отмахнулся он.

Она не обратила внимания на его замечание.

Все трое оказались посреди кругового цветущего вала: кусты зверобоя переплетали свои золотистые головки с зарослями колокольчиков, из которых выглядывали канны; анютины глазки изящно распластывали бархатистый кармин у ножек наперстянок, напомнив Ахиллу, как, будучи ребенком, он развлекался, погружая пальчики в их соцветия. Весь этот цветущий беспорядок завершался клумбой из красных маков у входа в теплицу. Они проникли внутрь металлической конструкции, где на зеленых террасках выстроились горшки. Они не смогли определить названия всех цветов, но узнали побеги синих люпинов, нарциссов и черенки гибискусов. В южной стороне, скрытой от глаз и ветров, заметили большой глиняный горшок с заинтриговавшим их экзотическим растением: его верхушка, утыканная розовыми тычинками, была окаймлена венчиком изумительного синего цвета. Очарованный Фушеру не сдержался и шагнул к нему.

— Не дотрагивайтесь! — остановила его Лейла и ловко удержала руку комиссара.

— Я и не собирался срывать его, инспектор Джемани, я лишь хотел обратить ваше внимание на эту редкость. — Его тон невольно стал поучительным. — Это похоже на кактус семейства асфоделусов, произрастающих на Мадагаскаре. Уму непостижимо, как он выживает в этих условиях. Ручаюсь, что вы не найдете его семян на нашем континенте. А сам он явился бы достойным украшением любого гербария.

Нарушив восторженное молчание, он продолжил:

— Направим его на экспертизу ботаникам. Не думаю, что цикличность его цветения весьма продолжительна. До двадцати лет, может быть…

— Долго же пришлось бы ждать бедняжке мадам Брюссо, — отважился пошутить Ахилл Делкло.

— Очень хотелось бы знать, для чего здесь это растение…

Комиссар посмотрел на свои часы:

— Уже поздно: предлагаю вам заглянуть в погреб, пока я тут кое-что доделаю.

Лейла и Ахилл повиновались, но обнаружили только окрашенные эмалевой краской пустые полуподвалы, а в небольшом сводчатом погребе нашли несколько бутылок «Шато д’Икем».

— Редко мне встречались такие девственные погреба! — воскликнул молодой человек. — Хотя в книге Колетт…

На этот раз Лейла Джемани не попалась на крючок.

Они поднялись; комиссар ждал их у входа.

— Если нужно будет, мы вернемся, — сказал он. — Спасибо за помощь, Делкло. Мы с инспектором Джемани уходим, надо приниматься за опросы. Закройте тут все. Есть проблема? — спросил он, заметив выражение озабоченности на его лице.

— Нет, нет, господин комиссар… Вот только… как быть с попугаем?

— Да посадите его в клетку!

Добрые четверть часа сражался Ахилл с птицей, которая яростно отбивалась крыльями, издавая невразумительные крики. Делкло уже подумывал, что ему опять достанется от начальства за опоздание. Закрывая наконец дверь, он неожиданно услышал отчетливый умоляющий зов попугая:

— Лили!.. Лили!..

Глава 7

Четверг, 12 июня

На следующее утро комиссар Фушеру проснулся на рассвете. Через распахнутое окно, выходившее на луга, окружающие ферму Туро, в спальню влилась волна запахов свежескошенной травы; к ним примешивался аромат розового вереска. Со своей кровати он видел, как медленно льется с неба первозданная голубизна, обволакивая контуры этого края, выплывающие из ночной тьмы. Глазами он следил за овалом расцветающего солнца. Болело колено. Трудно было приспосабливаться отныне к полноценной жизни в этом прекрасном мире. Но он стойко переносил свою неполноценность. И лишь упорными упражнениями по утрам он заставлял онемевшую ногу обретать необходимую гибкость, утраченную во время сна. Он закрыл глаза, чтобы полностью отрешиться от трескотни дроздов, заливистого пения жаворонков, поднимавшихся к необжитым небесным сферам.

Часом позже, свежевыбритый, он спускался по величественной лестнице, ведущей в столовую особняка. На первом этаже аппетитно пахло хорошо пропеченными бриошами и ароматным кофе. Эти запахи оживили в его памяти благословенные праздничные дни в доме в Ландах, где прошло его детство.

Внизу лестницы его встретили сестры Малгувер, приложившие немало средств и усилий для восстановления развалившегося особняка и превратившие его в самое гостеприимное из загородных пристанищ.

— Как видите, мы предвидели солнечную погоду, — приветливо сказала старшая. — Этот стол у окна вас устроит? Ваша помощница еще не спускалась.

Столовая сразу очаровала его. Два пузатых шкафа и широкий сервант с посудой, среди которой выделялись керамические тарелки местного производства, производили успокаивающее впечатление благополучия и довольства. Их полированное дерево контрастировало с цветастыми скатертями, оживлявшими столы. Заказав пышную лепешку, сливочное масло и земляничное варенье, в ожидании кофе он внимательно разглядывал постояльцев. В центре зала хмурая супружеская пара, глядя в свои тарелки, ожесточенно поглощала поданный завтрак. Дородная блондинка, сидевшая к нему вполоборота, отдавала должное фирменному бургундскому блюду и односложными словами реагировала на разглагольствования своего собеседника, который заливался вовсю. Он знал, что его слушают четыре девушки, молча сидевшие в глубине зала и внимавшие словам мэтра. По выспренним жестам и седеющей гриве Фушеру узнал известного модного психоаналитика Рено Битлера. Хозяйки парижских салонов шли на все, чтобы заполучить его на ужин. Он уже дожевывал третий круассан. Воспользовавшись паузой, блондинка заговорила с ним о своем последнем проекте.

— Вы совсем не думаете, Анна-Лиз. — Он чуть не поперхнулся. — Для этой книги пока не время…

Но, судя по всему, Анна-Лиз все продумала. Фушеру вспомнил, что она являлась главным редактором издательства «Галиматья».

— В любом случае подпишем контракт. Никогда не поздно отказаться от него и отделаться от автора ничтожной суммой, — флегматично заверила она, щедро намазывая тартинку маслом.

— Но все же не забывайте о судебном процессе в американском стиле.

— Только не с нашими авторами. Они беспомощны, — возразила она с презрительной миной. — Смотрите сами: нам удалось в последний момент отказаться от всех посмертных произведений, невыгодных… — она понизила голос, — в коммерческом смысле.

За соседним столом кто-то со стуком поставил чашку на блюдце. Внимание Фушеру привлекла элегантная женщина в платье абрикосового цвета, которая резким движением закрыла журнал «Этуаль Веспер», словно ей надоела окружавшая ее посредственность. Она встала и надменно, но с естественной грацией пошла к выходу, игнорируя провожавшие ее возмущенные взгляды. У двери она чуть не столкнулась с Лейлой Джемани, посторонившейся, чтобы пропустить ее.

— Я принесла вам программу семинара, — сказала Лейла, садясь напротив своего начальника.

Они одновременно склонились над брошюркой, которую развернули между дымящимися чашками. На титульном листе с профилем Колетт крупными буквами было напечатано:

СЕМИНАР «ЗАРОЖДЕНИЕ КЛОДИНЫ»

13—18 июня

Во вступительном слове профессор Марго Лонваль, известная в международных кругах специалист, должна была рассказать о проблемах генезиса. После этого шел перечень выступающих с сообщениями, названия которых немало повеселили комиссара и инспектора.

Первая часть программы — помимо извещения о прибытии нежданного участника — была посвящена научному исследованию всех «Клодин» и включала в себя:

1. «Воротник и пристегивающийся воротничок: клодинизация быта». Флоран де ла Сап, президент Фонда «От кутюр» и «Шерстяной чулок».

2. «Влияние кошачьих повадок на способность восприятия нюансов в творчестве Колетт». Анни Пулиш, профессор университета «Плато Миллеваш».

3. «Костыли и струпья: рассуждения об инвалидности в раннем творчестве». Шарль Бутильон, декан университета Пятилетия.

4. «Кло/Дина: гастро-текстуальное содержание». Рено Битлер, сотрудник отдела перманентных изысканий Института по изучению Нео-Фрей-до-пост-ла-каньенских концепций.

Третий день посвящен прогулке по колеттовским тропинкам, а также просмотру спектакля по книге «Ребенок и колдовские чары», поставленного Алисой Бонне.

Далее излагалась вторая часть семинара:

5. «Неудобство супружеской жизни: кончина одного из супругов». Беранжер Лестранж, доктор наук факультета оккультизма и магнетизма.

6. «Четыре сестры Тутун и их кошка». Алина Дюкрок, психоветеринар в Центре предупреждения болезней, передающихся животными.

7. «От перванша к банану: истоки гермафродитизма Колетт». А. Фродитос из Гимназии прикладной бисексотерапии.

8. «Мать и дочь: железная рука». (Докладчик будет объявлен позже.)

И наконец — заключительное заседание:

«Зачатие/Рождение: Клодина in utero[2]». Антуан Девриль, лектор университета, Париж XXXV-бис.

Жан-Пьер Фушеру силился сохранить серьезность. Здравомыслящая Лейла Джемани не могла удержаться от хохота.

— Ладно, вернемся к нашим баранам, — сказал он ей. — Страшно боюсь опрашивать этих специалистов!

— Может быть, начнем с местных жителей? — предложила она.

— Хорошая идея. После завтрака поговорим с нашими хозяйками.

Они прошли в кухню, облицованную голубой и белой керамической плиткой, где обе сестры были заняты варкой варенья. Розоватая пена покрывала края большого медного чана, в котором кипела, пузырилась и благоухала душистая земляничная масса.

— Извините, что отвлекаю вас, — сказал им комиссар, — но нам нужна ваша помощь. Не могли бы вы прежде всего сказать, кто только что покинул гостиницу? Не думаю, что это кто-нибудь из ваших постояльцев…

— В самом деле, — подтвердила одна из сестер. — Марго Лонваль живет в тридцати километрах к востоку от Сен-Совера, в Фортерре; она частенько приходит сюда выпить кофе, особенно когда стала председателем Клуба почитателей Колетт.

— Ну а что касается двух жертв, они вам, конечно же, знакомы? — продолжал комиссар.

Кларисса де Малгувер положила ложечку пены на ломтик хлеба, прежде чем осторожно ответить:

— Жюли Брюссо иногда приходила выпить чаю.

— Степенная была женщина, — добавила ее сестра Жюльетта. — Сдержанная, но очень умная. Нам ее будет не хватать.

— Она работала в мэрии, не так ли?

— Она в основном занималась архивами и социальным обеспечением, — подтвердила Кларисса, засовывая выбившуюся прядку под чепчик.

— Ее очень любили в наших краях, — поддержала ее длинноволосая сестра. — Она вытащила из нужды много семей.

— Но была в ней какая-то тайна, — продолжила Кларисса. — Она никогда не рассказывала о своем прошлом. Известно только, что ее родные погибли в железнодорожной катастрофе до того, как она поселилась здесь, вот уже… сколько, Жюльетта? Двадцать пять лет?

— Да, около того. Примерно в то же время, когда мы…

Кларисса поспешно перебила ее:

— Мы так и не знали, замужем ли она.

— А у нее не было близких в Фортерре или Гатине? — настаивал Фушеру.

— Нет, насколько нам известно. К ней никто не приходил. В свободное время она гуляла в лесу или перебирала архивы кантона.

— И никогда не уходила в отпуск?

— Почему же, каждый год она уезжала в Бретань… Сейчас припоминаю, что она ни разу не говорила, куда именно. — Кларисса нахмурилась. — Она была превосходной пловчихой. Поэтому нас так поразило известие о… несчастном случае. Впрочем, поражена была и Мадлен Дюжарден, бывшая учительница. Она хорошо знала ее. Можете поговорить с ней.

— Мы это сделаем, — заверил комиссар Фушеру. — А месье Ришело?

Сестры в нерешительности переглянулись.

— Ах! — наконец вымолвила младшая. — Месье Ришело — это совсем другая история…

Глава 8

Покинув ферму Туро, комиссар Фушеру, по совету своих хозяек, направился кратчайшей дорогой, сокращающей путь к замку. Он прошел вдоль тутовых деревьев, обещавших хороший урожай ягод. Остановился перед зарослями дикой черешни и крыжовника. Их кисловато-горький привкус напомнил о детстве его жены, прошедшем в деревне: Клотильда много раз рассказывала ему, как собирала дички, убегая в лес одна. В свое время она тщетно пыталась убедить его в прелести этих невыносимых ягод, которые находила восхитительными, но видела лишь гримасу на его лице от кислятины. Как в давние времена, он поднес ко рту одну ягодку, боязливо раскусил ее и тотчас выплюнул, не в силах соперничать с отвагой Клотильды.

Больше он не пытался воскрешать прошлое.

Благодаря своей профессии он мог по-иному бороться с произволом смерти. Он ускорил шаг в направлении замка, чтобы провести расследование кончины нотариуса. Его все еще не покидало недоумение, когда он перебирал в памяти рассказанное сестрами де Малгувер о месье Ришело. Тот, живя в Салодри, регулярно сновал между Сен-Совером и Парижем. Недавно он приобрел спортивную машину и наведывался к некоторым знатным семьям с тех пор, как его честолюбивые устремления материализовались в Департаментском совете Бургундии. Казалось, все способствовало процветанию этого именитого провинциала. Какого черта понадобилось ему отравить себя в библиотеке замка Сен-Совера накануне семинара, где он должен был представлять местную администрацию?

Комиссар Фушеру сделал крюк, пройдя через решетчатую, со смазанными петлями калитку ограды двора Патэ; обогнул сарацинскую башню, опасливо поглядывая на ее осыпающийся верх. Будто контрастируя с ней, за башней возникло строение XVII века, оштукатуренное и покрашенное тепловатого оттенка охрой, приготовленной из сырья, добываемого в Пюизе.

Очутившись перед южным фасадом, он немного отступил и по откосу спустился к тополиной аллее, откуда мог вдоволь любоваться всем ансамблем целиком. На последнем этаже отыскал два открытых окна библиотеки, в которой накануне вечером вместе с Джемани и бригадой уголовной полиции начал расследование подозрительной смерти месье Ришело.

Он в задумчивости дошел по тенистой аллее до зеленой прогалины, в центре которой с удивлением заметил тоненькую фигурку девочки, притаившейся за колодцем, края которого были увиты настурцией.

Появившаяся из боковой аллеи молодая брюнетка с волнением в голосе кричала:

— Анжела! Анжела!

Шаловливый ребенок еще больше съежился, не желая попадаться матери на глаза; играя, девочка молча, потихоньку передвигалась вдоль круглой стенки своего каменного щита, оставаясь невидимой.

С веселым цинизмом Фушеру наблюдал за маневрами ребенка: как же рано проявляется жестокость…

— Анжела? Где ты?

Он вздрогнул при звуках знакомого голоса, усиленных тревогой. Перевел взгляд на женский силуэт, стоящий против солнца на краю опушки.

— Жизель Дамбер! — с изумлением воскликнул он.

Узнав его, она слегка попятилась.

Разочарованная тем, что мать, похоже, перестала ее искать, девочка, в свою очередь, испугалась. Она вынырнула из-за своего укрытия, запыхавшаяся, будто прибежала издалека.

— Мама!

Загипнотизированный видом ребенка, бегущего к своей матери, комиссар Фушеру не сводил с нее глаз; он разглядел в ней что-то знакомое, уже когда-то виденное: этот детский профиль, волну русых волос, легкое покачивание бедрами.

Обнаружив присутствие незнакомца, девочка бросилась к матери, прижавшись к ней. Она сразу почувствовала себя в безопасности и повернула голову, чтобы посмотреть на незнакомого мужчину.

Комиссар стоял разинув рот: казалось, он увидел живую копию своей сестры Мерилис, когда той было четыре года. И тотчас вспомнилась исступленная ночь, которую он провел с Жизель. Неужели этот ребенок — плод той скоротечной любви? От такого предположения в глазах у него потемнело, он покачнулся, но разум тут же отмел подобную вероятность. Сделал несколько быстрых шагов, но внезапный приступ боли в ноге заставил его остановиться. Совладав с болью, он перевел дыхание и яростно потер отнимающееся колено.

Девочка подняла лицо к матери:

— Ты думаешь, этот господин тоже упал, как и я?

Она приподняла подол своего платьица, с некоторой гордостью посмотрев на свежую царапину на коленке, уже смазанную йодом.

Вновь захлестнутый волнением, Фушеру растерянно обратился к Жизель:

— Вы не сообщили о своем материнстве… впрочем, вообще не подавали о себе вестей…

Ответом ему было тягостное молчание.

— Сколько же лет ребенку? — спросил он.

Жизель, кляня в душе эту непредвиденную встречу, продолжала молчать.

Она лихорадочно искала способ уклониться от прямого ответа. У нее был все тот же бегающий взгляд, как прежде. Не выдержав, он напрямую спросил:

— Скажите, это наш?

Жизель потупилась.

— Стало быть, вы даже посчитали бесполезным информировать меня? — отчеканил он с еле сдерживаемой злостью.

— Мне всегда казалось, что вы ничем не хотите связывать себя. Впрочем, после пережитой вами драмы грешно было бы на вас сердиться…

— Почему это именно женщина должна решать — что мужчине в тягость, а что дает ему свободу? — тотчас возразил он.

Почувствовав скрытое напряжение в голосах взрослых, Анжела попыталась завладеть вниманием матери.

— Я есть хочу! — заявила она.

Жизель воспользовалась этим бессознательным призывом к порядку, чтобы положить конец неприятному разговору.

— Сейчас не время продолжать… — с явным облегчением произнесла она.

— В самом деле… — иронично произнес Фушеру. — И когда я могу надеяться на разговор с вами?

— Я пробуду в Сен-Совере еще дней десять.

— Вы тоже участвуете в семинаре? Я что-то не встречал вашу фамилию в программе… — удивился он.

— Анжела болела, и я не смогла вовремя подтвердить свое участие. Но вы-то здесь…

— Я в командировке… — отрезал он, избегая уточнять в присутствии ребенка мрачные причины своего приезда в Пюизе. — Могу я увидеться с вами сегодня вечером?

— Давайте позднее… после моего выступления.

— Что ж, подожду, у меня нет выбора. Остановился я на ферме Туро. А вас я где могу найти?

— Площадь Думер… у Мадлен Дюжарден, одной из организаторов семинара.

— И одной из наших свидетельниц. Таким образом, у нас есть двойной повод свидеться…

— Конечно, — поведя рукой, сказала она со знакомой ему уклончивостью.

Он невольно отметил, что на ее пальце не было кольца.

Потом посмотрел на ребенка. Подумалось о превратностях судьбы, которая несколькими годами раньше так жестоко обошлась с ним, лишив надежды стать отцом. Сейчас же, на повороте жизненного пути, ему предоставлялся второй шанс.

Взяв за руку проявлявшую нетерпение дочь, молодая женщина обошла застывшего в неподвижности мужчину, чтобы выйти на аллею, поднимающуюся к замку. Он провожал их затуманенными глазами, видя, как от него удаляются две фигуры: небольшая в желтом платье и элегантная — в фиалковом. Материнство сделало формы Жизель более округлыми, придало движениям тела самоуверенность. Но зато она пожертвовала своими длинными волосами, завитые кончики которых едва касались ее плеч.

Он подосадовал на нее за то, что ее образ, сохранившийся в его памяти, изменился.

Ему трудно было принять решение, как поступить: мысли разбегались. Потребовалось немало времени, чтобы снова сконцентрироваться на предстоящей работе и сделать первый шаг в направлении места преступления. Он пошел по главной аллее и, не обратив внимания на двух оскалившихся львов у входа в замок, рассеянно ответил на приветствие жандарма, стоявшего на часах перед вестибюлем. Хотя музей был закрыт для посещения публики, молодая общественница, ответственная за прием, оказалась на месте и включила для него аудиовизуальную программу, которая сопровождала обход замка.

Опираясь о перила, он поднялся на второй этаж, осторожно ставя ноющую ногу на ступени-заглавия; ему казалось, что он в каком-то смысле оскверняет их. Первый зал пересек под аккомпанемент записанного на пленку чтения отрывков из книг Колетт; сотни ее глаз, смотрящих из рамочек, неотступно следовали за ним. Он вошел в коридор и проследовал вдоль ряда витрин; поглощенный своими мыслями, не стал разглядывать их, отметив лишь цитаты из Колетт, искусно выгравированные на матовых стеклянных пластинках, которые служили как бы фоном для выставленных на обозрение рабочих инструментов писательницы.

Коридор оканчивался небольшой комнатой, где он осмотрел коллекцию пресс-папье за стеклом витрины. Там же на полочках были разложены различные предметы, количество которых удваивалось зеркалами, стоящими за ними. Он пристально рассмотрел браслет с красными и синими ромбиками, дверные ручки, бильбоке из стекла и даже скалку для теста, сделанную из зеленого стекла. Особенно его привлекла коллекция шариков, увитых гирляндами из того же материала; иногда внутри их были воссозданы целые цветки, маленькие головки которых покачивались за прозрачным овалом. Еще больше его заинтересовали камеи, одна из которых послужила хранилищем смерти месье Ришело. Они заключали в себе керамическую пластинку с нанесенным изображением. Он узнал портрет королевы Елизаветы, подаренный Колетт хрустальным заводом Сен-Луи. Все камеи были разными.

Фушеру достал фотографию «камеи», переданную ему Ласкоме. Принадлежал ли он к этой же коллекции? Он сравнил его с образцами на выставке. На фотографии был изображен изящный женский профиль, рельефно выделяющийся между двумя мужскими лицами: одного седоволосого, другого — в синем кепи. Как подобная красота могла принести смерть?

Затем Фушеру прошел через комнату с коллекцией бабочек, направляясь в зал, скопированный с одного из залов Пале-Руайяль.

Мимоходом он заметил свое отражение в полный рост в высоком зеркале, подстерегавшем посетителей при выходе из коридора: довольно хитрая уловка, заставляющая их поверить, что именно они разгуливают по комнате писательницы. Стало быть, таким видела его дочь несколькими минутами раньше? Еще не утративший стройности мужчина, представительный, в костюме-тройке, со ртом, разучившимся улыбаться, со стальными глазами, в которых нет теплоты? Он подошел поближе.

Обычно он избегал смотреть в зеркало. У него вошло в привычку бриться, не глядя в него, тщательно следить за своей внешностью — опять же без зеркала. Ему казалось, что оно выявляет напоказ то, что должно скрываться от окружающих, — внутренний разлад, с которым он жил многие годы. Зато одевался он хорошо. Даже слишком хорошо для выбранной им профессии. Когда-то он предпочитал рубашки из тонкого хлопка, красивые ткани, шелковые галстуки, которые так нравилось мять Клотильде…

Он отошел от зеркала.

Его любовь к подлинникам была наконец удовлетворена при виде мебели, принадлежавшей Колетт. Он восхитился остроумным убранством стола-пюпитра, который ставили на кровать, и открыл, что синий маяк — всего лишь металлическая лампа, облицованная синими листиками. Его тронул хрипловатый голос писательницы, который она приобрела в конце жизни.

Поднимаясь на третий этаж, он думал об исключительном союзе, объединяющем призвание мужчины и женскую долю. Всегда ли одно вытесняет другое? Проходя через зал с фотографиями, он отметил, что почти отсутствуют фото писательницы со своей дочерью, и спросил себя: а какой она была матерью? Потом, вернувшись к собственной дилемме, подумал об отношениях Жизель с дочерью. А сам он — каким отцом он был бы? Не найдя ответа, решил, что пока все эти мысли — только суетность, мешающая расследованию.

Он подобрался, и походка его стала увереннее.

В библиотеке он сразу увидел возле окна флуоресцирующие контуры человеческого тела, начерченные на полу службой жандармерии. Перечитав отчет судмедэксперта, он понял происхождение раны на голове: месье Ришело, должно быть, упал навзничь и сильно стукнулся головой о край мраморной банкетки. Все совпадало. Вот только непонятно, почему медальон лежал неповрежденным в ладони самоубийцы, тогда как при падении он должен был разбиться о чугунную батарею. С другой стороны, если нотариус упал на спину, чем объяснить ушиб губ, определенный в лаборатории?

Эти две аномалии заинтриговали Фушеру. Комиссар имел обычай прибегать в подобных случаях к упражнению, вызывающему улыбку его коллег: он лег на место трупа, приняв ту же позу. Так он лучше вникал в обстоятельства кончины. Подобный маневр являлся частью его игры в прятки со смертью, и он выходил из нее с наименьшими затратами.

Растянувшись под окном, он совсем по-иному смотрел на эту мнимую библиотеку. Несуразный угол зрения дал ему ее новое видение. Он как бы находился в мраморном катафалке, и его поразил странный резонанс красок: полутень наполовину холодная, наполовину розоватая, шедшая от крапчатого плиточного пола до банкеток, служащих для чтения, и до полок с полутора тысячами книг. Открылась фальшь в точно рассчитанной гармонии ансамбля. Не скрывалась ли пустота под обилием обложек?

Он медленно встал, стряхнул пыль со своего темно-синего костюма, наугад вытащил с ближайшей полки книгу в бледно-зеленой обложке и прочитал:

«Дети!.. Когда дело касается вас, мы можем лишь неуверенно, ощупью блуждать в ваших душах. Как получается, что, дав вам жизнь, мы утрачиваем прозорливость, без которой вас не разгадать?»

Он опешил от того, до чего же верно подходила эта фраза к его собственной жизни. Сумеет ли он, согласится ли, став отцом, тоже действовать ощупью, как привык поступать в своей профессии? До него дошло, что все роли могут меняться подобно этим книгам, которые каждый посетитель свободно меняет местами.

Стоя посреди этой фиктивной библиотеки, он вдруг интуитивно понял, что самоубийство месье Ришело — лишь иллюзия реальности.

Глава 9

Службы замка были реставрированы и переделаны под жилые комнаты, которые давали временный приют преподавателям университетов и студентам, работающим над диссертацией. Амандина Фолле первой поселилась там; когда она открыла тяжелую дубовую дверь, отобранную у соседнего аббатства, инспектору Джемани показалось, что перед ней одна из героинь первых книг Колетт. Две длинные светло-каштановые косы спадали на белый корсаж с воротничком «а-ля Клодина», обшитым голубым галуном. Сиреневая юбка плотно сидела на тонкой талии и спускалась до середины икр, позволяя любоваться изящными лодыжками ног в ботиночках. Губы и щеки были чрезмерно накрашены, а зеленые глаза, подведенные карандашом, щурились, как у кошки.

Обе женщины быстро смерили друг друга оценивающими взглядами.

— Если вы хотите войти в музей, — начала Амандина, — то сегодня он закрыт. Там что-то случилось, а у меня сейчас репетиция… Кроме того, ко мне должен прийти…

— Инспектор Джемани, — прервала ее Лейла, показывая свое удостоверение.

Амандина озадаченно посмотрела на нее. Эта высокая женщина с матовым цветом лица и пышными локонами, в бежевом брючном костюме ничуть не походила на офицера полиции.

— Прошу прощения, — смешалась она, — я ожидала…

— Увидеть мужчину? Ничего, я уже привыкла, — закончила Лейла, чтобы вывести ее из замешательства.

— Входите, инспектор.

Идя впереди по длинному коридору, Амандина Фолле старалась сгладить свою оплошность обильным словоизлиянием:

— Мэр Сен-Совера Ода Бельом проявила настойчивость… благодаря ей наконец-то полностью окончены работы по переделке помещений. Представьте себе, когда рабочие укрепили фундамент, вдруг стала проваливаться крыша. Взгляните на эти балки… впечатление такое, будто они целиком сделаны из стволов деревьев. На самом деле каштановой филенкой облицованы толстые металлические стержни. Не будь их, случилась бы катастрофа. Уж мне ли не знать, — усмехнулась она, показывая на свой сценический костюм, — что за маскировкой часто скрывается и хорошее.

Они вошли в оштукатуренную комнату.

— Я вас сейчас познакомлю с Алисой Бонне, — предупредила она. — Алиса приехала на семинар в качестве актрисы. Она будет играть в спектакле «Ребенок и колдовские чары». Я попросила ее дать мне небольшую роль. Ужасно забавно! Это отвлекает от диссертации.

— На какую тему? — вежливо поинтересовалась Джемани.

— Домá Колетт, — охотно ответила Амандина Фолле. — Меня привлек сюда именно новый центр документации. Официально он откроется в следующий понедельник. Это единственное место, где я могу ознакомиться со всеми диссертациями, написанными о писательнице. Отпадает необходимость рыться в Национальной библиотеке! Ко всему прочему здесь есть и неопубликованные, — подмигнув, добавила она. — Настоящее счастье!

Она толкнула дверь, которая отделяла комнату от рабочего кабинета, заваленного бумагами.

— А где же Алиса? — воскликнула она. — Мы только что были вместе! Мы репетировали… ну прямо как тот человек, вышедший за сигаретами и пропавший… — Она заговорщицки улыбнулась Лейле и пожала плечами: — Должно быть, выскочила в окно. Надо же, даже записку оставила. «Милая Клодина, оставляю тебя наедине с Аленом. Анни», — прочитала она вслух и пояснила: — Мы как раз репетировали сцену из «Клодина уходит», которую я адаптировала применительно к зрителям-школьникам. В ней Анни находит письма своей соперницы…

— Мне это знакомо… — прервала ее Лейла. — Это самый театральный пассаж истории. Но разве в романе Клодина присутствует при обнаружении писем?

— Я несколько изменила текст, чтобы выделить личность Клодины, — призналась Амандина. — Она все-таки главное действующее лицо, обсуждаемое на семинаре. К тому же необходимо было усилить захватывающий момент для школьной аудитории. Так что после поисков, достойных лучшего детектива, Клодине удается найти и открыть потайной ящичек секретера, где муж Анни хранил свою любовную переписку… Вы дадите мне время переодеться?

— Разумеется. В любом случае комиссар Фушеру должен встретиться со мной именно здесь.

Амандина выскользнула в комнату.

Почему он задерживается? Лейла прождала его почти час. А ведь его пунктуальность была в полиции притчей во языцех. Задним числом она пожалела, что они разделились при расследовании этого двойного дела. Зачем он утром отправил ее в жандармерию, тогда как сам ушел в библиотеку?

Она решила начать беседу в его отсутствие. Амандина подсела к ней на софу уже в обычном студенческом одеянии: облегающие джинсы и маечка с надписью «Colette forever»[3].

Бросив последний взгляд на свои часики, Лейла Джемани начала:

— Вы здесь давно?

— Уже три недели.

— Это вы нашли труп месье Ришело?

— Да, в среду утром, когда шла в проекторный зал, чтобы детально проанализировать фильм Янника Беллона о домах Колетт. Как я вам говорила, это тема моей диссертации.

— Дорога в зал лежит через библиотеку, не так ли? Как вы можете объяснить присутствие нотариуса в ней в день, когда музей закрыт?

— Видите ли, он облюбовал себе комнату в конце коридора, где мог спокойно работать. Она с самого начала предназначалась для исследователей. Он даже пользовался столом, за которым обедала Колетт.

— О чем вы подумали, увидев его?

— Подумала, что ему стало дурно, и подбежала к нему, чтобы оказать помощь. Но я быстро поняла, что он мертв. — Она с отвращением поморщилась, вспомнив искаженные черты лица и пену у его рта. — Я сразу вызвала жандармов и, как мне было приказано, стояла на лестничной площадке третьего этажа.

— У вас есть что добавить к первоначальным показаниям?

— Нет, я все сказала. Я провела подле трупа несколько минут, которые показались мне вечностью; подобрала открытку, валявшуюся невдалеке.

— Что на ней было изображено? — насторожилась Лейла.

— Сцена из «Плоти», которую Колетт играла с Жоржем Вагом: он занес над ней кинжал, а она, неверная красавица, умоляет пощадить ее.

— Откуда эта открытка?

— По-видимому, из книжного магазина; она была совсем новенькая. Я намеревалась сообщить о ней, да как-то все не хватало времени.

— Вы можете мне ее дать? — спросила Лейла, сразу подумавшая о наличии на ней каких-либо отпечатков.

Амандина поискала в комнате, но открытки не обнаружила.

— Где-нибудь отыщется, — заверила она.

— Поговорим о местных жителях… — сменила тему Лейла. — Вы общались с ними? Какое впечатление они произвели на вас?

— Самое положительное. Здесь есть замечательные люди. Вот Мадлен Дюжарден, к примеру. Она повсюду меня водила. Даже прикрепила таблички на домах Сидо и соседей Колетт. Это здорово мне помогло. А продавец книжного магазина — просто прелесть: он подарил мне старые издания… Ну а мэр Ода Бельом — исключительная женщина! Пробивная, как танк! Она быстро сообразила, какую выгоду может извлечь из Колетт на благо своего города. Ни в чем не отказывает исследователям!

— И все с ней согласны?

— Ну что вы! Всегда находятся ворчуны, которые не желают ничего менять в своих привычках. Они не доверяют парижанам. Считают, что любой чужак для них враг.

Амандина почувствовала, как напряглась ее собеседница.

— Понятно. — Лейла Джемани воздержалась от комментариев. — А на этом «просвещенном островке» не случалось открытых конфликтов?

— Конфликты? Да их происходило сколько угодно с месье Ришело!

— Вы были с ним знакомы?

— Так, шапочно. Он слишком занятой человек, чтобы интересоваться студентами. Тем более студентками… само собой разумеется. Да и вообще я избегала его. Когда я вижу стареющего донжуана… я держусь от него подальше. — Она скорчила гримаску. — Вот уж никогда бы не подумала, что он может покончить жизнь самоубийством. Но Поль сможет побольше рассказать о нем. Он знал его лучше, чем я.

— Поль?

— Поль Эрвуэ. Продавец из книжного магазина. Чудесный мужчина…

— А Жюли Брюссо? — спросила Лейла, боясь, что молоденькая энтузиастка пустится в панегирики.

— Ее-то я видела чаще. Она мне очень помогла. Когда мне потребовалось узнать, сколько времени семья Робино-Дюкло занимала дом на улице Оспис, то она много поработала в городских архивах. И даже сделала фотокопии. Честно говоря, мне и в голову не приходило, что она может покончить с собой.

Амандина с растерянным видом тряхнула волосами.

— А когда вы видели ее в последний раз?

— В прошлый четверг.

— Стало быть, накануне ее смерти… — уточнила инспектор Джемани.

— Я заметила, как она свернула к Салодри, владению месье Ришело. Было довольно поздно… Что-то около двадцати трех часов. А я как раз возвращалась на велосипеде из Сен-Фарго, где бродячая труппа играла «Горбуна Франсуа» в замке «Гранд Мадемуазель»…

Она остановилась, услышав звонок.

— Это, должно быть, комиссар Фушеру, — с облегчением сказала Лейла.

Ее удивило, что он и не подумал извиниться, войдя в комнату. Она отметила тревогу на его лице.

— Вас задержали? А мы уже практически закончили.

— Прекрасно, — отозвался он с отсутствующим видом.

Он не включился в беседу, и она как ни в чем не бывало продолжила:

— Итак, вы встретили мадам Брюссо едущей в машине из Сен-Совера, мадемуазель? Она не остановилась, не заговорила с вами?

— Не думаю, что она меня узнала, поскольку ехала довольно быстро и даже чуть было не задела меня на повороте. Если бы я могла предвидеть…

Она умолкла, вдруг оробев от сбивающего с толку молчания комиссара. Лейла Джемани попыталась расшевелить начальника:

— У вас есть вопросы?

— Нет, — сухо отрезал он.

— Ну что ж, мадемуазель Фолле, остается пожелать вам всего хорошего и поблагодарить за сотрудничество, — заключила несколько выбитая из колеи Лейла.

— Что случилось? — обратилась она к Фушеру, как только они вышли.

— Ничего, что касается нашего дела, — лаконично ответил он.

Ничего, чем бы он мог с ней поделиться. Она спрятала свое разочарование за маской официальности.

— В таком случае предлагаю нанести визит продавцу книжного магазина, который, по словам свидетельницы, хорошо знал Ришело.

Жан-Пьер Фушеру с видимым усилием воспрянул:

— Что за продавец? Как его зовут?

— Поль Эрвуэ, улица Гро-Бонне. Специалист по монографиям девятнадцатого века. Он наладил передатчик в музее.

Она заметила его секундное колебание.

— К нему мы зайдем попозже, — решил он. — Я возвращаюсь в Туро.

И прежде чем она успела отреагировать, повернулся, предоставив ей строить догадки.

Глава 10

В артистической уборной возле замка Алиса Бонне, приблизив лицо к овальному зеркалу, всматривалась в него. И только кремы, карандаши, баночки с притираниями, флаконы, разложенные на гримировальной палитре, служили экраном между ней и ее отражением. В каждом спектакле ее лицо, разукрашенное гримом, принимало оттенки бегонии и голубого садового вьюнка. Но сейчас она была без прикрас, с отмытыми ресницами, и глаза ее стали такими, какие подарила ей мать. Она побаивалась этих минут перед зеркалом, от которого актеру никуда не спрятаться. Один из ее коллег по турне так и проводил все вечера в прострации перед коробочкой с гримом, обхватив голову руками.

Она легонько прошлась двумя пальцами по еще гладкой поверхности щек. Под безжалостным светом голых лампочек отметила предательскую морщинку между бровей. Она всмотрелась. Ничего не поделаешь. Несмотря ни на что, нужно сохранять ясный взгляд, самоуверенную улыбку. Проведя большую часть жизни в переодевании, она впервые испугалась, что не сможет притворяться и дальше.

Та репетиция с Амандиной Фолле была ошибкой. Ей следовало придерживаться раз и навсегда установленного правила: работать одной со своими аксессуарами. Но девушка так настаивала… Алиса спросила себя, почему все-таки она уступила: роль Анни и так ей не подходила, и не стоило переиначивать текст Клодины. Вполне возможно, что она воспользовалась случаем на несколько минут стать другой, обо всем позабыть…

Положив голову на ладони, актриса вновь прильнула к зеркалу и отважилась посмотреть себе прямо в глаза. Не осталось и следа прежнего наваждения. Она опять могла менять их выражение.

Немало труда приложила она, пока овладела искусством менять маски. Именно это и помогало ей жить. Однако под кажущейся легкостью вживания в чужой образ скрывался глубоко запрятанный бунт, временами прорывающийся наружу, следствие так грубо прерванного детства…

Одиночка и фрондерша…

На память пришли эпитеты, которыми награждали ее учительницы, когда обуздывали ее приступы гнева, слова университетских преподавателей, отчаявшихся втиснуть ее поведение в общепринятые нормы. Как объяснили школьные психологи, своим поведением она обязана удару, который нанесла ей смерть матери. Мать — какая мелодичная сила звучала для нее в этом слове!.. Провал на экзамене на степень бакалавра Алиса восприняла как личное поражение. Оставшись вместе с братом Арманом на попечении бабушки после кончины матери, она в восемнадцать лет взбунтовалась: либо ей позволят учиться на актрису, либо она уйдет из дома. Арман, которому грозила утрата авторитета старшего брата, попытался мягко уговорить ее:

— Сперва сдай экзамены…

Их бабушка вмешалась весьма неумело:

— Алиса, не этого хотела твоя мать…

Она вспылила:

— Это ты так считаешь. Но никто не знает, чего хотела бы моя мать, поскольку ее уже нет в живых. Зато я знаю, чего хочу: стать актрисой.

— Пересдай экзамены… — настаивал Арман, раздраженный ее сопротивлением. — Так будет лучше для тебя.

— Никогда, ты слышишь?.. Ни за что… Я — не как ты, высшая школа не для меня… Нет, и все тут…

Она помнила эту сцену до мельчайших деталей…

Распахнутое окно, выходившее в парк Пале-Руайяль, деревья в парке; царапина на полосатом кресле, в котором сидела бабушка; Арман, прислонившийся спиной к камину; и как оба они напряженно ждали, когда она успокоится, разожмет кулаки, обмякнет…

— Алиса, — говорила тогда бабушка, — неужели ты так и будешь вести бродячую жизнь, пожертвуешь своим будущим из-за какого-то каприза?..

— Об этом и речи быть не может, — категорически заявил Арман.

А она в ту минуту просто ненавидела обоих за то, что они объединились против нее и ее желаний.

Бабушка решилась прибегнуть к последнему средству:

— Алиса, дорогая… Подумай обо мне… Я не вечна…

— Перестань меня шантажировать, — зло усмехнулась тогда она. — У тебя останется Арман-паинька.

Она умчалась в свою комнату, наспех покидала в чемодан кое-какие вещи и вышла в коридор. Дверь на лестничную площадку она открыла очень тихо.

Эта сцена столько раз прокручивалась в ее голове, что теперь она и сама не знала, хорошо ли поступила или плохо.

— Алиса, — крикнула ей бабушка с другого конца квартиры, — подожди… Ведь тебе нужно на что-то жить…

Эти слова были последними услышанными ею дома. Она хлопнула дверью, даже не подумав, что оставляет их вдвоем, бессильными помешать ее бегству.

Алиса отвела глаза от зеркала и стала методично приводить в порядок свой реквизит, парики, маски.

Из парадного зала долетали звуки музыки. Пианист разогревался, импровизируя на темы Дебюсси, прежде чем перейти к Равелю. Непонятно почему, но музыкальная фраза заворожила ее. Она тщетно пыталась осознать причину, заставившую ее застыть на месте. Машинально отметила первые такты «Прелюдии к послеполуденному сну фавна», аранжированной для пианино.

Комната покачнулась.

Пошатываясь, Алиса прошла в угол, сползла спиной по стене на пол, уткнула голову в колени и съежилась, стараясь занять как можно меньше места.

Она вновь пережила тот осенний четверг, когда, нарядившись маленьким фавном, кружила по гостиной, а мать весело аккомпанировала ей на пианино. В соседнем вольере заклохтали и забили крыльями потревоженные заморские птицы. Привлеченная необычным представлением, через открытую застекленную дверь в гостиную вбежала ее подружка белка. Когда Алиса наклонилась, чтобы запустить белку в колесо, с ее головы слетел шлем, к которому мать приклеила позолоченные рожки, и подкатился к шкафчику, где хранилось варенье.

— Спрячься в нем и жди прекрасную нимфу, которая ищет, где бы укрыться, — смеясь, предложила ей мать.

А потом забарабанила по клавишам, изображая шум урагана.

Напуганная какофонией, белка убежала.

— Ну что за трусиха эта Кирики! — засмеялась мать и еще сильнее застучала по клавишам.

Алиса втиснулась в гостеприимное чрево шкафа, где вкусно пахло воском и мелиссой. Она прикрыла створку, оставив щелочку, сквозь которую просачивался свет…

Съежившись, актриса напрасно зажимала ладонями уши; она не могла избавиться от каскада нот, захвативших ее и уносящих из настоящего в прошлое.

Они разрушали, разламывали все ее существо.

Топот сапог… Внезапно прерванная музыка… Крик ужаса матери. Сквозь щелку девочка увидела две головы… Отрывистый лай приказа на чужом языке. Тихий щелчок взводимого курка… Негромкий выстрел…

Нестройное декрещендо: гаммы, агонизирующие под невидимой тяжестью. Послышалось глухое падение, и стон инструмента затих.

Замерев от страха, она онемела. И эта немота спасла ей жизнь.

Она увидела тень, прошедшую к бюро матери и взявшую бумаги, которые лежали рядом с пишущей машинкой. Далее последовал краткий диалог, от которого в памяти сохранился лишь плотный комок из настойчивых согласных.

После ухода незнакомцев она долгие минуты провела в неподвижности. Пронзительный телефонный звонок вывел ее из прострации. И только тут она заметила что-то красное, заполнившее щелку между половыми досками; это что-то ползло к ней, но, наткнувшись на какую-то неровность, собралось в лужицу.

Машинально она широко распахнула дверцы своего убежища.

Расширенные от ужаса глаза впились в окровавленное, согнувшееся тело матери, головой уткнувшееся в испачканные кровью клавиши. Оно еще наполовину сидело на табурете, а ее левая рука безжизненно свисала к полу. С кончиков раздвинутых пальцев медленно капала кровь, ленточкой сползавшая вдоль руки.

Несмотря на июньскую жару, Алису зазнобило. Взгляд ребенка поднялся по красной ленточке к ее истоку, находившемуся под грудью.

Захотелось закричать, но из раскрытого в беспомощности рта не вылетело ни звука.

Опять затрезвонил телефон. Все ее существо ринулось к этому сигналу жизни. Но в спешке она поскользнулась на липком полу, упала на колено, рукой оперлась о пол, помогая себе встать, и не заметила, что рука оказалась запачканной.

Поднося трубку к уху, она с ужасом увидела на уровне своих глаз окровавленные пальцы.

Руки убийцы.

Изо рта вырвался вопль.

А в трубке звучал тревожный голос брата:

— Алиса! Алиса! В чем дело? Где мама?

Она так больше и не увидела свою мать, которую потом увезла «скорая помощь». Несколько дней спустя бабушка сказала ей, что мама всегда будет смотреть на нее с небес.

Все еще скорчившись, Алиса почти не дышала. Дыхание вернулось к ней лишь тогда, когда умолк заключительный аккорд музыкального отрывка, оживившего в ней кошмар, который она упорно пыталась позабыть долгие годы.

Глава 11

— «Я не привыкла высказываться определенно…» Так заявила Колетт одному журналисту в 1926 году. Постараемся ей подражать! Никто не имеет монополии на толкование ее текстов. Это неукротимое творчество…

Почти час Марго Лонваль очаровывала аудиторию своим юмором, оригинальностью критического мышления, ораторским талантом: искусство, с которым она преподносила увлечение трудом писательницы, создало ей репутацию известного во всех кругах колеттоведа.

Итак, семинар на тему «Зарождение Клодины» принял старт. В бывших конюшнях замка он вновь собрал членов Клуба почитателей Колетт, в недавнем прошлом расколовшегося из-за внутренних разногласий на региональную и парижскую ветви. И только Марго Лонваль, несмотря на частенько посещавшее ее искушение хлопнуть дверью, удалось притушить горячие споры и объединить клуб вокруг общей цели. Привлекательная в своем бледно-голубом с сиреневым оттенком платье, подчеркивавшем ее чувственные формы, она буквально расцветала пышным цветом в свою осеннюю женскую пору.

«Какой прекрасный образец для тех, кто боится стареть», — думала Лейла Джемани, сидящая рядом с Жан-Пьером Фушеру, которого захватила речь Марго, несколько успокоив его тревожные мысли.

— Я не хотела бы закончить, — продолжала докладчица, — не подумав, в частности, о жертвах драмы, только что поразившей Сен-Совер. — Она сделала паузу, прежде чем добавить: — И я с сожалением сообщаю вам, что — Мадлен Дюжарден подтвердит вам это, — она тщетно поискала ее глазами, — мы не сможем в ближайшее время посетить дом Колетт.

Ропот разочарования пробежал по залу. Разряжая атмосферу недовольства, она тотчас нашлась:

— Но я предлагаю по окончании семинара собраться у меня и вкусить того доброго вина из Треньи, которое так любила Колетт!

Зал взорвался аплодисментами. Ну что за чудо эта женщина: она обладала даром всех приводить в хорошее настроение. А местные жители были признательны ей за то, что она не строила из себя звезду. Никто не знал, каким тяжким грузом была для Марго международная известность, частые приглашения за рубеж, безостановочные просьбы побольше рассказывать о Колетт. Потому-то и обосновалась она в Пюизе вместе с именитым философом Аленом Лашалем, чтобы писать в спокойной обстановке. Поэтому перспектива нарушения этого спокойствия вкупе с вероятным недовольством ее сожителя почти сразу же заставили ее пожалеть о спонтанном, только что сделанном ею предложении.

Когда она спускалась с возвышения, все услышали, как с шумом открылась дверь, и увидели спешащую к Марго крайне возбужденную Мадлен Дюжарден.

Окинув подозрительным взглядом недоумевающую аудиторию, пришедшая прошептала на ухо выступающей несколько никем не расслышанных слов. Осознав важность произнесенного, Марго Лонваль успокоила ее теплым прикосновением руки и решила прервать заседание.

— Прежде чем мы заслушаем первое выступление, — непререкаемым тоном сказала она, — приглашаю вас пройти в соседнюю комнату и выпить по чашечке кофе, сваренного по рецепту Сидо.

Как только последний из присутствующих покинул зал, Марго Лонваль знаком подозвала к себе обоих полицейских.

Перевозбужденная Мадлен Дюжарден, у которой от волнения перекосились очки, пробормотала:

— Господин комиссар, случилось страшное… Украли бесценную часть нашего фонда!.. Целую пачку неопубликованных писем… Они впервые должны были быть зачитаны здесь.

— А где они находились, мадам?

— В зале будущего центра документации, где мы храним все относящееся к наследию Колетт… все, что мы намеревались предоставить в распоряжение исследователей. Но увы! Это еще не все! Исчезли также оригиналы переписки с Жермен Пата, золотая цепочка — подарок Мориса Гудеке к семидесяти пятилетию Колетт — и вся коллекция авторучек… — И, призывая Марго в свидетели, добавила: — Помните, мадам Лонваль, ту синюю фаянсовую вазочку, в которой она держала свои орудия труда?.. Они исчезли…

Марго Лонваль принялась ее успокаивать:

— Да что вы, Мадлен, все эти ручки и перья находятся в витрине на втором этаже, утром я видела их…

— Увы… это не оригиналы. По совету месье Ришело и во избежание кражи мы заказали копии тех ручек, которые держим под замком в хранилище. — При этом воспоминании она поникла. — Вы только поймите, господин комиссар, все это доверили мне… Я юридически ответственна… На нас подадут в суд… Конец клубу…

— Пока до этого не дошло, сударыня… Лучше скажите мне…

Новые причитания помешали ему продолжить:

— Хуже того, воры унесли и небольшую картину Гюстава Доре «Нищие». Во время последней инвентаризации она была оценена очень дорого… А я как раз сняла ее, чтобы отправить на реставрацию. Что теперь делать? Мы разорены, — простонала она.

Пока Мадлен Дюжарден сморкалась в платочек, комиссар Фушеру спросил ее:

— А кто проводил инвентаризацию?

— Конечно же, месье Ришело… ведь он эксперт… Кстати, еще тогда я отметила некоторые несоответствия… Мне бы все положить в банк…

Чтобы прервать поток запоздалых сожалений, Марго Лонваль дипломатично заметила:

— Может ли существовать связь между его смертью и украденными письмами?

— Это еще предстоит изучить, — ответил комиссар. Затем, повернувшись к Мадлен, произнес: — Вы не доверяли месье Ришело?

— Не полностью, — призналась она. — Но в этот раз он невиновен… Поскольку… он мертв. Как и Жюли…

С этими словами она закрыла лицо руками и разразилась рыданиями. Марго усадила ее, дала стакан воды, с некоторой досадой взглянула на свои часы.

— Продолжайте работать как наметили, профессор Лонваль, — предложил комиссар, — а инспектор Джемани займется мадам Дюжарден.

Марго Лонваль отметила легкое беспокойство в его голосе (в этот момент он увидел Жизель Дамбер, с вопрошающим видом направляющуюся к ним во главе небольшой группы участников, которые начали проявлять нетерпение из-за перерыва в семинаре).

— Ну что ж, продолжим, — сказала Марго. — Дамы и господа, уважаемые коллеги…

Глава 12

Пока Мадлен Дюжарден показывала инспектору Джемани запасник и отвечала на его вопросы, уже закончилось первое утреннее заседание. Как и было условлено, она присоединилась к Жизель Дамбер, которой не терпелось вернуться в дом, где она оставила дочь под присмотром соседки.

Мадлен Дюжарден в свое время откупила дом Поля Думе на углу улицы Гран-Же. Своими классическими пропорциями и основательностью жилище наводило на мысли о родстве душ, которое можно встретить только в провинции. С улицы, через высокие окна, можно было видеть книжные полки с лежащими в восхитительном беспорядке книгами.

Когда они открыли дверь, кошка Жизель Дамбер не упустила случая выскользнуть на улицу из дома, где ее на два дня заперли для ее же собственной безопасности; она устала от такого заточения. Карамель, полосатая кошка Мадлен, возникла, словно фея, на прилегающей стене; ее желтые бока, пылающие на солнце, раздувались от ярости. Персидская кошка застыла на месте, и ее шерсть вздыбилась.

Обе кошки впились глазами друг в друга, обмениваясь протяжным угрожающим речитативом, предвестником битвы. Карамель урчала глухо, будто хищник, желающий парализовать свою жертву; временами ее утробное урчание перекрывалось более высокими нотами Катиши, которую, похоже, совсем не страшило завывание соперницы.

Женщины не двигались, дабы не нарушать проявления сигнального кода, заложенного в животных природой. Урчание Карамели стало более угрожающим, напоминающим хрип умирающего, и Жизель вздрогнула. По закону противоположностей угроза Катиши перешла в пронзительный, почти невыносимый вой. Инстинктивно стараясь спрятаться, обе подруги решили войти в дом, предоставив животным продолжать их нескончаемый дуэт.

Однако звук их шагов, как по мановению волшебной палочки, разрядил напряженность. Катиша последовала за Жизель и, словно голубая стрела, промчалась мимо и исчезла в доме. Лишившись объекта своей ярости, недоумевающая Карамель поменяла регистр, издала что-то вроде покашливания, чтобы не потерять лицо, и пометила отвоеванную территорию.

— Мама! Посмотри!

Анжела гордо протянула матери канву с большими дырами, по краям которых болтались обрывки зеленых и синих шерстяных ниток.

— Посмотри на кораблик! Вот вырасту и стану моряком…

— И куда же ты поплывешь?

— На самый конец моря, — мечтательно произнес ребенок.

«Она покинет меня… Видно, так суждено…» — подумала Жизель.

И, повернувшись к мадам Драпье, которая проявила инициативу, преподав девочке урок вышивания, с натужным юмором спросила:

— Значит, вы хотите сделать из моей дочери отменную вышивальщицу?

— Надо же научить ее какому-нибудь женскому делу, — парировала мадам Драпье.

— Шитье — лучшее средство развить мечтательность! — поддержала ее Мадлен.

— А также умение готовить, знание секретов счастливой семейной жизни! — прибавила мадам Драпье с обезоруживающим простодушием. — Я приготовила вам свежую щуку из наших прудов, пирог со шпинатом, а на десерт наше мороженое.

После обеда Жизель вступила в каждодневную борьбу с Анжелой, пытаясь уложить ее в постель для послеобеденного сна. Стараясь выиграть время, ребенок прибегнул к обычной стратегии:

— Ты мне расскажешь сказку?

— У меня для тебя есть книжка, — вмешалась Мадлен, — в ней полно картинок… Это история одной маленькой девочки из Сен-Совера, которая умела говорить с животными и лазить по деревьям.

— Как белка?

Мадлен протянула Анжеле экземпляр своей книги «Колетт, пересказанная для детей». Схватив ее, та побежала вслед за матерью в спальню.

Минут через двадцать пришли комиссар Фушеру с инспектором Джемани.

— Мне очень жаль, что наша беседа не состоялась раньше, — начал было Фушеру.

— Потише, пожалуйста. В соседней комнате спит ребенок. Давайте пройдем на террасу. Черносмородиновый ликер?

От ликера они отказались и уселись в тиковые кресла, потемневшие от полировки льняным маслом. Комиссар кивком попросил свою помощницу начать разговор.

— Мадам, хотелось бы вместе с вами прояснить некоторые вопросы. Этим утром вы сказали, что еще раньше заметили кое-какие… — Лейла заглянула в свой блокнот, — «несоответствия» в ходе инвентаризации.

Мадлен потупилась:

— Я никогда никому об этом не говорила, но письма, украденные сегодня, совсем не значились в первоначальном списке, составленном в Париже и переданном клубу.

— Кому они были адресованы? — спросил комиссар.

— Все они писались одной молодой женщине, Пупе де Капденак, с которой очень подружилась постаревшая Колетт и которой поверялись все домашние заботы.

— Вы хотите сказать, что эти письма совершенно неожиданно появились в ее литературном наследстве?

— Это кажется невероятным, но у меня сложилось такое впечатление. Меня поражает и то, что пропали некоторые вещи, числившиеся в описи. Во время перевозки в Сен-Совер исчез один медальон с камеей, испарились рецепты кремов молодости — как вы знаете, Колетт создала собственное средство для сохранения красоты — и один детективный роман с автографом автора.

— Вы заявили о пропаже?

— Нет, я не решилась. К тому же большой ценности эти вещи не имели. Но зато на всякий случай я сфотографировала все предметы до их отправки в Сен-Совер.

— Вы можете показать нам фотографии? — вмешался Фушеру.

Мадлен Дюжарден подошла к своему бюро и долго шарила в ящиках.

— Не сильна я в наведении порядка, — извинилась она, вернувшись и перелистывая свои альбомы. — А! Вот и они!

Фушеру узнал знакомую коллекцию, выставленную в музее.

— Можете показать нам пропавший медальон?

Она направила указательный палец на самый маленький. Фушеру оживился; он положил рядом клише Мадлен и фото медальона, послужившего орудием самоубийства. Они совпадали.

— Похоже на изображение Мицу! — воскликнула инспектор Джемани.

— Так оно и есть! — подтвердила Мадлен, обрадованная тем, что нашла знатока.

— Именно месье Ришело производил инвентаризацию фондов? Не думаете ли вы, что он и похитил этот медальон?

— Вполне возможно, но почему этот, а не другой? — удивилась Мадлен. — И зачем ему рецепты молодости? Может, хотел сделать подарок одной из своих… подруг?

— Если только не себе лично… — язвительно заметила Джемани.

— А украденная книга? Как она называется?

Мадлен Дюжарден стала сверяться со списком.

— Признаюсь, я ее не читала. Честно говоря, не такая уж она известная… А! Вот!.. «Завещание Милого», детективный роман, написанный Коломбом Бризеду и изданный за счет автора в «Пресс дю Фаланстер».

— Достаньте нам эту книгу, инспектор Джемани… А теперь — о деле Брюссо. Вы присутствовали при обнаружении трупа, не так ли?

— Действительно, и это было для меня таким ударом…

Она рассказала им о поездке с Антуаном Деврилем к пруду Безумия.

— Что меня крайне удивляет, — сказала в заключение Мадлен, — так это то, что Жюли старалась утонуть. А ведь она была превосходной пловчихой… Не так-то это легко… Рассматривалось ли предположение о несчастном случае?

— Тогда, мадам, — возразил Фушеру, — что она могла делать одна у этого отдаленного пруда? Кстати, анализ показал, что мадам Брюссо до этого приняла приличную дозу транквилизаторов. Да и высокие сапоги, бывшие на ней, явно предназначались для удержания ее на дне.

— Вы хотите сказать, что она и впрямь предприняла все возможное, чтобы не вынырнуть?

— Выходит, что так. Но тело зацепилось за корни и не пошло ко дну.

— Можно подумать, что она все сделала, чтобы ее тело не было найдено… — рискнула предположить Мадлен Дюжарден.

— Не видите ли вы причин, объясняющих подобное стремление к сокрытию всех следов?

— Никаких, комиссар… Даже не могу объяснить причину ее смерти. Захоти она уйти из жизни, она бы отдала распоряжения по дому, доверила кому-нибудь попугая. Оставила бы предсмертную записку, наконец!.. Она была такой деловой… Не из тех, кто слишком жалеет себя, поверьте мне. И все-таки найти причины можно: у нее не было семьи, и она страдала от болей в бедре, правда, никогда не жаловалась.

— Не думаете ли вы, что когда она узнала о своей неизлечимой болезни, то нарушилась ее психика?

— Это меня удивило бы… Ведь она ни разу не посещала врача!

— В Сен-Совере, вы хотите сказать?

Оба полицейских обменялись понимающими взглядами.

Уложив дочь, Жизель Дамбер, привлеченная голосами, подошла к террасе. Она перехватила взгляды партнеров, и это ее почему-то насторожило. Повинуясь внутреннему чувству, она не вышла на террасу, а, сдерживая дыхание, осталась стоять за застекленной дверью. Отсюда ей было слышно все.

— К чему бы ей проходить консультацию в другом месте? — продолжала Мадлен. — И у нас есть хорошие врачи.

Когда она отвернулась от них и наклонилась, чтобы поставить на лапки прирученного ежонка, они одновременно вполголоса произнесли:

— Из осторожности…

Эти слова словно хлыстом стеганули по Жизель. Ее зазнобило. «Что со мною? Заболела?» — спросила она себя. Ей вдруг захотелось больше всего на свете очутиться в своей постели. Почувствовать тепло тельца дочери, прижавшейся к ней. Любовь проснулась в ней с силой, о которой она и не подозревала. Жизель неожиданно ощутила себя зажатой в любовном треугольнике.

Какое-то время она пыталась совладать с собой. Да и что она себе вообразила? Ведь она оказалась лишь свидетельницей хорошо слаженного профессионального дуэта. И тут же отругала себя за такую детскую ревность. Она собралась было потихоньку удалиться, но ее кошка, шмыгнув между ногами, проворно вспрыгнула на колени комиссара и сразу замурлыкала, выгнув гибкую спину и требуя мужской ласки.

Возмутившись подобным предательством своей союзницы, Жизель вынуждена была выйти на террасу; она махнула рукой, чтобы прогнать животное.

— Катиша! Это уж слишком!

— Мы с вашей кошкой старые друзья! — сказал Фушеру, ставя на пол уязвленную персиянку.

— Мы еще встретимся с вами, мадемуазель Дамбер, — отчетливо произнесла Лейла, вставая.

Щеки ее слегка порозовели.

— В последний раз мы виделись… — Жизель запнулась, вопросительно глядя на Лейлу.

Та с быстротой молнии вспомнила их последнюю встречу. Это произошло четыре года назад снежным декабрем на набережной Орфевр. В то время она была в гуще довольно трудного расследования, вынудившего комиссара уехать из столицы. Ее молодой помощник Лео Кранзак как-то к вечеру постучался к ней.

— Какая-то дамочка очень желает вас видеть, — объявил он.

— Как зовут эту настырную? — раздраженно спросила оторванная от дела Лейла.

— Мадемуазель Дамбер.

От неожиданности ручка, скользнув, оставила черту на постановлении об аресте.

— Жизель Дамбер? — повторила она. — Я не виделась с ней после дела Иллье-Комбре[4]. Пусть войдет.

На Жизель было теплое шерстяное пальто, волосы спрятаны под черной бархатной шляпкой, а подобранный в тон шарфик лишь подчеркивал усталость на ее лице.

— Извините, что отрываю вас от дел… Я прилетела из Бостона на новогодние праздники. Могу ли я видеть комиссара Фушеру?

— К сожалению, он сейчас в командировке на юге Франции.

— Я хотела убедиться в этом… — пробормотала Жизель, подавляя свое разочарование.

— Он уехал на несколько дней. Может, я могу заменить его? — предложила Лейла.

— Вообще-то я хотела поговорить с ним, но, может быть…

«Сама не знает, чего хочет», — подумала Лейла.

— Я доложу ему о вашем приходе. Оставьте мне номер вашего телефона.

— Нет, это бесполезно. — Ее голос окреп. — Не стоит ему даже говорить, что я приходила. Я увижу его в другой раз.

— Как вам угодно. Вы скоро возвращаетесь?

— Нет, я улечу в начале января.

Провожая Жизель до двери, Лейла поздравила ее с последней публикацией.

— Комиссар Фушеру дал мне почитать вашу антологию о женской дружбе. Занятный сюжет… А над какой книгой вы сейчас работаете?

— О Колетт. Новые страницы ее жизни… — ответила Жизель загадочным тоном и вышла.

Поглощенная тысячью дел, навалившихся на нее в последующие дни, Лейла позабыла сказать комиссару Фушеру об этом визите.

— Извините, что тороплю вас… — Голос Жизель вернул ее к реальности. — Но семинар продолжится через четверть часа, Мадлен, и уже объявили о прибытии неожиданного гостя.

— Малышка все еще спит?

— Да, но мне не по себе: не пришла мадам Драпье, должно быть, у нее срочное дело…

И тут Лейла услышала ошеломившее ее предложение, значение которого не сразу до нее дошло.

— Ну что ж, — заявил Жан-Пьер Фушеру, — можете уходить. Я останусь за няньку. Инспектор Джемани, встретимся у продавца книг в 18 часов.

Оторопев, Жизель попыталась отговорить его, но он поторопился добавить:

— Согласитесь, мадемуазель Дамбер, что после вас я единственный, кто справится с этой задачей.

Побежденная, она сдалась.

Лейлу вдруг озарило, и она не смогла подавить вспыхнувшую мысль об измене. Мадлен, испытывая смутное беспокойство от возникшей глухой напряженности, которую ощутила, поторопилась выйти, уведя с собой Жизель.

Мужчина остался наедине со своими мыслями.

Глава 13

Пятница, 13-е

Мадлен и Жизель вскоре преодолели крутой подъем на окраине городка, сокращая путь по старой улице Оспис. Когда они проходили мимо ворот, над которыми нависала каморка, где Колетт спала, будучи ребенком, у Жизель Дамбер появилось ощущение, что за ней следят внимательные глаза писательницы.

— Подумать только! — воскликнула Мадлен, показывая на розовый портретный барельеф на сером фасаде дома. Она даже не смогла выйти из машины в день открытия. Это красноречиво свидетельствует о невозможности возвращения в родные края.

Жизель неожиданно пришла в голову мысль об обезоруживающей простоте фразы, выгравированной на пластинке: «Здесь родилась Колетт». В этих нескольких словах заключалась формула наиболее активного фермента ее творчества. Изгнание.

— You can’t go again[5], — тихо проговорила она.

— Простите? — не поняла Мадлен.

— Название одного американского романа, — тотчас объяснила Жизель. — Я не отдавала себе в этом отчета, но к нашей культуре я отношусь как изгнанница.

— Вы давно живете за границей? — поинтересовалась Мадлен.

— Почти пять лет. Анжела там родилась.

— Тогда она маленькая американочка?

— Ее родители — французы, — уточнила Жизель, охваченная непонятной тоской.

А кем будет ее дочь? Она пошла быстрее, пытаясь избавиться от других вопросов.

Молча они свернули направо в конце улицы и вошли во двор замка. Миновав службы и пройдя мимо музея, очутились перед бывшими конюшнями, в которых проходил семинар. Их остановило необычное оживление, превратившее в цирк мирный городок. Тик де Глориан, довольный тем, что к нему перешли обязанности Ришело, явно не поскупился. Этот новичок намеревался преподать урок старейшинам города. Он не только созвал местных журналистов, но и привлек присутствующих представителей парижской прессы. Возвышаясь на подиуме перед лесом микрофонов и камер, он словно объявлял очередной номер. Перевозбужденный, небрежно одетый, в клетчатой рубашке, с редкими и сальными волосами, он заливался соловьем:

— Господа, в Сен-Совере произойдет событие века…

Мадлен наклонилась к Жизель и с иронией проговорила:

— Еще одно? Я полагала, что оно уже состоялось в 1873 году!

— Наш нежданный гость является наикрупнейшим критиком современной прозы… В то же время и писатель, он только что был отмечен призом «Фелина»… — заливался конферансье. — Для нас — трава зеленая, а море синее. Нам сильно повезло, что есть еще люди с его талантом, вынуждающие нас пересмотреть наши взгляды на окружающий мир… И сам я, недавно опубликовавший «Первого Павлина Сен-Совера», построил интригу, взятую из мира животных, лишь затем, чтобы следовать его модели.

— Не знаете, кто это такой, Мадлен? — тихо спросила Жизель.

Учительница отрицательно покачала головой.

— Сегодня впервые он разрушит на ваших глазах старые представления о жизни Колетт. Ибо не была она такой, какой вы ее считали. Покончено со сказкой о счастливом ребенке, хорошей матери, преданной подруге…

— Он не похож на фантазера, — шепнула Мадлен.

— Благодаря ему, — продолжал Тик де Глориан, — вам станут известны тайны дочери этого края. Итак, господа…

— …и дамы, — рассердилась Жизель, отметившая отсутствие женщин среди журналистов.

Оратор выдержал драматическую паузу.

— Итак, вот он, Марсель Фретилло, известный специалист в нашей области, блестящий автор единственного анималографического труда о Колетт, почетный лауреат «Фелины»…

— Кто-кто? — удивилась Жизель. — Будь он специалистом, мы бы его знали.

— Марсель Фретилло, — повторил Тик де Глориан, — автор «Колетт глазами кошки»… Я передаю ему слово.

Из открытого лимузина вышел мужчина романтичной наружности. Стройный, в черных брюках и черной шелковой рубашке, с задорно спадающей на колкий глаз прядкой волос, Марсель Фретилло небрежно перекинул шарф, носимый им на манер Айседоры Дункан. Прежде чем завладеть микрофоном, он позволил публике рассмотреть себя, поздоровался с некоторыми парижскими коллегами и начал:

— Господа, позвольте вас предостеречь…

— Как получилось, что его не встретил наш председатель? — вполголоса спросила Мадлен.

— Полагаю, она предпочла воздержаться, — ответила ей Жизель, ожидая худшего.

Худшее не заставило себя ждать.

— Хотелось бы уточнить: даже если я и писал о жизни Колетт, я вовсе не биограф. — Голос его был приятным, с хорошей дикцией. — Архивную работу я оставляю усердным университетским исследователям, хотя иногда и использую выводы из их трудов… Зато я отказываюсь плести небылицы в духе Арманс Дюгриль. — Последовало элегантное пожатие плечами, на которых премило заколыхался шарф. — Нет, для меня главное — проследить факторы фундаментальной эволюции, так как моя цель заключается в изучении взаимоотношений между Колетт и ее кошкой, являющихся довольно проблематичными. Моя книга кладет конец измышлениям моих предшественников. — Он многозначительно улыбнулся. — Я пользуюсь анималографией, чтобы показать, что доминирующая связь Колетт с ее кошкой является самым эмблематическим из всех отношений с ее близкими. Я вскрываю ее глубокую порочность, унаследованную, кстати, от ее матери. Кем была ее мать, как не сводницей и мотовкой?.. Не по ее ли вине муж ничего не написал?

— Но это аморально! — взорвалась Мадлен. — Где он все это откопал?

— И не подлежит сомнению, — прибавила Жизель, — что Марго Лонваль первая пролила свет на идиллические отношения матери и дочери, но никогда не позволяла себе делать подобные выводы…

— Одним словом, я пересмотрел всю жизнь Колетт, — разглагольствовал Марсель Фретилло.

И он пустился в скучное детальное описание мнимых недостатков автора, имевших место на последнем этапе ее творчества. Все это было бы справедливо, если бы он не спрашивал слушающих: «Кто из нас лучший писатель: Колетт или я? Не очевидно ли, что это я?»

В конце его речи после притворных аплодисментов последовало совместное негодование Мадлен и Жизель, поддержанное Амандиной Фолле.

— Мерзко с его стороны так извращать факты! — возмущалась девушка. О чем думал административный совет, приглашая звезд подобного типа?

— Ах, этот совет! — вздохнула Мадлен, закатывая глаза. — На последнем заседании месье Ришело наложил категоричное вето на приезд Арманс Дюгриль и навязал этого Фретилло. А так как он грозил отставкой, то все уступили. Только мадам Лонваль восстала. Но она оказалась в одиночестве. Многие не решаются высказываться открыто…

— Клуб дискредитирует себя, поручаясь за этого выскочку, — высказалась Амандина Фолле.

Она вдруг покраснела, испугавшись своей смелости.

— Во всем виноват месье Ришело, — повторила Мадлен. — Я даже спрашивала себя, не получил ли он проценты за организацию выступления этого бесноватого.

Залитый солнцем, защитив глаза от него большими темными очками, фанфарон, словно блестящую бандерилью, опускал свое перо на форзацы книг «Колетт глазами кошки», стопками окружавших его; наивных, столпившихся вокруг него, он одаривал снисходительной улыбкой. Закончив раздаривать автографы и покрасовавшись перед камерами, он спустился с подиума и, расчетливо пожав несколько рук, исчез в подвалах замка, открытых специально для него.

— Остается надеяться, что следующее сообщение будет другого характера, — вздохнула Жизель, пожалевшая, что потеряла драгоценное время, еще раз пожертвовав благополучием дочери ради своей карьеры.

В спальне с полуприкрытыми ставнями дома Мадлен Дюжарден просыпалась Анжела. Она какое-то время хлопала нежными ресницами под противомоскитной сеткой, которую бережно приподнял Жан-Пьер Фушеру.

— Мамочка… Где мама? — сразу спросила она встревоженным голосом, увидев склонившееся над ней озабоченное лицо незнакомого мужчины.

— Она сейчас вернется, — пообещал он, более, чем ребенок, встревоженный ее затянувшимся отсутствием. — Она ушла работать…

— В школу? — Девочка наморщила носик. — Это неправда… Ма-ма! Мама! — изо всех сил завопила она.

Она явно унаследовала легкие Мерилис.

Гладя ей волосы, он пытался успокоить девочку.

— Ну-ну… Что такое? Ну… — тщетно старался комиссар Фушеру, не зная, как усмирить панику, охватившую ребенка. Он попробовал сменить тактику. — Знаешь песенку «Жил-был маленький кораблик»? — без всякой надежды спросил он.

Анжела замотала головой и завопила еще громче.

Он тем не менее запел припев, чувствуя себя ужасно глупо.

«Увидела бы меня Лейла…» — смущенно подумал он.

Вскоре ему показалось, что плач ребенка начинает потихоньку стихать: пока он изображал руками гребки веслами, на память приходили позабытые было английские слова из его детства.

— Row, row, row, your boat, gently down the stream…[6]

К его большому облегчению, стратегия удалась.

— For merrily, merrily, merrily. Lyfe is but a dream[7], — обрадованно подхватила Анжела, и слезы ее моментально высохли. — А ты знаешь «Humpty Dumpty sat on a wall»?[8] — осторожно спросила она.

— Ну конечно, — ответил он, мысленно благодаря свою бабушку, научившую его всем детским песенкам того времени.

— Jack be nimbl, Jack be quick[9], — запели они хором, страшно фальшивя.

Он посчитал партию выигранной, когда Анжела, вволю напевшаяся вместе с ним, без перехода попросила:

— Принеси мне полдник…

И он ушел на поиски хлеба и варенья.

Глава 14

Инспектор Джемани с трудом сдержала удивление при виде своего шефа, превратившегося в няньку. Ей было непонятно, как можно ради этого приостановить важное дело. А ведь Фушеру обязан ей жизнью. Настроение испортилось. И разве не исчез ее собственный брат? Тем не менее тревожное состояние не помешало ей сосредоточиться на продолжении расследования, хотя злоба на Жизель Дамбер, отвлекшую Жан-Пьера Фушеру от их общей цели, так и не утихла.

Она понуро пересекла городскую площадь, поднимаясь к жандармерии. Раздраженно взглянула на шумную детвору, играющую в кошки-мышки. Какой-то мальчуган случайно натолкнулся на нее. Она еле удержалась, чтобы не выругаться. Сознавая, что непонятно откуда взявшаяся злость сделала ее неправой, ускорила шаг и вышла на улицу Фосс-Сюивант. Усмиряя себя, гордо вздернула подбородок. Она чувствовала, что ее предали. Из-за Жизель Дамбер. Из-за всех людей, которые грозили опасностью ее особому отношению к Жан-Пьеру Фушеру. Из-за этого ребенка, которого, как она догадывалась, он от нее скрывал. До сих пор она делила его лишь с тускневшим образом Клотильды. И в одночасье все изменилось.

Она прошла прямо в жандармерию. Аджюдан Ласкоме с воинственно закрученными усами поспешил ей навстречу:

— А, инспектор! Мы только что получили какое-то досье для вас!

— Из Биша? — вернувшись в реальность, спросила она.

— Нет, из другой больницы… Кажется, Сальпетриер…

— Значит, оно касается моего другого дела…

Она досадливо поджала губы. По сухому тону Лейлы Ласкоме догадался о ее разочаровании. Пытаясь загладить его, предложил:

— Если хотите, можете устроиться в моем кабинете…

Она села за пахнувший табаком письменный стол. Окно было закрыто из-за множества машин, снующих по автостраде, пролегающей как раз перед зданием. Мобилизовав все свои душевные силы, она погрузилась в чтение документов, достать которые поручала своему помощнику. После внезапного отъезда из Парижа у нее совсем не было свободного времени, чтобы подумать об истории с больницами, так и оставшейся неопределенной. Пришлось припомнить привлекшее ее внимание сходство между подозрительными смертями молодых людей в прошлом месяце. Еще тогда она обратилась с просьбой к доктору Верже, специалисту-эндокринологу в Питье-Салпетриер, дать разъяснения по поводу настороживших ее симптомов. Важно было знать, могли ли они иметь общую патологию. Ответ оказался положительным. Тщательно изучив каждый случай, специалист составил исчерпывающий список сравниваемых пунктов. Самым показательным для всех пациентов явилась атрофия половых органов, пребывавших на стадии дополовой зрелости, и полнейшее отсутствие волосяного покрова на теле. К этим внешним особенностям добавлялись и другие: опухоль нижнего мозгового придатка (гипофиза), осложненная болезнью глаз. Вскрытие же показало необъяснимое старение тканей и сердца. А мучительная смерть последовала от быстрого омертвения кишечника. В примечании указывалось, что запах, испускаемый внутренностями, вызвал недомогание у персонала морга.

Лео Кранзак по своей инициативе приложил к медицинским досье фотографии жертв, но без документов. Похоже, у скончавшихся не было ни семьи, ни родственников. Никто из них не был объявлен в розыск, никто не затребовал трупы.

Лейла внимательно рассмотрела фотографии и вздрогнула: как объяснить контраст этих очень молодых лиц и внутреннее разложение организма? По мановению какой волшебной палочки произошла эта трагедия? Какое-то время она размышляла о противоречии между внешним обликом и внутренним распадом живых существ. Ведь у этих безволосых молодых людей были организмы столетних стариков, если полагаться на выводы доктора Верже.

В приоткрытой двери показалась голова Ласкоме.

— Звонит Поль Эрвуэ… Станете говорить?

— Обязательно, — опомнилась она после некоторого колебания.

Она совсем позабыла о нем.

Продавец книг желал знать, до которого часа ему еще ждать. В голосе его слышалось нетерпение.

Лейла назначила встречу на пять часов. У нее еще оставалось время попросить Лео Кранзака что-нибудь разузнать о гражданском состоянии жертв. К тому же ей хотелось еще поразмышлять об этом странном случае с «молодыми стариками» и о причинах исчезновения их документов.

Часом позже она во второй раз пересекала городок, направляясь к книжному магазину. Однако ее желудок напомнил, что она так и не пообедала. Пришлось зайти в кондитерскую, чтобы перекусить. Купила она то, что любила: пирожное из зеленого миндаля, глазированное черным шоколадом, под которым угадывались орешки. Выйдя из магазина, откусила кусочек, который таял на языке, оставляя восхитительный горьковато-сладкий привкус. Частично удовлетворенная, она спустилась до угла улицы Гро-Бонне.

Витрина книжного магазина была оформлена со вкусом. Взгляд скользил по старинным переплетам с золотым тиснением, по гравюрам с видами старого Сен-Совера и останавливался на средневековом манускрипте.

Еще до того как толкнуть дверь, она увидела мужской силуэт, склонившийся над пюпитром, освещенным желтым абажуром.

Углубившись в расшифровку текста, который он рассматривал в лупу, Поль Эрвуэ мог оторваться от него, лишь услышав треньканье колокольчика.

— Что вы желаете? — спросил он, не отрывая глаз от последнего непонятного слова.

— Я пришла засвидетельствовать ваши показания, — профессиональным тоном ответила Лейла.

Он поднял голову и с удивлением осмотрел ее.

— Вы из?..

Он посмотрел ей прямо в глаза своими светло-голубыми глазами, и она невольно залюбовалась его длинными ресницами.

— Инспектор Джемани. У вас, я вижу, тоже весьма запутанное дело, — шутливо сказала она, показывая на страницу, над которой он корпел.

— Извините… Это экземпляр «Опытов» Монтеня… Я только что приобрел его, — объяснил он. — С пометками, сделанными Мари де Гурне. Большая редкость… Не хотите взглянуть?

Она подошла к бюро и нагнулась над книгой в четвертую долю листа.

Поль Эрвуэ слегка посторонился, чтобы ей было лучше видно. Ее вдруг взволновала уверенная сила, исходившая от его затылка, и крепкое тело бородача.

— Очень интересно, — прокомментировала она, приходя в себя. — С интервалом в три века мы встречаемся с таким же феноменом: Колетт и Вилли… Всегда найдется кто-то, паразитирующий на другом.

Он сразу понял, что она хотела этим сказать.

— С той только разницей, что Мари де Гурне делала это из любви к Монтеню, к его книге, наконец, тогда как Вилли нашел себе золотую жилу… У этих маргинальных созданий были разные цели.

— Вилли послужил бы неплохим персонажем какого-нибудь романа, — согласилась она, выпрямляясь. — Но я пришла не для обсуждения всякого рода домыслов…

Она отступила на шаг. Поль встал, и они очутились лицом к лицу. Он оказался выше ее почти на голову. Лейла отметила его широкие плечи под рубашкой в сине-белую полоску с чувственно открытым воротничком. Джинсы облегали узкие бедра. Мокасины были обуты на босу ногу.

— О вас нам сказала Амандина Фолле… А мы ведем расследование, имеющее отношение к смерти Жюли Брюссо и месье Ришело. Вы были с ними знакомы?

Показалось, что вопрос поставил его в затруднительное положение. Машинальным жестом он поскреб указательным пальцем кончик своего носа, будто ища обтекаемый ответ.

— Послушайте, инспектор Джемани, я знаю, что о мертвых не принято говорить плохо… Но у месье Ришело было не так уж много друзей в Сен-Совере. А вообще-то что тут скрывать? Это был премерзкий тип.

— Вы думаете, что его смерть могла кому-то облегчить жизнь?

— Да хотя бы и мне, как вы, наверное, слышали… Иногда он отдавал мне на хранение редкие издания, от которых хотел… избавиться.

— За деньги?

— Да еще за какие! Для себя, разумеется.

— И как долго это продолжалось?

— С тех пор, как я здесь обосновался… уже семь лет… До этого у меня был книжный магазин на улице Жакоб и я входил в экспертную комиссию Парижа, но мне осточертели парижские проходимцы, мелочность, скаредность парижан.

«Ну вот, еще один разочарованный столицей», — сказала себе Лейла.

— …Там вам не прощают ни малейшей ошибки…

Что-то в тоне его голоса насторожило инспектора. Позднее она узнает, что его просто-напросто исключили из экспертной комиссии за то, что он не сумел распознать прекрасно сделанную копию с одного первого издания.

— Ладно, вернемся к месье Ришело, — вернул он разговор в прежнее русло. — У него не было ни стыда ни совести. В частности, я подозреваю, что именно он совершил кражу, так потрясшую Мадлен. Я однажды уличил его в продаже писем, считающихся неопубликованными. Он убеждал любителей, что письма эти неизвестны общественности, и продавал их по цене золота. Можете не сомневаться, он заранее делал с них хорошие копии… А года через два-три перепродавал этот эксклюзив какому-нибудь издательству. И коллекционеру бесполезно было подавать жалобу в суд, так как он не мог доказать, что копии сделаны без его ведома. К тому же покупатель становится лишь собственником документа, и никто не может запретить опубликовать текст…

— При условии получения разрешения правонаследника? — спросила Лейла, уже слышавшая о подобной недозволенной практике.

— Совершенно верно. Но если взять данный случай, тут мне неизвестны мотивы последней кражи, но я поклялся бы…

— Однако месье Ришело был уже мертв, когда пропали эти письма, — заметила инспектор.

— Кто знает? Мадлен хватилась их только в пятницу утром, и ничто не доказывает, что пропажа не произошла раньше.

Лейла взяла на заметку его настойчивое желание обвинить нотариуса.

— Я проверю, кто имел доступ в хранилище в последнее время.

— В книге записей вы найдете лишь приезжих студентов, — тотчас возразил продавец книг. — А Ришело заходил в него как в свою квартиру.

— Согласна… Но не думаете ли вы, что он рискнул бы скомпрометировать себя?

Продавец продолжал стоять на своем. Непонятное упорство насторожило Лейлу, но аура красивого мужчины тем не менее не рассеялась полностью.

— Чтобы убедить вас, — продолжил он, — приведу один случай, произошедший после последнего заседания Совета бургундских территорий. Месье Ришело удалось тогда протолкнуть свой проект осушения окрестных болот. Когда все разошлись, я остался для составления протокола. Мадам Лонваль, которая присутствовала на заседании в качестве стороннего наблюдателя, выразила ему свое несогласие. Между ними состоялся такой диалог. «По какому праву вы позволяете себе осуждать меня? Кто вас уполномочил?» — повысил тон месье Ришело. «Никто. Вы обо всем судите с позиции силы. Мне жаль вас». Глаза нотариуса налились кровью. Он взорвался: «И по какому праву вы читаете мне мораль?» «А вы по какому праву терроризируете членов совета?» — тоже вспылила она.

Месье Ришело сделал вид, что собирается уйти, и совал в портфель попавшиеся под руку бумаги. Но ее не так-то легко выбить из седла. Подобные неуравновешенные типы всегда грозятся уйти или подать в отставку. Они считают себя незаменимыми. В прошлом году он уже бросил в лицо членам Совета клуба, что уходит и слагает с себя все обязанности. Однако на следующее заседание заявился как ни в чем не бывало. Конечно же, никто и слова не сказал, но в душе все смеялись. Так и тут: дойдя до двери, он повернул обратно.

«Я давно присматриваюсь к вам: как только кто-либо приобретает влияние, вы не уйметесь, пока не подорвете его авторитет. Вы начинаете упорную подрывную деятельность. О! Не руководство делом вас интересует, — глаза ее сузились, как у кошки, — а скрытая власть, манипуляция умами. Вы используете людей как пешки, но меру знаете — ведь надо казаться человечным, тогда вы изредка позваниваете им, чтобы объяснить, что вам понятны их заботы. Они проникаются доверием к вам, и, когда дело сделано, запускается машина войны. Очень тонкая изощренность! Примите мои поздравления! — Она замолчала и отвернулась от уничтожающего ее взгляда. — Когда вас считают миролюбивым, спокойным, никто не знает, что зверь лишь затаился. Он ждет своего часа, собирает силы, чтобы ловчее прыгнуть и не промахнуться».

Нотариус задыхался от ярости.

Она же посчитала, что пора заканчивать, и с улыбкой заключила: «Так что вам лучше бы отказаться от вашего нелепого проекта осушения пуайоденских болот. Вам прекрасно известно, что он противоречит устройству природного парка, который сохранит естественные особенности нашего края. И я всегда буду стоять у вас на дороге. Не сомневайтесь, у меня есть собственные методы давления», — добавила она и, выходя, подмигнула ему напоследок.

Лейлу заворожил талантливый пересказ. Поль Эрвуэ воссоздал всю сцену голосом лучше, чем пером. Чтобы разрушить очарование, в которое погрузил ее его теплый голос, она принудила себя строго спросить:

— Как, по-вашему, какая выгода месье Ришело от этого проекта?

— Без сомнения — сугубо личная…

Она опять почувствовала его пристрастие.

— Это мы выясним по кадастрам Оксера, — оборвала она. — А что с Жюли Брюссо?

Глава 15

Суббота, 14-е

Боясь разбудить своего сожителя, Марго Лонваль, вернувшаяся поздно ночью, тихонько прошла в комнату на самом верху, расположенную под фронтоном эпохи Директории. Просыпаясь по утрам, она позволяла себе какое-то время пребывать в состоянии блаженства, вслушиваясь в звуки, доносившиеся снаружи в ее спальню. Дом в Мон-Бугон она выбрала из-за его местоположения. Каждое утро она чувствовала себя участницей спектакля, разыгрываемого в ложбинах, где чередовались все смягченные тона зелени, распустившейся после последних дождей. Она с наслаждением потянулась, предаваясь несказанному ощущению вливавшегося в нее утреннего спокойствия.

Девять часов! Снизу не доносилось ни звука. Должно быть, Ален уже уселся за работу. Он увлекся ниспровержением философии Канта, которое займет у него ближайшее десятилетие. Сейчас он прорабатывает второй том; первый дался ему с трудом, несколько притормозив работу. Ей была непонятна практическая целесообразность такого занятия. Фамилия Алена уже утратила авторитет. Этому способствовало немало факторов: во-первых, пренебрежительное отношение к нему его издателя, который выпустил маленьким тиражом его книгу; затем — выход работы с броским названием «Как Кант может изменить смысл вашей жизни», за которую охотно ухватилась пресса; и наконец, решение покинуть Париж после полученной им отставки в издательстве «Па-де-Порт». Его нишу занял молодой честолюбец, которому поручили разработать новую коммерческую политику. Отныне штат издательства сократили, критиков не приглашали, канули в прошлое издания сочинений с вариантами. В результате стали выходить книги, дающие немедленную выгоду; их расхватывали книжные киоски и супермаркеты.

Придя в раздражение, она резко перевернулась и соскочила с кровати. Накинув поверх ажурной ночной сорочки халатик без рукавов и стараясь успокоиться, сбежала по лестнице.

Алена не оказалось за его рабочим столом. Застекленные двери, выходившие на террасу, были широко открыты. И, как всегда, она испытала ежедневное удовольствие, вновь увидев цветущие вишни, спускающиеся к реке. По косогору вился лабиринт самшитовых кустов, в шутку сравниваемый Аленом с извилистой линией жизни. Ей вспомнилось, как одна парижская коллега, узнав, где она поселилась, спросила, чего ради она залезла в эту дыру. «Потому что это мое, черт побери», — ответила она тогда. В течение десяти лет Мон-Бугон служил для них временным убежищем. Но она чувствовала, что постепенно пускает здесь корни. Дом приручил ее. Он стал своим, и она обжилась в нем, словно собачка в конуре.

Сделав несколько шагов по гранитным плитам, Марго закрыла глаза, подставив лицо ласковому солнцу. Когда она открыла их, то различила на другом конце террасы фигуру Алена, у ног которого лежал ее спаниель. Услышав, что она идет к нему, он нетерпеливо перевернул страницу местной газеты, которая, казалось, очень его интересовала.

Марго подошла сзади, положила легкую руку ему на плечо, два раза шутливо поцеловала в щеку.

— Спал нормально?

Она всегда с осторожностью осведомлялась о его сне, зная, что, страдая бессонницей, он не выносил сочувствия к его мучительным ночам.

— Я дождался полуночи, чтобы принять капли, — ворчливо ответил Ален. — В котором часу ты вернулась?

Марго уклонилась от ответа.

— Мне не хотелось тебя беспокоить. Меня задержали некоторые осложнения на семинаре. Представь себе: воровство в музее.

Она села рядом и налила себе стакан мангового сока.

— Именно об этом я прочитал в газете. Какая-то анонимка прямо указывает на виновность Мадлен Дюжарден.

Он показал ей статью, которую Марго прочитала с большим изумлением. В ней бывшая учительница обвинялась в пособничестве похитителю.

— Ну, теперь такое начнется! — раздраженно проговорила Марго. — Лучше будет, если я немедленно пойду туда.

Она приподнялась со стула. Ален взял вчерашний «Монд» и непринужденно, подчеркивая свое безразличие, открыл на странице с рубрикой «Экономика».

— Когда будешь возвращаться, если только вернешься, — иронично произнес он, — не забудь купить молока. Кофе без него никуда не годится.

По сарказму в его голосе она поняла, что лучше не задерживаться во избежание сцены. Ее всегда удивляло, что он выходил из себя из-за пустяка. Но на этот раз он был совершенно прав. У нее совсем не оставалось времени на покупки.

— Кстати, — сказал он, надевая очки, — на третьей полосе газеты можешь полюбоваться большой фотографией Фретилло с комментарием, смелость которого ты оценишь: «Популярность — не всегда критерий значимости».

— Как раз в яблочко! — хлопнула она в ладоши, почувствовав облегчение от того, что нашла единомышленника. — Я, возможно, могла бы пригласить журналиста к нам на завтра. — Поймав его недоуменный взгляд, она поспешила добавить: — Я забыла тебе сказать, что пригласила членов клуба прийти попробовать нашего вина завтра вечером.

— К нам?! — возмутился он, вскочив и оттолкнув свой стул.

Ногой он задел собаку, которая, протестующе тявкнув, отскочила на безопасное расстояние.

— Как всегда, я про все узнаю последним! — гремел он.

Она попыталась смягчить его:

— Да это так, небольшой междусобойчик, чтобы утихомирить страсти… Всего-то с пяти до семи…

— Это уж слишком, — не остывал он. — И как раз в то время, когда я пишу. Сразу видно, как ты интересуешься моей работой! Мне следовало возвратиться на улицу Вильжюст, там я найду покой.

Она даже и не попыталась протестовать против такой вопиющей несправедливости. Задетый ее молчанием, он закурил сигарету. Ему хорошо было известно ее отвращение к табаку. Она расценила этот жест как провокацию.

— И когда же ты рассчитываешь заняться вином? — спросил он, выпуская длинную струйку дыма.

Вино! Она так и не выбрала время съездить в Треньи, как намеревалась.

— После обеда, — ответила она, не растерявшись. — Заодно я загляну в Трикоте, закажу легкую закуску.

— Если тебе нравится так транжирить время… — Тут он был сто раз не прав. — Все эти истории отвлекают тебя от работы. Совсем незачем ехать в деревню и разрываться на части. Что стало для тебя важнее?

— Сейчас пытаюсь всех примирить. Но без видимого успеха. Честно говоря, не так-то легко драться на всех фронтах. Мне тоже, когда я прихожу домой, хочется расслабиться.

— Вам всем нужны соломенные тюфячки…

Марго подчеркнуто посмотрела на свои часики.

— Ты хочешь, чтобы я отменила?..

— Не стоит. Все равно меня там не будет.

Она не поддалась на уловку. Нет, уговаривать его она не станет.

— Может быть, оно и к лучшему.

Ален развернулся, свистом позвал собаку и пошел по склону к реке.

Сильно рассерженная, она встала. Он ей испортил весь день. Повернувшись спиной к потускневшему вдруг пейзажу, она направилась в кухню. С облегчением ощутила уют кухонной утвари, а привычные движения вконец успокоили ее.

Глава 16

Мэгги Смит, их соседка, была не в духе; нервным жестом она откинула падавшую на левый глаз прядь волос, стараниями дорогого парижского парикмахера приобретших пепельный цвет. Непокорная прядка мешала ей сосредоточиться, расставить по оттенкам голубые квадратики на рабочем столе. Она чувствовала себя жертвой свалившейся на нее популярности. Накануне ей даже пришлось прогнать каких-то вторгшихся нахальных типов, пытавшихся без разрешения — а стало быть, royalties[10] — сфотографировать бассейн, который сделал Мэгги знаменитой. Взяв за образец пользующиеся спросом книжонки, в которых детально и с юмором расписывалась веселая жизнь в течение нескольких месяцев где-нибудь на юге или одного сезона в Умбрии, эта непонятная англичанка на скорую руку накропала «Зиму в Пюизе», тем самым утешив себя после развода, оставившего ей лишь горечь в душе да немного денег. Месть ее заключалась в том, чтобы стать знаменитой и очень богатой с помощью справочника по выживанию для покинутых жен. Выход из создавшегося положения Мэгги видела в одном: реставрация какого-нибудь старинного особняка, желательно за границей. Такой совет она давала всем брошенным женам. На деньги, полученные от бывшей половины, и при содействии надежного адвоката они должны были покупать развалюху и превращать ее в идеальное жилище, где можно «вновь обрести себя», пользуясь советами журнала «Дома и бассейны Мэгги», редактором которого и была сама Мэгги. Сама же она непоколебимо верила в целительные способности усиленного занятия плаванием, не говоря ужо непрерывном притоке «друзей» мужского пола к владелице бассейна.

Вдалеке она заметила мужчину, бросающего собаке палку. После последнего урагана, повалившего самые старые деревья, ее владение Босоле, ее privacy[11], заметно пострадало. Мэгги спросила себя, есть ли возможность через Тика де Глориана заказать в Америке несколько уже подросших дубов, чтобы посадить их на месте вырванных с корнем деревьев, ускорив таким образом возмещение ущерба.

Мэгги выбрала Фортер приемной родиной потому, что ей приелся вид стволов строевого леса и тучных хлебных полей. Но она с сочувствием смотрела на относительно небольшие приусадебные участки своих пуайоденских соседей. Не потому ли у них нет больше внебрачных детей, что дома обнесены оградами? — неожиданно подумалось ей. Она всегда посмеивалась над этим провинциализмом, который льстил ее снобизму. С торжествующей иронией она достала очки, которые не выставляла на всеобщее обозрение, и переключила свое внимание на последний большой проект: «Голубое и белое, объединим их!»

По правде говоря, она не чувствовала прилива вдохновения. В Англии в таких случаях выпивают чашку чая. Во Франции пьют вино. Мэгги Смит потрясла стеклянным колокольчиком и, когда появилась горничная в переднике, пришла к компромиссу:

— Кофе, Роза, please[12].

Ей никак не удавалось правильно произносить букву «р», но она убедила себя, что в этом-то и заключается ее шарм. Как и в ее веснушках, бледно-голубых глазах и маленьком носике. Мэгги прочно утвердилась в мысли, что она именно такая, какой французы представляют себе англичанку. Эксцентричные шляпки, выступающие зубы… И пользовалась этим, чтобы дорого продавать свой образ. Блестящее доказательство ее успеха было перед глазами: это поместье Босоле, которое она оживила тремя годами раньше с чисто британским self control[13] и холодным чувством юмора.

— Сию минуту, мадам, — почтительно ответила горничная. — На двоих?

— На… — Недоговорив, она вопросительно приподняла бровь.

— Я видела месье Лашайля в глубине парка, — пояснила горничная.

— Да, очень хорошо, на двоих. Ступайте…

Мэгги поспешила к застекленной двери, чтобы пригласить своего бессовестного соседа. Такой случай нельзя было упустить. До сих пор все ее приглашения вежливо отклонялись. А мания французов всегда ссылаться на чрезмерную занятость раздражала ее, особенно в Марго Лонваль.

— Hi… there…[14] — крикнула она с великолепно отстроенной террасы, сопровождая зов маханием руки.

Находившийся далеко Ален Лашаль сделал вид, что не слышит ее. Но собака, тявкнув, бросилась к старинному, заново отделанному дому, к храму лакомств: она точно знала, где можно найти сахар.

В сердцах выругавшись, Ален Лашаль слегка повернулся и сделал едва уловимый жест, показавшийся Мэгги ободряющим. Она удвоила усилия и неистово звала: «Тоби, Тоби», — а когда спаниель подбежал к ней, крепко схватила его за ошейник; теперь-то скоро заявится и хозяин…

Он шел не торопясь, в душе проклиная то, что называл культурным недоразумением и фальшивым подражательством, доказательством чему служил подновленный дом. Все привезенные материалы были подлинными, стекла блестели под утренним солнцем, как будто их только вставили, балки как новенькие… Но во всем этом не чувствовалось никакой мысли. Тем не менее, рассказывая о своих осложнениях с местными рабочими и крестьянами, Мэгги Смит приобрела международную славу и, «хохоча до колик», как она любила повторять, заставляла мечтать мещаночек по ту сторону Ла-Манша. Но вот зато его собственные книги…

— Какая неожиданная радость, my dear[15]! — воскликнула она, и глаза ее загорелись. — Выпьете кофе? Право, мне так хотелось поговорить с вами о литературе…

«Ей бы всерьез поработать над своим „р“», — подумалось ему. Но он все же принял приглашение, хотя и с некоторым отвращением. Они устроились в большой, залитой солнцем комнате с ложными балками и с заново выложенным плитками полом. После нескольких банальных фраз о погоде и категорического приказания Розе больше не беспокоить их Мэгги Смит повела разговор о нынешних «беспорядках».

— Полиция меня не допрашивала. А вас?

— Нет, я не имею к этому никакого отношения. Скорее уж Марго…

— Марго, душечка… Как она поживает?

— Занята, очень занята, — машинально ответил он.

— Надеюсь, не слишком, чтобы… заниматься вами. Я видела ее машину в тот вечер… да, поздно вечером у дома книготорговца. В тот вечер… убийства…

— Вот как? — произнес он с наигранным безразличием.

Продавец книг был одним из его объектов беспокойства.

— Но вы сами…

— Я участвовала в совещании по спасению развалин Дрюн-ле-Белль-Фонтэн. Вы знаете, что надо быть… как это вы говорите… надо не слезать с людей…

— Потому что в Англии?.. — не удержался он от иронии.

— Дорогой мой, я уж и не знаю, как это делается в Англии. Я больше там не живу. Изредка наезжаю во временное лондонское пристанище. И то лишь для того, чтобы повидаться с моими агентами и publishers[16].

Имелся в виду дом в Белгравии. Его превосходно обставленные комнаты имели честь украшать обложки журналов «Ваше гнездышко», «Жизнь в городе» и других специализированных изданий, описывающих интерьеры.

— Кстати, о беспорядках, — продолжила она после того, как налила ему кофе в фарфоровую чашечку с цветочным орнаментом и надписью «Мэгги», — я спрашиваю себя: знают ли полицейские, какой страшной личностью был этот Ришело?

Она произнесла «Ришелот». Однако нечто необычное в модуляции ее голоса привлекло внимание Алена Лашаля. Чуть ли не впервые в жизни он задал прямой вопрос и с интересом ждал ответа.

— Что вы хотите этим сказать?

Она секунду поколебалась, прежде чем поделиться своим секретом. В конце концов, в философе может скрываться и деловой человек; просто он об этом не знает. Но он выглядел настоящим мыслителем со своим высоким лбом, в велюровых брюках и с погасшей трубкой в руке… Так что она рассказала ему, как, летя рейсом Париж — Лондон, «случайно» подслушала разговор между Ришело и одним из его коллег. Вполголоса они говорили о праве на продажу какого-то омолаживающего средства. А так как она сидела как раз позади них — в первом классе, разумеется, — то это все ее заинтересовало. Однако когда, между двумя бокалами шампанского, она предложила им свой журнал для рекламы, они сделали вид, что не узнали ее, и в один голос отрицали все услышанное ею. Из этого она заключила, что дело должно быть особо прибыльным.

— Ко всему прочему, — с раздражением добавила она, — они утверждали, что я ничего не поняла. А это уж слишком, потому что у собеседника Ришело акцент был хуже моего и он беспрестанно упоминал о каком-то «Ювенексе».

Ален Лашаль мучительно думал, как бы вылезти из этого тупика. Марго частенько говорила об отвратительных уловках этой дамы, и он боялся услышать новые поношения в адрес умершего. Поэтому решил прервать беседу:

— Да, учтивость не была свойственна месье Ришело… Но сейчас я вынужден уйти… Я слышу телефонные звонки…

— О, Alan, bad boy![17] — заворковала она. — Почему вы не носите с собой мобильника, как и все?

Он не стал вступать в полемику, подумав, что охотно свернул бы шею всем обладателям этого адского устройства, поэтому решительно встал, свистом подозвал Тоби и распрощался.

Мэгги Смит провожала их глазами, пока они не пропали из виду за деревьями, и отметила, что шли они в направлении, противоположном их дому. Не пробежала ли кошка между ее именитым соседом и его подругой? Такое нельзя упускать. Она уже видела заголовок в своем журнале «Дома и бассейны»: «Самой налаживать хозяйство и перестраивать свою жизнь в Пюизе».

Облегченно вздохнув, она принялась за расстановку голубых квадратиков, которые вдруг сложились под ее пальцами в разбитую корону. «Я могла бы назвать это „царской линией“, — сказала она себе. — How relevant![18] И в королевских семьях бывают разводы…»

Глава 17

Суббота, 14-е

Перебранка между Фретилло и Битлером по своему накалу напомнила Жан-Пьеру Фушеру и Лейле Джемани уличную драку: скрытые атаки, искусные уклоны, нанесение ран, удары кулаками. Для победы годились все слова. В переполненном зале зрители, разделившись на три группы: фретиллисты, битлеристы и неопределившиеся — подсчитывали очки, смеялись или хмурились в зависимости от временного превосходства своего кандидата в этом словесном поединке.

В конечном итоге матч закончился вничью.

— Вы оппортунист биографии! — бросил вышедший из себя Битлер.

— А вы одержимы, как Гитлер!

«По крайней мере это рифмуется с „Битлер“!» — внутренне хохотнула Жизель.

В гомоне голосов, где слышались парижские, бургундские, провансальские и англосаксонские акценты, все направились в буфет, организованный в чайном салоне замка. Наверное, кое-кто сожалел, что схватка не закончилась смертью одного из дуэлянтов.

Марго Лонваль с облегчением вздохнула. Худшее осталось позади. Мероприятия, предусмотренные на следующий день — прогулка по колеттовским тропам и представление «Ребенок и колдовские чары», — относились к разряду развлечений. Теперь надо было помочь Алисе Бонне починить прожектор. Но где же она? Марго заметила Фушеру и Джемани, сидящих рядом в глубине зала. Она приподняла в приветствии руку. Комиссар даже не увидел ее, а инспектор слегка улыбнулась.

Лейла наблюдала за группами, которые всегда образуются вокруг звезд. В центре стояли приверженцы Фретилло, Битлера и, насколько ей было известно, Ришело. В стороне — нерешительные безымянные личности, которые в одиночку, а теперь парами или тройками лишь издалека следили за развертывающимися событиями. И между этими двумя крайностями — колеблющаяся группка пытающихся более или менее успешно приблизиться к источнику власти. Ей оставалось только установить связь между всеми этими людьми, чтобы узнать, который из них вышел из своей роли, превратившись в нарушителя закона.

— Прощупаю тех, кто разговаривает с мадемуазель Дамбер, — пробормотала Лейла.

— Хорошая мысль. А я займусь книготорговцем, — отозвался Фушеру.

Они разделились. Поль Эрвуэ находился у бара, а Жизель беседовала с супругами-пенсионерами Жуанэн, которые не сошлись во мнениях по поводу метеопрогноза на завтра.

— Очень уж парит, быть грозе, — утверждал муж, стоя у открытого окна.

— Да что ты, совсем наоборот! Это к хорошей погоде, — противоречила ему жена.

— Лишь бы утром дождь не испортил нам прогулку, это главное, — примирила их Жизель.

При приближении Лейлы они замолчали: по их мнению, самая банальная тема становилась опасной, как только попадала в нескромные уши полиции. Кроме того, эта представительница парижской власти совсем не внушала им доверия. Вот мимо проходит ее шеф, высокий и хромой. Можно было бы прислать мужчину поздоровее для защиты мирных жителей от преступников… Но эта чужачка…

Она будто угадала их мысли и профессионально-любезно улыбнулась им:

— Поскольку вы живете рядом с музеем, могу я задать вам парочку-тройку вопросов? Если вас не затруднит, мадемуазель Дамбер, можете остаться и, возможно, подкрепить их показания.

— Но я не здешняя…

— Больше, чем я, во всяком случае, и вы были на месте происшествия в вечер смерти месье Ришело.

Сказано это было сухим тоном.

Супруги Жуанэн одновременно нахмурились. Что же происходило между этими двумя? Они явно знакомы и, похоже, ладят, как кошка с собакой.

— Итак, — обратилась к ним Лейла, раскрывая черную записную книжку, — что вы делали в прошлый вторник вечером?

— Вторник, вторник… Был базарный день… — припомнила мадам Жуанэн. — С утра я ушла покупать… ну-ка…

— Моя жена — божественная повариха, — уточнил муж.

— И вы не видели, не слышали ничего необычного? — настаивала Джемани.

— Во вторник музей закрыт. И там затишье. Приходят только постоянные посетители… иногда продавец книг, малышка Фолле… мы не обращали внимания, — объяснил месье Жуанэн.

— Ничего необычного… ни одного чужого?

— Нет, ничего. Вот разве… пока ты смотрел футбол по телику, я поднялась на чердак развесить белье, Леон.

— Мужчина — не для такой работы, — самонадеянно подтрунил он над ней.

— Женщина — тоже, что бы об этом ни думал мужчина… Я цитирую Колетт, — не утерпев, возразила Жизель.

Приободренная этой поддержкой, мадам Жуанэн продолжила:

— Сверху хорошо видно двор замка. И мне показалось, что по наружной лестнице кто-то спускается к подземелью… Меня это удивило, так как все знают, что вход в него замурован… Все — это местные, — добавила она.

— Подземелье под замком? — переспросила инспектор.

— Да, подземный ход шел из подвалов и связывал Сен-Совер с бывшим аббатством Мутье, — пояснила мадам Жуанэн. — В средние века монахи проходили по нему в город за продуктами. А в случае осады он служил запасным выходом. Вы знаете, что религиозные войны опустошали страну. Но за столетия обвалы сделали подземный ход непроходимым. Если бы не это, то, когда в 1580-х годах гугеноты осадили Сен-Совер, жители могли бы по нему выбраться из города… вместо того чтобы укрываться в сарацинской башне! Осаждающие быстро выбили их оттуда!

— Откуда вы знаете, что человек, которого вы заметили, направлялся именно к подземелью? — не отставала Джемани. — Разве есть другой вход?

— Ну да! Я покажу вам… это слева, если смотреть на северный фасад. Только человек не из нашего города мог искать там проход…

— Возможно, кто-нибудь из приехавших на семинар? — предположил месье Жуанэн.

— Можете описать мне его? — с надеждой спросила Лейла.

— Невысокий, довольно тонкий… Большего я не разглядела.

Все невольно вопросительно посмотрели на Жизель Дамбер.

— Я была с дочерью у Мадлен Дюжарден, к тому же мало кого знаю из Клуба Колетт. Не представляю, кто может соответствовать такой фигуре…

— Ах! Оказывается, у вас есть дочь! — воскликнула мадам Жуанэн, воспользовавшаяся тем, что нашлась причина сменить тему. — У нас их двое. А сколько лет вашей?

И тут Лейла поняла, что эту партию она проиграла. Сейчас женщины бросятся в раздражающие перечисления радостей и горестей материнства, начнут искать отличия между матерью и бабушкой, совсем не заботясь о тех, кому не улыбнулось счастье или у кого не было желания стать ни той, ни другой.

Чтобы не присутствовать при этом, она отозвала в сторонку месье Жуанэна.

— А мадам Брюссо вы знаете?

— Жюли Брюссо? Служащую мэрии? Да кто же ее не знает? Очень хорошая женщина. Какая потеря для коммуны!

— Похоже, все так думают, — заметила Лейла.

— Ничего удивительного. Она всем оказывала услуги. Да вот спросите хотя бы кюре… Отца Клода… Я-то лично с ним не общаюсь, а вот моя жена… — Он возвел глаза к небу. — Ну а что до Жюли Брюссо… никто и не верит в самоубийство.

— А точнее?

— Да все местные. — Он с понимающим видом покачал головой. — Все ее знали. Можете спросить любого… тут сомнений нет. Это не самоубийство.

— А что говорят?

— Что говорят? Да то, что ее убили! Как и Ришело. Ведь вы здесь из-за этого, нет? Вот только его никому не жалко! Ну ладно, пора уходить, — сказал он в заключение, потянув за руку жену, которая едва успела попрощаться.

— Очаровательные старички, — с иронией прокомментировала Лейла Джемани.

— Я вот спрашиваю себя… — начала было Жизель.

— Не окончат ли они так же? О! Не Маргарита ли Наваррская сказала, что любовь иногда переживает смерть, но никак не венец… Вы это цитировали в своей последней книге.

Смутившись, что затронули эту тему, они одновременно повернули головы к залу, где Фушеру и Поль Эрвуэ, наклонившись друг к другу, казалось, целиком ушли в обсуждение интересующей их тайны.

Через несколько минут вновь стали образовываться группки. Амандина Фолле о чем-то горячо спорила с тремя студентками. Тик де Глориан сменил тактику и изо всех сил старался войти в доверие к представителям совета. Марго Лонваль, слушая Антуана Девриля, глазами искала Алису Бонне. Мадлен Дюжарден раздавала программу на завтра: «Колеттовские тропы», «Фуга на рассвете»; во второй половине дня: лирическая фантазия «Ребенок и колдовские чары».

— Надо бы повидаться с кюре до воскресной мессы. Думаю, он может кое-что рассказать о Жюли Брюссо, — предложила Лейла подошедшему к ней Фушеру. — Он как раз принимает после двух часов.

— Немедленно позвоните ему, — ответил он с отсутствующим видом.

«Его словно загипнотизировала Жизель Дамбер», — отметила Лейла. А та, обменявшись несколькими словами с Одой Бельом, незаметно ушла, направляясь к сарацинской башне…

Глава 18

Жители Сен-Совера напрочь отказались восстанавливать свою колокольню. Начиная со средних веков ее трижды разрушала молния.

— Надо же! Колокольни нет, да и церковь стоит за городом, — удивился Фушеру, когда они спустились по улице Колетт.

— Ее неудачно установили на основание из камня с большим содержанием железной руды, который доставили из карьера в Мюре, — объяснила Лейла, державшая в руке справочник-путеводитель. — В девятом веке произошла крупная ссора между настоятелем монастыря и горожанами, пожелавшими иметь собственную церковь. Монахи в конце концов уступили, но при условии — построить ее за городскими стенами. Монастырь назначал своих капелланов и взимал…

Она прервалась, так как они подошли к дому священника. Отец Клод, сорокалетний жизнерадостный мужчина, ждал их на крыльце. В приходской церкви он служил уже много лет. По словам Поля Эрвуэ, не очень хорошо относившегося к религии, отец Клод совершал чудеса, помогая обездоленным. Извинившись за скудость обстановки, он пригласил обоих офицеров полиции пройти в свой кабинет.

— Вот моя единственная роскошь, — сказал он, показывая угол, занимаемый разросшимися кактусами и другими экзотическими растениями, среди которых были каучуконосы, аспериум, фикус «бенжамин»… — А больше всего мне нравится черенкование, — признался он с шаловливым видом. — Посмотрите, мне удалось вырастить пассифлору моллиссиму…

— Вы когда-нибудь обменивались опытом в цветоводстве с Жюли Брюссо? — спросил комиссар Фушеру.

Отец Клод помрачнел.

— Я потерял в ее лице одну из самых ревностных прихожанок, друга, можно сказать, — грустно ответил он.

Он замолчал. У него был на удивление бесцветный голос, к которому невольно внимательно прислушиваешься.

— Мы разделяли лишь любовь к растениям… Когда я захотел создать в приходе группу поддержки умирающих, она сразу отказалась войти в нее. Тем не менее я был поражен, увидев, как она приободряла семью агонизирующего ребенка. Она находила такие слова, будто сама прошла через смерть…

Фушеру и Джемани переглянулись.

— Она ничего не рассказывала вам о своей жизни?.. Что-нибудь такое, чем можно объяснить ее неожиданную кончину?

— Ничего, — подумав немного, ответил он. — Но… мадам Брюссо иногда совершала непредсказуемые поступки. Однажды, например, она категорически отказалась стать крестной матерью некой маленькой Алисы, однако подобрала для нее крестных родителей. Мать была очень недовольна. А мне не удалось добиться от Жюли Брюссо никаких объяснений…

Он откинулся на спинку стула и скрестил пальцы.

— Еще один случай… — продолжил он. — В прошлом году, когда я венчал сына генерала Дезандре, она взяла на себя цветочное оформление и должна была присутствовать на церемонии. Но в начале мессы она вдруг покинула свое место около хора и ушла. Впоследствии я узнал, что одной родственнице невесты, сидевшей неподалеку, показалось, что она признала в ней умершую подругу. Когда я сказал об этом мадам Брюссо, та наотрез отрицала какую-либо связь… После этого я не видел ее две недели! Согласитесь, все это довольно странно… — Чувствуя себя неловко, отец Клод умолк.

— Не думаете ли вы, что у нее было что скрывать? — спросил комиссар.

— Она родом не из наших краев, трудно судить…

— Не знаете ли, где она хотела бы быть похороненной?

— Здесь, в Сен-Совере, где она прожила последние двадцать лет. Она высказывала пожелание… Я совершу похоронный обряд, как только… как только гражданские власти дадут разрешение. Но есть одна проблема: у нее нет семьи, нет родных…

— А вам известно, что речь идет о самоубийстве? — заметил комиссар.

— Для меня все усопшие равны, так же, впрочем, как и живые, — возразил священник. — Мадам Брюссо больше, чем кто-либо, нуждается в Божьей помощи. Мы никого не отвергаем.

— Времена изменились с 1954 года. Если я не ошибаюсь, сама Колетт не имела права на похороны по религиозному обряду, — обронил Фушеру.

— Что касается «разведенок», раз уж вы упоминаете этот случай, — ровным голосом продолжал отец Клод, — то я очень хочу, чтобы ускорили процедуру отмены этого положения. А пока что я забочусь о том, чтобы наша община принимала всех вступивших во второй брак, которые обратились к нам с просьбой. Скажу даже по секрету, что не понимаю, почему священство запрещено женщинам…

Лейла в душе одобрила его, но вслух не высказалась, из осторожности удержавшись от проявления неуместного экуменизма.

Что же касается Жан-Пьера Фушеру, то, воспитанный отцом-католиком и матерью-протестанткой, он рано усвоил понятие терпимости. Бунт в его душе, не примирившейся со смертью Клотильды, окончательно погасил теплившиеся в нем остатки религиозности. И вот теперь у него есть дочь…

Он нарушил молчание, ставшее для него вдруг невыносимым:

— Последний вопрос. Остались ли образцы почерка Жюли Брюссо?

— Сейчас, когда я думаю об этом, могу с уверенностью сказать: ни одного. Даже самую маленькую записку она печатала на машинке. Но погодите… Ведь есть приходская книга записей. Она много раз расписывалась в ней. Не хотите взглянуть?

Они дружно кивнули. Священник вынул из шкафа несколько томов в красных переплетах с выдавленным на них позолоченным крестом.

— Недавно у нас состоялось несколько крестин. Вот… последние были пятого мая… Так и есть…

Он осторожно перелистал веленевые страницы, и стало очевидно: Жюли Брюссо всегда оставляла от своего имени лишь жирные переплетения двух изогнутых букв.

— Я не специалист в графологии, но эта прямая, перечеркивающая завитушки, указывает, как я полагаю, на почти патологическую замкнутость в себе. Любопытно, не правда ли, когда встречаешься с непроницаемостью некоторых людей… — провожая их до двери, пробормотал священник, как бы обращаясь к самому себе.

— А может, это один из способов самозащиты, — поправил его Фушеру, переступая через порог.

Как только они подошли к своей машине, оставленной на рыночной площади, стал подавать сигналы внутренний телефон, который напрямую связывал их с парижским бюро.

— Это Лео Кранзак, — доложила шефу Лейла. — Биша отказывается передать медицинскую карту Брюссо!

Комиссар Фушеру удивленно приподнял брови и обреченно вздохнул:

— Что ж, придется подключить Возеля.

По его тону Лейла догадалась, насколько он взволнован, раз так реагирует на ситуацию, которая обычно приводила его в ярость. Решительно, отцовство влияет на него.

— Возвращаемся в Туро? — не проявляя своих чувств, спросила она.

— Поехали. Мне нужно подумать… — лаконично закончил он.

Он даже не заметил, что, будучи раздраженной, она грубо обращалась с коробкой передач и не снижала скорости на крутых виражах.

Глава 19

Воскресенье, 15-е

На следующее утро Алиса Бонне проснулась очень рано. Жила она в служебном помещении учительниц коммунальной школы, которое мэр Ода Бельом распорядилась предоставить для приезжих артистов.

Молодая женщина толчком раздвинула ставни, словно давая выход глухой тоске, не дававшей ей уснуть до поздней ночи. Она тщетно пыталась с помощью глубоких вдохов обрести спокойствие. Но свежий воздух, врывавшийся в легкие, лишь усилил неясную тревогу. Алиса узнала знакомые симптомы мандража. Тем не менее она уже не в первый раз выступала в спектакле «Ребенок и колдовские чары». Она налила в стакан апельсиновый сок, который в это утро показался ей странно горьким.

— Нечего мучить себя, — пробормотала она. — Лучше уж сделать пробежку за город. Убежать.

Она быстро переоделась, надела штормовку с капюшоном, нашла в передней резиновые сапожки.

Ее путь лежал через поля в направлении Мутье. Она почти бежала, иногда оступаясь в выбоинах, прикрытых травой и водой, инстинктивно двигаясь на восток, навстречу зарождающемуся дню. Достигнув Луэна, она проследовала вдоль речки до пруда, на гладкой поверхности которого уже резвились первые солнечные лучи. За несколько минут достигнув берега, она встала как вкопанная: порыв ее иссяк. Солнце расталкивало облака, застилавшие горизонт, и наконец свету удалось пробиться между двух туч, которые неожиданно окрасились в красный цвет. Вдруг перед ней открылось два вспаханных поля: одно — земное, другое — его зеркальное отражение на облачном слое; восходящее солнце словно засевало их лучами. Зачарованная оптической иллюзией, Алиса, ухватившись за колья изгороди, не отрывала глаз от прочерченных солнечных борозд. Верхушки облаков накалялись докрасна. А озеро так верно отражало воображаемые комья земли вверху, что, казалось, сама земля проплывала по его поверхности. Вскоре оно стало напоминать слиток металла, раскаленный в кузнечном горне.

У Алисы закружилась голова от ощущения одиночества, потерянности в огненном месиве, от слияния с космосом, где странным образом соединились вода и огонь. Ее душа будто возвращалась издалека, уже очищенной. Алиса вышла из этого сеанса гипноза освобожденной от тоски, страха, тревоги и медленно пошла в город, размышляя о своей судьбе. Теперь ей нужно было сосредоточиться на одном: сыграть в спектакле как можно лучше. Когда она входила во двор школы, ей встретилась группа, которую Мадлен Дюжарден быстро повела к кварталу Сен-Жан. Алиса последовала за ними, предпочтя держаться сзади на некотором расстоянии.

Группа состояла из журналистов и представителей местной власти, в числе которых была мэр, кое-кто из докладчиков и администрации клуба, а также из преданных читателей Колетт, ряды которых постоянно пополнялись, что говорило о растущей популярности книг писательницы.

Пресса, прельщенная именем Фретилло, еще не вернулась в столицу, и некоторые журналисты решили осветить открытие «Колеттовских троп». Среди них была и некая Жоселина Доберман, лет двадцать назад разродившаяся статьей о нижнем белье Колетт. Публикация имела успех благодаря скабрезным иллюстрациям, раскопанным автором в журналах той эпохи. И если журналистка сделала над собой усилие, встав с рассветом, то лишь потому, что надеялась высмотреть место, где Колетт впервые испытала волнение, предаваясь похотливым мечтам.

— Каким будет маршрут? — поинтересовалась одна молоденькая колеттофилка.

Мадлен громко объявила:

— Мы пройдем от маленькой мельницы к болотам, упомянутым в «Сидо»…

Тут Антуан Девриль, нагнувшись к Марго Лонваль, с хитрой улыбкой прошептал:

— В первоначальном варианте это были сады Сен-Жан. Подобная растяжка географической реальности довольно интересна.

— Это служит для большей выразительности образа, — поддержала она.

— Впечатление такое, будто, набрасывая черновик, она расширяла границы родного края до размеров Земли, — продолжил он.

Она другими глазами взглянула на молодого исследователя. Антуан улыбнулся ей. Марго невольно залюбовалась небольшой выразительной складочкой, придававшей особый шарм его полуоткрытым губам. «Что ни говори, а свежая плоть…» — поймала она себя на мысли. И тут же споткнулась о корень. Он подхватил ее под руку нежно и вместе с тем крепко. Их лица почти соприкоснулись, и она успела оценить его миндалевидные глаза и запах свежескошенной травы, исходивший от здоровой кожи и чисто выбритого подбородка.

— Мы поднимемся по дороге в Рош рядом с лесом Корбо, — продолжала Мадлен, — а затем свернем к западу в сторону Лоре и достигнем сказочного источника всех рассветных фуг.

Когда группа тронулась, Лейла Джемани проскользнула в середину. Она пристроилась между Амандиной Фолле и Одой Бельом, с умыслом оказавшись за спиной Жизель Дамбер, шедшей как раз за их гидом.

Пройдя излучину реки и поднявшись по узкой песчаной дорожке, они повернули направо и вышли на асфальтовую дорогу. По ней они подошли к роднику и остановились, окружив его.

— Вот уж не думала, что источник творчества расположен у самой дороги! — воскликнула одна из подруг Амандины Фолле. — К тому же он обложен бетоном! Это не соответствует тексту «Сидо». — И она процитировала: — «Он выбивался из-под земли прозрачным булькающим грибком…»

— Вы, вероятно, позабыли, мадемуазель, что Колетт писала о нем более полувека назад, — поправила ее Мадлен. — Тринадцатью годами позже, в «Флоре и Помоне», она сожалела о том, что родник обложили бетоном. — И она тоже процитировала: — «Меня уверяют, что он как был, так и остался чистым, просто его заключили в бетонную оболочку — дар предусмотрительного человечества…»

Во время этого диалога Марго Лонваль приблизилась к источнику, омочила кончики пальцев и поднесла их ко рту.

— У воды все такой же «привкус дубовых листьев»? — поинтересовался ее спутник.

Пока женщина подыскивала слова, чтобы выразить свое ощущение, Антуан Девриль пробежал глазами по белому платью, облегающему соблазнительные формы.

— Надо же, а он смотрит не только в манускрипты, — прыснула Амандина на ухо подруге.

Когда прибыли в Мутье и все ходили вокруг здания школы, Мадлен обратила внимание своих подопечных на трубу, возвышающуюся над коньком крыши:

— Там изображен Людовик Пятнадцатый на коне; я единственная, кто видел это вблизи, когда преподавала в этой школе.

Потом все восхищались романским фасадом церкви и ее ажурным портиком. Затем Мадлен обвела рукой горизонт:

— Как подумаешь, что кое-кто вынашивал проект осушения этого восхитительного края родников!..

— Кто именно? — спросила инспектор Джемани.

— К примеру, владелец Салодри, — ответила Мадлен. — Его дом вот там, по прямой.

Заинтересовавшись домом умершего, подруга Амандины вытянула указательный палец:

— Это тот, крышу которого видно сквозь пихты?

— Он самый.

— Раз уж мы совсем рядом, может быть, подойдем к нему? — предложила Лейла.

Вспомнилось о протоколе обыска. Как и в доме Жюли Брюссо, в нем не нашли ничего заслуживающего внимания. Так что она решила воспользоваться случаем, чтобы попытаться разгадать загадку другим способом.

— Я всегда сторонилась этого зверя и его логова, — возразила явно не испытывавшая такого желания Мадлен Дюжарден.

— Мадлен, ну пожалуйста, доставьте удовольствие моей подруге… — поддержала Лейлу Амандина.

С видимой неохотой дама повела всех к Салодри. На выходе из Мутье, за бывшей кузницей, она свернула налево на узенькую тропинку. Тема разговоров поменялась.

— А сейчас дорожка приведет нас к другому источнику, — доверительно сообщила Марго Антуану Деврилю.

Он не понял:

— К какому?

— К источнику зла, — мелодраматическим тоном, понизив голос, проговорила она.

Намек этот не прошел мимо ушей инспектора Джемани, сумевшей сделать из него свой вывод: она извлечет выгоду из подобных откровенных высказываний; об отношении горожан к Ришело она узнает больше, чем из допросов, во время которых свидетели осторожничали. Лейла завязала беседу с местным ботаником, одним из почитателей Колетт. Месье Дорбини крайне резко отозвался о проекте осушения болот, который хотел навязать этот злодей:

— Грешно говорить, но хорошо, что он мертв! Иначе он погубил бы всю флору, произрастающую здесь с третичного периода.

Лейла оценивающим взглядом искоса посмотрела на своего собеседника. Группа тем временем прошла через лес Мутье и остановилась перед оградой парка Салодри.

— Брр… Не очень-то приветливо выглядят все эти решетки на окнах, — поежилась подруга Амандины.

Чтобы защититься от нескромных глаз, месье Ришело велел насадить густые лиственницы между дорогой и домом. Подобная предосторожность погружала часть здания в негостеприимный полумрак.

— По крайней мере больше не слышно рычания боевого пса, которого он обучил бросаться на прохожих.

— А посмотрите-ка, сколько тут гаражей! — удивилась другая колеттофилка.

— У него была чрезмерная страсть к машинам, — объяснила Мадлен. — И к игре! — добавила она. — Мне говорили, что, случалось, он держал пари на крупные суммы. Частенько наезжал и в Лас-Вегас!

Они прошли вдоль ограды, чтобы выйти на дорогу, ведущую в Сен-Совер.

Месье Дорбини, отделившись от остальных, рыскал на природе, описывая круги, точно собака, охотящаяся в одиночку. Вдруг он застыл в неподвижности и издал возглас удивления.

— Еще один редкий вид нашел, — вздохнула его супруга, отказавшись повиноваться призывным знакам мужа.

Движимая любопытством, Лейла подбежала к ботанику.

— Вы только взгляните на этот каскад плюща, перемешанного с жимолостью, — восторженно произнес он, — под ним скрывается скала.

Во впадинке спала жирная гусеница. Ущерб, принесенный ею окружающей растительности, свидетельствовал о ее прожорливости. Месье Дорбини ткнул в нее прутиком, дабы наказать за обжорство. Присоски чешуекрылого яростно обхватили раздражавший предмет. Ботаник захотел поближе показать Лейле этот хорошо известный феномен и поднес к ней обглоданную веточку жимолости с уцепившейся за нее насытившейся гусеницей.

— Но скалы-то и нет, — удивился он, узрев пустоту наметанным глазом.

Лейла просунула руку в щель между переплетенными растениями.

— Готов поспорить, перед нами бывший погреб, — возбужденно сказал ботаник. — Салодри когда-то был намного обширнее. Здесь имелось несколько подсобных построек, от которых остались одни развалины.

— Позвольте мне осмотреть их, — сказала Лейла. — Я скоро вас догоню. Окажите любезность, ничего не говорите остальным.

И с карманным фонариком в руке она углубилась в подземные кладовые.

Глава 20

Возвращение в Сен-Совер несколько затянулось. После моста через Луэн экскурсанты свернули налево к дороге на Мишо, которая полями привела их к кварталу Жербод. Подойдя к городской окраине, они наткнулись на протянутые над дорогой транспаранты «Руки прочь от народного достояния!». Немногочисленная, но крикливая организация протестовала против последних планов муниципалитета.

— Опять эти фанатики! — проворчала Мадлен Дюжарден.

— А в чем дело? — испуганно спросила Анна Пулиш, опасавшаяся, как бы не сорвался ее завтрашний доклад.

Ода Бельом объяснила:

— Как вы, наверное, заметили, башня рядом с замком вот-вот совсем развалится. Для финансирования ее реставрации я предложила создать Ассоциацию по сохранению сарацинской башни. А местный комитет оппозиционной организации посчитал оскорбительным напоминать таким образом об оккупации Франции маврами во времена Средневековья. Они хотят очистить французский пейзаж от всех следов чужеземного присутствия. Требуют, чтобы башня была объявлена храмом Святой Коломбы под тем предлогом, что эта девственница была зверски замучена в наших краях в 273 году.

Лейла Джемани, только что догнавшая группу, ничем не проявила своего недовольства, услышав провокационные выкрики. Но зато Жизель вспылила:

— Они что, даже никогда не слышали о культурном плюрализме, эти людишки?

— Эй ты, окультуренная, собирай-ка свои пожитки и проваливай, откуда пришла, — бросил ей один из протестующих.

— …ни о последствиях клаустрофобии, выродок несчастный, — вызывающе продолжила она, совсем позабыв о проповедуемом ею самой уважении к мнению других.

— Послушать вас, так не поверишь, что вы сидели за партой моей школы, лентяи чертовы, — показала себя Мадлен. — Ведь вы должны знать, что арабы никогда не ступали на земли Сен-Совера; название этих башен, общепринятое во Франции, лишь относится к их архитектурному стилю.

— Вот так так! — заржал некто с нарукавной повязкой. — Тогда зачем сохранять название, чуждое нашей культуре, раз оно исторически не обосновано?

Мэр решила, что пришло время утихомирить разгоревшиеся страсти. Отделившись от группы, она направилась к заправилам. Поздоровавшись с ними, она вежливо попросила у них микрофон, чтобы встать на защиту правого дела.

— Дорогие сограждане, не для того меня избрали депутатом от Бургундии в Европейский парламент, чтобы я замкнулась лишь на местных проблемах. Я понимаю, что некоторые боятся утратить свою личность. Но, — добавила она, обращаясь к членам клуба, — разве самой Колетт не удалось привести к гармонии все вкусы и все свободные высказывания? Сохраним же как пример ее творчество, которое, являясь частью культурных ценностей мира, разоблачает неприятие, нетерпимость и провозглашает требовательность к себе!

Ее слова были встречены восторженными аплодисментами. Некоторые члены организации позволили себе фривольные замечания по поводу сексапильности молодой ораторши. Другие сделали вид, что согласны на переговоры. Но большинство одобрительно отнеслось к предложению Оды Бельом о совместном торжественном обеде, запланированном на 12 часов, в честь знаменитой дочери этого края.

Марго Лонваль незаметно сделала мэру знак, выражающий восхищение: «Хорошо сыграно!» Потом объявила всем:

— А теперь надо спешить. Напоминаю, что спектакль «Ребенок и колдовские чары» начнется в половине четвертого. Приятного всем аппетита!

Жизель Дамбер вскоре потихоньку ушла за дочерью, которая ждала ее у мадам Дранье: она обещала ребенку отвести ее на представление.

Мать и дочь прибыли загодя, чтобы Анжеле досталось место в первом ряду. Из ресторана «Жербоди» потянулась публика в новый зал многоцелевого назначения, нависающий над замком. По их покрасневшим щекам и возбужденным голосам Жизель догадалась, что участники по достоинству оценили бургундское вино. Зал заполнился быстрее, чем можно было ожидать. Жизель обернулась и рискнула бросить взгляд на задние ряды. Он сидел там со своей помощницей. Боясь быть неправильно понятой, она отвернулась и уткнулась в программку. В ней говорилось, что текст Колетт подвергся вольному адаптированию и будет сопровождаться музыкой Равеля. В ней значилось лишь имя Алисы Бонне как актрисы и постановщика всех сцен да имена двух пианистов, составлявших весь оркестр.

«Как это можно одной играть все роли?» — спросила себя Жизель. Сидевшая рядом Анжела рассматривала альбом с картинками для раскрашивания, купленный матерью в книжном киоске замка.

Свет погас без предупреждения, сразу смолкли смех и разговоры. После того как раздались первые звуки тамбурина, темноту пронизал луч прожектора, высветивший четыре белые руки на пианино.

— Не хочу делать уроки! — прозвучал на сцене звонкий голос взбунтовавшегося ребенка, поразивший Анжелу своей дерзостью.

А зрители были покорены ловкостью актрисы во время диалога матери и дочери: Алиса Бонне переключалась с роли ребенка на роль матери с удивительным проворством. Она то становилась меньше ростом, то, сбросив с себя детское платьице, превращалась в мать. Для мгновенного переодевания она использовала перемещение луча. Потом в темноте поднималась в небольшой гондоле на несколько футов от пола и замогильным голосом, как бы звучавшим с неба, дублировала реплику: «Подумайте, подумайте об огорчении матери!» Благодаря повторению предостережение звучало еще более патетически.

Вскоре вся мебель и домашние животные заменили мать, упрекая ребенка в зловредности. Оригинальность этой, создающей иллюзию реальности, сцены состояла в том, что не требовалось ни настоящей мебели, ни животных. Все материализовывалось с помощью китайских теней и разноцветных лучей. Анжела захлопала в ладоши, когда обнимались два Кресла. Она вскрикнула, когда Костер, пытаясь отомстить за себя, преследовал ребенка. Как всегда, Жизель с нетерпением ждала эпизода с Принцессой, выходящей из книги. Он лучше, чем что-либо, иллюстрировал игру вымышленных персонажей. Ей очень нравилась эта смена ролей на сцене. Зато она вздрогнула от неожиданности при нежданном появлении Шкафчика вместо Напольных Часов, который запел:

Ты, которую я укрыл от глаз злодеев,

Ты, которую я защитил, ты пинаешь

Меня ногами, так пропусти меня!

Затем ребенка стали осуждать насекомые и грызуны; за Стрекозой последовала Летучая Мышь, которую опять же играла Алиса.

— Тск… Тск… Маленький звереныш умирает у твоих ног. И гнездо осталось без мамы!

На последних словах голос актрисы надломился. Пианино издало скорбную нисходящую гамму. Чувствовалось, что зрители взволнованы. Мадлен Дюжарден, никогда не видевшая подобной, хватающей за душу интерпретации, достала носовой платок. Даже Антуан Девриль с трудом сдерживал волнение. Когда Алиса Бонне вышла на поклоны, зал встретил ее овацией.

Члены клуба непроизвольно объединились во дворе. Комиссар Фушеру и инспектор Джемани присоединились к ним.

— Очень волнующе, не так ли? — прокомментировала Мадлен. — Сцена воспринималась настолько правдоподобно, что невольно верится, будто то была мать актрисы, которую потеряла эта молодая женщина…

— Постановка проникнута несколько раздражающим лиризмом, — нравоучительно произнес Антуан Девриль. — Только почему пропущен эпизод с наказанием Белки?

— …которую ребенок колет кончиком пера своей ручки, — закончила Жизель Дамбер. — Да и исчезновение Часов… Почему их заменили Шкафом?

— Это единственное, что смущает, а в остальном — как же все здорово отработано! Уму непостижимо, как удалось этой женщине, одной, поставить такой технически сложный спектакль?

— Времени это у нее заняло предостаточно, я полагаю, — вмешался Фушеру. — Давно Алиса Бонне в Сен-Совере?

— Всего-то неделю, — подсказала Амандина. — Она приехала в прошлое воскресенье, я даже помогала ей с разгрузкой реквизита.

— Чем больше я думаю об этом, тем больше призрачный образ матери кажется мне разоблачающим…

Жан-Пьер Фушеру взял на заметку тонкость этого наблюдения. Он наклонился к своей помощнице:

— Вы, конечно же, уже говорили с Алисой Бонне?

— Пока нет, — осторожно ответила Лейла. — Ее никак не поймаешь.

— Завтра поймайте, — сказал Фушеру. — Воспользуйтесь тем, что она сейчас в своей гримерной, и назначьте встречу. Ну а я пойду прощупаю Клермонтейлей.

Идя к машине, он услышал тонкий голосок, заставивший его застыть на месте.

— Ты уходишь? — огорчилась Анжела.

— Так надо, — ответил он, наклонившись к ней, — но мне тебя будет не хватать.

И он нежно поцеловал ее в щечку.

Глава 21

Комиссар Фушеру знал, что не может больше откладывать визит в семью Клермонтейль: раз уж они были знакомы с жертвой, то согласились бы ему помочь. Он давно побаивался этой очной ставки, понимая ее неизбежность. Однако с недавних пор он почувствовал себя увереннее, словно освободившись от назойливого ощущения вины, мешавшей ему свидеться с родителями той, невольным виновником смерти которой он себя считал.

Месье де Клермонтейль сам лично трудился по утрам в парке замка: удалял траву с бесконечных аллей и пытался прививать черенки к фруктовым деревьям. Именно на это солнечное послеполуденное время он и назначил свидание своему зятю.

Жан-Пьер Фушеру сбавил скорость по дороге в Сансер. По ней он проезжал восемью годами раньше; тогда он ехал на семейный раут, собравший восемьдесят двоюродных братьев и сестер Клотильды. Когда показался замок, горло его невольно сжалось. Элегантное здание XV века со средневековой главной башней, приукрашенное несколькими угловыми башенками и готическими стрелами, все так же покоилось в глубине долины.

Он припарковал машину возле хозяйственных построек и пешком прошел по аллее до замка, любовавшегося своим отражением на водной глади рва. В июне на поверхности воды распускались кувшинки, а маленькая лодочка, оставленная детьми ради других игр, казалась небрежно брошенной на ковер из цветов. Какое-то время он в задумчивости смотрел на нее.

Он давно подозревал, что его родственники втайне сожалели о том, что их дочь отказалась от более выгодной партии, предпочтя простого комиссара. Его мускулы напряглись, как бы доказывая, что выбор Клотильды был обоснован.

Он вздрогнул, услышав шаги по гравию.

— Добро пожаловать во владение Мокомб, сынок. Как же давно мы вас ждали! — произнес голос, прозвучавший неожиданно благожелательно.

Фушеру обернулся и увидел стройного седого старика, одетого в светлый костюм-тройку, голубой галстук был украшен золотой булавкой в виде лилии.

— Моя дорогая Беатрис, так же как и я, будет рада узнать, что наши древние камни не утратили для вас былой привлекательности.

— Увы, отец, но привели меня сюда обстоятельства более тягостные. А вы как себя чувствуете?

Старый аристократ поджал губы; он не имел привычки делиться своими недомоганиями.

— Здесь я начал жить по-новому, — весело ответил он. — С тех пор как здоровье вынудило меня удалиться на свои земли, я немного отстал от парижских норм и, подобно моим предкам, потихоньку готовлюсь к прощальной церемонии.

Комиссар Фушеру расслабился. Он завидовал легкости, с которой тесть определял свое место в жизни.

— Что же это за тягостные обстоятельства, молодой человек, которым я обязан иметь удовольствие видеть вас?

Они пошли по главной аллее парка до реки, снабжавшей водой рвы.

— Не прибегали ли вы к помощи Жюли Брюссо, чтобы заполнить пробел в генеалогии Клермонтейлей?

— А как же, — подтвердил барон. — Эта дама так хорошо поработала, что смогла добраться до 1543 года, чтобы обнаружить в Морване ветвь, считавшуюся угасшей. Представьте себе, владелец соседней вотчины является потомком сира Ла Клер Монтаня, который после предусмотрительных изменений своего социального положения во время революции женился на нашей прапрабабке Клертоннер.

Комиссар ловко перевел разговор на личность архивного работника.

— Весьма находчивая и прилежная особа, — отозвался о ней барон. — Однажды мы пригласили ее провести вечер в Мокомбе, чтобы поблагодарить за успешные розыски. Представьте себе, она посвящала им все уик-энды в течение года…

— У нее не было детей? — поинтересовался представитель закона.

— Ни одного, и это довольно странно. В связи с этим вспоминается один необычный случай. В день ее приезда я скромно перечислил ей все мое потомство — четыре десятка внуков, как вам известно…

Боясь совершить бестактность, говорящий сделал паузу. Но Фушеру постарался оживить жгущее того воспоминание:

— И что же?

— Непонятно почему, но она разволновалась. Несколько секунд слезы душили ее, однако она проявила выдержку великосветской дамы. Я, конечно, не стал задавать ей вопросы, — признался барон, — но, похоже, у этой женщины было сердце матери, пережившей какое-то горе.

— Это подтверждает мои подозрения, — нашелся комиссар. — Хотел бы я знать, та ли она, за кого себя выдавала? И зачем?

— Не могу сказать, но мне кажется, она лишилась своих детей.

— Почему вы так думаете?

— Уходя тем вечером, она шепнула мне на ухо, что завидует тому, как совершенно безнаказанно я проявляю любовь к своим близким. Вы догадываетесь, что кодекс чести не позволил мне поделиться с кем-либо сомнениями на ее счет.

— В Сен-Совере, — продолжил комиссар, — сестры де Малгувер хорошо знали ее; они намекнули на…

— Де Малгувер? — снисходительно прервал его аристократ. — Готов держать пари, что они такие же де Малгувер, как я д’Артаньян.

Выбитый из колеи этой неожиданной новостью, Фушеру почувствовал, как в нем поднимается раздражение.

— Как бы то ни было, эти сестры…

— Они такие же сестры, как я архиепископ… — с многозначительным видом закончил старик.

— Что заставляет вас так думать? — спросил обескураженный комиссар.

— Милейший, у меня есть кузен — или скорее кузен из рода Беатрис, — принадлежащий к ветви Ла Рош Карнейль, переехавший из Перигора в Прованс, понимаете?

Жан-Пьер Фушеру, абсолютно ничего не понимавший, сделал вид, что все понял.

— Так вот, у этого кузена был деревенский дом в Тревузе, в двадцати километрах от Авиньона. Особняк красивый, но не так давно ему пришлось уехать оттуда. Слишком много крыш поблизости… да и отсырел фундамент из-за близости реки…

— Недалеко от Малгувера? — направил Фушеру разговор в прежнее русло.

— Терпение… Малгувер сегодня — лишь название имения в двух шагах от Тревуза… Ни одного потомка по мужской линии с конца прошлого века. Одна из ваших знакомых, Кларисса, я полагаю, является правнучкой Жиля Малгувера, который промотал свое состояние. По словам моего кузена, она незаконно присвоила это имя и обосновалась в уцелевшей части дома вместе с дочерью арендатора фермы. Представьте, какой скандал! Им пришлось убраться из тех мест… и перебраться в Пюизе, где они выдают себя за сестер…

Фушеру вынужден был признаться, что его ввели в заблуждение. Он принял к сведению информацию и продолжил:

— Эти женщины, как я вам сказал, намекнули на ежегодные поездки мадам Брюссо на бретонское побережье.

— Совершенно верно, — подтвердил месье де Клермонтейль. — Кстати, мне припомнилось, что один раз она прислала мне открытку с курорта — единственную за все время, поскольку писать она не любила. Я попросил ее разузнать о семье одной молодой кухарки, которую мы никак не решались нанять на лето. Она дала нам хороший совет, и мы никогда не забудем отменную еду, которую в то лето готовила нам новая повариха.

— Вы сохранили ее? — поинтересовался Фушеру.

— Кухарку?

— Нет, открытку.

— Да, представьте себе, потому что на ней изображен внутренний дворик одного старого жилища и из-за того, что на ней много штемпелей. Хотите взглянуть? Она в моем кабинете, я сейчас схожу за ней.

Ожидая его, Жан-Пьер Фушеру мечтательно облокотился о перила мостика над незабываемой Тру-о-з’Анж, где, как он вспоминал, будучи молодоженом, заставлял хохотать сияющую Клотильду над своими шутовскими прыжками в воду.

К возвращению тестя он очнулся, заставив себя вынырнуть из прошлого. Он рассмотрел картинку на открытке с изображением увитого розами строения, прочного на вид и внушающего доверие. Над каждым из трех барельефов, украшающих фасад, прилепилась скульптурная широкая раковина. Витраж на торце свидетельствовал о существовании часовни в доме. Он автоматически поискал внизу открытки название курортного места. Последнее было тщательно затерто. Заинтригованный, он принялся изучать конверт, но из-за большого количества марок, делавших штемпель нечитабельным, не смог разобрать место отправки.

— Могу я забрать с собой этот документ, отец?

— Почему бы и нет? Только я не понимаю, чем это может помочь расследованию.

— Ничем нельзя пренебрегать, — улыбнулся комиссар.

Оба мужчины на какое-то время замолчали. Казалось, Жан-Пьер Фушеру хотел, но не решался что-то сказать. Наконец, поправив галстук, он произнес:

— Я хотел бы воспользоваться этим визитом, чтобы передать вам предмет, который, как я знаю, дорог для вас и который я хранил как память… Но не долго… Мне хотелось бы увидеть его на пальце одной из ваших внучек.

Он разжал пальцы. На ладони матово поблескивало золотое кольцо. Барон узнал перстень Клотильды с печаткой и с гербом Клермонтейлей. Глаза его покрылись влагой; тем не менее он отказался принять его.

— Сохраните… Оно принадлежит вам.

Но комиссару было известно слабое место барона.

— Нельзя не носить его. Разве не взрастили вы молодое поколение? Прошу вас…

Старик сдался.

— Благодарю вас, — выдохнул комиссар. — Кстати, хочу вам признаться: случайно я узнал, что являюсь отцом девочки… четырех лет… Что вы мне посоветуете? — добавил он.

Старика, похоже, поразило это известие, но колебался он не долго.

— Узаконьте отношения, комиссар, — проговорил он наигранно веселым тоном. — Не следует упускать счастливого случая. Пример бедняжки Жюли должен вас подстегнуть.

Когда они шли к главной ограде, к ним с непритворной радостью бросилась несколько сгорбленная старушка.

— Милый Жан-Пьер, — с истинно южной горячностью воскликнула она, — вы останетесь ужинать?

— Спасибо, матушка, но неотложные дела призывают меня в Сен-Совер. Простите, если можете… Верьте, нигде я не чувствую себя счастливее, чем в этом месте, — с чувством сказал он, обводя глазами владение, неподвластное времени.

Затем, слегка поклонившись, вглядевшись в благожелательные глаза бывшей родственницы, он поспешно удалился.

Глава 22

Понедельник, 16-е

— У меня возникло впечатление, что я очутилась в одной из глав книги «Клуб Пяти», когда попала в эту пещеру! — шутливо заметила Лейла Джемани в заключение отчета, который сделала в кабинете Ласкоме.

Стоя у окна, Фушеру с нетерпением, близким к раздражению, ждал сведений, которые срочно просил раздобыть.

— А я, как говорил Шерлок Холмс, кожей чувствую, что дела Брюссо и Ришело каким-то образом связаны, но пока не знаю как, — вздохнул он. — Нам известно: Амандина Фолле обнаружила Ришело в библиотеке замка во вторник утром. Он был отравлен тетродоксином, несколько капель которого осталось в медальоне, числившемся в коллекции Колетт и опознанном мадам Дюжарден. Смерть наступила через четыре дня после того, как утонула Жюли Брюссо; ее труп был найден в пруду Безумия Антуаном Деврилем. — Он взглянул в свои записи. — Лаборатория подтвердила, что она умерла в ночь с пятницы на субботу позапрошлой недели. Утонула, проглотив чрезмерную дозу барбитала. Машина оставлена ею на обочине дороги. Последней, видевшей ее живой, когда та ехала в сторону Салодри, была Амандина Фолле, возвращавшаяся из Сен-Фарго. Можно предположить, что Ришело беседовал с ней сразу после…

— Но он нам этого уже не расскажет, — с сожалением заметила Лейла.

— Мертвые говорят по-другому, и вам это хорошо известно, инспектор, — пожурил он ее. — Только следует все пересмотреть, копать глубже, шарить, сопоставлять до тех пор, пока не найдем истинную природу отношений между обеими жертвами. Хотя Ришело, если верить всем свидетельствам, кажется, больше подходит к категории палачей.

— Иногда это трудно определить, — одернула его Лейла.

— Но все же есть ситуации, где все более или менее ясно. — Он слегка повысил тон. — Ришело был тираном провинции, по словам книготорговца. Как бишь его зовут? Всегда забываю его фамилию.

— Поль. — Имя непроизвольно сорвалось с губ Лейлы. — Поль Эрвуэ, — тотчас поправилась она.

Фушеру подозрительно посмотрел на нее. Но она сидела за столом, уткнувшись в свой блокнот. Видна была только густая непокорная шевелюра черных волос на затылке. Все же ему показалось, что мимолетная краска выступила на круглых щеках Лейлы. Тайные пристрастия его помощницы его не касались, если только не мешали их плодотворному сотрудничеству. «Смотри на того, кто говорит», — сказал он себе, воспользовавшись одним из англицизмов, которые все больше начинал осуждать. Он не мог отрицать, что его глубоко потряс шок от того, что он стал отцом, чувствовал, что эмоции возобладали над ним, лишив способности вывести логический вывод. Его разум раздваивался из-за малейшего пустяка — вот как сейчас.

— Надо, надо установить связи, — повторил он.

— Во всяком случае, у нас есть хронологическая достоверность, — продолжила Лейла. — Кончина Жюли Брюссо предшествовала смерти Ришело. Так что она не несет ответственности за его убийство. Если только это было убийство…

— Хотя в некотором роде… Предположите, что, убив ее и мучимый угрызениями совести, он покончил жизнь самоубийством…

Она разгадала этот тон и маневр. Он хотел спровоцировать ее. А думал совсем о другом. О Клотильде. О той ночи, из которой он еще не вышел.

Она удивилась:

— Вы предлагаете в виде гипотезы убийство Жюли Брюссо Ришело с последующим самоубийством последнего? Без видимого мотива, без доказательств?..

— Интуиция, как говорится в классических детективных романах, — улыбнулся он. — Однако все держится на том факте, что, по всей видимости, никто не видел мадам Брюссо после ее прибытия в Салодри…

— Я проверю это, — пообещала Лейла. — Но по всем признакам Ришело не убивал себя. Почему левша сделал роковой жест правой рукой? Чем объяснить синяки вокруг его рта? И как это медальон уцелел, ударившись о батарею? И наконец, надо думать, изучение того, что находилось в его тайнике, выведет нас на верный след.

Накануне из Оксера прибыла специальная бригада для повторного обыска Салодри. Первый результатов не дал. Привлеченный для подкрепления архитектор, принесший присягу, обнаружил за одной картиной, изображающей винтовую лестницу, потайной ход и такую же лестницу. На этот раз фальшивое прикрывало истинное: настоящие ступени прятались за их изображением. Вели они в комнату, где в стену был вмонтирован сейф, который с трудом вскрыли. Зато легко прошли извилинами подземной галереи, ведущей из этой комнаты, и дошли до входа в пещеру, на которую случайно, благодаря ботанику, наткнулась Лейла Джемани.

— Не знаю, что они там делают в Париже, — вспылил Фушеру, — но мы должны были уже давно иметь доступ к полному досье Брюссо. И нечего тянуть с анализом открытки, которую она прислала де Клермонтейлю.

При последних словах послышалось мурлыканье телефакса. Фушеру схватил первый лист и вслух прочитал:

— «Почти смогли расшифровать штемпель, поставленный в Динаре, а потом Фонд бретонских ценностей опознал на картинке южный фасад Приёре, бывшего монастыря, переделанного в гостиницу для семей военных».

— Жюли Брюссо принадлежала к семье военного? — воскликнула Лейла. — Вот так новость! А я думала, что ее отец — шоколадный фабрикант.

С самого начала расследования она попросила своего помощника взять на учет все существующие семьи Брюссо; он отыскал сотню таких и из них отобрал трех Жюли, представляющих интерес: одна действительно была из семьи военных, но ее три сына погибли на войне, а она не пережила их; другая, еще живущая, руководила крупным сельскохозяйственным предприятием и ничего не знала о своих тезках; а последняя, похоже, незамужняя, скончалась ровно двадцать пять лет назад в результате железнодорожной катастрофы в Шо-де-Фон. Но ведь в документах Жюли из Пюизе было указано место рождения, находившееся недалеко от Шо-де-Фона, в Сен-Блезе, в Швейцарии. Лейла еще тогда почувствовала, что нечто необъяснимое связывает этих двух женщин.

Ни с кем не делясь своими подозрениями, она приказала Лео Кранзаку уточнить гражданский статус обеих Жюли и по электронной почте прислать ей результаты, так же как и все отчеты о железнодорожных катастрофах, опубликованных в прессе того времени. Так что накануне вечером она потратила немало часов, считывая с монитора все переданные ей материалы прессы и полиции. Таким же окольным путем она смогла получить доступ и к медицинским журналам, рекомендованным доктором Верже. С изумлением она узнала, что в период между двумя войнами доктором Вороновым практиковалась пересадка человеку желез обезьяны, а также о том, что он проводил курс лечения по омоложению стариков, восстанавливая их половую функцию.

Факс продолжал выплевывать листы один за другим.

— А! Вот наконец и сообщение из Биша. Короткое, но это лучше, чем ничего, — признался комиссар. — И небольшое сообщение от Шарля Возеля…

Содержанием их он не поделился. Лейла углом глаза заметила его нахмуренные брови и озадаченность на лице.

Некоторое время они вместе изучали кипу полученных документов. Неожиданно выскочил еще один листок; в нем подтверждалось, что родные Жюли из Сен-Совера действительно погибли в железнодорожной катастрофе, в которой, как считалось, погибла и она сама!

— Какая группа крови была у нашей Жюли Брюссо? — взволнованно спросила Лейла.

Жан-Пьер порылся в своих бумагах.

— АВ.

— Вы уверены?.. Это любопытно, — пробормотала она.

— Так написано в ее медицинской карточке. А зачем вам?

— Потому что вчера вечером я узнала из электронной почты о гибели ее родителей и сестры. Из десятка погибших только у них была группа крови А+ и О. «Курье де Женев» упоминает об этом случае, потому что переливание крови оказалось невозможным. Но в нашем деле эти резусы несовместимы с…

Они удивленно переглянулись.

— А это значит, — продолжила она, — что Жюли Брюссо не была Жюли Брюссо, или по крайней мере ее отец не был ее отцом… — Она вдруг в смущении запнулась. — Только анализ ДНК позволил бы с уверенностью установить отцовство, — тихо закончила она.

Фушеру промолчал.

— Этим и объясняются все предосторожности, которыми она себя окружала, чтобы защитить свою личную жизнь в Сен-Совере, — твердо сказала она.

— Надо все начинать с нуля, — отрезал он.

— Я вот спрашиваю себя: не мог ли один из участников семинара узнать ее? — Лейла потерла виски.

— И тем самым толкнуть ее на самоубийство?

— Да, и избавиться от нее…

— Мы оба размышляем над пустотой, — сказал он, опершись руками о стол, за которым она сидела. — Мы проморгали какой-то след. Поэтому и продвигаемся так медленно.

— А также потому, что… — Она вовремя остановилась, чуть было не перейдя невидимую границу, разделяющую профессиональное и личное. — Меня беспокоит дело, которое осталось неоконченным в Париже, — спохватилась она, — и, честно говоря, из-за отсутствия известий о моем брате.

Он не схватил протянутый лист и, отвернувшись, переменил тему:

— Есть еще и невероятная история с украденными письмами и предметами, похищенными в центре документации. Уж и не знаю, как вставить друг в друга все эти матрешки…

Лейлу восхитил его взгляд на вещи, бессознательно обретающий форму метафор.

— А вот и еще что-то новенькое, — обрадовался он, подойдя к продолжающему урчать телефаксу. — Нет, это вам. Из Питье-Салпетриер. Придется опять ждать…

Он посмотрел на часы. Стрелки показывали полдень.

— Я могу остаться, если вы хотите что-нибудь вынюхать на семинаре, — предложила она. — Утром вы пропустили доклад Беренжер Лестранж, но после обеда очередь Алины Дюкрок.

— Скорее всего я пойду туда завтра. Так будет лучше…

Ну конечно, с горечью подумала она. Завтра выступает Жизель Дамбер. Ее-то он не пропустит ни за что на свете.

— А кстати, что с Алисой Бонне?

— Алиса Бонне… — повторила она. — Согласно вашим инструкциям, я назначила ей встречу на три часа.

— Я просил вас пригласить ее как можно раньше, — отчитал ее Фушеру.

Лейла не успела возразить, дверь приоткрылась, и показалась голова Ахилла Делкло, который сдержанно поздоровался с ними. Однако сдержанность противоречила возбужденному блеску его расширенных глаз; было ясно, что он принес важную новость.

— Я хотел бы сообщить вам… — начал он почти шепотом. — Аджюдан Ласкоме не велел отвлекать вас… но это по поводу попугая…

— Попугая? — не поняв, переспросил Фушеру.

— Да. Я вожусь с ним уже несколько дней… с тех пор как его нашли на кухне мадам Брюссо. Я даже купил книгу об этих пернатых… Полагаю, что у этой птицы невроз… навязчивое повторение…

— А разве это не нормально для попугая… повторение? — подтрунил комиссар.

— Только не в этом случае… Обычно словарный запас у них довольно обширный… Но уже несколько дней попугай твердит, лишь два слова, словно припев. — Он сделал паузу и, подражая попугаю, проскрипел: — «Лили»… «Венекс, Венекс». Примерно так, я не уверен, что хорошо понял. Если это вас не затруднит, я принесу птицу после обеда… Можно будет записать, что попугай говорит… К четырем часам… В это время аджюдан Ласкоме уедет в жандармерию Оксера.

Подобное усердие, проявленное за спиной начальства, было похвально, но комиссару оно стало надоедать, однако Джемани попросила Ахилла продолжать.

— Причины такого обеднения языка, — продолжил тот, — по мнению специалистов, лежат в реактивации старой травмы. Такое может произойти с ребенком, видящим, как родители убивают друг друга… Ребенок может потерять способность говорить, остаться немым.

— Действительно, есть от чего потерять речь! — насмешливо произнес комиссар.

— Я просто хотел сказать, что наши меньшие братья похожи на нас, — неловко пытался оправдаться Делкло, — и что у этого попугая проявились нормальные симптомы, которые… которые…

«Болтай, болтай, больше ты ничего не умеешь делать», — подумал Фушеру.

— Благодарю вас за образцовый диагноз, Делкло, — прервал он его. — Я внесу это важное показание в досье.

Как только Ахилл вышел, он комично вздохнул:

— Ну что ж, инспектор Джемани, нам остается лишь добавить депрессивного попугая к списку свидетелей, если только не подозреваемых.

Глава 23

Долго откладываемая беседа с Алисой Бонне состоялась в назначенное время. Она пришла ровно в три часа и с недовольным видом уселась в предложенное ей кресло. Фушеру поневоле залюбовался ее естественной грацией, с которой она сняла с себя рюкзачок и положила его на пол. Ненакрашенная, с гладко зачесанными волосами, она походила на дующегося подростка.

— Не вижу, чем могу быть вам полезной, — сразу перешла она в атаку. — Здесь я не знаю никого, кроме председателя клуба, которая пригласила меня сыграть вчерашний спектакль.

— Он очень удался, — похвалил Фушеру. — Вы работаете одна?

— Да, и через два дня я должна уехать. У меня ангажемент в Бордо. А вообще-то я бы уже уехала, если бы не согласилась подавать реплики Амандине Фолле в ее постановке «Клодина-детектив», которую она осуществляет при поддержке мэра. Это что-то вроде введения к изучению творчества Колетт школьниками. Играться будет по окончании семинара. Бесплатно, разумеется.

— Вам часто приходится выступать на добровольных началах? — спросила Лейла Джемани.

— Бывает, — уклончиво ответила актриса.

— По чьей-нибудь просьбе в частном порядке? — настаивала на своем инспектор.

— В больницах.

Ее обтекаемые ответы заинтриговали комиссара.

— Когда точно вы приехали?

Она учуяла ловушку.

— Неделю назад, как вам уже наверняка доложили.

Фушеру не принял вызов.

— И вы не встречались ни с одной из жертв? Ни с Жюли Брюссо, ни с месье Ришело?

— Нет. — Ответ прозвучал категорично. — Я больше занималась техническими проблемами — неисправным прожектором, к примеру, да репетировала. Но, — из осторожности добавила она, — вполне возможно, что я встречала их на улице, не зная, кто они такие.

Фразы ее становились длиннее. Она начала расслабляться.

Фушеру усилил нажим:

— Поймите, мадемуазель, мы должны опросить всех, кто был поблизости во время несчастных случаев, происшедших на прошлой неделе, всех, кто мог бы навести нас…

— Так как я тут проездом, — бесцеремонно оборвала она его, — люди могут говорить обо мне все, что угодно…

Среагировав на едва заметное движение головы начальника, Лейла вмешалась в разговор:

— Мы понимаем, что вам не очень уютно в этих краях, но можем заверить, что наши вопросы ни в коей мере не касаются ваших прошлых неладов с правосудием. Так что вы можете быть с нами откровенной…

Бледные губы молодой женщины растянулись в язвительной усмешке.

— Вы осведомлялись обо мне? Этого и следовало ожидать!

— Мы кое-что знаем о вас, знаем и о вашей судимости, — равнодушно сказал Фушеру.

Они недавно получили ее досье, из которого узнали, что она была осуждена за ночной грабеж со взломом на территории иностранного посольства.

— Надо же, у вас все числятся в картотеке! — вспылила она. — И наверняка все прослушиваются! Все, кроме тех, кто этого действительно заслуживает!..

Их поразила эта вспышка. А она резко встала и зашагала по кабинету, отчеканивая:

— Полиция теряет время, возясь с мелкой рыбешкой, а в это время крупные акулы безнаказанно набивают свои карманы… В таком случае, раз вам все известно обо мне, о моем герое отце, об убийстве моей матери и… обо всем остальном, какого черта вам еще от меня надо? Вы записали меня в подозреваемые?

Комиссар ответил примирительным тоном:

— Да просто нам хочется знать, что вам известно о Жюли Брюссо или Ришело, ну и заодно — помните ли вы, что делали вечером десятого, во вторник…

— И только-то? Нет, и еще раз нет! Вы не имеете законного права допрашивать меня. С меня хватит!

Да. Свои права она знала. А у них не было причин задерживать ее. Хлопнув дверью, Алиса вышла из кабинета.

Когда она сбегала по лестнице, навстречу ей поднимался Ахилл Делкло с клеткой в руке.

— Здравствуйте… До свидания… мадемуазель, — вежливо обратился он к этой фурии, которая на ходу беспардонно толкнула его.

И тут из закачавшейся клетки раздалось:

— Лили… Лили… Венекс… Венекс…

К великому удивлению жандарма, Алиса Бонне сразу остановилась и воскликнула:

— Анатоль! — Показалось, что она сейчас упадет. — Где вы нашли этого попугая?

В ее голосе было столько душераздирающей муки, что молодой офицер и не подумал хитрить:

— Это попугай мадам Брюссо.

— Нет! — закричала она. — Не может быть. Он принадлежит…

Она запнулась, лицо ее исказилось. Глаза забегали, осматривая Ахилла; они будто пытались проникнуть в его душу, чтобы найти в ней другое объяснение.

Но Алиса быстро пришла в себя.

— Я его знаю, — уверенно сказала она. — Мадам… мадам Брюссо предложила мне взять его на время для участия в сцене «Хлеба и сорняки»… Благодаря вам я исполню ее желание, — непререкаемым тоном добавила она. — Я забираю его.

И не успел он опомниться, как она выхватила клетку из его рук и живо выбежала на улицу. Он на какое-то время остолбенел, глупо глядя ей вслед. Потом, спохватившись, стал медленно подниматься дальше, предчувствуя грядущие неприятности.

Комиссар Фушеру не преминул упрекнуть его в легковерии.

— Но ведь мадам Брюссо умерла за два дня до приезда Алисы Бонне! — вдруг загремел он.

Лейла попыталась навести порядок:

— Либо Алиса Бонне прибыла в Сен-Совер несколькими днями раньше, а стало быть, Амандина Фолле нам солгала, либо мадам Брюссо никогда не предлагала ей своего попугая…

— Если только они не были давно знакомы, — отважился предположить Делкло.

— Ну и история! — воскликнул комиссар. — Теперь нам не хватает попугая, превратившегося в вещественное доказательство. Делкло, срочно мобилизуйте ваших людей на поиски этой птицы… Но сдается мне, — задумчиво договорил он, — что она уже улетела из Сен-Совера…

Глава 24

Переезд из Оксера в Париж сложился удачно для Алисы Бонне: помогла забастовка контролеров.

Никто не заметил радикальной перемены, случившейся с ней между отправкой поезда и его прибытием на Лионский вокзал. Опытная в изменении внешности, она преобразовывалась в туалете наполовину пустого вагона для курящих, который выбрала намеренно. Из рюкзака достала коробочку с гримом и легкое платье из немнущейся ткани. Чтобы задуманное прошло успешно, ей требовался образец… Но, учитывая малое количество аксессуаров, она решила обойтись тем, что есть… Перед трясущимся зеркалом она в последний раз пригладила свои распущенные волосы, затем беспощадными ножницами укоротила их.

Пока в новую прическу впитывалась краска, Алиса выщипала брови, слегка подтемнила светлую кожу лица, ярко-красной помадой накрасила губы. А контактные линзы и черный карандаш сделали ее глаза темно-бархатными, томно смотрящими, с длинными ресницами. Алиса поменяла свои кроссовки на пару запасных сандалий из мягкой кожи. Теперь-то она не боялась, что кто-либо ее узнает… Безжалостно вытряхнув содержимое рюкзачка, она бережно положила в него Анатоля, которого осторожно вынула из клетки. Спрятав голову под крыло, тот безмятежно спал, так как из предосторожности она заранее дала ему несколько миллиграммов валиума, наспех купленного в привокзальной аптеке.

Иностранка, подсадившая ее в машину по знаку «автостоп» на дороге в Туси, не задавала лишних вопросов. Да и вообще Алиса давно подметила, что водители больше любят говорить о себе со случайными попутчиками, и миссис Смит не была исключением из правил. С ужасным акцентом она начала:

— Когда я была студенткой в Кембридже… — Потом, заинтересовавшись клеткой, тщательно прикрытой набивным платком, принялась рассказывать историю о коте, который сам открывал двери, поворачивая ручки. Вела она машину на большой скорости, почему-то норовя ехать посреди дороги, но высадила пассажирку за несколько минут до отхода поезда.

— Good luck![19] — ответила она на произнесенные с облегчением слова благодарности и тут же круто развернулась, уже озабоченная предстоящей покупкой в «Космо-ткани» материала, по цвету подходящего к ее подушкам…

Выскользнув из тесной кабинки, где она меняла облик, Алиса поменяла и вагон, пройдя в первый класс. Господин в костюме-тройке поднял глаза от «Монд дипломатик», и ему понравилось то, что он увидел. Алиса притворилась поглощенной чтением женского журнала, который нашла на банкетке. Одновременно она переживала последние события, оставившие в ней горестный след. Ее взгляд самым естественным образом отклонился к пробегающей за стеклом декорации. Однако, словно в маниакальном бреду, ей виделась одна и та же картина, в которой мерещилось тело ее матери: отныне оно связывалось в ней с песчаными дорогами и всхлипываниями родничков.

Когда поезд прибыл на Лионский вокзал, Алиса купила билет в автоматической кассе, чтобы пройти незамеченной и раствориться в толпе приехавших пассажиров. Доехав на метро до Пале-Руайяль, она выбрала телефонную будку, не слишком заметную в углублении под одной из аркад.

Мужской нелюбезный голос оказался ей незнакомым.

— Могу я поговорить с Арманом Бонне? — спросила она с деланным бургундским акцентом.

Молчание на другом конце.

— Он не живет здесь уже лет пять.

— Не скажете ли, где…

— В Отейле. Посмотрите в справочнике.

— Но там, наверное, много А. Бонне… — протянула она.

— Тогда справьтесь о нем в министерстве. Или же позвоните во врачебный кабинет его супруги… Доктор Анни Леру-Бонне.

Трубку положили.

У Алисы не было времени, чтобы переварить полученную информацию. Она поспешила в киберкафе, через несколько минут вышла с двумя телефонными номерами и направилась к площади Звезды. В метро она приспустила молнию рюкзачка, дав подышать свежим воздухом Анатолю. Тот приоткрыл один глаз и что-то тихо проскрипел.

— Скоро все кончится, — шепнула она ему.

В стекле напротив она увидела свое новое отражение и печально улыбнулась.

На бульваре Сюше, прежде чем начать действовать, Алиса приняла меры предосторожности, зайдя в один из ресторанчиков на краю Булонского леса. Не желая выделяться, заказала дежурное блюдо и бутылку минеральной. Потом опять спустилась в метро, чтобы позвонить брату.

Бэби-ситтер ответила ей, что месье и мадам Бонне недавно уехали в театр и вернутся не раньше полуночи.

— Ах, я совсем забыла, что сегодня вечером они собирались уйти, — нашлась Алиса. — Надеюсь, в доме все в порядке?

Проникнувшись доверием, девушка откровенно поведала:

— Все хорошо. Малышка Алиса только что уснула перед телевизором, а Анри… вы знаете Анри…

— Да, спать его не заставишь, — догадалась она, — это фамильное.

— Он заигрался со своими марионетками. Уложить его — сплошное мучение…

— Будущий артист… — пошутила Алиса. — Я перезвоню завтра. Ничего срочного. Спасибо, мадемуазель.

Она не спеша поужинала, проанализировала ситуацию. Итак, ее брат женат. У него двое детей. Служит в министерстве. Единственная причина, по которой он съехал с квартиры в Пале-Руайяль, — кончина их бабушки. Она посчитала себя подготовленной. Но непрошеные слезы навернулись на глаза, когда она наклонилась, чтобы поправить сандалию. Однако Алиса взяла себя в руки, заплатила по счету и, захватив хлеба для Анатоля, отправилась к дому брата.

Было тепло. Воздух пропитался запахом жасмина, а полная луна серебрила перила балкончиков.

После нескольких ложных тревог она наконец-то увидела подъезжающую в начале первого часа белую «вольво», из которой вышла элегантная блондинка.

Алиса догадалась, что брат подождет бэби-ситтер, чтобы отвезти ее домой. Она видела его профиль, почти не изменившийся: знакомый прямой нос, высокий лоб, волевой подбородок. Она решилась подойти. Он принял ее за одну из соблазнительниц, ошивающихся в престижных кварталах, и отрицательно покачал головой.

— Не интересуюсь, — бросил он ей.

Она решительно положила палец на край стекла, которое он собирался поднять, и прошептала:

— Арман, это я, Алиса. Нам нужно поговорить.

Он недоверчиво всматривался в ее лицо, и она приоткрыла свой рюкзачок:

— Посмотри, я нашла Анатоля! — Услышав звук открывающейся двери дома, она лишь успела добавить: — Никому не говори. Я жду тебя.

— Через десять минут, — выдохнул он вдогонку Алисе, поспешившей спрятаться в темноте.

Он оказался точен. Вновь подъезжая к дому, Арман притормозил, открыл правую дверцу и пригласил ее садиться.

Машина быстро растворилась в ночи. Оба некоторое время молчали, давая улечься внутреннему волнению, которое всколыхнуло пережитое прошлое.

Арман первый обратился к сестре:

— Лили, откуда ты появилась? Что делала все эти годы?

Вместо ответа она протянула ему черно-белую почтовую открытку, изображающую известную сцену из пантомимы «Плоть».

— Профессия, которую должна была бы приобрести Колетт. Я осуществила свою мечту стать актрисой пантомимы.

— И это тебя устраивает? В финансовом отношении, я хочу сказать…

— У меня не такие запросы, как у тебя, — резко возразила она.

— Лили, — пробормотал он, похлопав ее по руке, — у меня тоже не так все легко складывалось… ты многого не знаешь…

— Но зато я знаю кое-что другое, — чуть отстранилась она, раздраженная покровительственным жестом. — Например, то, что наша мать утонула на прошлой неделе в Сен-Совер-ан-Пюизе. И это еще не все…

«Вольво» остановилась прямо посреди бульвара.

* * *

Анна Леру-Бонне с решительным видом вошла в комнату сына, заранее зная, что сейчас начнется торг из-за выключения света. Она уложила его в постель, поцеловала и тихонько вышла, чтобы прикоснуться губами к теплой бархатистой щечке маленькой Алисы, которая улыбалась во сне. Затем она проследовала в ванную, не заметив в гостиной лежащую на видном месте записку следующего содержания:

«Какой-то комиссар Фушеру хочет, чтобы месье Бонне позвонил ему при первой возможности по номеру 0028011873».

Если бы даже она прочитала ее, то не придала бы этому никакого значения, так как нередко бывало, что мужа срочно вызывали в министерство в случае возникновения кризиса в какой-либо горячей точке планеты. Поэтому она сразу уснула, едва только ее голова коснулась подушки. Ей показалось, что Арман тотчас после этого вошел в спальню, и сонно пробормотала:

— Арман, это ты? Который час?

— Уже поздно, — тихо сказал он. — Спи…

У нее возникло смутное ощущение, что он вышел, потом вернулся несколько минут спустя; она почувствовала, как любимое тело вытянулось рядом, и провалилась в блаженную теплоту супружеской ночи.

Лежащий подле Арман не сомкнул глаз до рассвета. Откровения сестры, которую он тайком провел в одну из комнат для прислуги на седьмом этаже, потрясли его до глубины души. Рушились все его планы.

* * *

Эту ночь Марго Лонваль провела одна и спала плохо в верхней комнате Мон-Бугона. На ферме Туро Антуану Деврилю снился идиотский сон — будто он превратился в полуголую баядерку.

На втором этаже своего пристанища Жан-Пьер Фушеру, устав переворачиваться с боку на бок в поисках сна, встал и перечитал все досье Ришело.

Амандина Фолле большую часть ночи провела у книготорговца на улице Гро-Бонне.

На площади Думер Жизель Дамбер с мучительным беспокойством добрый десяток раз включала и выключала ночничок, словно томительно ожидая чьего-то внезапного прихода.

Глава 25

Вторник, 17-е

Семинар «Зарождение Клодины» пользовался большим успехом. Во второй половине дня этого вторника зал был полон. Всем не терпелось послушать Жизель Дамбер. Из-за отсутствия няни ей пришлось в последнюю минуту поместить Анжелу в фиктивной библиотеке замка, в двух шагах от места, где она должна была выступать.

Приободренная нашедшимся выходом из положения, она решила попытать счастья: раз в два-три дня звонила со своего мобильника в издательство «Фламмелеон», причем в разное время, чтобы обмануть бдительность противника. Вот уже скоро два года, как издатель обязался опубликовать ее исследования о Колетт и Матиссе. С тех пор он, ничего внятно не объясняя, прибегал к различным уверткам. Сначала ссылался на то, что трудно войти в контакт с наследниками художника. Затем — на трудности в получении прав на репродукцию. Когда сама Жизель занялась всем этим и легко преодолела все препятствия, то отговорки его стали еще более расплывчатыми. Однако в один прекрасный день он прислал ей договор с издательством, который она незамедлительно подписала. После трех месяцев молчания надежды ее вновь стали рушиться. Тогда она приступила ко второй фазе враждебных действий, решив неотступно преследовать противника. Теперь она звонила ему в самые разные часы, чтобы застать на месте и вынудить сдержать свое слово. В последнем разговоре он оправдывался тем, что по горло занят выпуском очередного коммерческого бестселлера. А в этот вторник он предоставил другое доказательство своей доброй воли:

— Не могу ответить вам ничего определенного по поводу вашего небольшого проекта, мадемуазель. Сегодня вечером я с моим автором участвую в трех телевизионных передачах, одна из которых — встреча за круглым столом с Марселом Фретилло. А завтра — в совместном круглом столе вместе с моими коллегами. Поймите сами… Все книготорговцы стоят на ушах… Первый тираж будет насчитывать триста тысяч экземпляров…

— А сколько экземпляров вы отводите Колетт и Матиссу? — осведомилась она наигранно равнодушным тоном.

Голос издателя сразу похолодел.

— Несколько сотен, самое большее. Я вам уже объяснял, что ваша книга вряд ли окупит расходы по изданию.

— Но разве доход от вашего автора не позволит…

— Так у нас не делается, вам это хорошо известно… Ах, прошу прощения… Звонит другой телефон… Я соединюсь с вами, как только появится определенность.

И он положил трубку.

Лицемерность этой дежурной фразы привела Жизель в отчаяние. Она зло зашагала в зал, где должна была выступать. Ее ожидала новая битва.

Марго Лонваль представила ее собравшимся, особо упомянула о значительности ее работ. Как раз перед началом выступления Жизель заметила Фушеру, стоявшего в глубине зала. «У него, должно быть, болит колено», — подумала она. Сдерживая волнение, не спеша разложила листочки, поправила микрофон.

— Сегодня я буду говорить о взаимоотношениях матери и дочери в «Сидо». Я хочу воздать должное этой книге, которая явилась благодатной почвой для моих размышлений и которая мастерски связывает пространство, место и их письменное выражение…

Она уложилась в отведенные ей пятьдесят минут, но ее толкование вызвало такой интерес, что вопросы посыпались со всех сторон и председательствующая вынуждена была их ограничить. Когда передавалась последняя записка с вопросом, Жизель, посмотрев на часы, спохватилась: увлекшись дискуссией, она забыла про дочь.

Она повернулась и побежала в библиотеку. Мадлен последовала за ней. У двери они остановились, услышав за ней нечто похожее на урок чтения:

— Что… бы… ку… пить… са… за… мок… — Голос Анжелы споткнулся на следующем слоге. — Ор… ор… м… Орм… Орм, — торжествующе закончила она.

— Это напомнило мне мои первые уроки, — пошутила бывшая учительница.

Они вошли. Анжела расположилась среди муляжей книг, которые она скинула с полок; приставная лесенка, позволившая ей добраться до самых верхних, была криво поставлена на мраморную банкетку. Ворох желтых переплетов окружал девочку, которая сложила две высокие стопки из розовых и голубых обложек. А сама восседала в своем разноцветном иглу и продолжала гордо запинаться:

— Ря… дом… с… до… мом… свя… щен… ника…

— Что-то невероятное! Она умеет читать! В четыре-то года! Раньше, чем Колетт, — удивилась Мадлен.

— Она это от меня скрывала, — улыбнулась Жизель, втайне восхищаясь тем, как ее дочь проникает в волшебную страну.

— Ты уже как взрослая, — поздравила Анжелу Мадлен, подходя к ней.

— Только не в том, что касается порядка, — с сожалением вздохнула мать, оглядывая пустые полки. — Какой хаос!

— А что же она читала? — поинтересовалась Мадлен.

Они осмотрели разрозненные листки, непочтительно перемешанные Анжелой.

— Надеюсь, она ничего не порвала, — пробормотала Жизель, осторожно вынимая из рук девочки голубенький листок.

Она протянула его Мадлен, которая вслух прочитала:

— «Пупа, милая. Почему-то я не слышу, как стучит в мою дверь ваш кулачок в перчатке. Чтобы купить замок Орм дю Пон…» — Она остановилась. — Да ведь это из той пачки писем, которые я считала пропавшими! — воскликнула Мадлен ошарашенно. — Где же этот ребенок нашел их?

— Бумажки лежали в коробочке, — не смущаясь, объяснила Анжела.

И она пальчиком показала матери на пустой картонный переплет, лежащий у нее на коленях; его корешок был отклеен неизвестной рукой, сделавшей из переплета тайник.

— Действительно, все это довольно любопытно, — высказалась Мадлен Дюжарден. — Кто мог спрятать их здесь? Для чего?

— Не будем ничего трогать, — подала мысль Жизель. — Пойду поставлю в известность комиссара Фушеру.

Тем же вечером, после того как были сняты все возможные отпечатки, Марго Лонваль и Антуан Девриль стали проводить экспертизу, начав с внимательного чтения документации в помещении, закрытом для посетителей. Впервые они оказались наедине друг с другом, объединенные общими интересами. Вначале они подшучивали друг над другом и положением, в котором оказались. Живость Марго от этого лишь возросла. А Антуан открывал новые ощущения от ее игривости… От остального мира они были отгорожены массивными ставнями… до тех пор, пока не родится некая истина.

Марго предчувствовала это. Между ними шла скрытая борьба, и каждый подкалывал другого. Разногласия не замедлили проявиться, порожденные, как казалось, самим содержанием писем Колетт.

— Вот увидите, — предупредила их Мадлен Дюжарден, — эта переписка дает не очень лестный портрет писательницы.

В основном переписка с Пупой де Капденак касалась покупки некоего владения в окрестностях Сен-Совера. В ней просвечивала неприязнь Колетт к местным аристократам: она еще не оправилась от унижения от продажи фамильного движимого имущества на публичных торгах и вынужденного переезда в Шатийон-Колиньи. «Именно им я обязана тем, что уехала из родного края», — писала Колетт. Она замышляла двойную месть, так как не позабыла о супружеской измене, явившейся причиной ее отъезда из замка Коррез.

— Если сопоставить этот автографический документ с версией, данной в «Зарождении дня», — заметил Девриль, — то, похоже, в книге она старалась сохранить свое лицо. Она вроде бы поздравляет себя с тем, что «эфемерный замок» уступил место «домику».

— Такая двусмысленность не присуща ей, — возразила Марго Лонваль.

— А что сказать о следующем письме? — продолжил Девриль. — Колетт ясно выражает в нем намерение ограбить родню, отдавая адресату замок, который она собиралась приобрести. Читайте: «Милая Пупа, вы, поселившая меня среди кипарисов…»

— Она намекает на свое пребывание в Ма-де-Капденаке на Лазурном Берегу, — догадалась Марго.

— «…Вы, заменившая мне дочь в последние годы, больше, чем кто-либо, имеете законное право на эту „крышу“, раз вы предоставили мне свою».

— Красиво сказано, но этим она обездоливает свою дочь, — вздохнула Марго.

Пристально глядя в глаза Девриля, она спросила:

— Считаете ли вы своевременной публикацию этой сугубо личной переписки?

— Надеюсь, что когда-нибудь установят подлинность текстов. А вообще-то я в принципе против всяких издательских комментариев… Текст, только текст, ничего, кроме текста. Кстати, и у меня есть кое-что из неопубликованного… Но вы узнаете об этом из моего завтрашнего доклада. А пока что нас просили лишь в общем установить подлинность этих писем и проверить, не внесены ли в них какие-либо искажения после их хищения… Кажется, чернила и водяные знаки на бумаге соответствуют тому времени, — добавил он, приблизив к листу лупу.

— Почерк, похоже, тоже соответствует поздним рукописям Колетт, — согласилась Марго, рассматривая голубоватый лист. — Однако цвет чернил явно…

— Вы сомневаетесь… в подлинности этих писем? — недоверчиво воскликнул он.

— Несмотря на все прочитанное мною, я не могу поверить ни в то, что Колетт и вправду хотела заточить себя в Сен-Совере, ни в то, что она пыталась тайком от всех выделить пожизненную ренту престарелой герцогине Сибиль, и еще меньше в то, что она откупила службы замка через подставное лицо, коим явилась некая женщина.

— И все-таки ей нельзя отказать в искусстве возвращать себе свои жилища: Розвен, выбитый у Мисси; апартаменты на бульваре Сюше — у бывшего мужа, дом в Сен-Совере, возвращенный благодаря доброте де Дюшарн.

— Ну, это все женские хитрости, их вы поймете позже. А что до меня, то, несмотря ни на что, мне с трудом верится в подлинность этих писем.

— Что ж, нам остается только отослать их на специальное исследование. Их расшифровка нас рассудит, — вызывающим тоном произнес Антуан, глядя в глаза собеседницы.

Глава 26

Среда, 18-е

Войдя утром следующего дня в опустевшую столовую Тюро, Лейла Джемани, глядя, как Жан-Пьер Фушеру наливает себе кофе, сразу поняла, что тот не в духе. Да и лицо выдавало его. А пальцы Фушеру, выбивавшие нервную дробь на связках бумаг, свидетельствовали о его растущем раздражении. Она всегда восхищалась его кистями, длинными и тонкими. Взглянула на свои, с шершавой кожей и неровными ногтями…

— Есть новости? — рискнула спросить она, садясь на стул, указанный ей неопределенным жестом.

— Нам будет чем заполнить несколько часов в ожидании, пока месье Бонне соизволит объявиться, — проворчал он. — Вот список того, что найдено в подземном тайнике Ришело благодаря вашему таланту спелеолога. — И он подтолкнул к ней папку, набитую карточками. — Тут есть и компромат на некоторых жителей Сен-Совера. Барышни Малгувер, книготорговец, да вы сами увидите… Должно быть, он оплачивал услуги по добыванию компрометирующих сведений, которые рассматривал как средство давления. Вы найдете здесь и доказательства его махинаций с земельными участками. Свидетельство о праве собственности, выданное кадастровой службой Оксера, подтверждает, что вся земля к западу от Сен-Совера записана на его имя. Он приобрел ее по смехотворной цене и ждал осуществления своего проекта. После осушения болот предполагал строительство на ней нового города, который окончательно разрушил бы и без того хрупкую экологию региона, но зато принес бы ему колоссальную прибыль. Есть тут и бумаги на румынском языке, помеченные словом «Ювенекс», справки о признании долгов… Последнее, думаю, заинтересует вас больше всего. — Он открыл потрепанный блокнот на букве «Б» и зачитал: — «Жанна Бонне (переводчица) — пять тысяч франков». — Хотелось бы знать, какое отношение имеет эта Жанна Бонне к Алисе с такой же фамилией.

— Подобная фамилия довольно распространена, — осторожно выдвинула свою версию Лейла. — Но по моим сведениям, Алиса Бонне является дочерью неких Жанны и Анри Бонне. Отец ее погиб в авиакатастрофе, а мать скончалась три года спустя от кровоизлияния в мозг. Воспитывала ее бабушка, которая умерла пять лет назад. У нее есть брат Арман…

— Если вы, инспектор Джемани, надеетесь прикрыть свою недоработку сведениями двухдневной давности… Почему вы сразу не допросили этого, возможно, главного, свидетеля?

Так вот в чем крылась причина его скверного настроения.

— Я запросила досье на него, как только у меня возникло подозрение, что мадемуазель Бонне избегала нас, — пыталась оправдаться Лейла. — И это позволило нам…

— Помочь ей бежать и выставить нас на посмешище… — саркастически оборвал он ее.

— Вовсе нет, — запротестовала она. — Бежав, она выдала свой страх.

— Страх чего? Ведь пока мы не знаем, идет ли речь о двух самоубийствах, двух убийствах или одном самоубийстве и одном убийстве…

— У нас есть смягчающие обстоятельства…

— Хорошенькое оправдание, личные проблемы…

Поморщившись, он допил остывший кофе.

— Старые сказки… Но вернемся к фактам. Этот Ришело был шантажистом и мошенником. В его хитроумном тайнике находилось и некоторое количество неизвестных писем, в частности письмо Пруста к Колетт. Держите, это копия с него… Марсель, оказывается, так плакал, читая «Мицу», что послал автору камею с изображением его персонажа. Орудие убийства или самоубийства — это как вам угодно…

— Месье Ришело присвоил его?

— Похоже, он здорово пошуровал в ящиках, когда оформлялось наследство… А позднее «взял себе на сохранение» ручки, о которых упоминала мадам Дюжарден. И, не поставив ее в известность, — «Нищих» Гюстава Доре. В его сейфе нашли подлинное полотно. Он заменил его копией, выдав за оригинал.

— А когда он узнал, что картину собираются отослать на реставрацию, то был вынужден забрать ее, чтобы спасти от неизбежной экспертизы?

— Совершенно верно. А для ровного счета захватил и золотой браслет, и неопубликованные письма к Жермене Пата, предмет вожделения многих колеттоведов. Найдено также три фальшивых паспорта с его фотокарточкой. Один английский, один румынский и один чилийский…

— Полагаете, он готовился уехать из Франции? — спросила заинтригованная Лейла.

Они вновь оказались на одной волне.

— Да, напрашивается такой вывод, — высказал свое мнение Фушеру. — Но что-то ему помешало. Дополнительные сведения должны были прийти рано утром. Так что лучше, если вы подежурите в жандармерии, пока я поприсутствую на заключительном заседании семинара. Небесполезно и наведаться на коктейль, который организует мадам Лонваль во второй половине дня. А, совсем забыл!.. В сейфе лежал и один экземпляр «Завещания Милого» с посвященной Колетт надписью автора, Коломба Бризеду, также прикарманенный Ришело… Если, конечно, вас это интересует…

Он встал из-за стола, когда в уже освещенную солнцем столовую ввалилась ватага проголодавшихся колеттофилов.

По общему мнению, Антуан Девриль более чем сполна осветил свою тему. Он убедил аудиторию в том, что открыл истоки зарождения всех «Клодин» в неопубликованном предисловии, из которого зачитал лишь скупые фрагменты. Некоторые специалисты даже задавались вопросом, а не воспользовался ли он якобы уничтоженными рукописями первых трех томов. Не скрывая своего превосходства, он с легкой улыбкой ответил на последовавшие вопросы. По памяти процитировал добрую страницу, испещренную помарками и сносками на полях…

Марго Лонваль была невольно зачарована остроумием молодого преподавателя университета. Она отметила его безупречную дикцию и то, с каким изяществом он употреблял старомодные словечки. Плюс ко всему — приятный тембр голоса…

К реальности ее грубо вернула запыхавшаяся Амандина Фолле, потянув за рукав.

— Мадам! Что нам делать? Алиса Бонне пропала! Кто теперь будет подавать мне реплики в два часа в мэрии? И дети ждут…

Она пришла в отчаяние. Под ее глазами проступила синева, а тревожно наморщенный лоб покрылся тоненькими морщинками, делавшими ее почти уродливой.

— Кто-нибудь из ваших подруг не мог бы заменить ее без подготовки? — спросила раздосадованная Марго.

— Никто хорошо не знает текст… Это катастрофа… Мэр так рассчитывает на нас…

Марго взглянула на часы. Она обещала Алену возвратиться к полудню и, прежде чем заняться подготовкой к приему, посмотреть вместе с ним, как продвигается не ко времени начатая работа по ремонту водопровода в доме.

— Дай мне подумать… Мы найдем выход…

Антуан Девриль издалека красноречиво махнул ей рукой, приглашая пообедать в компании избранных.

Движением головы она отклонила предложение и направилась в небольшую комнату, где были выставлены гравюры, собираясь без помех позвонить своему другу.

Набирая номер, она услышала за тонкой стенкой голос Фушеру, настойчиво уговаривавшего Жизель Дамбер:

— Мы слишком долго ждали…

— Только не здесь… — Голос Жизель звучал почти умоляюще. — Не сегодня…

— Где и когда?

— Завтра, ближе к вечеру, в Дрюи-ле-Бель-Фонтэн… Я собираюсь отвести туда Анжелу поглядеть на лебедей…

Послышался звук удаляющихся шагов.

Так как мобильник не издавал ничего, кроме длинных гудков, Марго вышла из своего убежища, чтобы спуститься в зал. В соседней комнате, через которую надо было пройти, она увидела Жизель Дамбер, с растерянным видом припудривавшую лицо. В зеркальце та заметила мелькнувший силуэт Марго.

— Ах! Вы были там, мадам Лонваль, — испуганно проговорила она. — Вы все слышали?

— Совершенно случайно, уверяю вас. Я хотела уединиться, чтобы… Но вы можете рассчитывать на мое молчание…

— О! В любом случае через два дня все узнают… и моя дочь тоже…

Она больше не могла обманывать себя. Ее мечты о независимости уступили место неумолимой реальности: она должна поделиться своей дочерью с… Она ухватилась за спинку стула.

— Жизель… — Имя молодой женщины непроизвольно слетело с губ Марго, которая ободряющей рукой обняла ее за плечи. — Чем я могу вам помочь?..

И Жизель все рассказала…

В час десять Ален Лашаль собрал свой чемодан, вызвал такси, включил автоответчик и доверил Тоби заботам рабочих, сделавших перерыв.

В два часа Марго Лонваль почувствовала облегчение: ей наконец-то удалось оставить ему сообщение. А до этого она спасла положение, найдя замену Алисе Бонне в лице подвернувшейся в последний момент Анни. Пришлось пожертвовать обедом, чтобы помочь той припомнить текст. К тому же ее присутствие за кулисами приободрило дебютанток. Потом она вихрем помчалась к Рикоте; но у нее уже не осталось времени заглянуть в Треньи. В Мон-Бугон она прибыла ровно в четыре. Водопроводчики — отец и сын Антар — уже собрались уходить. Они объяснили ей, что «нормально» могли бы пустить воду через пару дней, но все дело в прокладках, которые больше не изготавливаются во Франции и которые надо заказывать в Германии.

— Вы хотите сказать, что к вечеру воды не будет? — ошеломленно спросила она.

— Ни сегодня вечером, ни завтра, это уж точно. Может быть, в пятницу, а может быть, в субботу… Все зависит…

Антар-младший вежливо приподнял каскетку, прежде чем добавить:

— Так как месье уехал, мы решили вас подождать. Не хотелось оставлять дом открытым…

— Уехал? — изумившись, переспросила Марго. — Куда уехал?

— В Париж, надо думать. Но он не взял собаку. Ну, всего хорошего, мадам Лонваль, до следующей недели… — проговорил он, быстро усевшись в грузовичок рядом с отцом.

Марго прошла в кухню. Там все напоминало поле битвы. Затем она пробежалась по всем комнатам, надеясь, что Ален оставил ей где-нибудь записку. Ничего…

Она вышла разгружать машину. Ее обдало волной злости, когда она услышала подвывающего в своем уголке Тоби.

— Знаешь, как мы накажем твоего хозяина? — прошептала она на ухо собаке, пока отвязывала ее. — Мы выпьем его вино! Все вино. Его «Шато-Лароз», «Шамбертен» и даже «Шато д’Икем». Вот это будет месть!

До прихода гостей оставался час. Придется ей принимать их в саду. И попросить у Мэгги Смит разрешения пользоваться ее «удобствами», как она это мило называла.

Глава 27

В половине первого Жан-Пьер Фушеру принес в жандармерию сандвичи, салат и фрукты, которые разделил с Лейлой Джемани в комнате, смежной с кабинетом Ласкоме. Она восприняла этот дар как должное, означающее возврат к прежним отношениям и некоторое раскаяние за его постоянно плохое настроение, несправедливо расплачиваться за которое приходится ей. А ведь она не сидела сложа руки; ей удалось переговорить по телефону с мадам Леру-Бонне и связаться с секретаршей Армана Бонне.

— Он сейчас на совещании, но должен позвонить сюда до двух часов, — доложила она между сандвичем и салатом.

Шеф уважал ее вкусы. Хотя прошло несколько лет, он помнил, как в первую неделю их совместной работы предложил ей «ветчину-паштет», от которой она вежливо отказалась. А ее всегда удивляло то, как мало он ел. Она знала, что ему ненавистны долгие застолья, к которым она привыкла с детства. Вот и в этот день он, как обычно, съел только сандвич и, вытерев губы бумажной салфеткой, выпил стакан минералки. Затем протянул ей покрытые водяными капельками ягоды клубники, окрасившие красными пятнами края тарелки.

— Я два раза помыл их, — с тенью улыбки сказал он.

— Очень любезно с вашей стороны, спасибо, — поблагодарила она. — Вы не забыли мою манию…

Он взял с тарелки мясистую ягоду за хвостик и смотрел на нее, будто видел впервые.

— Лейла… — начал было он.

Но в этот момент зазвонил телефон, и ей так и не довелось узнать, что же хотел он ей поверить.

Это был Арман Бонне, представившийся хорошо поставленным голосом зажиточного буржуа.

Фушеру включил громкоговоритель телефона, чтобы Лейла могла слушать их разговор.

— Спасибо за звонок. Прошу прощения за кое-какие вопросы, но мы занимаемся расследованием одного дела, к которому, возможно, причастна ваша сестра.

— Очень жаль, комиссар, но я не виделся с Алисой уже многие годы.

Голос звучал уверенно, без тени колебания.

— Значит, вы не знаете, что на прошлой неделе она была в Сен-Совере, где играла в спектакле?..

— Повторяю: я абсолютно ничего не знаю ни о ее профессиональной деятельности, ни о личной жизни вот уже семь лет.

Его тон оставался все тем же.

— Вы не против, если я попрошу у вас кое-какие уточнения, касающиеся ее?

— Не вижу, чем… — Но тут же передумал: — Хорошо, я слушаю вас.

— Постараюсь быть как можно более кратким… Вы сын полковника Анри Бонне, погибшего под Бухарестом во время командировки, и Жанны Бонне, погибшей тремя годами позже на глазах вашей младшей сестры. Вас обоих воспитывала бабушка со стороны отца, скончавшаяся пять лет назад… Не могли бы вы сказать, почему ваша сестра Алиса порвала с вами все отношения по достижении совершеннолетия?

На другом конце Арман Бонне сдерживал дыхание.

— Честно говоря, комиссар, все это имеет сугубо личные причины. Алиса хотела жить своей жизнью… Совершеннолетний имеет право решать сам, что ему лучше. Но, собственно говоря, почему вы ее опять ищете?

— Я не сказал, что мы ее «опять ищем». Не исключено, что она является главным свидетелем в двух делах, которыми мы занимаемся в настоящее время. А мы совсем не знаем, где она может находиться.

— Я знаю не больше вашего, — с подчеркнутой искренностью заверил он.

— Ваша сестра исчезла отсюда вчера во второй половине дня, точнее — в шестнадцать часов восемь минут… Вместе с попугаем, который принадлежал одной из жертв. Так что вам станет понятен интерес, проявляемый нами к ее перемещениям…

— Я понимаю, но ничем не могу помочь.

Лейла положила записку перед Фушеру. Тот кивнул.

— Стало быть, я вас надолго не задержу… Последний вопрос… У вас сохранилось что-нибудь из вещей вашей матери?

Выбитый из колеи неожиданной переменой темы, его собеседник тем не менее не долго думая ответил:

— Есть несколько фотографий и шаль.

— Именно так и сказала ваша супруга моему помощнику сегодня утром.

— Вы и ей звонили? — недовольно спросил Арман Бонне.

— Да. Вы не возражаете, если мы проведем некоторое тестирование?

Арман Бонне какое-то время молчал, потом решился:

— Нам было бы лучше встретиться, комиссар.

— Я тоже так думаю. Вы можете приехать завтра утром в Сен-Совер?

— Это нелегко, но если крайне необходимо…

— Боюсь, что это так, — простодушно сказал Фушеру. — Для экономии времени я пришлю к вам лейтенанта Кранзака. Результаты анализа ДНК мы получим через несколько часов. Может оказаться, что вы будете мне нужны для идентификации. Если случайно объявится ваша сестра, прошу немедленно нас информировать. До завтра.

— До свидания, комиссар.

— Вы и вправду думаете, — начала Лейла, — что Жанна Бонне может оказаться…

— …не кем иным, как Жюли Брюссо? Лично я убежден в этом. Все сходится. А вот что толкнуло эту женщину когда-то симулировать смерть и покинуть семью, чтобы укрыться в Сен-Совере, тут я ни черта не понимаю.

— А связь с месье Ришело?

— И здесь тоже сплошной мрак, — признался он. — Но я все-таки надеюсь…

Когда они добрались до Мон-Бугона, вино там лилось рекой. По дороге Лейла в который раз спрашивала себя, почему так неровно, прыжками, с отклонениями шло расследование? Кроме того, она не была уверена, что их присутствие на вечере, устроенном Марго Лонваль, так уж необходимо. Конечно, это могло что-то прояснить, поскольку наверняка соберутся люди, имеющие то или иное отношение к недавним событиям; но Лейла чувствовала, что для Жан-Пьера Фушеру это всего-навсего предлог, чтобы повидаться с Жизель Дамбер и их дочерью.

Хозяйка дома, веселая, прекрасно выглядевшая в белом льняном костюме, очень приветливо встретила их. Антуан Девриль, которому поручили открывать бутылки с превосходным вином, отлично справлялся со своим делом, благодаря чему живительная влага не убывала со столов с отменными закусками. Клан Битлера, хорошо подзаправившийся, тараторил вокруг низенького столика. Некоторые горожане, немного постеснявшись, приближались к буфету и накладывали на свои тарелки дары моря вперемешку с дарами земли, в обилии разложенными на широких красных и синих блюдах. Все участники семинара дружно нахваливали гастрономические сокровища Пюизе.

Лейла заметила, что Жизель Дамбер, разносившая на подносе теплые птифуры, скрылась за кустом бересклета, едва только увидела их. Амандина Фолле, сидевшая в сторонке с Полем Эрвуэ, прервала беседу, усмотрев фигуру Лейлы рядом с Фушеру.

— Месье Эрвуэ, — начал комиссар после того, как учтиво поздоровался с обоими, — не могли бы вы заглянуть в жандармерию завтра утром?

Амандина, пившая сок красной смородины, чуть не поперхнулась.

— Хотя я и не люблю рано вставать, но не смею вам отказать, — ответил книготорговец, глядя прямо в глаза Фушеру.

«А он довольно соблазнительный», — подумала Лейла, любуясь им.

— В девять часов… Вас устроит?

— В девять так в девять. Заодно я принесу вам книгу, которую одолжила мне мадам Брюссо пару недель назад… О творчестве Панаи Истрати, автор — Мари-Жанна Троссан.

— Она интересовалась румынской литературой? — насторожился Фушеру.

— Румынской, греческой, древнееврейской… Она не выставляла напоказ свою образованность, хотя и была настоящим эрудитом. Говорила на нескольких языках, иногда ходила со мной к букинистам. Обожала украшать свою библиотеку причудливыми книгами.

— Наша беседа будет не об этом, но я благодарю вас…

В этот момент Амандина вскрикнула, замахав рукой; несколько красных капель обагрили ее блузку.

— Оса? Они так и тянутся к сладкому… — отвлекся Поль Эрвуэ.

Однако это не помешало комиссару продолжить:

— И к вам тоже, мадемуазель Фолле, у нас есть несколько дополнительных вопросов. Если вас не затруднит…

— Нисколько, — поспешно солгала она. — Я могла бы прийти вместе с Полем…

«Она все время выдает себя, — подумала Лейла. — Что у них за отношения?»

— После, так будет лучше…

Неожиданно, словно смерч, ворвалась Мэгги Смит, подобная персонажу из каталога Ральфа Лорана, из раздела «Уик-энд в деревне». На ней было платье в цветочек и подобранная в тон соломенная шляпка. Сверкая выступающими зубами, она сразу обрушилась со строгой критикой на французов.

— High tea[20], в крайнем случае, но такое… ни полдник, ни ужин, ни рыба, ни мясо… ха, ха, ха! — расхохоталась она, придя в восторг от своего юмора. — Вот в моем журнале…

— Избавьте нас от этой ненормальной, — сквозь зубы процедил Фушеру своей помощнице и покосился в сторону дорожки, по которой спускалась Мадлен Дюжарден, ведя за руку Анжелу. — Буду через пять минут…

Лейла Джемани как можно лучше постаралась выполнить деликатное поручение. Она терпеливо снесла экскурс в историю римских бань, невозмутимо выслушала поток жалоб на то, как редко встречаются хорошо воспитанные рабочие, и на отсутствие галантности у французов вообще.

— А почему вы не брали интервью у меня? Я бы вам рассказала о случайной встрече с Ришело в самолете. Я уже говорила о ней Алену и Марго, of course[21]… Между нами, я думаю, что они разошлись… Well you know[22]… он уехал в Париж… Во всяком случае…

И она в третий раз поведала об унижении, которому ее подверг нотариус с его иностранным другом, когда она от чистого сердца предложила им свои услуги для распространения их чудесного лекарства «Ювенекс»…

— Они говорили о «Ювенексе»? — оживилась инспектор Джемани.

— Ну да, именно о нем, — с победоносным видом заявила ее собеседница. — О «Ювенексе», «Джувенексе» и обо всем остальном.

«Ювенекс». Венекс. Нечто похожее постоянно повторял попугай Жюли Брюссо. Интуиция Фушеру подтверждалась: оба дела имели отношение к «Ювенексу». Лейла инстинктивно поискала комиссара глазами, чтобы сообщить о новом неожиданном повороте. Но он куда-то пропал. Зато Ода Бельом отошла от кучки горожан, с которыми чокалась, и милостиво оторвала ее от бессвязной речи Мэгги Смит.

Тем временем Жан-Пьер Фушеру крадучись проследовал за Анжелой, под наблюдением Мадлен Дюжарден обследовавшей все уголки парка. Он присоединился к ним, когда его дочь восторгалась блестящей жабой, которая прыгала с одного листа кувшинки на другой. Стоя на краю пруда, девочка, казалось, была готова последовать ее примеру.

— Осторожно! — встревоженно крикнул он, увидев, как она сделала шаг вперед. — Ты упадешь.

— А скорее она запачкает свои туфельки, — прозаично добавила Мадлен Дюжарден.

— Взгляни-ка, Анжела, у меня для тебя подарок, — продолжил он, останавливая этими словами неосторожного ребенка.

Он достал из портфеля прямоугольную коробку в зеленой бумаге, которую девочка осмотрела со всех сторон, прежде чем осторожно развязать ленточку. Затем она извлекла из нее русскую куклу с округлыми щеками и глазами, прищуренными от заразительного смеха.

— Поверни ее в середине, — посоветовал он.

Она послушалась, и на свет появились семь куколок одна другой меньше. Потом она вложила их друг в дружку. Игра так понравилась Анжеле, что она несколько раз проделала эту процедуру и даже позабыла поблагодарить Фушеру. Впрочем, отблагодарила она его по-своему!

— Споем? — предложила она, беря его за руку.

Лейла Джемани и некоторые из гостей услышали, как где-то вдалеке пел комиссар Фушеру:

И папочка купит мне красивую трубу,

И папочка купит мне красивую деревянную трубу…

Глава 28

Настойчивый сигнал мобильного телефона прервал дуэт отца с дочерью. Фушеру попытался отмахнуться от него, но здравый смысл одержал верх, и, убедившись, что Мадлен крепко держит девочку за руку, он ответил сухим «алло», которое тотчас сменилось искренне-почтительным тоном: «Всегда рад вас слышать… Я как раз собирался позвонить вам по поводу одного дельца…» Он зашел за куст орешника, чтобы ничто не мешало ему слушать поразительные указания Шарля Возеля. Безапелляционным тоном тот приказал ему первым же поездом прибыть в Париж со всеми документами по делу Ришело и Брюссо, «не снимая с них копий», и явиться к нему домой завтра утром.

— К вам домой? — удивился Фушеру.

Квартира в доме № 113 на бульваре Курсель, где он играл еще ребенком, никогда не использовалась его крестным отцом в служебных целях.

— Да, ко мне домой, там я вам все объясню.

— Я должен опросить свидетелей… Мы практически уже подходим к концу расследования…

— Я знаю, Жан-Пьер. Прикажите инспектору Джемани приостановить все допросы. Пусть побыстрее займется похоронами Жюли Брюссо. У вас есть разрешение на предание ее земле.

— Шарль…

— Это приказ, комиссар. Исполняйте. Никому ни слова… И до завтра.

Выйдя из своего убежища, Фушеру увидел стоящую в беседке из виноградных лоз Лейлу, которая беседовала с Одой Бельом. Были они одного роста, и, не считая внешних различий, обеих женщин явно сближали присущая им профессиональная компетентность и умение выходить из затруднительных положений. Видя, как внимательно Лейла прислушивается к словам собеседницы, Фушеру вдруг осознал, насколько она ему дорога. Он обычно ничего не скрывал от нее, а тут Шарль Возель приказал ему ни во что ее не посвящать…

Он подошел к ним.

— Немного соку, комиссар? — шутливо предложила мэр, искушая его рюмкой ароматного «Поммери».

Он с улыбкой отклонил предложение:

— Только не на службе… Инспектор?..

Лейла, уже поставившая на поднос свой оранжад, с нетерпением ждала, когда сможет поделиться с ним сведениями, полученными от Мэгги Смит.

— Нам пора уходить… Простите, мадам Бельом… Пойдем попрощаемся с мадам Лонваль…

Лейла не дождалась от него никаких объяснений.

— Заедем в Туро и в жандармерию. А после вы довезете меня до вокзала в Оксере.

По дороге она, уже не такая радостная, изложила ему свои соображения по поводу «Ювенекса». К ее большому удивлению, он даже не похвалил ее. Лишь лаконично бросил: «Поговорим об этом завтра».

После их отъезда праздничная атмосфера стала более разряженной. Мэгги Смит предложила небольшой группе избранных поплавать в ее бассейне. У нее, уверяла она, найдутся купальники всех размеров для обоих полов, прекрасно смотрящиеся на фоне выложенного разноцветной плиткой дна. Человек десять, среди которых был и Антуан Девриль, со смехом приняли приглашение. И вскоре загородный покой ее усадьбы в течение почти часа нарушался всплесками и восторженными вскриками.

Марго Лонваль осмотрительно осталась в своем владении, а гости маленькими группками начали расходиться.

— Незабываемо, моя дорогая! — заверила ее Анна-Лиз Битлер, уходя вслед за своим мужем.

— Это было чудесно! — с трогательной искренностью сказали ей супруги Жуанэн.

— Супер! — подтвердила Амандина Фолле, вновь обретшая свойственную ей непосредственность.

Но самым лестным комплиментом наградила ее Анжела, ни в какую не хотевшая уходить без Тоби.

— Ты можешь снова прийти завтра, — пообещала ей Марго, взглядом посоветовавшись с Жизель. — Потому что сейчас Тоби пора спать.

— Я буду спать с ним в его конурке, — решительно заявила девочка.

Уступила она лишь после деликатной торговли: последнее пирожное в кафе и обещание пойти завтра кормить лебедей в Дрюи-ле-Бель-Фонтэн.

— Вместе с Тоби, — потребовала она уже сонным голосом.

Ее мать уклонилась от прямого ответа. Прежде чем уйти вместе с Мадлен Дюжарден, она поблагодарила Марго Лонваль за устроенный вечер и более сдержанно за ее поддержку.

Шел уже девятый час. От Алена никаких вестей не было. Осмотрев абрикосы, созревшие на шпалерах, Марго вытянулась в шезлонге. Колетт была права, написав, что присутствие большого количества людей утомляет растительность. Завтра придет Полина, приберет остатки пиршества, уберет окурки, обесчестившие аллеи. Сад вновь превратится в не подвергшийся набегу бастион.

Завтра… Завтра… Глаза ее сомкнулись.

Такой и нашел ее Антуан Девриль часом позже — спящей, с лежащими на коленях раскрытыми раковинами ладоней. Он нагнулся и поцеловал ладошку. Она непроизвольно дернула другой рукой, задела блюдечко, которое, упав, разбилось у ее ног. Она посмотрела на осколки; белые пятна, контрастно выделявшиеся на темно-зеленой траве, неожиданно пробудили в ней острое желание.

Сегодня ее жизнь тоже разбилась вдребезги. Завтра она начнет по кусочкам восстанавливать необходимый ей декор.

Но этим вечером все существо Марго полностью растворилось в поглотившем ее чувстве.

Медленно, будто боясь обжечься, она поднесла руку к атласной щеке и притянула жаждущие губы любовника к своему запрокинутому лицу.

В своей комнате в Туро Лейла Джемани рассеянно раскрыла «Завещание Милого», единственное, что осталось после молчаливых сборов Фушеру. Она никогда не предполагала, что может испытывать к нему такое сильное чувство. И впервые подумала о переходе на другую работу.

Не желая того, она ослушалась его последних приказаний. Незадолго до этого ей позвонила Амандина Фолле, нерешительно спросившая, не может ли она, Лейла, все же прийти к Полю завтра.

— Буду в девять часов, — непроизвольно вырвалось у Лейлы.

Как ни старалась, она не могла найти объяснения странному поведению своего шефа. Он ей всегда доверял, но сейчас, когда она держала в руках ключ к разгадке, даже не пожелал выслушать ее и уехал, не объяснив куда и зачем… Устроившись в глубоком кресле с удобными подлокотниками, она заставляла себя вникнуть в содержание старой книги Коломба Бризеру: в ней давался верный рецепт противодействия разрушительному действию времени, проявляющемуся на кожном покрове мужчин.

Перелистав с четверть книжицы и помечтав о благотворном действии ирисовой ванны, Лейла вдруг затаила дыхание: автор начал описывать неудавшийся опыт по омоложению. Приводилось множество физиологических подробностей, которыми грешили натуралистические писатели прошлого века. По ходу мнимого расследования Милого, ставшего владельцем салона красоты, критиковались политический деятель, бессовестные врачи и вероломные адвокаты. Как и большинство читателей детективных романов, Лейла нетерпеливо листала страницы, чтобы узнать, кто же был преступником. Конец повествования не удовлетворил ее: тот сбежал за границу. Но инспектору уже виделись мотивы, подвигшие Ришело на убийство Жюли Брюссо. Она протянула было руку к телефону, чтобы информировать Фушеру. Но вспомнила о категоричном приказе: звонить только в самом крайнем случае. К тому же преступник был мертв.

Глава 29

Четверг, 19-е

Жан-Пьер Фушеру без особого удовольствия вошел в свою квартиру на улице Вине. Он критическим взглядом окинул старинный сундук, загромоздивший прихожую. В гостиной начинал тускнеть атлас на креслах, выбранных Клотильдой, поблекли краски на приобретенном ею же полотне Майена с изображением голубого винограда и лакомящихся им птиц. Все ему вдруг показалось претенциозным, слащавым… Тяжелый бургундский шкаф всегда был слишком велик для их спальни; а превращение его кабинета в детскую так и не состоялось…

После смерти Клотильды его сестра Мерилис сложила в большую сумку одежду и книги покойной и отнесла в благотворительное общество. Время от времени приходящая горничная стирала пыль с опустевших полок, кресел и лакированного стола. Иногда поправляла на стене голографию Женевьевы Хофман, на которой растянутая на веревке простыня надувалась под ветром, словно нетерпеливый парус перед отплытием. Мадам Брюно не скрывала сожаления по поводу того, что эта часть комнаты пустовала, хотя она единственная смотрела на юг; сквозь застекленный пролет алькова можно было следить за бегом облаков, спешащих к западу.

Жан-Пьер Фушеру неожиданно для себя представил, где он устроит Анжелу, когда та придет к нему. Ведь он всерьез подумывал узаконить свои права и переменить жизнь. Мысль, несвоевременная в предшествующую неделю, заработала в нем прежде, чем он провалился в беспокойный сон.

На следующее утро его приятно поразил контраст между безжизненным порядком его квартиры-музея и следами активной жизни в вестибюле и шести комнатах с балконами квартиры Шарля и Элен Возель. Приняли его сердечно, однако непривычная складка у рта крестного говорила о с трудом сдерживаемом напряжении.

— Ты завтракал, Жан-Пьер? — нежно спросил он.

— Выпил кофе…

— Ладно… пройдем в кабинет.

Он плотно закрыл двери комнаты, неподражаемый запах которой — смесь кожи, светлого табака и ментола — мгновенно перенес комиссара в годы его молодости.

— Ты принес мне… — начал Шарль Возель, приглашая его сесть.

— Все, что вы просили, — успокоил он крестного, доставая из своего атташе-кейса две одинаковые папки.

Когда он клал документы на разделявший их низенький столик, ему показалось, что чиновник высокого ранга вздохнул с облегчением.

— Копий не снимал?

— Я следовал вашим указаниям, — не скрывая раздражения, ответил Фушеру.

— Это чрезвычайно важно и… необычно… да, я осознаю это, Жан-Пьер, но от этого никуда не деться. Поверь мне на слово… Закрой эти два дела. Несчастный случай и самоубийство… И ничего больше.

Это предложение нарушило все планы Фушеру, и он возмутился:

— Вы всегда говорили мне, что прокурор запрещает приостанавливать дела в стадии расследования.

— То, что я говорил, неприменимо к данному случаю. Вам остается лишь написать соответствующий отчет.

Он встал.

Его крестник продолжал сидеть.

— Я все же хотел бы побеседовать с Арманом Бонне, как условлено, — ровным голосом произнес он. — Я оставил ему сообщение на автоответчике… Мы должны встретиться ближе к полудню на Ке-дез-Орфевр.

— Это невозможно. — Тон был непреклонен. — Его самого там не будет. Он пустил в ход свои знакомства. На самом высоком уровне. — Взгляд Возеля стал колючим. — Надо заканчивать… Во сколько завтра состоятся похороны мадам Брюссо?

Такой переход выдавал крайнее напряжение говорившего. Раздвинув большой и указательный пальцы, он помассировал верх лба, словно страдал от мигрени.

— В четырнадцать часов. Инспектор Джемани позаботится об этом. На нее можно рассчитывать.

— Кстати, об инспекторе… Повышение ее в чине не проблема…

Фушеру обрадовало это продвижение по службе, о котором он сам ходатайствовал, но так легко он не хотел сдаваться.

— Шарль, между нами, ведь не Жюли Брюссо похоронят завтра в Сен-Совере, так?

— Больше ничего сказать не могу. А вот встречаться с Арманом Бонне бесполезно.

— Бесполезно или запрещено кем-то там, наверху?

— Жан-Пьер, ты переходишь границы…

— Я перехожу границы! — вдруг взорвался он. — Я перехожу границы! Вы срочно посылаете меня в Сен-Совер проводить расследование, с которым, судя по всему, справились бы и местные органы; вы по каплям поставляете мне информацию, которую я у вас запрашиваю; и когда я, несмотря на все препятствия, почти закончил его, вы вызываете меня сюда и недвусмысленно заявляете, что я отстранен от ведения обоих дел! И это я перехожу границы!

Он резко встал. Нерассчитанное движение вызвало у него гримасу боли.

Шарль Возель смотрел на крестника, отмеряя в уме частицу правды, которую мог бы ему доверить.

— Сядь, Жан-Пьер. Я расскажу тебе одну историю. Гипотетическую, само собой разумеется… но главное действующее лицо которой вполне реальное… министр внутренних дел, бывший оным четверть века назад, Максим Тайландье… Это было время расцвета коррупции в политических кругах… Общественность оставалась в неведении… Ты еще ходил в коротких штанишках, — улыбнулся он, вспомнив упрямого мальчугана с его вечным «почему»…

В Сен-Совере Лейла Джемани вопреки привычке позволила себе съесть полный завтрак в своей комнате. По своим записям она более или менее восстановила цепочку сложных обстоятельств, вынудивших Жанну Бонне изменить личность, а месье Ришело — избавиться от нее. Не отомстила ли за нее ее дочь? Не хватало еще нескольких звеньев, но они, без сомнения, были у Жан-Пьера Фушеру. Даже если и так, она не станет их выпрашивать. И Жизель Дамбер не единственная тому причина. Джемани подозревала что-то более серьезное.

Усилием воли она стряхнула с себя непроходящее чувство тревоги и быстро покинула ферму. Прежде чем направиться к книжному магазину, где ее ждал Поль Эрвуэ, она заглянула в жандармерию проверить, не пришли ли ночью какие-либо новости.

Когда Лейла вошла в магазин, Амандина Фолле, сидевшая на низенькой табуретке, допивала из чашки горячий шоколад, оставивший на ее верхней губе коричневые усики. Находившийся поодаль Поль Эрвуэ с кошачьей гибкостью враз очутился за ее спиной.

Лейла поздоровалась с ними и вынула из кармана чистый блокнот.

— Я слушаю вас…

Амандина опустила глаза, осмотрела свои безупречные ногти и заерзала на сиденье. Поль ободряюще похлопал ее по плечу.

— Это касается писем, которые девочка нашла в библиотеке, — наконец тихо проговорила она.

— Да…

— Это я… спрятала их…

— По моему совету, — вмешался книготорговец.

— Вы хотите сказать, мадемуазель Фолле, что вы… взяли эти письма из хранилища и… переложили их в другое место без чьего-либо ведома? С какой целью?

— Чтобы защитить их автора, — откровенно призналась она. — Эти письма могли быть использованы для… для…

Поль Эрвуэ пришел к ней на помощь:

— Не только в финансовом смысле, но чтобы окончательно очернить образ Колетт перед общественностью. Месье Ришело намеревался продать их любому предложившему наибольшую цену.

— Значит, вы спасли народное достояние, мадемуазель Фолле?..

— Можно сказать и так, — отозвался книготорговец, с облегчением воспринявший подобный поворот в беседе.

— И об этом никто другой не знает? — продолжила Лейла.

— Нет, никто… Кроме отца Клода. — Амандина шмыгнула носом.

— Это хорошо… Потому что я только что получила заключение экспертной комиссии. — Она помахала перед их расширенными глазами листом бумаги, покрытым графическими кривыми и цифрами. — Сомнения нет: письма фальшивые… Налицо преступная торговля литературными реликвиями.

Поль Эрвуэ расхохотался.

Амандина тоже, но нервы взяли свое, и она залилась слезами.

В половине первого в доме Мадлен Дюжарден зазвонил телефон. Обе женщины как раз приступили к еде. С ворчанием оторвавшись от паштета из дроздов, Мадлен прошла в гостиную.

— Это вас, Жизель! — крикнула она оттуда. — Комиссар Фушеру.

Жизель чуть было не сказала, чтобы та выдумала какую-нибудь отговорку, но, увидев поднятые к ней ясные глаза дочери, просто ответила:

— Иду.

По голосу, каким Фушеру произнес ее имя, она поняла, что он взволнован. Она почувствовала, как сильно заколотилось ее сердце.

— Можете вы встретить меня на вокзале в Оксере в семнадцать тридцать? Одна.

— Но я полагала, мы уже договорились… — начала было она. Потом, сразу передумав, добавила: — Я посмотрю… Минуточку… Она прикрыла микрофон ладонью и уже громче спросила: — Мадлен, могу я воспользоваться вашей машиной?

— Нет проблем, — ответила подруга, учившая Анжелу считать с помощью шариков бузины.

— Хорошо, в семнадцать тридцать, — выдохнула она, будто ученица колледжа, согласившаяся прийти на первое свидание.

— Если захотите, мы потом можем заехать в Дрюи. Вам не трудно предупредить инспектора Джемани, что я буду в Сен-Совере поздно вечером? Пусть она ждет меня на ферме…

Говорил он торопливо, так что она и не подумала отнекиваться.

— Хорошо. Я передам, — пообещала она.

— Спасибо, Жизель, — только и сказал он. — До скорого. I love you![23]

И он отключился.

«Да я у него уже под каблуком!» — отругала она себя. Но как приятно перекатывались в голове три небольших магических слова: «I love you! I love you!»

В радостной спешке она даже позабыла покормить Карамель и Катишу. Обиженные животные отвернулись от нее и отправились в сад на совместную охоту. Они устроили засаду на легкомысленных скворцов, которые поплатятся жизнью за человеческую неблагодарность.

Глава 30

В Сен-Совере установилось относительное спокойствие. После семинара в подсобке замка были сложены стулья и отключены временные электрические устройства.

Все участники отбыли утром. На ферме Туро барышни Малгувер навели порядок в опустевших комнатах.

— Я рада, что все закончилось, — вздохнула Кларисса, просматривавшая счета.

— Остались только две занятые комнаты, — заметила Жюльетта. — И неизвестно, до какого…

— Думаю, постояльцы не задержатся надолго, — пробормотала Кларисса.

Жюльетта поежилась, унимая дрожь, возникшую отнюдь не из-за прохладного воздуха.

— Скорее бы уж…

— Месье Девриль не ночевал сегодня, — поморщив нос, заметила Кларисса. — Интересно, куда он делся? Вещи его на месте, а Жозефине даже не пришлось стелить постель. Пожалуй, я не поставлю ему в счет эту ночь…

— Ты у меня совсем не деловая, — прошептала Жюльетта, нежно обнимая ее.

Увидев надутые губки «сестры», она шутливо добавила:

— И в этом твоя прелесть, моя самочка.

Открыв глаза после полудня, Марго Лонваль решилась устранить Антуана Девриля из обезвоженного рая Мон-Бугон. Впервые она задумалась о неуместности этого названия, унаследованного от старинного названия местности (Ворчливые Горы). Она решила, что слишком долго подчинялась ворчливым домашним духам, ларам. А ведь здесь был баптистерий ее женских наслаждений. Так пусть Мон-Бугон превратится в Марготьер.

Часом позже позвонил пристыженный Ален Лашаль. Он интересовался, не очень ли занята Марго, чтобы приехать в Париж. У него есть два билета на новую версию спектакля «Троянской войны не будет». Она улыбнулась при мысли о такой заботливости с подтекстом: он напоминал ей о хвалебном отзыве на эту пьесу, который Колетт опубликовала в 1935 году.

Она сказала, что подумает.

Потратив какое-то время на поиски по телефону Лейлы Джемани до отъезда в Оксер, Жизель Дамбер неожиданно увидела ее в окно идущей по площади Думер. Анжела спала, Мадлен ушла на чашку кофе к своей подруге. Жизель не колебалась. Она распахнула дверь и пригласила соперницу пройти вместе с ней в сад.

Они сели в тени плакучего розового куста. Жизель предложила охлажденный чай, от которого Лейла отказалась. На женщин поглядывала распластавшаяся на пограничной стене соседская черная кошка.

— Комиссар Фушеру просил меня передать вам, что вернется поздно вечером, — сказала Жизель, не прибегая к уверткам. — Он хотел бы, чтобы вы ждали его в Туро.

— Когда это он успел сделать вас посредницей? — удивилась уязвленная Лейла.

— Он звонил в половине первого и просил…

— Откуда он звонил?

— Понятия не имею, — спокойно ответила Жизель. — Он просто попросил меня передать его просьбу…

— Ну и времена пошли… Поздравляю вас, мадемуазель Дамбер. В таком состоянии я не видела его с тех пор, как… — Она запнулась и прикусила нижнюю губу.

— …умерла его жена? — закончила за нее Жизель. Щеки ее вдруг залились румянцем. — Мне очень жаль…

— Раз уж мы здесь одни, — продолжила Лейла, неудержимо подталкиваемая каким-то бесом, — позвольте спросить вас… Четыре года назад, зимой, вы пришли к нему на службу, чтобы сказать о своей беременности?

Жизель согласно кивнула.

— И вы скрылись, не найдя его с первого раза? Вы больше не пытались?

— Это трудно объяснить, но я фаталистка… Я и в самом деле думаю, что не надо торопить события, они сами все расставят по местам, и не следует искушать… судьбу, — помявшись, закончила она.

— Значит, вы его любите… — констатировала собеседница.

Молчание Жизель лучше, чем ее оправдания, подтвердило предчувствия Лейлы.

— Но тогда я не понимаю вас, — выдавила она из себя со слабо сдерживаемой яростью. — Вы решительно лишаете ребенка отца… Вы отталкиваете мужчину, готового любить вас… — Внезапно голос ее охрип. — Неужели вы не соображаете, что быть любимой им…

Жизель подняла голову и спокойно спросила:

— Вы читали «Принцессу Клевскую», инспектор?

— Да. Но не понимаю, какое отношение этот роман имеет…

— Помните сцену последнего свидания с герцогом Немурским? Отрывок, который начинается словами: «Страсть может меня увлечь, но не сумеет ослепить»?..

Выведенная из себя, Лейла сделала последнюю попытку:

— Ну и что? У принцессы Клевской не было дочери.

Жизель печально улыбнулась:

— Да, дочери у нее не было, но у нее была мать. Мать, давшая ей на смертном одре ценнейший совет…

— Но мы же не в семнадцатом веке! — вспылила Лейла. — Вы путаете литературу с жизнью. Предоставьте ему, предоставьте себе, наконец, шанс…

— Он никогда не забудет Клотильду.

Фраза непроизвольно вылетела у Жизель: женщина не смогла ее удержать.

«Так вот в чем дело, — подумала Лейла. — Она утверждает, что это разум заставляет ее отказываться, тогда как здесь всего лишь страх за будущее, неосознанная ревность». Она продолжила:

— А у вас действительно есть право укрыться за вашими книгами и противопоставить свою принципиальность возможности его счастья?

Жизель отвела глаза.

— Не знаю, — призналась она. — Ничего я больше не знаю…

Лейла Джемани ушла, чувствуя, что доставшаяся ей победа отдает горечью.

В поезде, пересекавшем оксерские нивы, Жан-Пьер Фушеру на какое-то время отдался мечтам о встрече с Жизель. Ему вновь виделось ее гибкое тело, покорное наслаждениям, которое он ласкал в бостонской квартире ее подруги Изабель. Его округлые формы будто накладывались на мягкий холмистый пейзаж. Неужели Жизель опять исчезнет? Просочится между его пальцев?

Едва поезд остановился на вокзале, он сразу заметил ее. Стало легче от того, что она не опоздала. «Ах! Как же она хороша!» — подумал он, оценив ее заокеанскую манеру одеваться и умилительный тонкий галстучек на блузке. Приятно забурлившая кровь прилила к горлу.

Он подошел к ней и неожиданно для себя и для нее поцеловал ее в губы.

В машине она почувствовала, что он стал каким-то другим, да и тон его был рассудительным. Он спокойно объяснил ей причины, побуждавшие его изменить жизнь. Она молча слушала, внимательно следя за предательскими поворотами проселочной дороги.

— Я не прошу вас выйти за меня, — сказал он в заключение, — мне только хотелось бы, чтобы вы поразмыслили, нашли бы компромисс, который позволил бы нам сблизиться в интересах Анжелы.

Подобная стратегия ослабила ее внутреннее сопротивление ко всему, что могло препятствовать ее свободе. Теперь Жизель не могла пустить в ход заготовленные ею доводы.

В Дрюи-ле-Бель-Фонтэн он сначала остался сидеть в машине, а потом держался от Жизель подальше, предоставив созревать поставленной перед ней дилемме.

Она склонилась над прудом: под пенистыми облаками, погоняемыми ветром, ей открылся волнующийся привлекательный мирок. Темно-зеленые пучки водорослей, усыпанные светлыми звездочками, расползались под водой, образуя струйки длинных перепутанных прядей…

Вспомнился ветер, который струился в листве ее родного сада, разделяясь в тисовом гребне на тысячи воздушных ручейков. Никогда еще не пробуждалась в ней такая внезапная интуиция, обнажающая суть тайного единения между силами природы. Она вздрогнула, вдруг поняв смысл своей невольной самозащиты. Оторвавшись от созерцания, быстрым шагом пошла по берегу до плотины, разделяющей водоемы. С одной стороны текла река, которая, протиснувшись под аркой старого моста, с шумом падала вниз; с другой — стоячая вода, охраняемая старым буком, которую бороздили два лебедя, высматривающие кусочки хлеба. Она отвернулась от этой неразлучной пары и продолжала идти по непрочной запруде, будто по водоразделу между двумя ее жизнями.

Они вместе обошли водоемы — она впереди, он на несколько шагов сзади, — не признаваясь друг другу в том, что в их головах звучит смех Анжелы, кормящей лебедей. Жизель остановилась перед загоном, где паслись коровы. Он приблизился и был немало удивлен, услышав, как после тихих призывных слов Жизель коровы поковыляли к ней.

— Вот уж не знал о ваших способностях… — улыбнулся он.

— Что бы вы сказали, когда увидели, как моя подруга Клер разговаривает с козами! Стоит пойти с ней гулять, как за ней тянется блеющий эскорт.

Они рассмеялись. И смех этот прогнал стоящее между ними глухое беспокойство.

Он взял Жизель за руку. Та не отняла ее.

Глава 31

Пятница, 20-е

Несмотря на запоздалое объявление о похоронах Жюли Брюссо в местной прессе, церковь Сен-Совера заполнилась народом за час до начала церемонии. Среди присутствовавших было много тех, кому помогала покойная.

Букеты полевых цветов соседствовали с венками из роз и арумов. Светлый кленовый гроб был усыпан люпинами, вероникой и лобелией преимущественно голубого цвета.

По знаку отца Клода органист заиграл первые такты «Мессы си минор» Иоганна-Себастьяна Баха. И враз из сумочек и карманов пиджаков появились белые платочки.

Официальные лица в темных костюмах с задумчиво-торжественными лицами стояли по сторонам Оды Бельом. Ахилл Делкло шмыгал носом то ли от волнения, то ли от насморка. В первом ряду изысканно одетый парижанин поддерживал под локоть какого-то старика.

— Он мне кого-то напоминает, этот молодой господин, — шепнула Мадлен Дюжарден на ухо Амандине Фолле.

Учительница, у которой была профессиональная память на лица, тут же вспомнила:

— Он похож на Алису Бонне, словно брат.

— И вправду! — несколько громко вырвалось у девушки, тотчас получившей выговор в форме покашливания мадам Жуанэн, сидевшей сзади.

— А тот старый господин может быть кузеном из Марокко, о котором мне как-то говорила Жюли, — вполголоса вычислила Мадлен.

Последнее замечание было внятно услышано Лейлой. Она попыталась поймать взгляд Фушеру, чтобы привлечь его внимание. Но его глаза были отрешенно устремлены на резной аналой. Он думал о Клотильде? Устойчивый запах ладана, орган, заупокойная молитва — все, должно быть, напоминало ему последнее прощание с женой.

После окончания похоронной церемонии на кладбище оба незнакомца подошли к отцу Клоду и тихими голосами поблагодарили его. Затем они направились к черному автомобилю, ждавшему их по ту сторону ограды. Когда Арман Бонне, открыв дверцу, собирался сесть в машину, между ним и дверцей возник Фушеру, и Лейла услышала, как он тихо сказал:

— Хотя момент и неподходящий, я все же настаиваю на беседе, которая должна была состояться вчера.

Арман Бонне знаком пригласил его в машину. Сидевший на заднем сиденье старик резко отшатнулся. От неловкого движения на несколько сантиметров съехал его седой парик и упали с носа черные очки, которые он живо поднял. Но под густым слоем грима, уже начинавшим растекаться, Лейла Джемани успела признать лицо Алисы Бонне. Она и ахнуть не успела, как машина сорвалась с места и исчезла за ближайшим поворотом улицы.

Лейла пошла по кладбищу до величественного кедра, привезенного одним имперским генералом после очередной кампании. Мимоходом она заметила отчетливый серпик полумесяца над небольшим склепом, стоявшим посреди могил.

— Исход из Египта, — вполголоса произнес отец Клод, собирающийся домой.

«Довольно необычно в данном контексте», — подумала она. А вслух сказала:

— У Жюли Брюссо, в конце концов, была семья…

— Конечно, — не глядя на нее, согласился священник.

— Дальние кузены, без сомнения, — продолжала она, шагая рядом.

— Эти люди приехали издалека…

— Из Парижа, если судить по номерному знаку…

— Инспектор, — после секундного колебания сказал он, — я, как и вы, имею некоторые обязательства. Кроме того, я дал обет. Все это принуждает меня к молчанию. Поверьте, мне очень жаль…

«Легко прятаться за обетом молчания», — подумала она.

А отец Клод, будто угадав ее мысли, быстро добавил:

— Я покидаю Сен-Совер… У меня уже давно назрело желание оказывать посильную помощь палестинским беженцам. На днях я получил разрешение уехать в Святую Землю. Об этом еще никто не знает. До свидания, инспектор Джемани, да хранит вас Бог…

— Иншалла! — неожиданно для себя ответила она. — Иншалла!

Было условлено, что они выедут из Туро около шестнадцати часов и прямиком направятся в столицу. Но Лейла уже не доверяла Фушеру и была готова к тому, что в последнюю минуту он все переиграет. На этот раз она ошиблась. Они распрощались с Ласкоме, заодно узнав от него неприятно поразившую их новость: этим же утром Ришело кремировали, а урна с его прахом помещена в колумбарий кладбища Пер-Лашез.

— Да-а, — процедил Фушеру, когда они вышли из жандармерии, — значит, так они ведут свои расследования в Париже…

Потом они поблагодарили барышень Малгувер, заверив, что будут рекомендовать их кров, в котором семейная атмосфера сочетается с гостеприимством.

— Спасибо, господин комиссар, — удовлетворенно улыбнулась Кларисса. — Мы подумывали переселиться в другое место… только вот Жюльетта так привязалась к этим краям…

— Было бы жаль лишить Пюизе таких обходительных дам… Ну что ж, до новых встреч…

И он сердечно пожал им руки.

Лейлу Джемани восхитила деликатность, с которой он приободрил обеих женщин. Это было в его характере — уважать свободу других. Она почти простила ему недавний внезапный отъезд. Из Туро они направились прямо на север; когда пересекли Ренардьер, Фушеру уступил ее немой просьбе:

— Вы имеете право потребовать от меня некоторых объяснений. Вы были терпеливы…

— Вы же учили меня, что терпение — основное в нашей профессии, — живее, чем надо, отозвалась она.

Он предпочел не заметить глухого возмущения, прикрытого вежливыми словами.

— Есть две версии этого дела… этих дел, — продолжил он. — Официальная, та, которую мы осветим завтра в отчете на Ке-дез-Орфевр, с приведением доказательных фактов. Она подтвердит случайную смерть Жюли Брюссо и самоубийство месье Ришело.

— А… вторая?

— Вторая является причиной моей отставки, заявление о которой будет завтра вечером на столе Шарля Возеля.

Сидевшая за рулем Лейла вздрогнула, и машина вильнула, но он сделал вид, что не заметил этого.

— Вы это серьезно? — с усилием выговорила она.

— Серьезнее не бывает. В данном случае это наилучший выход. Да вы и сами убедитесь в этом, когда выслушаете меня. Но все сказанное мною должно остаться между нами.

— Если тут есть личные мотивы, — нерешительно произнесла она, — то не считаете ли вы, что можно обойтись временной отставкой?

Не отводя взгляда от дороги, он улыбнулся:

— То же самое скажет мне и Шарль Возель, я в этом уверен, но решение мое окончательное. Я не хочу больше, чтобы мной манипулировали. Не хочу дальше слепо следовать неправедным законам…

— Но не нам это решать, — запротестовала она. — Есть судьи, это их работа…

— Судья наверняка решит, что я допустил профессиональную ошибку. Действительно, я умышленно позволил скрыться убийце Ришело. А вы не хуже меня знаете Уголовный кодекс. В нем это называется умолчанием о преступлении со стороны ведущего следствие.

Лейла Джемани невольно затормозила, чувствуя, как ее охватывает паника. Она остановилась на дороге на склоне холма, как раз после Туси. Из всего изумительного пуайоденского пейзажа она сейчас видела лишь скелет методично разлинованных межами полей.

— Я не требую полных объяснений, — несколько грубовато отчеканила она. — Но по крайней мере сделайте… — Она поискала подходящее слово. — Помогите мне заполнить провалы в моих выводах…

Он постарался это сделать:

— Жанна Бонне была «казнена» на глазах своей дочери Алисы двадцать пять лет назад. Она переводила сверхсекретные документы с румынского на английский для одной фармацевтической лаборатории, поддерживаемой… скажем… довольно влиятельными в то время лоббистами. Но убийцы просчитались: им помешала брошь, о которую срикошетила пуля. Муж ее, выдвиженец министра Максима Тайландье, погиб во взорвавшемся к северу от Бухареста самолете тремя годами раньше. В скобках замечу, что теперь я убежден в наличии весьма интересной связи между нашим делом и той первой, труднообъяснимой смертью… Именно тогда установились регулярные отношения между вдовой и румынским министром иностранных дел, который предложил ей переводить под грифом «секретно» различную документацию. Одним из таких документов являлось досье «Ювенекс»; причем ее убедили, что муж к нему причастен. Это было дьявольским средством заполучить надежного сотрудника и иметь возможность в случае необходимости скомпрометировать его. Однажды к Жанне Бонне попала научная работа, для нее не предназначенная. В ней детально описывались опасности, подстерегавшие людей, на которых без их ведома проводились опыты по омоложению. Можете вообразить ее отчаяние, когда она поняла, с какими документами работала. Алиса вспоминает, как энергично мать обвиняла по телефону ответственных за «Ювенекс». Тогда-то и решили ее убрать. Товарищ Максима Тайландье вспоминает, как тот любой ценой хотел спасти Жанну Бонне и ее детей. Цена известна: разлучение навсегда матери с детьми…

— Он сочинил ей новую легенду… Жюли Брюссо… — пробормотала Лейла. — Если не считать группы крови, подмена получилась удачной.

— Она была готова на все, лишь бы детям не угрожала опасность… Но она не учла… упрямства, настойчивости Алисы. А та прекрасно знала, что мать не умерла естественной смертью. Она видела убийц за работой… И была полна решимости узнать всю подноготную…

— А как она вышла на Ришело?

— По стечению обстоятельств, которое иногда случается в жизни, но кажется невероятным в романе. Помните, она говорила, что давала представления в больницах… Но выступала она также и в румынском посольстве, которое регулярно посещала. Там-то она и обнаружила тайную связь, сговор между Ришело, некоторыми членами правительства и научно-исследовательскими лабораториями, занятыми изысканиями в области андрогенотерапии. Проникнув со взломом в кабинет одного дипломата-сообщника — за что получила срок, это отражено в сведениях о судимости, — она установила связь между «Ювенексом» и одним из главных французских партнеров по его нелегальному применению. Действительно, «друг» нотариуса, о котором вам говорила Мэгги Смит, и есть тот румынский дипломат, скрывающийся на одном из островов Тихого океана…

— Все, как в «Завещании Милого»! — воскликнула Лейла. — Это невероятно!

— Так же, как в деле с заражением крови, — мрачно дополнил он. — Должен сказать вам, что политические, научные и финансовые выгоды, связанные с «Ювенексом», не поддаются исчислению. Когда к месье Ришело поступила информация, что Алиса Бонне должна прибыть в Сен-Совер, он страшно испугался. Если мать и дочь узнают друг друга, это будет его концом. Поэтому он предпочел организовать «самоубийство» Жюли Брюссо, напичкав ее в Салодри антидепрессантами, после чего отвел ее к находившемуся поблизости пруду Безумия.

— Откуда ему было известно, что она мать Алисы? Не хотите ли вы сказать, что министр с умыслом отослал ее в пасть волка?

— Не министр, а его секретарь умышленно выбрал Сен-Совер. Ему выгодно было оставить Жанну Бонне под неусыпным наблюдением Ришело… Ведь если «Ювенекс» и в самом деле явится сильнодействующим средством борьбы со старением, то в недалеком будущем должен принести колоссальную прибыль. Не говоря уж о научной славе страны, открывшей чудодейственное лекарство… По фотографиям вы могли сами убедиться в отрицательном результате экспериментов, проводимых на несчастных, прибывших по подложным документам из стран Востока. Они были человеческими «подопытными кроликами», которых поставляла неуязвимая международная сеть. В нее входил и Кусто. Его-то хоть посадили в тюрьму за хищение фондов. Но другие… — Еле сдерживаясь, он замолчал. — Бесполезно выходить из себя, инспектор Джемани, — сказал он после непродолжительной паузы. — Поехали…

— Алиса опоздала всего на два дня… — заметила Лейла, трогаясь с места.

— Ирония судьбы в том, что она, сама того не зная, убила убийцу своей матери. Здесь даже можно применить понятие самообороны. — Он посмотрел на часы: — В это самое время она находится на пути в новую жизнь, под другой фамилией… как ее мать. Арман Бонне ничего не скажет. Мы тоже. И скандал с «Ювенексом» не разразится…

— Но он утихнет? Шарль Возель…

— Шарль Возель подает в отставку.

— А вы? Уедете в родные края? — подтрунила она. В ее голосе проскользнула печаль, удивившая его.

— Я еще не выбрал, — сказал он, опуская стекло. — Но со мной связался президент одного учреждения в Бретани, который создает отдел по изучению клинической криминологии. Он предложил мне должность консультанта. К осени они готовят коллоквиум по вопросам патологии преступника. Я уверен, что это вас заинтересует. Вы можете выступить с докладом…

Предатель! Он даже подумал об утешительном призе!

— Вам представится возможность разоблачить несправедливые законы, — продолжил он.

Лейла внутренне взорвалась: «Не законы несправедливы, как он думает, а просто они извращаются исполнителями там, наверху. А наша роль — восстановление справедливости!»

Не спросив разрешения, она включила радио.

Жан-Пьер Фушеру был признателен ей за то, что она не стала больше задавать вопросы. Как мог он признаться ей, глядя в глаза, в том, что понял только накануне: их послали в края Колетт не для того, чтобы расследовать, а чтобы замять историю с «Ювенексом»? И что они, как и всегда, чудесным образом справились с этой задачей.

Часом позже они пересекли Сену.

— Вот и конец, — спокойно произнесла она, останавливаясь на улице Вине.

— Конец, Лейла. Для меня. А перед вами — карьера. Я не уполномочен заявить вам, но в нашем положении… — Он улыбнулся и пожал плечами. — Ваше повышение в должности намечено на первое июля.

— Я бы предпочла… — начала было она, но спохватилась. — Спасибо, комиссар, — только и сказала она. — Вам помочь выгрузить ваш багаж?

— Пустое… Я справлюсь.

Последнее, что ей запомнилось, была необычная легкость, с которой он преодолел несколько ступенек крыльца своего дома. Потом дружески помахал ей рукой и исчез за дверью.

Лейла выехала из шестнадцатого округа и по набережной направилась домой. За спиной ярко горело заходящее солнце. Зеркало заднего вида слепило ее. Рукавом вытерла слезы, которые больше не могла сдерживать.

— Честное слово, жизелит — заразная болезнь, — проворчала она.

Глава 32

А через два дня в восемнадцать пятнадцать Жан-Пьер Фушеру ожидал на Лионском вокзале поезд из Оксера. В руке он держал деревянную трубу.

Жизель, дочь и Катишу он отвез на такси на улицу Плант. Ушел он оттуда лишь утром следующего дня.

Они решили подыскать себе квартиры, расположенные недалеко друг от друга на полпути между их округами, в квартале Монпарнас.

В середине июля Поль Эрвуэ специально приехал в Париж на аукцион старинных гравюр. Он позвонил на Ке-дез-Орфевр. Секретарша сообщила, что капитан Джемани отбыла в Алжир, где только что зарезали ее брата.

Марго Лонваль сохранила за собой Алена Лашаля и Мон-Бугон, переименованный в Марготьер. Она не отвечала на многочисленные письма Антуана Девриля, и тот в конце концов отстал. Однажды вечером она увидела его на бульваре Анри-Мартэн. Запрокинув голову к небу, он полной грудью вдыхал напоенный свежестью воздух. Счастливый от того, что живет на этом свете, он совсем позабыл о ней.

В Сен-Совере Мадлен Дюжарден при поддержке Оды Бельом переделала Салодри в дом отдыха. А потом она горячо взялась за подготовку общего собрания Объединенного клуба колеттоведов. После этого она решила писать мемуары.

В Иерусалиме отец Клод развернул бурную деятельность, отстаивая права «женщин в черном».

Шарль Возель подал в отставку в ноябре после приватной беседы с президентом республики, в ходе которой его заверили, что производство «Ювенекса» будет запрещено на всех пяти континентах.

Годом позже выйдет познавательная книга об изделиях хрустального завода Сен-Луи, которые коллекционировала Колетт. Не веря своим глазам, Амандина Фолле найдет в ней первые строки из детективного романа, который собиралась написать дочь Колетт. Не помешала ли тень матери осуществить ей этот план?

«…Находясь в безвыходном положении, зная, что барон Сорбе — он придет в четыре часа! — располагал неопровержимыми доказательствами его хищений, месье Фожену понял, что ему оставалось только одно: умереть. Он лихорадочно черканул несколько прощальных строчек, потом, взяв левой рукой стеклянный медальон, правой достал из жилетного кармана монету. Затем он повернул крохотный винтик на плоской части медальона, поднес его ко рту и втянул в себя смертоносную каплю, затаившуюся среди рельефного орнамента из цветов…

И тотчас лицо его перекосилось. Голова с глухим стуком упала на досье Малитури…»

Примечания

1

Унтер-офицерский чин в жандармерии. — Примеч. пер.

2

В Матке (лат.).

3

«Коллет навсегда». — Примеч. пер.

4

Эстель Монбрен «Убийство в доме тетушки Леони». — Примеч. пер.

5

Ты не сможешь уйти снова. — Примеч. пер.

6

Плыви, плыви, плыви, мой кораблик, тихо по воле волн… (англ.)

7

Весело, весело, весело. Жизнь — всего лишь сон (англ.).

8

«Шалтай-Болтай сидел на стене» (англ.).

9

Джек, шустрее, Джек, быстрее (англ.).

10

Даром, на дармовщинку (англ.).

11

Зд.: место уединения (англ.)

12

пожалуйста (англ.)

13

самообладанием (англ.)

14

Привет… идите сюда… (англ.)

15

мой дорогой (англ.).

16

издателями (англ.).

17

О, Ален, нехороший мальчик! (англ.)

18

Какая находка! (англ.)

19

Удачи вам! (англ.)

20

Чай со сладостями (англ.).

21

Разумеется (англ.).

22

Как вы знаете (англ.).

23

Я люблю вас! (англ.)

Content

Эстель Монбрен, Анаис Кост
Убийство в музее Колетт

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Примечания