В. Виджани

МЕЧТ@

Пролог

Маргарита))) (18:17)

Сегодня я открываю свой блог. Надеюсь, мои записи не будут простым перечислением событий или впечатлений, и мысли мои каким-то необыкновенным способом материализуются, и я стану счастлива по-настоящему…

@

…вечернее метро поглощает темную массу нервов, клеток, гормонов… Я иду по длинному переходу, обычная, такая же, как все. Джинсы, майка, рюкзак. Музыка в пространстве под землей. Скрипка. Открытый футляр. Девушка играет «Сицилию». Я невольно оглядываюсь и возвращаюсь. Шарканье ног и спертый воздух исчезают…

@

Я брожу по твоим переулкам, Сицилия. Рядом теплое море. Люди. Мощеные мостовые. Старые крашеные домики. Чужой язык. Запахи моря и жареных каштанов. Ажурные замки, окна и цветы. Мы вместе и не вместе. Мы слишком хрупкие, слишком тонкие, мы слишком…

Вокруг вибрации Любви, бестелесной и незримой. Вибрации Мостов, которые ведут в никуда. Вибрации Букв, складывающихся в слова. Мы — это вибрации Космоса. Одно дыхание. Одна история. Мы — это Я и Ты, моя Сицилия…

Девушка опускает скрипку и вопросительно смотрит на меня. Бросаю монетки. Они летят в футляр, глухо ударяясь о его бархатное дно. Я ухожу. Оборачиваясь, улыбаюсь и, влившись в толпу, исчезаю совсем.

@

Старый вагон метро. Темный тоннель. Отражения в окнах. Мелькают лица моих когда-то близких, дорогих и не очень. Нет только твоего лица.

Меня прижимают к двери. За спиной полустертая надпись «Не прислоняться». Прохладное стекло мгновенно нагревается.

Чьи-то глаза внимательно изучают меня. Они настолько близко, что я различаю все оттенки радужной оболочки. Удивительно теплые глаза — карие, раскрашенные оранжевой крапинкой, и оттого взгляд кажется немного озорным. Обладатель разноцветных глаз, наклонив голову, продолжает внимательно изучать меня. Я стараюсь переключиться. Не удается. Мы стоим слишком близко. Слишком… Запах чистого тела, ослепительно белый воротничок рубашки. Я слышу толчки его сердца. Пытаюсь отвернуться, но следующая станция вбивает очередную порцию разгоряченной массы. По позвоночнику медленно ползет теплая липкая капля. Ненавижу духоту. Нестерпимо хочется пить. Хриплый механический голос объявляет следующую остановку. Мою.

Нет… Мне не вылезти из этого месива. И, наверное, нет смысла пытаться.

Неожиданно крепкая сухая ладонь ложится на мою руку. Кто-то совершает почти нечеловеческое усилие и выдергивает меня из липкой массы.

Мы оказываемся посередине вечерней сутолоки. Нас толкают, чертыхаясь и кляня. Сзади раздается злое шипение: «Дура!»

Передо мной по-настоящему красивый, ухоженный мальчик с хорошей кожей и разноцветными глазами. Я благодарю своего спасителя и ныряю в толпу.

Эскалатор тяжело ползет к выходу.

@

Тебя не будет ни завтра, ни послезавтра. Но я все равно напишу тебе… Напишу, как всегда, сумбурно, перескакивая с одного события на другое. Знаешь, я раньше пыталась править свои письма тебе, а потом бросила эту затею. Выходит полная чушь.

Витрины, манекены, распродажи. Мой большой сумасшедший город тонет в свете рекламы и уличных фонарей… а в нем растворяются люди… Я прохожу сквозь них. Я умею… Мы двигаемся синхронно в бесконечном вселенском потоке…

— Послушай!..

Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

— Послушай! Ты же не можешь вот так просто уйти? Эй, постой, Сицилия!..

Тот человек из метро говорит запыхавшись, быстро и немного картавя.

— Мне кажется… мы… с вами… не знакомы… и… — Растерянно замолкаю.

— Ну, договаривай!.. Чего же ты замолчала? — Разноцветные глаза метают молнии.

— Почему Сицилия? — вопросительно смотрю на него. — Почему ты назвал меня Сицилией?

— Я сказал первое, что пришло в голову. Ты красивая и… печальная, как Сицилия.

Чудной. Странный. Говорит так, будто мы знакомы сто лет. Удивительно красивый человек для этого унылого вечера. И какая ему разница, была я там или нет?.. Какая разница?!

Тебя нет рядом, и так… так не бывает.

— Прости. Я не совсем понимаю, что так привлекло тебя?

Слова складываются в маленькую коробочку для леденцов. Они гремят в жестяном нутре, перекатываясь и подпрыгивая.

Нас сметает в сторону новой волной разгоряченной массы.

— Послушай! — с жаром вскрикивает он. — Пойдем со мной. Я угощу тебя потрясающей музыкой! А? Тут есть маленькое кафе. Там играют мои друзья. Пойдешь?

— Я не хочу слушать музыку и не хочу никуда идти. Мне надо домой. Извини… — Я решительно отворачиваюсь.

Он хватает меня за плечо и почти кричит:

— Но ты не можешь просто так уйти.

— Могу. Почему нет?..

— Потому что так не бы-ва-ет! — говорит он по слогам и улыбается твоей улыбкой, твоей!

@

Помнишь ли ты обо мне? Или забыл, вычеркнул, удалил, как удаляют архивные документы, освобождая память для загрузки новой программы? Я не хочу думать об этом. Не хочу! Ты ведь не можешь меня забыть? Правда?..

— Только не говори, что тебя зовут Маргарита!.. Или… и впрямь?

Я киваю и легкомысленно соглашаюсь на приглашение. Маргарита так Маргарита. Какая, собственно, разница?

— Где твое кафе?.. Или мы так и будем стоять?..

Он выхватывает у меня рюкзак и ведет знакомыми переулками.

@

Музыка дарила неизвестные горизонты и пространства. Плакала и, будоража, рисовала надежду…

Совсем молоденькая девочка читала стихи. Читала нараспев, страшно волнуясь. Я чувствовала каждое слово, сопереживая и страдая.

Где написать, что я есть? Что дышу одним воздухом с чужим мне человеком. Что, наверное, нравлюсь ему. Что он отчаянно хочет меня развеселить и еще, наверное, чего-то хочет. Но я не могу сосредоточиться, потому что думаю о тебе. Потому что ТЫ мой остров, моя терра инкогнита. Ты — моя Сицилия!

ГЛАВА 1

Братец

Все когда-нибудь заканчивается. Такова жизнь, будь она неладна! Ирина с трудом открыла тугую металлическую дверь подъезда и вошла в его затхлое нутро. Только бы не поссориться с идиотом этаким, сохранить мало-мальски приличные отношения… Брат все ж таки. Сестринские обязанности она выполняет честно. Мамка довольна бы осталась. Вот продукты тащит и недостающие шесть тысяч за квартиру, выкроенные с грехом пополам из худого бюджета. Мысль о деньгах разозлила — не много ли?

Тяжелые, неудобные пакеты и мокрый зонтик елозили по новому пальто, оставляя ворсистые разводы. Ирина с трудом осилила последний лестничный пролет хрущовки, бросила сумки на заплеванный пол и позвонила в обгрызенную дерматиновую дверь. Открыл противный старик — хозяин квартиры, где ее братец, Пашок, снимал комнату, вернее, даже не комнату, а так, халупу, зловонную и пыльную. Ирину передернуло.

Увидев ее на пороге, старик насупился и, не поздоровавшись, проскрипел:

— А… это ты, Ирка. Заходь. Деньги принесла?

Пропустив вопрос мимо ушей, она строго спросила:

— Где Павел?

— Хде-хде, в ящике своем зависает. — Старик посторонился.

Она втащила пакеты в коридор и сняла пальто. Дед стоял над душой, издавая булькающие звуки, будто в глотке его застрял насос.

— Дык это… я про деньги, Чего скажешь?

— Какие еще деньги, дедуль? — Ирина хотела повесить влажное пальто, но свободного крючка не было, самодельную вешалку занимало засаленное тряпье старика.

— Мои, — дед почесал впалую грудь, — мои денюжки. Павел твой за прошлый месяц еще не заплатил.

— Паш, — позвала она, — ну ты где? Совесть у тебя есть?

За спиной хозяина квартиры замаячил братец. Ирина глянула на него и, поморщившись, будто откусила кончик горького лайма, отвела глаза — век бы не видать дурака. Как же все надоело. Мамка, провожая его в Москву, плакала в трубку, будто чувствовала — «сыночек любимый» потеряет все, не успев приобрести… Так и вышло. Это ж надо было умудриться бросить мед в конце второго курса, потерять работу, на которую Ирина устроила его, подняв все свои связи… Эх, да что там…

Она со злостью сбросила на пол тяжелый синий ватник и пристроила наконец свое пальтишко.

— Ну, не злись, — Пашок ласково заглянул ей в глаза, — давай лучше помогу. Он схватил в одну руку оба пакета и толкнул дверь в свою комнату. Хлипкая целлофановая ручка не выдержала, и содержимое вывалилось на пол.

— Ну ты чего?! — закричала она. — Безрукий или как? Пашок кинулся собирать консервные банки и яблоки, раскатившиеся по полу. Ирина покачала головой и поплелась в ванную мыть руки. Настроение окончательно испортилось. Давно бы нашел себе москвичку с хатой, заделал бы ей маленького и… жил бы себе припеваючи… Чемодан без ручки, а не мужик.

— Так как насчет денег? — Б ванную просунулась седая голова.

— Совсем спятил? — вскинулась на него Ирина. — Дай мне в себя-то прийти!

— Дык это… — начал было дед, но закончить ему не дал Пашок. Подлетев к старику, он развернул его за щуплые плечи и выплюнул прямо в морщинистую харю:

— Задолбал уж совсем! Завтра отдам! Ты чё, русского языка не понимаешь?

Съежившись, дед поплелся на кухню.

— Полотенце в этом доме есть? — недовольно спросила Ирина.

— На вот. — Пашок стянул со змеевика махровую бурую тряпку и протянул ей.

— Это что? — Она брезгливо спрятала руки за спину.

— Полотенце. — Братец по-детски улыбнулся.

— Горе ты мое, луковое… — Ирина ткнулась ему в плечо, — пошли уже. На днях куплю тебе полотенец и чего там еще тебе нужно…

— Да ничего, Ир. — Он неловко погладил ее по спине. — У меня всего полно.

Полно у него, ага! Мать ушла, не оставив им ничего, кроме дома. А дом — так себе, сарай деревенский. Отчим-урод пропьет его и сгинет… История известная. В голове замелькали обрывки горестных картинок.

— Пошли лучше пожрем, а? — Пашок вытолкал ее в коридор, запер дверь в ванную на облезлый крючок и погасил свет. — С утра маковой росинки во рту не было.

— Я вот в милицию заявлю на вас, дождетесь! — просипел на кухне старик, гремя посудой. — Ворье! Света мне нажег на две тыщи. Это куда годится?

— Хватит гавкать, — проорал Пашок, повертев пальцем у виска, — а то действительно съеду с твоей помойки. — И, уже обращаясь к Ирине, добавил: — Вот дебил.

— Доиграешься, выкинет он тебя отсюда, — поджала она губы.

— Не выгонит. Проходи. — Братец распахнул дверь в свою комнату и поклонился, изображая фокусника.

— Копперфильд хренов. — Ирина уселась на вытертое до поролона колченогое кресло.

Комнатенка страх какая убогая и грязная, да еще запах этот… Она встала и открыла форточку.

— Ну ты чего! — запротестовал Пашок. — Не май месяц. Закрой!

— Вонища тут у тебя, — она скривилась, — будто кто-то гороха обожрался.

— Закрой, говорю! — Братец шумно втянул в себя воздух. — Не нравится — не дыши!

Он открыл шкаф и, достав флакон дешевой туалетной воды, брызнул несколько раз во все стороны.

— Ты что делаешь, придурок?! Думаешь, так меньше вонять будет?

— Брось ты свои барские замашки, Ирка, не в замке росли.

Спорить с ним было бесполезно. Ирина сердито покачала головой и огляделась. На батарее сохли три разноцветных носка, в углу валялся чемодан, перевязанный скотчем, зато на кровати, прямо на подушке, красовался раскрытый ноутбук. Она перевела взгляд на старый заляпанный компьютер и открыла рот, чтобы возмутиться, — значит, она ему жрать тащит, деньги, а он компьютеры коллекционирует…

Пашок, перехватив ее взгляд, хихикнул:

— Ноут на работе забрал. Наташка отдала.

— Какая Наташка? — Ирина нахмурилась. — Вот еще новости!

— Да Натаха, я тебе рассказывал. И жнец наш, и швец, и на дуде игрец, — рассмеялся братец, выкладывая продукты на подоконник.

— Интересно, на какой дуде она у вас в морге дудит?

— Ну хватит, Иринка! Садись лучше чай пить, — миролюбиво улыбнулся братец.

Она уселась за стол и подперла голову рукой. Ноги гудели аж до самых коленок. Еще бы, целый день шляться на каблуках по длинным больничным коридорам, шутка ли. Ее раздражало всё: напускная простота братца, придурочный старик, убожество, хлам, рассованный по всем углам. На столе этом гребаном чего только нет: сломанные авторучки, мышка, спутанный комок проводов, панель от мобильника, мелкие детальки неизвестного происхождения, рассыпанный «Доширак» и пустая пачка «Явы», на которой выведено черным маркером имя «Маргарита».

Ирина вздохнула, взяла висевшую на стуле тряпку и стала собирать весь этот хлам в пустой пакет из-под продуктов. Пашок тут же подскочил к ней и, выхватив ветошь, вскинулся, будто сестра совершила преступление века:

— Ну ты чё делаешь, а? Это ж моя футболка!

— Да? А я думала, тряпка. — Ирина укоризненно покачала головой. — Смотри, какой свинарник развел.

Она сходила на кухню, нашла нечто похожее на полотенце, вернулась и принялась усиленно тереть столешницу. В глазах закипали слезы. Разве о такой жизни ей мечталось? Ухаживает за братцем, а благодарности ноль. Должна же быть хоть какая-то справедливость…

Рука случайно задела компьютерную мышку, и темный экран мгновенно ожил изображением большеглазой красотки.

— Вот те на! Здрасте, я Настя… — Ирина со злостью бросила полотенце в угол. — По сайтам знакомств шляешься?

— Не, — улыбнулся Пашок, выкладывая на стол чашки, доску и нож. — Это с форума девочка. Красивая, да?

— Ой, можно подумать, это ее фотка, — возразила Ирина, нарезая колбасу толстыми ломтями, — повыставляют силиконовых краль с порносайтов и радуются. Наливай чай и садись уже.

— Говорю тебе, это ее фотка. Я с ней переписывался в комментариях, и фоток у нее на странице полно. Кажется, она художник или что-то в этом роде. Смотри!

— А ну, покажь. — Ирина отпила горячего чаю и зажмурилась. — Откуда она?

— С Москвы.

— Из Москвы, грамотей!

— Да какая разница? — Пашок пошуршал мышкой, и на экране появилось еще несколько фотографий.

— Ничего себе такая!

— Ага… Симпотная, правда? — Братец скалился во весь рот, словно хвалился своей невестой.

— Не про тебя она, — заключила Ирина, откусывая бутерброд.

— Это еще почему?

— А потому. Институт бросил? На фига ты ей такой сдался?

— Это все временно, Ир, ты ж знаешь, сколько я работаю!

— И что толку? А я помню времена, когда ты мечтал вырваться в столицу, стать врачом! Эх ты, недотепа. — Она взялась за второй бутерброд.

— И чё? Думаешь, не стану?

— Если бы хотел, так учился бы! — Ирина укоризненно вздохнула. — Кто-то квартиру купить хотел, машину… И что? Мало что институт бросил, так еще такую должность потерял!

— Это какую же? Завхоза? — вскинулся Пашок, округляя глаза. — Распределителя туалетной бумаги и простыней?.. Тоже мне, должность Мойдодыра…

— А хоть бы и Мойдодыр… Чистая работа, и опять же полклиники от тебя зависит. Ну тебя! — Ирина махнула рукой.

— Ладно, хватит, чего ты опять завелась? Все у меня будет. Есть более легкие пути.

— Да-а? И какие же? Научи! А то мне богатеньких дедушек надоело развлекать в нашей больничке. — Она открыла коробку с пирожными и выбрала подрумяненный творожник, обсыпанный ореховой крошкой.

— Ты бы видела, как на меня в Интернете бабы вешаются. Это что-то! Глупо не воспользоваться… Погоди-ка…

Смешно вытянув шею, братец прислушался, потом ринулся к двери и резко открыл ее. На пороге мялся дедок.

— Чё, опять подслушиваешь? Давай я тебе вместо квартплаты слуховой аппарат куплю, а?

— Я это… челюсть уронил, — прошамкал старик.

— Нашел?

— Нашел… — Дед ловко закинул протез в рот и вздохнул.

— Вот и лады, будет чем жевать… Погоди-ка. — Пашок метнулся к столу, схватил пару бутербродов, сунул их старику и закрыл дверь.

— Вот жизнь — пенсию за неделю пропьет, а потом по помойкам лазает.

Ирина доела пирожное и взялась за яблоко.

— Не нравятся мне твои мысли, братец…

— Ой, только не надо меня лечить! Сначала на себя посмотри.

— А чё мне на себя смотреть? Умница, красавица… — Ирина кокетливо повела плечиком.

— Ладно, умница, чего там дома? Звонила?

— Пьет отчим. Мамку запивает. Съездил бы… — Она горестно покачала головой и уставилась на экран. С монитора зазывно улыбалась холеная красавица. У таких ни забот, ни хлопот, и плевать они хотели на весь мир.

Сука, зло подумала Ирина.

Внезапно в мозгу блеснула мысль. Криво усмехнувшись, она взглянула на братца:

— Паш, а ну, если говоришь, что бабы на тебя вешаются, можешь сделаешь так, чтобы вот эта в тебя влюбилась? Слабо?

— Да ну, — Пашок посыпал солью горбушку бородинского и отправил ее в рот, — с ума сошла!

— Ну, как хочешь. А то уж я подумала, что ты у меня супергерой. Хотела сто баксов поставить.

Пашок удивился настолько, что поперхнулся и, вскочив, закружился по комнате.

— Иди, по спине хлопну, волчок!

Откашлявшись, он уточнил:

— Ты чё, Ир, серьезно про сто баксов?

— Ну да! А что тут такого? Я, кстати, тебе деньги за хату принесла, но эти ты мне вернешь с получки, а сотку зеленых заработаешь, если эту породистую су… лошадку влюбишь в себя. Пойдет?

— Да легко! У меня таких уже за пятьдесят штук перевалило, если хочешь знать!

Ирина шутливо погрозила ему пальцем и рассмеялась:

— Время пошло!

— Готовь бабки, сестренка! — Пашок потер руки и, хлопнув себя по плечам, превратился в ребенка.

Мать трудилась на кондитерке и каждый вечер приносила пестрые картонные коробочки, доверху наполненные клюквой в сахарной пудре. Белые бракованные шарики работницам разрешалось есть от пуза, а брать домой — ни-ни. Но мамка, умница, ухитрялась проносить через проходную несколько коробочек в смену. Так делали все. Ирина клюкву ту ненавидела всей душой, и до сих пор вкус кисло-горькой ягоды вызывал у нее рвотный рефлекс. А Пашок и сейчас лопает эту гадость с превеликим удовольствием.

Ирина перевела взгляд на экран — девка эта наверняка такая же, как та клюква: сахарная снаружи, а внутри кислятина. Она усмехнулась мысли о возможной мести представительнице породы «столичных сучек», которых не любила всей душой. «Не любила» — еще мягко сказано. Недавно Ирина потеряла классного мужика. Все вроде было на мази — хата двухъярусная, дорогущая тачка и золотые кредитки. Почти у цели выяснилось, что у мужика есть жена. Прознав об их отношениях, тупая мышь устроила вселенский скандал с истерикой и угрозами, а владелец кредиток, потея, объявил, что ничего поделать не может — «квартира и две машины оформлены на жену, а теща вообще дура, заказать его решила», так что придется им расстаться от греха подальше.

«Я тебе устрою, — с ненавистью подумала Ирина, глядя на самодовольную экранную телку, — мало точно не покажется!»

В возможностях братца она не сомневалась. Парень далеко пойдет. Правильно определился — драть этих московских шлюх нужно. Драть во все места, включая голову, — все варианты хороши. Они с Пашком ничуть не хуже этих избалованных шалав, однако ж мучаются по съемным квартирам, недоедают, чтоб позволить себе хотя бы внешнее благополучие.

Пашок тем временем ковырялся на своей странице: поменял фотокарточку смешного кота в круглых очках на брутального красавца. Затем, хихикая, с помощью фотошопа отрезал верхнюю часть лица. На фотке остались волевой подбородок с модной щетиной, чувственные губы и дымящаяся сигарета. Прям Джеймс Бонд — ни дать ни взять. Братец залил фотку на страницу и лихо пробежался пальцами по клавишам. Тут же открылась другая страничка, с фотографией художницы-москвички, внизу был прописан ее ник: «Маргарита» Вот оно что! Значит, Маргарита…

Пашок покопался в приложениях и нашел целый арсенал смайликов. Выбрал самый позитивный и отправил ей. Незамедлительно последовал ответ: «Привет!»

Выставив два пальца в экран и подпрыгнув на стуле от избытка чувств, Пашок выкрикнул:

— Йесс! Процесс пошел, Ирк! Готовь мои баксы!

Ирина довольно хмыкнула и, посидев еще минут десять, засобиралась домой. Перед выходом оглянулась попрощаться, но братец с головой ушел в переписку. Она не стала его отвлекать. Пусть заталкивает виртуальной красотке «витаминки», а та — давится.

ГЛАВА 2

Привет

Зима уходила нехотя, тяжело, словно старуха, прожившая долгую мучительную жизнь. Серая слякоть замерзала к утру, а к вечеру противно хлюпала под ногами. Мой город, прежде солнечный, наполненный жизнью и суетой, теперь замер, соболезнуя и переживая этот затянувшийся уход. Казалось, это я погибала. А холодная безликая старуха с ухмылкой забирала меня с собой…

К новому состоянию пришлось привыкать почти год. Сначала, чувствуя себя непривычно спокойно, можно было поразмышлять, раскладывая отдельные события по полочкам: «А что было бы, если бы не…» Потом, неожиданно привыкнув, можно было присмотреться к себе со стороны. Картина жалкая, но полезная. Вдруг да обнаружишь едва живую надежду на счастливый случай, который возьмет и перевернет твою жизнь, и ты станешь кому-то необходимой прямо сейчас, немедленно. Увы… ждать еще тяжелее, чем отпускать.

Я и ждала, ждала стоически, но ничего не происходило. Что-то во мне завяло, скрючилось… перепуталось, тихонько угасая вместе с беззубой старухой зимой.

А потом… пришел страх, медленно заполняя все вокруг, и я перестала замечать людей, их эмоции, запахи, прикосновения. Страха стало так много, что он приобрел цвет и свойство. Серый и тупой, он подкрадывался сзади и смрадно дышал в затылок, готовя мое погребение одиночеством.

Изредка проявлялась мама, возникая на экране компьютера вдохновленной, немного уставшей от лондонской суеты и погоды. Настаивая на поиске постоянной работы, она предлагала десятки вариантов. Целая армия ее знакомых с выразительными именами Леопольд, Теодор, Револьд и бог его знает кто там еще готовы были устроить, предоставить, пригласить на самые престижные должности в сфере, к которой я была равнодушна. Маме казалось, чиновничья деятельность настроит меня на деловой лад, не даст провалиться в депрессию, подстегнет к действию — и я наконец обрету душевное равновесие. «И потом, — выдыхала она, — хватит уже стоять у мольберта. Ты со своим вкусом и пониманием искусства просто обязана помочь…» — далее называлось имя таинственного «беспомощного» чиновника, который не мог обойтись без моей помощи. Мне было ее жаль, несмотря на то что она отлично выстраивала логические цепочки, в которых я путалась и терялась. В силу расстояний и обстоятельств моя прекрасная мама не могла быть рядом. Этот факт нервировал ее, кажется, больше, чем меня. Она переживала, металась. А мне ничего не оставалось, как успокаивать ее, засыпая ссылками на ресурсы заказчиков, публиковавших мои работы. Мама закатывала глаза и, вздыхая, называла мое творчество «отъявленной коммерцией», «пустотой».

— Ева, девочка моя, — с придыханием шептала она с экрана, — перестань растрачивать то, что дано тебе Господом. Не хочешь отдохнуть от красок, тогда с головой уходи в искусство, беги туда без оглядки. Ну что тебе нужно? Деньги? Скажи сколько — я пришлю…

Я качала головой, стараясь скрыть подкатывающий к горлу спазм. Мне действительно было жаль ее.

В конце концов, между нами (в который раз) родилось глухое недовольство. Грустно.

@

Кистью, наполненной краской, можно выразить любое состояние, любую эмоцию — говорить намного сложнее, и уж тем более просить. Я сумела вернуться к живописи, работая по десять часов в день, не давая себе передышек, исступленно, до обмороков. Я искала себя, разбирая на крошечные детальки все обстоятельства гибели моего счастья. Совмещая одновременно несколько техник, я писала абстракции в ахроматическом хаосе чувств — обманутого доверия, разочарования, потери и всего того, что люди часто называют меланхолией, апатией или депрессией. Странно, но некоторым людям болезненные переживания нравятся больше, чем простые человеческие радости. Они упиваются ими, находя своеобразную эстетику в личных трагедиях. Хотя что тут странного — не каждый способен одним усилием воли сделать свой завтрашний день счастливее.

Моя жизнь разделилась на две половины — «до» и «после». Гранью между двумя этими составляющими служил горький семейный опыт, приобретенный год назад. Он сконцентрировался в двух неровных пирамидах, которые высились в углу спальни. Упакованные в плотные мусорные мешки, разновеликие подрамники с натянутыми на них холстами хранили мою персональную крошечную вселенную, полную света и сантиментов наивной идеалистки. На них распространялось строгое табу. Никто не имел права касаться моего прошлого, оно не подлежало продаже, перемещению и тем более обсуждению.

Все сущее «после» представлялось теперь отражением теней в мутных зеркалах с максимальным процентом погрешности. Не оставляя места душе, я писала кукол из человеческой кожи, набитой свежим ливером, боль и страх. Аскетичные бродяги, злые девственницы и добрые блудницы, веселые грешники и отъявленные праведники — бесконечная галерея образов, преследующих друг друга в калейдоскопической последовательности моего воображения. Я искала ответ на один лишь вопрос, гвоздем сидевший в сознании: за что и почему со мной? Получалось два вопроса, но меня устроил бы один ответ. Я спрашивала всех известных богов, а они молча посмеивались над моими нелепыми потугами быть услышанной. У сильных всегда есть преимущество безнаказанно унизить слабого, молча игнорируя.

И тогда я написала глухого бога. Горбатый сморщенный старик без ушных раковин похотливо ласкал толстых розовощеких младенцев, похожих на поросят. Их черные рожки путались в густых золотистых шевелюрах, а тоненькие крысиные хвостики, изгибаясь, прятались в пушистых крыльях. Я бросила ему перчатку первая, но он не счел нужным откликнуться. Потому что был слаб и труслив.

Полотна валялись везде — свернутые свитками, приклеенные скотчем к стенам, неумело и грубо прибитые разномастными гвоздями к подрамникам. Я пропиталась стойким запахом масла и растворителей, вызывающим тошноту. Не обращая внимания на недомогание и усталость, я продолжала искать…

Психопат Алмазов восторженно вопил, заламывая руки: «Дарецкая, ты превзошла себя! Эти твои штуковины стоят денег! Настоящих, разноцветных денег!» Я презирала деньги — может быть, оттого, что никогда не испытывала нужды в них, умея довольствоваться малым, а следовательно, не была зависима. Когда разговор заходил о размере гонорара, у Алмазова появлялся зловещий симптом — глаза становились беспокойными и злыми, а мышцы лица — неподвижными. Он превращался в мумию. Это был почти кошмар — толстая голодная мумия со сверлящим взглядом, готовая загрызть любого, кто посягнет на ее профит.

Ах, ну да… Авдей Алмазов — мой арт-агент, истерик и фрик, расчетливый, с аппетитом аллигатора, который неизменно твердит: «Работай, детка, а не копайся в себе и прошлом… Самокопание до добра не доведет, но!!! — Тут он обычно выдерживал многозначительную паузу, а потом, закатывая масляные глазки, заканчивал: — Если оно помогает тебе создавать коммерческие шедевры, я не против… Только не слети с катушек». Присутствуя рядом с моим «самокопанием» странной константой, Алмазов старался казаться благодетельным другом, но все его потуги выглядели неестественно и вульгарно. Он был неплохой продавец, связывающий меня с «Большой землей», поэтому с его существованием приходилось мириться и даже иногда считаться. Он несколько раз покушался на мое прошлое, конвертируя его в фантастические предложения, но я твердо стояла на своем. Все, что написано в «той» жизни, принадлежит тем, кого теперь нет.

Однако назойливый Авдей всегда был начеку — как только я заканчивала очередную работу, он наскоро стряпал коротенький контракт и так же наскоро продавал мои «эмоции» на сторону, заботясь лишь о своем непомерном аппетите. Иногда он приходил не один, приводил каких-то людей, похожих на себя, расхваливал им новые работы, еще не оформленные или влажные, и, как только разговор заходил о покупке, опять превращался в мумию. Вся эта суета раздражала, мешала двигаться дальше, а я торопилась. Иногда, просыпаясь среди ночи, я с ужасом оглядывала полуголые стены, которые пялились слепыми глазницами пустых квадратов. Тогда я вскакивала и быстро начинала грунтовать новые холсты, боясь пропустить и малейшего знака от тех, кто так упорно не хотел слышать.

Время лечило меня, применяя классическую методику своей терапии. Я не сопротивлялась…

@

Однажды, открыв ноутбук, я увидела на экране ледяной каток с зеркальными стенками — похоже на старую музыкальную шкатулку, только сломанную. В изумлении я смотрела сквозь равнодушное стекло, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Вдруг на гладкой ледяной корке появился смешной смайлик, нарисованный теплым пальцем. Улыбнувшись, я процарапала ответ.

Face Off (20:23)

:=)

Маргарита))) (20:23)

:=) привет…)))

ГЛАВА 3

Умник

Пашок общался с ней третий день, а чувствовал себя так, будто знал эту деваху с детства. Звали ее Ева, художница по профессии и определению, она рисовала в каком-то мудреном стиле — он еще не разобрался до конца, в каком именно. Кстати, рисовала она плохо — слишком уж реалистично, получалось почти как на фотографии. Никакой фантазии. Одним словом, посредственность. В Интернете звала себя Маргаритой — взяла себе ник, как тут принято говорить, под влиянием любимого романа. Ха-ха. Книгу Пашок не читал, но кино посмотрел, вернее, просмотрел, чтоб было что обсудить, если вдруг зайдет «об энтом» речь. А фильм — так себе, не «Аватар» и не «Ходячие мертвецы», ни уму ни сердцу.

С ней было легко. Писала больше она, а он лишь гуглил некоторые термины, чтобы не попасть впросак. Ева считала его начитанным умником и даже интеллектуалом. Его хилое эго росло день ото дня, укрепляя в сознании собственный авторитет в вопросах, от которых он был далек.

Пашок придумал себе легенду, легко собрав детские мечты в короткий рассказик. Отвечая на ее витиевато грустные сообщения, он копировал ее же отдельные фразы, меняя лишь пол и некоторые незначительные детали, а затем торжественно отправлял, смеясь в голос. В этой своей легенде он имел профессию врача-кардиолога и московскую прописку — последнее он подчеркнул, чтобы не вспугнуть дурочку, а во всем остальном позиционировал себя одиноким, разочаровавшимся в женщинах мужчиной, как говорится, «в самом расцвете». С возрастом он пока не определился, но она и не спрашивала, то ли в силу воспитания, то ли от застенчивости. Зато внешность своего персонажа Пашок расписал, не жалея красок: высокий брюнет с ярко-синими глазами, меломан и немного художник… Тут он сплоховал, так как она привязалась к их «общему» художественному прошлому, написав целый трактат, суть которого он так и не понял. Скоренько прогуглив все по начальному художественному образованию, он выкрутился «незаконченной художкой» и историей с первой любовью, которую было «больно вспоминать». Ева тут же отстала. В этом смысле она была молодчинка — не липучая.

На сайте, где он ее зацепил, у него было зарегистрировано шестнадцать аккаунтов. Он выбрал, на свой взгляд, самый удачный — таинственный и многозначительный. Face Off оправдывал его безразличие к жизни, снисхождение к «слабоумным пользователям сайта» и полное презрение к бабам. Кроме того, «человек без лица» не может иметь собственной фотографии и какой-либо полезной информации для составления портрета. Он как-то обмолвился ей, что потерял всякую веру в людей и особенно в женскую половину. Она тут же поверила, видимо ассоциируя какую-то свою историю с его легендой. Казалось, Ева жаждала, чтобы ее обманывали, легко поддаваясь очарованию виртуальности. Дуреха.

Кстати, у нее была крутая хата в центре, и, судя по всему, девчонка неплохо зарабатывала. Пашок как-то вскользь спросил ее о личной жизни, но она неохотно ответила парой скупых строк, и он сразу просек, что не стоит глубоко залезать ей в душу… Зачем рисковать так удачно свалившейся на него соткой баксов? Еще, конечно, не свалившейся, но то, что он получит эту сотку, теперь уже не вызывало никаких сомнений.

Ему не составило труда набросать ее психологический портретик — святая простота и полный лузер в виртуальных отношениях.

Ева заходила в Сеть два-три раза в день, кидала в свой блог пару блюзов, а к ним — пару-другую заумных текстов или стишок, от которого мозг кипел. И тут же набегала стайка восторженных хомячков, в большинстве своем таких же, как она. Читая ее «лирическую прозу» — так Ева обзывала свои литературные опыты, — маленькие лузеры плакали, стонали и хлопали в потные ладошки, посылая всякую виртуальную ерунду. А она благодарно улыбалась. Пашку даже чудилась ее улыбка — будто бы сквозь экран шли неведомые флюиды радости и тепла. Он вызубрил все ее пристрастия, все места обитания, как виртуальные, так и реальные. Например, он знал три «Шоколадницы», куда она ходила общаться со своим агентом, знал улицу, на которой она жила, и переулок по которому возвращалась домой. Он еще не встречал таких открытых девчонок.

А еще через два дня случилось невероятное — она назвала его близнецом.

@

На самом деле Пашок пахал санитаром в морге при городской больнице за номером 2213. Его устраивали приличный заработок плюс подношения родственников усопших. Жаль только, все эти материальные блага утекали сквозь пальцы — не держались у него деньги. Кроме сего неприятного обстоятельства, все было вполне пристойно: график «два через два» и коллектив. Никакой вредности в этой работе не было — с мертвыми проще, чем с живыми, и понятнее, во всяком случае, ему самому.

Сестра звонила ежедневно, интересуясь, поел он или нет. Можно подумать, жрачка — это главное в жизни. Иркина опека раздражала, а все мать — наказала за «младшеньким в оба глаза», чтоб «не испортила дитятко какая-нибудь московская „простигосподи“», чтоб «не дай бог не женила на себе». Сестре было проще. Она окончила медицинский и устроилась клиническим психологом в частный хоспис, набитый умирающими богатенькими буратинами. Один дедуся ей даже часики подарил — золотые, швейцарские. Они потом бегали в скупку оценивать подарок. Молоток дед. Пашок таких щедрых уважал.

Иринку он считал красавицей, пока не познакомился с Евой. По сравнению с ней сестра выглядела самым что ни на есть неуклюжим медвежонком. Не было в ней той тонкости и возвышенности, как в Еве. Ну… как говорится, слесарю слесарево.

У Ирки были любовники, и если она цеплялась за какого-нибудь мужика, кричи караул: пока не вытрясет из него пару-тройку тыщ баксов, не успокоится. А Ева совсем другая — не от мира сего или… притворяется. Он пока не разобрался, что именно ей нужно от жизни, но точно не забава на ночь.

@

Пашок не торопясь шел по коридору, толкая каталку с трупом мужика, которому только что зашили живот. Врач уселся писать заключение, а ему, Пашку, должно было вернуть мужика на место. На щиколотке у жмурика болталась клеенчатая бирка. Пашок улыбнулся, подумав о цикличности бытия, — рождаются с бирками и уходят с бирками, меняется только год рождения и обстоятельства. Каталка монотонно скрипела одним колесом в унисон его философским размышлениям.

«Ева-Маргарита, — думал Пашок, — красиво. Даже имя себе подобрала стильное. Вся такая гладенькая и маленькая девушка Ева…» Тишину разрезал звонок новенького смартфона, подаренного ему Натахой. На панели высветился набивший оскомину номер. Пашок дождался третьего сигнала и ответил, приготовившись соврать: мол, «еду взял и сменку тоже не забыл, вернусь под утро и обязательно помоюсь». Разговаривать и катить несподручно, поэтому он прижал тележку к стенке и уселся в ногах мужика.

— Ну как успехи, Казанова? — Не поздоровавшись, сестрица сразу перешла к делу: — Развел нашу красавицу? Ему было чем похвастаться.

— Нормалек. Девочка почти созрела.

— «Почти» не считается, — с иронией ответила трубка.

— Говорю, купилась она!

— Ну и чем же ты ее купил?

Он рассмеялся:

— Умом! Главное, нащупать нужные струны, подобрать душещипательные аккорды и, не спеша так, тихонечко, бздынь пальчиками… и прислушаться… хорошо прислушаться, чтобы услышать ответный стон души.

— Ой! Мне-то хоть по ушам не езди!

Ирка, кажется, наслаждалась подробностями развода наивной курочки. Правда, у него возникло чувство неприязни к сестрице, словно она подглядывала в замочную скважину их с Евой спальни. Она еще что-то говорила, и Пашок положил трубу рядом с ухом дохлого мужика — пусть послушает. Да и кто она такая, чтобы пилить его? Психолог фигов.

Он быстро разделался с мужиком, потом принял двух новеньких, бомжатского вида теток, с которыми не надо было канителиться, и уже вечерком, с чувством выполненного долга, зашел к себе на страницу.

Евочка закидала его сообщениями и ссылками. Во темперамент! Пашок пробежался по всему списку — ничего интересного, работы никому не известных мазил, скорее всего озабоченных педиков, написано из рук вон плохо, коряво и невыразительно. Убогие серенькие пейзажи, портреты упырей с кривыми тонкими руками и большими головами, больше похожие на изображения боскопов. Он рассмеялся: восторженная натура не знает покоя ни днем ни ночью. Затем галантно отправил ей несколько лестных слов, добавив к ним смайликов. Она немедленно ответила благодарными витиеватыми фразами, нашпигованными неизвестными терминами и определениями. Пришлось залезть в поисковик, а там… пошло-поехало. Он гуглил быстро и так же быстро писал, контролируя каждое слово, чтобы не слететь с планки «умника».

Позавчера, например, он обещал открыть ей своих Шопена, Серебрякову и Цветаеву. С Серебряковой вышел конфуз — он с чего-то решил, что она поэтесса, а оказалось — художница. Вернее, «художник», поправила его Ева, объяснив разницу между поэтом и поэтессой, художником и художницей… Пашок выкрутился, робко заметив, что, общаясь с высоким искусством, нервничает, сбивается и путается. Самое смешное заключалось в том, что она ему верила безгранично и безоговорочно. И вообще, он давно заметил: чем глупее и нелепее ложь, тем быстрее в нее верят. Парадокс.

@

Пашок сидел в полутемной ординаторской и копался на фотосайтах в поисках приличных мужских физиономий. Над столом висело овальное потемневшее зеркало, но подойти к нему вплотную не было никакой возможности — мешала слишком широкая столешница. Отодвинув стол, Пашок протиснулся в образовавшейся проем и вгляделся в свое отражение, изучая каждую черту.

— Согласен, не красавец, — пробормотал он, — хотя с какой стороны посмотреть. Зато не дурак и не подлец… Подумаешь, прикалывается в Сети, и что с того? Все по-разному поднимают себе настроение. Вот Иринке, например, нужно жить в шикарной квартире, пару раз в неделю сходить в бар или клуб, потусоваться с мажорами, потрепаться о тряпках и новых фильмах, а ему — нет. Не любит он выкрутасы.

Пашок еще раз взглянул на себя, прикидывая, что сказала бы Ева, если бы увидела его? Вчера он прогнал ей совершенную чушь — мол, брутальный тип на его новой аватарке и есть тот самый близнец. Девушка обиделась. Он с ней и так и эдак, а она словно воды в рот набрала. Он даже расстроился из-за обломившихся ста баксов, проклиная себя за глупую инициативу, но Евочка неожиданно ответила. Оказывается, красавчик на аватарке — известная модель, и зовут его Карл; кроме того, Евочка лично с ним знакома. Но суть заключалась в другом — брутальный красавчик оказался натуральным геем…

ГЛАВА 4

Сиамка

Мы существовали виртуально, не видя и не слыша друг друга. Не было ни копии, ни оригинала — только разность пола, все остальное пугающе идентично. Всплески эмоций, музыкальные и цветовые ассоциации совпадали до бита и пикселя. Мы писали другу другу сообщения одними и теми же словами, ставили равное количество запятых, скобочек, вспыхивая одними и теми же междометиями… Я назвала его Близнецом, и он тут же откликнулся на это определение.

Мой Близнец не выкладывал свои фотографии, ссылаясь на броскую внешность и женщин, которые вели на него охоту. Для него чужая назойливость — кара, бич, сжигающие нервы и время. Человек, спасающий жизни других, дорожит временем. А еще он был удивительно тонким, чувственным, наполненным внутренним светом… самым добрым человеком в виртуальности. С ним я настраивалась на другой лад, стараясь приспособиться к повседневности и серости своего реального мирка. Близнец бесстрашно вскрывал свою подноготную, нисколько не заботясь о том, что может показаться слабым или незащищенным. Возможно, в умении быть таким искренним и откровенным таится необыкновенная сила духа.

Он умел выражать свое настроение сочно, в красках, рисуя словами, как кистью.

…Пастернака обожаю с детства… странный выбор ребенка, не правда ли?..

…Пастернак — чудо… открытие юности…

…а еще я люблю Пушкина, с особым почтением люблю… я тоже… жаль, что его сделали коммерческим ((

…перед Гумилевым хочется стоять на коленях…

…у меня особые отношения с поэтами Серебряного века… символисты…

…Великие экспериментаторы!))

…Серебрякова… акварельная сказка))… Цветаева в живописи…

…осень… тонкие ветки… кружево оград…

…улицы… купола зонтов…

…люблю Москву и… раннюю весну…

…это мой город!.. и чтоб дождик обязательно…

@

Иногда мне казалось, что он плачет, не понимая, кто он и в чем его предназначение. Я успокаивала его, как могла, — мы живы, здесь и сейчас, чувствуем плечо друг друга и, каждый по-своему, можем творить, даря надежду другим.

Мы, не сговариваясь, одновременно входили в Сеть, часто молча, и молчание это заряжало нас импульсами тепла и желания выговориться. Каждый из нас успел пережить свою главную утрату, которая не помещалась и при малейшем движении души давала о себе знать.

@

Маргарита))) (19:49)

В детстве мне все давалось легко — грамота, математика, рисование и музыка. А еще меня очень любили. Очень. Знаешь, раньше я думала, что счастье похоже на мыльный пузырь — дотронешься до блестящей оболочки, и он лопнет, но ты сразу можешь надуть другой. Это в твоей власти. Но потом я поняла, что есть другая сила, страшная и более могущественная, чем ты сам, и вдруг, ни с того ни сего, эта сила коснется тонкой стенки твоего счастья, и оно исчезнет мгновенно и навсегда. Я много думала об этом…

Face Off (19:58)

Мое детство было лучшим из всего того, что я помню. Оно было заполнено музыкой и литературой. Я читал запоем все подряд. Домашняя библиотека занимала практически все стены нашего дома. Я почти не помню маму. Она ушла рано — сердце. Мной и сестрой занимался отец. Мама мечтала увидеть нас врачами. Сестра закончила Кембридж и получила профессию психолога, а я стал кардиологом… Мой выбор специализации не случаен.

Маргарита))) (21:03)

Моей мамы не было рядом… Она серьезно занимается искусством: семинары, командировки… Все это принесло результат, но мне от этого не легче. Как-то она привезла редкое издание сказок Андерсена. Я рассматривала иллюстрации, не поверишь, плача от наслаждения, а потом вырезала почти все картинки, наклеила на картон и поставила свой первый спектакль. Наказание последовало незамедлительно — кладовка и время на осознание вандализма)). Именно тогда я решила, что режиссерская профессия опасна заключением в темницу и полным непониманием.

Face Off (20:13)

Восьми лет от роду я начал писать свое первое и последнее произведение (правда, так и не закончил)))… о жизни парнишки, который исполнил все свои детские мечты. Но… воплотив их, понял, что остался один… Та, ради которой старался, предала… как в воду глядел)) жуткая ба нальщина… но известно, чем банальнее измена, тем больнее рана…

Маргарита))) (22:19)

Отец периодически исчезал. Я теребила бабушку, она прикладывала палец к губам, неизменно отвечая, что это тайна, а если я проболтаюсь, папу не отпустят домой и он так и останется у «этих зверей». Я представляла, как мой отец бесстрашно борется с монстрами, побеждая в каждой битве. Подтверждением его побед являлась целая коллекция медалей и орденов, которые бабушка хранила в комоде под чистым бельем. Я скучала, а он появлялся так же неожиданно, как исчезал. Прижимал маму, что-то шепча ей на ухо. Я стояла в сторонке и наблюдала за ними. Он не любил клятв и посулов, но если брал на себя обязательства — выполнял всегда. Он лишь раз не выполнил свое обещание: умер, вернее, погиб.

Маргарита))) (22:21)

Мне казалось, что любовь безгранична и мироздание — это и есть любовь в чистом виде. Ведь если у тебя нет любви — ты мертвец. Я очень боялась умереть.

Face Off (23:39)

Я не видел любви своих родителей. Не помню. Слишком был мал. Бог дал мне увидеть другое — мой отец после ухода мамы остался один. У него и мысли не было искать другую женщину. Он часто повторял, что самое страшное — это суррогат… Я не приемлю подмены, какой бы прекрасной она ни была.

Маргарита))) (23:59)

Говорят, что нужно благодарить Бога за все то, что тебе дается. В этом случае я неблагодарное существо. Мне дали так много, такого высочайшего качества, что я захлебнулась… Ты спросишь, разве можно захлебнуться любовью?.. Да — отвечу я. Более того, не каждый заслуживает такой доброты. Я не умела ею распорядиться, дорого заплатив… полным и абсолютным одиночеством… не хочу об этом писать.

Face Off (00:26)

Одиночество не так страшно, как если бы рядом с тобой находился равнодушный индивидуум, которому ты безразличен и у которого есть ИНТЕРЕС… понимаешь? чудовищный меркантильный интерес, не более того…

Маргарита))) (00:42)

Когда я потеряла самое долгожданное и дорогое, что может потерять женщина, мой прекрасный принц ушел. Я кружила в нашем общем прошлом, выискивая свои ошибки и просчеты… Остановиться значило немедленно начать плакать до рассвета, ночью… днем… среди чужих и едва знакомых. Так родилась моя печаль, которая ненадолго покидает меня днем, чтобы вернуться очередным вечером вместе с усталостью и молчанием.

Face Off (01:14)

Прости… мне бы хотелось быть рядом… чтобы не дать тебя в обиду никогда и никому… но сейчас… это невозможно… ты же моя сиамка… ты должна понять…

@

Иногда я ловила себя на мысли, что доверяюсь незнакомому человеку без остатка… Неразумно? Но… в моем прошлом не было темных пятен и нечего было стыдиться.

ГЛАВА 5

Это мой город!

Пашок проснулся в обед. Отдежурил вчера неслабо, даже Натахе булки успел помять. Она смешно отбивалась, называя его дураком. Знала бы, что дурак этот приклеил интеллигентную девочку, как не фиг делать. Пару недель романтических соплей, и — оба-на! — похожая на розовую овечку Ева готова круглосуточно сидеть в Сети, ожидая его появления. Мог ли он еще недавно мечтать о таком подарке?

Ну а в том, что приклеил намертво, Пашок не сомневался. Ева была подготовлена к встрече, а там уж зависело только от него, будет ли продолжение этого виртуального романа или нет. Она, бедолага, и не предполагала, что встречи-то не будет! Или будет? Пашок пока не решил. Можно было бы и перепихнуться пару раз: сводить в какой-нибудь бар, а потом напроситься к ней в гости, на пуховые перины. С такой красоткой он еще не пробовал.

Пашок валялся на кровати, представляя их с Евой любовь. Это, конечно, не с Натахой кувыркаться на узкой больничной кушетке или в убогой душевой. Хотя Наташка любила его всей душой. Уж в этом он был уверен.

Он тяжело вздохнул и зашел к себе на страницу. Ева светилась на сайте, аки солнышко в ненастный день, раздавая направо налево благодарственные надписи на стенках прирученных хомячков.

— Ути-ути, моя хорошая. — Сделав козу ее аватарке, Пашок прыснул.

Ева тут же отозвалась, словно почувствовала его присутствие. Спросила, как прошел день и как он себя чувствует. Он, конечно, ответил, небрежно кинув пару строк о тяжелом дежурстве, хронической усталости и о том, что в данный момент намечается совещание и он будет немного занят. Сиамка (тут Пашок снова загоготал) робко спросила, придет ли он на сайт вечером. Он написал многозначительное «Ммм…» и, выдержав полминуты, добавил, что после фитнеса обязательно зайдет пожелать ей «добрых cHoOff».

На всякий случай Пашок поинтересовался про сегодняшний вечер (нужно было контролировать ситуацию — вдруг какой-нибудь ухарь случайно возникнет в поле ее зрения и испортит его старания?). Помедлив некоторое время, Ева, явно стесняясь, нацарапала, что собирается погулять с ним сегодня по набережной. Пашок оторопел сначала, а потом до него дошло, что она собралась погулять по листу кистью, то есть намалевать их первое свидание. Надо полагать, раскрасит пару акварелек, отсканирует да и отправит ему на «емельку». Тема щекотала его самолюбие. Он пялился в экран, глупо улыбаясь. Ну и фантазии! Да, хорошо бы с ней в реале замутить. Он отправил ей танцующего человечка, и она повеселела.

Пашок отключился и задумался. Завтра, пожалуй, нужно применить свой коронный номер — исчезнуть на день-два, повергнув «жертву» в нервное расстройство, поиски исчезнувшего любимого и тому подобное. Ева, обнаружив пропажу, начнет отправлять ему душещипательные сообщения, нервничая и волнуясь, начиная каждый абзац с вопроса «У тебя все хорошо?», и в конце концов, отчаявшись, придет к выводу, что жизнь без него не имеет смысла. Так происходило в тридцати одном случае из пятидесяти восьми. Пашок вел точный счет своим победам.

Его размышления прервал очередной звонок сестры. Звонила она, как всегда, по скайпу.

Он поводил рукой у кровати и нащупал бутылку пива, а рядом нераспечатанную пачку чипсов. Ловко открыв бутылку, разорвал хрустящий пакетик, и соленые пластинки рассыпались по покрывалу.

— Ну, что там у вас? — Ирке было явно невтерпеж, и его это возмутило до глубины души.

— Ты чё, теперь каждую минуту будешь спрашивать? Сказал же — все на мази… созрела девочка. И вообще, у меня ай-кью высокий, ясно?

— Неужто? — недоверчиво поинтересовалась сестра и, не удержавшись, рассмеялась: — Ну ты артист, Пашка! Всем артистам артист!

Пашок облизал жирные пальцы и отпил еще пива. Шипучая пенка защекотала нос, и он смачно рыгнул.

Ирка скорчила недовольную мину:

— Да-а? И на чем же основывается ее убеждение? Ну, что ты интеллектуал?

— А на том! Если хочешь знать, я разбираюсь в искусстве не хуже любого профессора.

— Ой, не могу, тоже мне проф-ф-фэссор! Еще чего скажешь!

— Чё ты ржешь? Это она сказала! Щас пиво допью и засяду зубрить фамилии писателей прошлого века.

— Тебе полезно.

— Короче так, Ирка, я врач-кардиохирург, успешно лечу чужие сердца, а собственное вылечить не в состоянии. Оно разбито на мелкие осколки женским эгоизмом. — Он снова рыгнул и пафосно закончил: — Я путник, устало бредущий в знойной пустыне алчности и предательства. Вот!

Сестра ответила гомерическим хохотом:

— Так она на жалость, что ль, повелась?

— Не все так просто. С ней нужно аккуратненько работать. Мои диалоги излучают оптимизм, но девочка умеет читать между строк. В данный момент мы, взявшись за руки, гуляем по набережной.

— Это как? — удивилась Ирка.

— А так. — Пашок высокомерно поднял брови. — Она в данный момент малюет наше первое свидание, ясно? Сестрице, видимо, что-то не понравилось. Нахмурившись, она проворчала:

— Смотри, Казанова ты этакий, сам не влюбись. А то будет тебе картина маслом.

Его вывело из себя это замечание, и он поспешил отключиться.

Часа через два Пашок зашел в Сеть и поинтересовался, как прошла их прогулка. Ева тут же откликнулась, сообщив, что она еще не окончена.

Утром в ее блоге появился текст, а под ним красовалась картинка: девушка, сидящая на парапете у реки, и парень, бегущий к ней по волнам. Красиво намалевала, не придраться.

Маргарита))) (23:23)

я тебя удержу в своем сне. я придумаю как. может быть, расскажу забавную чушь / осень, знаешь ли… дождь… прокуренный ветер, ржавый пожар расстелет узор, похожий на скатерть… / или просто буду молчать, загадочно улыбаясь в рассветной мгле, вот вчера, например, какой-то чудак рисовал на асфальте цветы, утро бросило крохотный луч, и они расцвели, бушуя весной… странно, правда? октябрь, а пахнет весной, и этот рисунок… иногда я умею тебя забыть, это несложно, нужно просто настроить внутри малюсенький механизм, застыть в инвизе и слушать других, удивляться, расспрашивать или просто писать эссе… грустно, конечно, и я не знаю, куда всё девать, как справиться с мыслью, что шансов нет. понимаешь? нет шансов…

@

Это она ему написала. Почти поэма. Пашок ликовал. В личке Ева отметилась сообщением, что завтра у нее тяжелый день — нужно сдать работу, которая ей до чертиков надоела, но, мол, никуда не денешься. И какой-то Авдей, вроде как посредник, или, как принято говорить в их среде, агент, наседает на нее, требуя сдачи. Пашок задал наводящие вопросы и выяснил, что встречаются они с этим Авдеем на Арбате, в ее любой «Шоколаднице», и ей жутко неудобно ехать туда, потому как встреча назначена в самый час пик. Пашка вдруг осенило — завтра у него выходной, и он сможет увидеть ее мордашку в натуре. Он наскоро ответил ей парой заранее заготовленных фраз и между строк успокоил, мол, ему тоже не все нравится в его сложной работе, однако если уж назвался груздем, то… как говорится, забрасывай ноги в кузов. Ева рассмеялась, послав ему стайку смайликов. Чудная.

На следующий день он явился в кафе за час до ее появления. По наитию поднялся на второй этаж и, усевшись за свободный столик, принялся ждать свою «сиамку». Чего уж греха таить, девчонка его зацепила. Пашок мечтательно улыбнулся, чувствуя нарастающее внутреннее напряжение. За столиком у окна сидел толстяк в ярко-зеленой сорочке навыпуск и пестром шейном платке. Перед ним на тарелке громоздился огромный кус шоколадного торта. Пашок, сразу определив в нем пресловутого Авдея, приклеил ему прозвище «прохиндей». Решив не скупиться, он заказал двойной капучино с корицей и сливочный десерт. Цены кусались, но он решил, что может позволить себе раз в году шикануть.

@

Ева вошла в зал, и Пашок сразу узнал ее. Он тщетно старался не смотреть в ее сторону, боясь пересечься взглядом: вдруг, по какой-то дикой случайности, она узнает его и разочаруется? Он поморгал глазами, прогоняя неизвестно откуда взявшуюся слезу. Вообще-то он представлял ее другой, типа тех, что маячили на ТВ: блестящей, едкой и самоуверенной. Черта с два! В зал вошла невысокая хрупкая шатенка с мягкими чертами лица и трогательной ямочкой на подбородке. Ему захотелось притянуть ее к себе и не отпускать, никогда и никуда, и еще набить морду ее агенту, да так, чтобы тот оказался у него в анатомичке. Раскромсанный кусок сала в собственном дерьме.

Как и предполагал Пашок, прохиндей оказался ее пресловутым агентом. Алмазов тоже заметил ее, помахав короткой ручкой. Пашка чуть не стошнило, и он отвернулся, искоса приглядывая за девушкой. На одном плече у нее висела картонная папка, видимо с работами, на другом — тоненький портфельчик с ноутбуком. У Пашка задрожали руки — он никак не мог войти на свою страницу и послать ей смайлик еще до того, как она войдет в Сеть. А то, что она войдет, не было никаких сомнений, иначе зачем тащить с собой портфель?..

Ева расположилась за столом боком к нему, первым делом открыла бук и уж потом заказала кофе. Пашок усмехнулся. Предсказуемость в ее поведении ему нравилась. Он чувствовал себя кукловодом, играющим своей любимой марионеткой.

Постепенно возбуждение отпустило, и он расслабился, смело поглядывая в сторону столика, за которым сидела Ева. Смешная парочка чинно беседовала, попивая кофе. Больше говорил Авдей. Загибая короткие пальцы, похожие на сардельки, он что-то доказывал девушке, и та соглашалась. Пашок послал ей приветственный смайлик и маленького ктулху с тонким намеком на мозгоклюев, высушивающих мозги.

Ева откинулась на спинку кресла и теребила край платьица — видно, надоел ей этот агент до зеленой тоски, — а Пашок безостановочно долбил по клавишам, отправляя сообщение за сообщением. Она краем глаза наблюдала за экраном, продолжая внимательно слушать своего агента. Пашка это разозлило. Неужели этот урод ей дороже «Оффа»? Такого не может быть априори! Пашку нравилось заграничное слово «априори», и он вставлял его в случаях, когда словесно рубил с плеча. Окончательно разозлившись на Еву, он решительно набрал сестрицу.

— Здорово! — зашипел он в мембрану.

— Привет, — вяло ответила та, — чего тебе?

— Ничего. Можешь приехать на Арбат в «Шоколадницу»? Эта тут сидит.

— Кто? — не поняла Ирка.

— Блин, не тупи.

— Не поняла-а-а, — протянула Ирка, — ты чё, пьяный?

— Ева тут, — еще тише прошипел он, — дуй сюда, свечку нам подержишь.

— Да ну! — оживилась Ирка и захихикала. — Врешь!

— Давай быстрей, если хочешь увидеть! Поднимешься на второй этаж, я сижу в конце зала. Ну, увидишь… Только тихо будь! На шею мне не кидайся!

— Поняла. Минут через двадцать буду! — Ирина отключилась.

Авдей как раз в этот момент начал прощаться, что-то шепча Еве на ухо и сально улыбаясь. Она сухо кивала и хмурилась. Наконец толстяк передал ей пухлый конверт и, взяв папку с работами, поперся на выход.

Ева ответила Пашку тут же, как только свалил ее агент. Жадно набросилась на «клаву» и стала писать. Ее пальцы танцевали, выписывая необыкновенные пируэты. Пашок сразу оттаял. Ему захотелось подойти к ней и признаться в глупой невинной игре, познакомиться поближе, посидеть, молча улыбаясь, и это было бы во сто раз лучше, чем писать черт-те что… Но пальцы отстукивали прямо противоположное тому, что он думал. Ева копалась в буке, изредка отводя глаза от монитора. Проследив за ее взглядом, Пашок увидел рекламный щит, на котором сверкающими гигантскими буквами было написано «ТинькОФФ». Во дела! Девчонка подсела на него конкретно. Он тут же засуетился — может быть, познакомиться? В глаза бросилось жирное пятно на рукаве свитера, который показался убогим и пошлым. Пашок совсем сник. А она сидела перед его носом и улыбалась в экран. На секунду их взгляды пересеклись. Она выгнула бровь и опустила глаза. Нет, ей нельзя жить одной, решил Пашок, никак нельзя. Ее может обидеть любой, и любой может запросто стать обладателем этого сокровища. И пусть она не блистала той броской красотой, к которой стремилась его сестра, в одно мгновение она стала для него единственной отдушиной в этом беспощадном холодном городе.

Случись их встреча, они наверняка смотрелись бы красивой парой. Прыщи бы ему повылавливать да изменить имидж…

Он продолжал изучать ее, мысленно лаская и целуя. Такая не пойдет с первым попавшимся «героем» пить пиво или лузгать семечки на детской площадке. «Придумала дурацкий ник, — он отвернулся, — вот дурочка. Разве такая должна в Сети сидеть? Точно глупыха» — его сердце зашлось от нежности. Он повернул голову и уставился на нее долгим тяжелым взглядом.

@

— Кофе с корицей? Да ты гурман! Только с грязными ногтями, фу-у-у-у! — Ирка присела на диванчик и привычным жестом подозвала официантку.

— Давай без нравоучений. Сказал же, девочка моя на все сто. — Он кивнул в сторону Евы и осклабился: — Баксики на стол.

Ирина рассматривала меню и ехидно улыбалась:

— В виртуале беседуете?

— А что я, по-твоему, должен делать?

— А ты познакомься с ней. Вот же она сидит перед тобой. Угости ее чашечкой капучино с марципанами, и она твоя. Если на кофе не хватит, я тебе пару рублей одолжу.

— Марципаны — это что? — Пашок озадаченно почесал затылок.

— В поисковик забей. Ты ж у нас гений по поисковым системам, проф-ф-фэссор!

— Побеседуй пока заместо меня, схожу отолью. — Он повернул свой ноут к Ирине и встал.

@

Покинув туалетную комнату, Пашок дал кругаля через зал, чтобы пройти мимо нее. Девушка сидела с отсутствующим видом и, улыбаясь, быстро набивала текст. Проходя у нее за спиной, он намеренно задержался на доли секунды и успел вдохнуть запах ее духов.

Потом он плюхнулся рядом с сеструхой и открыл меню. В его отсутствие Ирке принесли коктейль, и она, потягивая зеленую жидкость с водорослями и льдом, стала комментировать сообщения Евы. «Вот кто сука», — подумал Пашок и резко захлопнул крышку своего ноута, чуть не прищемив сестрице пальцы.

— Ты чего психуешь?! — вспыхнула Ирка.

— Хватит бакланить. Убедилась? Давай баксы — и свободна.

— Не-е-ет, пусть она напишет, что любит тебя. А то, может, это она тебя разводит? — Ирка насмешливо улыбалась, покусывая губы.

— Ладно, — согласился он, — послезавтра последний день.

— Ну, я пошла?

— Иди, — буркнул Пашок.

— Заплатишь за мой коктейль или как? — Сестрица потрепала его по плечу.

— Иди уже. Заплачу.

Ирка послала ему воздушный поцелуй и пошла, вихляя задом, к лестнице. Вот ведь…

Пашок открыл ноут. Перед его носом висело последнее сообщение Евы: «Ты куда пропал?»

Он поднялся выше на несколько строк и с горечью прочел:

Face Off (18:58)

Люблю Москву и… раннюю весну…

Маргарита))) (18:58)

Это мой город!.. и чтоб дождик обязательно…

Face Off (19:03) уютная кофейня…

Маргарита))) (19:03)

может быть)

ГЛАВА 6

Пича-а-алька

Общение в этом невидимом мире рано или поздно приводит к расставанию или встрече — в любом случае, никто тут не застрахован от разочарования. Ни я, ни Близнец не настаивали на пересечении в реальной жизни — возможно, страшась обнаружить не тот образ, который рисовался в воображении. И я все чаще задавала себе вопрос, что произойдет, если мы увидимся воочию, — потеряем интерес друг к другу или останемся близкими людьми и перестанем наконец саботировать жизнь, вольемся в ее сумасшедший поток, радуясь каждому дню и всем погодам?..

@

Набережная, нарядная, расцвеченная праздничными огоньками, теряла последних прохожих, погружалась в московский весенний вечер. Близнеца в Сети не было. Скорее всего, он спасал чью-то жизнь — его умение и знание своего дела возвращали людям самое драгоценное. Не это ли главное предназначение человека — возвращать надежду на выздоровление? Рядом с его профессией моя казалась никчемной и нелепой.

Свет литого чугунного фонаря, отражаясь на поверхности воды, создавал иллюзию вселенского покоя, будто бы не было за моей спиной сумасбродного города в аляповатых витринах и шальных перекрестках, а пафосный московский гламур взял да испарился, уступая место тишине и созерцанию.

— Можешь забирать свои шмотки и уходить. Ничего не хочу… Короче, пошел вон!

Чужая ненависть плеснула в спину негодованием, и я обернулась. Прижимая к уху сотовый, по набережной удалялась женщина. Она еще что-то говорила, всхлипывая и задыхаясь. Я вернулась к пятну света в темной воде. Наверное, расставание в некотором роде искусство: уйти красиво — значит уйти вовремя, без пощечин и истерик. Мужчина должен суметь ухитриться и в любом случае остаться джентльменом.

— Все мужики одинаковы? Как думаешь?

От неожиданности я вздрогнула. Рядом со мной на парапете сидела моя старая знакомая, Маргарита, в широкополой шляпе, прикрывающей пол-лица, длинном плаще и сапогах на тонких острых шпильках. Ошарашенная неожиданным появлением этой чудачки, я стояла раскрыв рот. Мистика. Красотка, опираясь обеими руками на шлифованную каменную поверхность, беспечно болтала ногами.

— Не узнаешь? — Она хмыкнула, широко улыбнувшись.

— Я начинаю к вам привыкать, Маргарита.

— А я прихожу, чтобы ты не сошла с ума от одиночества. — Девушка озабоченно нахмурилась.

Не успела я ответить на дерзость, как за моей спиной резко затормозил автомобиль, сжигая резину и сцепление. Тут же раздались оглушительные сигналы. Из длинной, сверкающей машины выскочил долговязый парень и бросился в мою сторону:

— Евушка! Ничего себе встреча!

Узнав его, я растерянно прошептала:

— Женька! Ты?!

Ко мне бежал дружок детства, честный, преданный, лучший… вечный паж Евушки Дарецкой, любимец всех старушек, первой из которых была моя бабушка… Поразительно…

С Женькой мы дружили с самого детства и вплоть до моего замужества. А потом… я окунулась в другую жизнь, где все пространство занимали муж и работа. Дружок мой тихо пропал, позванивая несколько раз в году. Он не любил Артура, впрочем, из моего немногочисленного окружения моего мужа не любил никто. Артур платил тем же, вешая ярлыки, строя интриги и разводя сплетни. Жаль, я поняла это много позже…

— Ты чего, Дарецкая, тут одна бродишь? Поссорились? — выдохнул Женька, схватив меня в охапку.

— Решила прогуляться… перед сном… — В горле защекотало. — Вот, знакомую встретила. — Я указала рукой на парапет, но там никого не было. Маргарита исчезла, как обычно, не попрощавшись.

— Где знакомая? — Женька вертел головой. — Сбежала твоя подруга. Испугалась, наверное… Ну и ладно. Ей же хуже! — Он рассмеялся. — Ты даже не представляешь, Евушка, как я рад тебя видеть! Как ты поживаешь? Как мама? По-прежнему в Питере? И ты до сих пор со своим Артуром?

Он засыпал меня вопросами, а я не успевала отвечать, только качала головой и улыбалась.

— Как ты? Рассказывай! Не томи!

— Лучше ты расскажи, Жень!

— Ой, не спрашивай! Я совсем закрутился! Работы во! — Он провел пальцем по шее. — Слушай, ну чего мы стоим тут? Поехали с нами? Поехали, а? — Женя был в своем амплуа — как всегда, ошарашивал сумасбродными идеями. Фейерверк, а не человек.

— Куда? — Я вопросительно переводила взгляд с него на автомобиль. — И с кем это «с вами»?

— Да мы с другом в клуб собрались. Помнишь Машку Серьгу?

Я в недоумении кивнула. Маша Серьга, наша сокурсница, талантливый и дерзкий художник-модельер, называла Женьку исключительно Женечкой, будучи влюбленной в него до беспамятства. Она умудрялась работать на всех его фотосессиях, в качестве кухарки, модели, ассистентки, уборщицы, стилиста. Но… он не мог ответить ей взаимностью. Я знала причину, да и Маша была в курсе. У него были другие пристрастия, с которыми Машка, как девушка, не могла смириться. Они ссорились, мирились, подначивая друг друга, обижаясь всерьез и надолго…

— Так вот, у нее сегодня показ. — Женька закатил глаза, словно бы удивляясь, что я не знаю о таком значимом мероприятии. — Думаю, она будет безумно рада увидеть тебя! Вот увидишь.

Я с радостью согласилась, предчувствуя встречу с юностью.

@

Мы уселись в машину, и Женька коротко представил своего друга. Судя по блеску в глазах и порывистости движений, у обоих назревал роман. Молодого человека за рулем звали Павел. Он был утонченно красив, воспитан и полностью подчинен Женьке. В любовных отношениях Женечка отводил себе роль «хищника»: долго примериваясь к будущей «жертве», влюблялся и отдавался без остатка предмету своей любви. Результат не заставлял себя ждать — уже через месяц-другой он выставлял демонические фотосессии, потрясавшие воображение игрой света, ракурсов и содержанием. Его любовники, возомнив себя завоевателями, пытались подмять под себя неистового художника. Он горел еще некоторое время, а затем быстро угасал, исчезая из поля зрения своих фаворитов. А его модели, словно по мановению волшебной палочки, становились медиалицами A-класса, сверкая на страницах самых престижных изданий и рекламных роликов.

Ему пели дифирамбы многочисленные поклонницы и поклонники, скандально известные издатели глянца и скупые на похвалы редакторы тонких концептуальных изданий. Но особой любовью он пользовался у художников, так или иначе связанных с фэшн-индустрией. И все из-за того, что он был и есть гениальный мастер фотографии.

Павел придирчиво разглядывал меня в зеркальце заднего вида. Я улыбнулась ему и, переведя взгляд на Женьку, вдруг поняла, что их роман скорее подходит к своему логическому завершению: Женечка выжал из этого Павла все до последней капли, и теперь очередная его «жертва» металась в приступах ревности и душевных расстройствах. Мне стало жаль парня.

— Вы давно знакомы? — стараясь быть равнодушным, поинтересовался Павел.

Я рассмеялась:

— С детского сада.

— Вот как?! Соседи?

— Не-е-ет, — вмешался Женька, — ты все неправильно понимаешь. Евушка — моя первая и последняя любовь! Парня перекосило, и мне опять стало жаль его.

— Всё не так, Павел. — Я постаралась успокоить его. — Наши бабушки были близкими подругами, а мы их идолами. И чтобы не расставаться, они водили нас в одни и те же сады, школы и даже институт.

— И в институт? — Павел расхохотался.

— Если бы можно было, водили бы, представь себе. Кстати, ничего плохого в этом нет — одни плюсы, — раздраженно заметил Женька.

— Ну конечно! — Павел усмехнулся. — А ты знаешь, к чему приводит гиперопека?

— И к чему же? — Женька с интересом уставился на друга.

— К инфантильности личности! Ваши бабушки — самые настоящие убийцы.

— Ты преувеличиваешь, дорогой, тем более обозвав меня инфантилом, а мою бабушку — убийцей. С ума сойти! — Женя поскреб щетину и приготовился защищать честь своей бабушки, которую любил до сумасшествия.

— Павел, хотите, я расскажу вам, как мы однажды с ним встретились после длительной разлуки? — Я постаралась перевести разговор на менее рискованную тему.

— Да, конечно, — нервно проронил тот, поправляя узел галстука.

— У нас с Женечкой разница в возрасте ровно один год. День в день, час в час, но он, конечно, старше. — Я рассмеялась, и Павел немного расслабился. — Так вот, чтобы его не взяли в армию и у него был дополнительный год в запасе, его отдали в школу с шести лет, а я, соответственно пятилетняя, ходила в детский сад. Таким образом, у нас получилась разница в два класса.

— Пича-а-алька, — протянул Женя и состроил гримасу.

— Это было действительно печально. Мы скучали друг без друга. Да, Жень?

— Еще как… — Женька щедро подлил масла в огонь, решив окончательно испортить парню вечер. — У тебя, Евушка, преамбула длинная, ты не успеешь рассказать про то, как однажды в инсте ты шла по коридору, задумчивая и прекрасная, а навстречу…

Женька сделал паузу, и я, воспользовавшись ею, продолжила:

— А навстречу мне, представьте, Павел, движется нечто а-ля Мэнсон… нет… Мэнсон в самом умопомрачительном наряде. Бог мой! Один макияж чего стоил!

— А костюм?.. Жуть… — Женька довольно рассмеялся и высунул язык.

— Жень, ты что, правда под Мэнсона косил? — удивился Павел. — Да уж, ужас в ночи. Надеюсь, петь не пытался?

— Еще как пытался. Даже голос сорвал. А костюм… Машка постаралась, сшила за ночь, между прочим. Вот что любовь с людями делает. — Женя нарочито схватился за голову.

Я тут же представила у него в руках секиру, которой он, по всей видимости, намеревался отсечь у Павла не только настроение, но и чувства… Но я продолжала смеяться:

— И это нечто, Павел, кричит мне, распугивая окружающих: «Евушка-а-а-а!»

— Я тогда на конкурсе молодых занял первое место. Рад был страшно. Это я под влиянием Машки…

— Всё. Приехали. Вылезайте, — объявил Павел.

У входа в клуб змеилась приличная очередь.

— Ты мне так и не сказала, что с Артуром, — вновь вернулся к расспросам Женя.

Я поморщилась и отвернулась.

— Ладно, не сердись. Я понял. Давно пора было. Не твой это мужик.

— Не надо об этом, — попросила я его, — пожалуйста! Возникла неловкость, Женька растерянно огляделся по сторонам и, увидев какого-то знакомого — чудаковатого дядьку, одетого в длинный белый кожаный плащ и красные казаки, — метнулся к нему, издавая радостные кличи. Павел, подошедший ко мне, бросал на Женьку недовольные взгляды.

— Павел, а вы где учились? — Я попыталась отвлечь его от грустных мыслей.

Он поднял на меня глаза:

— Я на психфаке, но до сих пор пребываю студентом. Два академических. Не складывается…

— Двоечник он, Евушка. Не знаю, что я в нем нашел. Сзади вырос Женька и, схватив меня за руку, потащил к служебному входу. За нами плелся горе-студент.

ГЛАВА 7

Гений

Шумная атмосфера модного столичного клуба обрушилась на нас потоком резвого клубнячка Тони Ромеро, вбивающего в виски гвозди прошлогодних латиноамериканских хитов. В нос ударили запахи алкоголя, сигарет и парфюма, обильно нанесенного на каждое присутствующее здесь тело.

Две сексапильные девицы, одетые в костюмы героинь известных компьютерных игр, рассаживали гостей за столики. Мы с Женей ждали Павла, унесенного волной вновь прибывших. Бедный парень, пытаясь прорваться к нам, подавал отчаянные знаки. Женька вертел головой, здороваясь почти с каждым гостем, словно это мероприятие было имени его и в его честь. В конце концов ему надоело бесконечное расшаркивание, и он, крепко взяв меня за руку, предпринял попытку протиснуться к хромированной барной стойке. Внезапно моего друга окликнула чья-то ярко-фиолетовая голова. Он разжал ладонь, и меня тут же прибило к нетрезвому мужчине в расстегнутой сорочке. Надо полагать, один из селебрити, приглашенных на мероприятие, лицо его изредка мелькало в телевизоре и на страницах сомнительной прессы.

— Дар-р-ецкая! Заб-б-был, как т-тебя зовут, б-блин! — закричал мужчина, старательно выговаривая согласные.

Вежливо поздоровавшись, я назвала свое имя. Но он то ли не расслышал, то ли не понял, поэтому прокричал еще громче:

— Чего-о-о?! Кто-о?

— Меня зовут Ева! — повторила я, беспомощно оглядываясь.

К нам уже спешил Женька, расталкивая людей и официантов.

— В чем дело? — спросил он нетрезвого.

— Ее картины висят у меня в спальне, — мужчина хохотнул, — а я, блин, забыл, как ее зовут. Прикинь, одну я в прошлом году продал французу. Не нашему прощелыге какому-нибудь, а французу! Сечешь, да? Очень удачно продал… так он…

— Ага. Понял, — перебил его Женька, уводя меня за собой.

Мужчина не отставал.

— Халява там, слышь, браток, — показал он в сторону барной стойки, — а направо шампанское… Сегодня много бухла, Дарецкая, Трясогузка расщедрился. Надо же… Дарецкая… Ева… хорошенькая… опять забыл, как ее зовут…

На нас оглядывались, он еще кричал что-то, но мы уже были у цели.

— Евушка! Побудь тут и, пожалуйста, никуда не уходи. — Женька усадил меня на свободный барный стул и огляделся: — Пойду Пашку найду. А то он повесится в туалете… хотя нет, не повесится.

— Почему? — спросила я, и мы рассмеялись.

Едва Женька ушел, меня грубо ткнули в бок, и я, вздрогнув, обернулась. Захотелось немедленно уйти, однако не тут-то было. Передо мной стояла официантка, похожая на давешнюю знакомую, Маргариту. Я даже себя ущипнула, не поверив в реальность происходящего. Подмигнув, девушка развязно поинтересовалась:

— Вино, текилу, коньяк… водочку?

Без сомнения, это была Марго. Я покраснела от негодования — ее поведение выходило за рамки приличия!

— Спасибо, не пью! — еле сдерживаясь, чтобы не нагрубить, ответила я.

— Да ладно тебе! — Она по-свойски хлопнула меня по коленке и прошептала на ухо: — Выпить иногда полезно. Расслабься!

Это было уже слишком…

— Вы всегда так развязны с гостями? Пригласите, пожалуйста, вашего менеджера.

Нахалка демонстративно повернулась ко мне спиной и взялась приставать к высокой блондинке в длинном платье.

— Кажется, я с вами разговариваю. — Я дотронулась до руки Марго, и та соизволила повернуть голову. Это была совсем другая женщина…

— Что, простите? — растерянно захлопала она глазами. — Что-то не так?

Мне ничего не пришло в голову, как попросить шампанского. Официантка бросилась выполнять заказ.

Отпив прохладного вина, я задумалась над мистическим появлением моей странной визави. Разумного объяснения этому я не находила.

Мои размышления прервал сигнал сотового. Писал мой Близнец: так, ничего особенного — обычное приветствие и вопрос, где я и что делаю. Я обрадовалась, как если бы здесь, в этой пустой сутолоке, вдруг появился кто-то родной и близкий, и тут же набрала ответ. «Скучаю. Когда будешь дома?» — немедленно откликнулся он. Я улыбнулась и написала, что, скорее всего, не скоро — наверняка после показа мы всей гурьбой отправимся куда-нибудь в уютное местечко, чтобы поболтать о прошлом и настоящем. Отказаться было бы неприлично, да и, если честно, я соскучилась по своей юности. Близнец сухо сообщил, что дежурит, и замолчал. Мне стало неловко — парень работает, а я развлекаюсь. Хотелось написать что-нибудь приятное, значимое, но появились возбужденные Женька с Павлом. Кажется, они ссорились. Женька сразу кивнул на телефон:

— Твой пишет?

— Нет… то есть да… мой хороший друг.

— Напиши ему, что я у тебя самый хороший друг! И Пашке я тоже хороший друг, а он на меня обижается. Я ему предлагаю дружбу и съемку в кино! Так не поверишь — отказывается! — Женька размазал Павла взглядом. — Ладно, пошли за сцену, Машка ждет…

@

Женя и я учились по специальности «визуальные коммуникации», Маша — на художника-модельера. От ее выходок трясло всю профессуру факультета, да и сокурсники были не в восторге от ее работ. В творческих профессиях редко встретишь искренность коллег, так уж устроен наш мир.

Машка показывала старикам нечто такое, что своим содержанием далеко выходило за рамки приличия. Например, на одном из университетских показов она вывела на подиум полуобнаженных моделей в головных уборах и амуниции солдат-миротворцев. Их тела, расписанные антивоенными призывами и имитацией страшных ранений, светились в желтоватом свете кровоточащими заплатами; фоном шла музыка Прокофьева, переложенная в транс. Боди-арт выглядел настолько реально, что ее куратору стало плохо прямо в зале, другие выходили, шумно возмущаясь… Мы с Женечкой сняли скандальный фоторепортаж. Где-то далеко от нас шла война, чужая, горькая и беспощадная. Машка совершила поступок, и об этой войне заговорили у нас в институте. Отснятый материал я использовала в курсовой на антивоенную тему, а Женька вставил фотографии в новогодний номер институтской стенгазеты, за который его чуть не отчислили… Но это уже было много позже…

Маша Серьга, абсолютная славянка — высокие скулы, пухлые губы и коса толщиной в руку, — заводила и бунтарка, вне профессии была добрым и открытым человеком, готовым на любые жертвы ради любви к ближнему. Таким ближним для нее стал Женя. Ни о ком другом в ее жизни я не слышала. Правда, злые университетские языки приписывали Машке баловство наркотиками, но лично я не замечала странностей в ее поведении. Для наркоманки она была слишком деятельная и целеустремленная.

@

Мы прошли за кулисы длинного узкого подиума, пристроенного к невысокой сцене, и у меня заныло сердце. Бэкстейдж, похожий на улей, гудел от красок и движения. Машка почти не изменилась, если не считать бритой головы, невероятного количества пирсинга на лице и тату на руках. Я смотрела на нее округлившимися глазами, не зная, как себя вести. Заметив меня, она тут же кинулась навстречу:

— Ева! Черт тебя дери, Дарецкая! С ума сойти! Воистину, сегодня вечер встречи выпускников нашей чудилки! — Машка буквально задушила меня в объятиях. — А ты все такая же!

— Чего не скажешь о тебе.

Рассмеявшись, мы трижды облобызались.

Удивительно, но Маша сдержанно поздоровалась с Женькой… и тут же зачем-то накричала на стилиста, рисовавшего иссиня-черной краской по выбеленному лицу манекенщицы:

— У-ууу… Ну кто так красит? Ты кого из нее делаешь? Она — Морриган, дочь Фломет, ведьмы из Южных Холмов, а не какая-нибудь Красная Шапочка! Извращенец ты, понял!

Гример стоял, втянув голову в плечи, не зная, что ответить.

— Сплошное недоразумение, Дарецкая. Столько нервов! Видишь, облысела!

Перепугавшись, я тихонько спросила, не болеет ли она.

— Ага, болеет, как же! — рассмеялся Женька. — Ты, Евушка, просто отвыкла от солдатского юмора мадемуазель Серьги. Наша девочка теперь ударилась в компьютерные игры.

— Вот видишь, замутила показ… — Маша не обращала никакого внимания на колкости ее «любимчика». — Популяризирую идолов нынешних геймеров. И что тут криминального, не пойму?

— Ты увлекаешься играми? — удивилась я.

— Да ничем она не увлекается, — ответил за нее Женька, — просто Машку проспонсировал ее последний мэн по имени Гришка-Трясогузка.

— Жень, вот только не надо, а? Дарецкая, не слушай его. Завидует, гад.

Мне стало интересно, и я уточнила на всякий случай:

— Трясогузка? Это кличка или фамилия?

— Святое создание! — рассмеялся Женька. — Какая кличка? Он же не собака! Это его ник в Интернете. Его там все знают! Он владеет большим холдингом компьютерных игр. И еще вроде сам придумывает концепты. Странный тип, — он нахмурился, — весь в себе. Но Машка сумела его окрутить.

Маша погрозила Женьке кулаком и убежала ругаться со своим ассистентом. Чтобы не мешать процессу, мы пошли к своему столику.

@

Женька сидел рядом со мной и зло поглядывал на Павла. Телефон тренькнул еще одним сообщением, поступившим на мою почту. Прочитав письмо, я совсем сникла. Близнец писал, что у него «под ножом умерла женщина», похожая на его мать, что его трясет и он хотел бы со мной поговорить. Я немедленно скинула номер своего телефона, но он вышел из Сети. Я ждала — телефон молчал. Женька недоуменно поглядывал на мое клацанье по клавишам.

— Жень, а почему ты не снимаешь сегодня? — поспешно задала я вопрос, не желая объясняться.

— Да я уже отснял всю Машкину коллекцию у себя в студии. На выходе тебе подарят пакет, в котором, открою тайну, будут лежать приличный каталог моего производства, диск с какой-то идиотской игрой и «вонючка» в уродливой стекляшке.

— Прости, не поняла, что такое «вонючка».

— Машка замутила свой собственный парфюм.

— А почему «вонючка»?

— Потому что все, что она делает, плохого качества. Потому что сделано наскоро и за чужой счет. Непонятно?

— Непонятно, — честно призналась я, — ты всегда утверждал, что она талантлива…

— А теперь я… промолчу.

— Жень, ты что-то не договариваешь?

— Она все делает на халяву. — Он поджал губы и замолчал.

Мне стало неловко. Говорить больше не хотелось, тем более спрашивать о чем-либо. В Женьке появилась враждебность, что-то новое, нехорошее и чужое. Но тут вдруг оживился Павел. Повысив голос, он нервно заявил:

— А что тут непонятного? Женечка ваш привык, что все крутится в его орбите. Он в этом мире царь и бог. Он, и только он, решает, что будет делать тот или иной его вассал. Вас ждет та же участь. — Павел усмехнулся. — Хотите, я вам скажу, что будет дальше?

— И что же? — Признаться, я растерялась.

Парень покраснел и, запнувшись, выпалил:

— Он втянет вас в какой-нибудь свой проект, а потом раздавит… Разве не так, Евгений?

Женька словно окаменел. Он мрачно, исподлобья разглядывал свою недавнюю пассию.

— Потом он выкинет вас из своей жизни, — продолжил Павел, — как выкинул Машу, рассказывая на каждом углу, какая она бездарь и халявщица… как сегодня выкинул меня… И… если ваша фамилия действительно Дарецкая, я слышал и про вас кое-что…

— Пошел вон, ублюдок, — прошипел Женька, превратившись в чужого, страшного человека. — Пшел, слышишь!

— Жень, ты чего?! — воскликнула я, но мой голос утонул в первых аккордах музыки, грянувшей сверху.

В зале погас свет, и на подиуме появилась первая модель в фантастическом наряде ведьмы, поглощая внимание уставшей ждать публики.

Я ушла через несколько минут после начала дефиле. На душе скребли кошки. Однозначно, мне не нравится такая реальность. Кроме того, я чувствовала себя предавшей своего Близнеца.

У дверей толкались опоздавшие гости, суетилась администрация, пытаясь навести порядок. Вдруг я заметила Андрея Викторовича Становского, нашего педагога и замечательного художника. Он узнал меня и, широко улыбнувшись, протянул руки:

— Дарецкая, Ева! Вы куда? Что случилось?

— Андрей Викторович, дорогой! — Я расплакалась.

Он обнял меня, и мы вышли на улицу.

— Так что случилось, Ева?

— Ничего, Андрей Викторович! Мне нужно домой… простите, — промямлила я, глотая проклятые слезы.

— Вас проводить?

— Нет… что вы! Там Женя… Маша… Вас ждут. Простите.

— Вот что, Ева, не знаю, что там у вас произошло, но… — Он полез в карман пиджака и вытащил пестрый картонный билет. — Вот… держите! Я приглашаю вас на свою персональную выставку… на открытие. Там дата и время. Для меня будет честь видеть вас. Кстати, поговорим о съемке моих работ. Придете?

— Да, — прошептала я, — обязательно приду.

— Фотореализм — это ведь и ваше направление? Так?

Я кивнула.

— Вот видите! Я слежу за творчеством своих учеников. Стараясь сгладить неловкость, я поблагодарила его.

— За что же меня благодарить? — Андрей Викторович взглянул на часы. — Вы у меня были умница да Женечка… Он достиг больших высот. Гений своего дела.

— Да-да… он гений… Вы это верно заметили…

ГЛАВА 8

Гоп-арт

После общения с ней у него родилось стойкое отвращение к своему куцему быту, хозяину-алкашу и, что самое отвратительное, к работе…

Пашок вошел в ординаторскую и включил чайник. Перед глазами мелькала Наташка с гремучим алюминиевым ведром и щеткой. Он был сильно не в духе. Поэтому, когда Наташка подошла к нему и заглянула в глаза, он скорчил страшную рожу и резко выбросил руку с растопыренными пальцами к ее лицу. Девушка мгновенно испарилась. Уж она-то знала — в плохом настроении его лучше не трогать.

Протиснувшись к зеркалу, он стал внимательно разглядывать свое отражение. Редкая рыжеватая щетинка, нос вроде бы прямой, лицо, пожалуй, узковатое, и оттого глаза кажутся близко посаженными. Пашок приподнял плечи и нехорошо улыбнулся. Портили глаза… сильно портили. Да и волосы тоже не ахти — редковаты и вечно сальные. Может, побриться налысо? Согнув руку в локте, он тщетно поискал бицепс. А все мать! Нет чтобы отдать в секцию — кутала в сто одежек и две шапки. Жалко мать, конечно. Жизни у нее не было. Да и у них с Иринкой тоже ничего путевого не сложилось. Может, поэтому она Еву так возненавидела. А если с другой стороны посмотреть, разве Ева виновата в том, что родилась в Москве, в обеспеченной семье?.. Она-то тут при чем? Разве человек выбирает родителей?

Пашок поплелся к столу «злобного ординатора» Ваньки и, вытащив из груды хлама темные очки без дужки, вернулся к зеркалу. Поднял воротник халата и, приложив очки к глазам, неподвижно уставился в зеркало. А так вроде даже ничего. Ничем не хуже того, с аватарки. Прыщи убрать, и можно ей показаться. Он покривлялся, подражая мимике плейбоя. Ну и чем он не Брэд Питт? А может, и на Ди Каприо в «Авиаторе» смахивает. Тот, конечно, слишком уж не в себе, хоть и бесспорно симпатяга. Его размышления прервал влетевший в ординаторскую разъяренный Ванька:

— Ну ты чего плавный такой? Сейчас наверху закончится конференция, и повалят сюда. Я ж тебя вчера предупреждал. У тебя вообще как с головой, все нормально? На шум прибежала Наташка и, растопырив уши, стала тереть полы.

— Не пыли, Вань. Ты это… — Пашок помялся. — Одолжи мне три тыщи до зп, отдам в конце месяца. Очень нужно — вопрос жизни…

— Да задолбал ты своими просьбами! И куда столько денег деваешь?

— Блин… ну не спрашивай, Вань! Просто дай, и всё.

— Ты мне уже пять тысяч торчишь. Я что, по-твоему, их печатаю?

— Тебе позавчера отстегнули родственники бабки той, которую я, между прочим, отмывал вот этими самыми руками. — Пашок выставил красные, в цыпках кисти и помахал ими перед набычившимся Ваньком.

Тот взъерепенился окончательно и, подлетев к Пашку, злобно процедил:

— Слышь, ты, Головка, я тебе отстегиваю столько, сколько принято давать санитарам. Не ты тут законы устанавливал. А то я сейчас начну перечислять по пальцам, чего ты не сделал, а должен был.

— Сам ты головка, а я — Головко! Запомни, индюк! — взвизгнул Пашок и двинулся на ординатора.

— Да пошел ты, козел! — подлил масла в огонь Ванька. Если б не Натаха, они бы подрались, но девчонка вовремя встряла между ними и примиряюще попросила:

— Не ссорьтесь, Паш. На вот тебе пятерку.

Она вытащила из кармана свернутую в трубочку пятитысячную и протянула Пашку. Ванька, однако, на попятную не пошел. Схватив купюру, он сунул ее в нагрудный карман своего халата:

— А ты молодец, Наташ! Короче, мы в расчете, господин Головка.

— Отдай деньги, падла! — сузив глаза, прошипел Пашок.

— Ага, разбежался. Сказал, в расчете, и всё! Убери тут, — бросил он Наташке и вышел, громко хлопнув дверью. Девушка вздохнула и снова завозила тряпкой по полу. Пашка трясло. Он с ненавистью уставился на санитарку.

— Да ладно тебе, Паш, — не выдержала его взгляда Натаха. — Я тебе еще денег дам! Не кипятись.

Дура… вот ведь завертела! Он подскочил к ней и замахнулся, но ударить не смог.

— На фиг ты при нем деньги достала? Я тебя просил? Поняв свой промах, Натаха втянула голову в плечи и опустила глаза.

— Ну, чего молчишь? Я тебя спрашиваю!

Не отвечая, Наташка вышла.

Пашок подошел к умывальнику и открыл кран, из которого потекла кривая желтая струйка. Он смачно сплюнул в раковину. За дверью кто-то топтался, не решаясь войти. Наконец дверь приоткрылась, и в ординаторскую вползла Наташка. Без халата, в короткой юбке и розовой водолазке, украшенной крошечным серебряным кулончиком-сердечком, она была похожа на сардельку. Или нет — на поросенка. Он оглядел ее с головы до ног и, усмехнувшись про себя, заметил — при таких формах никакие украшения не помогут.

Девушка протянула ему несколько купюр:

— Паш, возьми вот! Правда, у меня только три тысячи осталось…

— Откуда у тебя деньги? — Он брезгливо поморщился.

— Мать прислала. И еще я подработку взяла в хирургическом. За стариком смотрю…

Пашок прошел мимо нее, так и не взяв деньги.

@

Три тысячи он все-таки нашел — занял у гардеробщика, пообещав отдать в получку, хотя точно знал, что не отдаст, по крайней мере в этот раз. После работы он позвонил сестре, попросив встретиться. Та, конечно, ехидно посмеиваясь, затянула свою песню. Он не стал ее слушать и, отстранив трубу, уставился в витрину продуктового магазина. Сестра перешла на крик, называя его лентяем и кретином. Пашок перебил ее и все-таки настоял на встрече. Ирка нехотя согласилась «пересечься у дома на пять минут». Времени до вечера оставалось навалом.

Пашок положил деньги на телефон и вошел в Сеть. Ева его ждала. То, что ждала, он был уверен, иначе не ответила бы так быстро. Не поздоровавшись, он написал, что заскочил, мол, на пять минут, чтобы пообщаться с ней. Она обрадовалась, настрочив, что торопится на «мегамодную выставку» — там демонстрируют работы ее педагога, и она не может не пойти…

Пашок читал и улыбался — ну кому, на фиг, в наше-то время эти картинки нужны? Вон их сколько в Сети — жопой жуй, и все бесплатно. Люди с жиру бесятся. А в Москве так и вовсе: у людей крыша едет — лишь бы не работать. Еве еще простительно, она хрупкая и не такая, как все тут, а остальные… Эх, да что там говорить.

@

Выставочный комплекс Пашок нашел быстро. На его вкус, здание выглядело совсем уж уродливым: каменная махина с голубыми стеклами, стекающими в виде сталактитов. Центральный вход он обнаружил не сразу — пришлось побегать вокруг. У дверей со скуки подыхали мордоворот-охранник и две хмурые круглые тетки. Пашок с независимым видом прошел было мимо них, однако его остановили и потребовали билет. Он возмутился — ну вот еще, тратить деньги, чтоб посмотреть никому не нужную мазню! Ладно, подождет Еву еще где-нибудь.

Не найдя ничего подходящего, Пашок решил прогуляться в парке, прилегающем к выставочному комплексу. Трава в парке была неестественно зеленого цвета. Он пощупал газон и, убедившись, что покрытие искусственное, с раздражением подумал: тратят деньги на всякую ерунду, опять же с жиру бесятся. То ли дело у них в поселке — все натуральное: и продукты, и трава. А тут… Снова вспомнилась мать. Жаль, не дожила она… А что? Крыша над головой есть, на работу устроился и, можно сказать, стоит на пороге своего счастья: закадрил девушку, о которой и мечтать не смел. Губы разъехались в улыбке. Не, он тоже не пальцем деланный.

Свернув за сталактитовый угол здания, Пашок вышел к экспозиции металлических скульптур. Из ржавых железяк неизвестный умелец создал целые композиции — аисты в гнезде, плачущая женщина, обращенная лицом к небесам. Он сразу подумал о сотнях, нет, тысячах одиноких теток, сидящих в Интернете в ожидании чуда. Уж он-то наслушался этих историй, и все об одном и том же. Муж-козел — алкаш, импотент или дурак — короче, никчемная личность, а я вся такая-растакая, красоты неописуемой, ума палата, жду своего возлюбленного «прынца»… Ну не смешно? Это ж надо быть такими одинаково тупыми хомячихами… Правду говорят — простота хуже воровства. Одна вообще его удивила — развелась с мужем и прикатила в Москву. Он, конечно, ее не встретил, да и на фиг она ему сдалась: во-первых, старая, лет на пятнадцать старше — это как минимум (они же все возраст себе убавляют), во-вторых, липучая, зараза. Пришлось удалить ящик. А ник был хорош — «Звездный стр@н-ник*». Куда уж лучше и романтичнее. На Пашка накатила ностальгия по былым временам. Зайдешь в Сеть, приметишь какую-нибудь клушу и развлекаешься с ней пару недель, пока дамочка не начнет выедать мозг настойчивыми просьбами встретиться. Чума! А уж что пишут эти дамочки — никакому романисту не снилось.

Он еще с полчаса побродил среди скульптур и, почувствовав озноб, направился в сторону дверей с красной вывеской «Выход». Ей-богу, как в метро, художники тоже, не могли чего-нибудь скреативить… Внезапно из дверей повалил народ. Такого количества чудиков в одном месте Пашок не видел никогда в жизни. Он встал в сторонку — так было удобнее рассматривать толпу. Мужики поголовно бородатые, в растянутых свитерах или кургузых пальтишках, штаны почти у всех с вытянутыми коленками. Бабы — отдельная песня. Была у них в поселке одна библиотекарша, чудная безликая сушка. Сколько себя Пашок помнил, ходила в длинной коричневой юбке и волосатом жакете, застегнутом на все пуговицы, ну, зимой еще прибавлялись скособоченный берет и пальто, отделанное неизвестным зверем. Смотрела она всегда куда-то в сторону, словно чуралась нормальных людей. Весь женский пол, валом валивший из здания, был по образу и подобию той библиотекарши. Серость, короче.

Пашок искал глазами Еву, а чудики продолжали переть нескончаемым потоком. Наконец он заприметил светлое пальто и наскоро повязанный цветастый шарф. Девушка шла под руку с тощим старым уродцем, возбужденно беседуя. На щеках у нее играл румянец, глаза блестели, и было в ней что-то притягательное, чувственное, даже ведьминское. Она выделялась из общей массы какой-то неведомой энергетикой и чистотой. Пашок никак не мог налюбоваться. Так бы и смотрел бесконечно. «Кавалер» рядом с такой красотой выглядел бледно. На кончике носа потешного мужичка висели нелепые очочки, с головы свисала затасканная библиотекарская беретка, сквозь редкую бороденку просвечивал острый кадык. Пристроившись за ними, Пашок старался уловить суть беседы.

Трепались они, конечно, об искусстве. Говорила больше Ева, впрочем, как всегда. Мужичонка поддакивал, энергично кивая в знак согласия. Пашок аж испугался — того и гляди башка оторвется.

— Ну, а что Женя… Грустно, если честно. — Она явно была разочарована. — Талант — это искушение своего рода, даже проклятие, если хотите, с ним нужно уметь жить.

— Мне кажется, вы, Ева, так и остались максималисткой, — возразил недомерок.

— Разве это плохо, Андрей Викторович?

— Это не плохо и не хорошо. Это факт, и никуда от этого не денешься. Вы поймите, моя хорошая, время меняет людей и не каждый выдерживает его бремя. В молодости я тоже задирался.

— Да ну! Не может быть! — с восторгом воскликнула девчонка.

— Еще как может! Конечно, на чванство времени не было, но когда я впервые заработал восемьдесят рублей — почувствовал себя богачом. Представьте — художник — обличитель пороков общества, да еще и богач… Куда там! Пригласил своих дружков в ресторан, а одежки нормальной не было. — Недомерок рассмеялся. — В ресторан нас так и не пустили. Швейцары в то время были злыдни.

Пашок не понял, о каком Жене шла речь. Видимо, кто-то обидел ее, и она пожаловалась мужику. Попался бы этот говнюк Пашку под горячую руку, уж он бы отымел его по полной.

— Вы для меня эталон честного отношения к искусству! — неожиданно воскликнула девушка.

— Спасибо, деточка! — проблеял мужичонка. — Не это ли счастье — получить признание своих учеников! — Он мечтательно поднял глаза к небу и чуть было не убился, споткнувшись. — Помню, как вы вошли в класс — большеглазая, улыбчивая девочка, увешанная тубусами.

— А кисти дома забыла… — Ева и мужичонка рассмеялись. — Знаете, Андрей Викторович, я внимательно слежу за вашим творчеством с момента знакомства, с самых первых ваших лекций. И вот что я думаю — пусть ругают. Пусть, Андрей Викторович, правда! Все зависит от восприятия. Самое главное, в ваших работах нет вранья!

Такого напора Пашок от нее не ожидал. Вот тебе и тихоня.

— Эк вы, Евочка, разволновались. Я привык к критике. Сколько лет уж живу. Емельянов — мастер. Имеет право.

— Но так огульно, Андрей Викторович, поливать шедевры — это… — Девушка замолчала, не находя слов, и неожиданно закончила: — Емельянов давно не тот, кем был раньше. А сказать ему прямо в лицо никто не смеет. Потому что он, видите ли, великий мастер!

— Горячая вы, Евочка… Емельянов — экспрессионист, ученик Родченко.

— Вот именно, это ученичество его и спасало… Стоять в тени великого мастера… это, знаете ли… везение. Самое настоящее везение, и не более.

Пашку показалось, что она сейчас заплачет.

— Да не критиковать нужно! Художник не может находиться в обществе. Он должен быть на расстоянии, настраивать свой объектив чуть в стороне, фотографировать события, а потом выражать собственное видение… критиковать общество! А клевать своих коллег — это все время, Андрей Викторович, которого совсем нет… — Девушка удрученно замолчала.

— Так вы и до безнравственности договоритесь… Художник, в любом случае, должен быть гражданином, в гуще, так сказать, — это перво-наперво. Как же так? Если он реагирует своим искусством на ту или иную ситуацию… он уже внутри… — Мужичонка был явно растерян. Видно, не ожидал выпада от такой крохи. Молодец Ева. Так его!

— Да нет же! Безнравственно лгать! Себе, обществу, стране… Безнравственно флиртовать со своим талантом! Вы поймите… Ваши произведения шокируют, а значит, рано или поздно вызовут реакцию. Безнравственной может быть ситуация, которая побудила художника создать ту или иную работу… Это важно!

— Эх… молодость, — вздохнул недомерок… — Жаль, что она проходит… Не теряйте своего накала, Евочка, у вас у самой недурные работы… — Мужичок явно старался перевести разговор на другую тему. — Продолжайте! Экспериментируйте. И ничего не бойтесь. Идите вперед.

— Спасибо. — Ева улыбнулась.

— Наше поколение принадлежит поп-арту, вернее, соцарту… — Мужичок хмыкнул, предавшись воспоминаниям. — Помню, как нас гоняли. Мы были уличной шпаной, рисующей сатирические комиксы… Чувствовали себя критиками-обличителями, а они… вроде как боролись за идею… — Он кивнул в сторону комплекса.

— Несколько месяцев назад, в Париже, я совершенно случайно попала на выставку Родригеса. — Ева глубоко вздохнула. — Интересный художник! Удивительно точно отражает апатию современников. Возникает чувство отвращения от праздности и лени… Сегодня я испытала похожие чувства.

— Ну уж… Вы меня совсем захвалили, — обрадованно запрыгал недомерок.

Пашок почувствовал, как его распирает от гордости за Еву. Видимо, она не последний человек в их кругу. А дядька таял на глазах, даже беретка съехала на нос. От волнения, наверное. Как бы его Кондрат не хватил… Еще бы, такая девушка рядом. Правдолюбец хренов! У Пашка застучало в висках. Дурацкие темы, и язык непонятный. Надо будет поднатореть в этом вопросе.

Тем временем Ева с мужичком подошли к автобусной остановке и встали под козырек. Пашок топтался поблизости. Ева что-то торопливо продолжала говорить. Он прислушался, и его точно током шибануло.

— Правда, и только правда, поднимает искусство над коммерцией. Я сейчас снимаю несколько проектов. Камера, Андрей Викторович, ловит любую фальшь и не прощает. Верите, сама иногда чувствую, будто в мозг встроен объективчик… и так же, как камера, не могу простить ложь.

Наконец подошел автобус. Ева обняла художника, поправила ему шарф. Пашка чуть не вытошнило. Ну точно, подвезло мужику.

Девушка поднялась в автобус, прошла через турникет. Пашок влез следом и протиснулся поближе к ней. Потом достал телефон и вышел в Сеть.

Стоило ему заглянуть на свою страницу, как телефон брякнул ее сообщением. Время отправки — час назад. Значит, гуляя по выставке, она помнила о нем. Вот уж приятная неожиданность… А теперь она стояла совсем близко и быстро набирала текст. Ему! Не тому мужику, Андрею Викторовичу, не какому-то неизвестному Емельянову, а ему, Пашку! Это было так удивительно, что он почти что оргазм испытал, пожалев, что не дома, а трясется в набитом автобусе. «Не поверишь, тебе набираю, — ответил он непослушными пальцами. — Ты где?» Она вкратце рассказала, что возвращается домой, полная впечатлений, и ей хочется порисовать.

Пашок поймал себя на мысли, что Ева никогда не врала — ни единого слова лжи. Недавно гуляла в каком-то клубе, так вся испереживалась за него… Особенно из-за женщины, похожей на его мать. Он, конечно, молодец — завернул историю, заставив бедную девчонку уйти домой, так и не досидев до конца какого-то там показа. Уже из дома она пожаловалась ему, что все больше и больше разочаровывается в своих друзьях, в «нелепой пустой реальности». Секрет на самом деле прост, Пашок сразу прочухал — совесть ее замучила, вот и разочаровалась.

Кстати, проницательность подарил ему Интернет. Зависая в Сети, он научился манипулировать слабым полом, поступками всех этих дамочек, даже мыслями. И случай с клубом был тому примером. Он, Пашок, гордился собой. Имел право! И гордость эта была не поддельной, не сиюминутной. Правда, сейчас он чувствовал себя немного не в своей тарелке. Нехорошо чувствовал. Но… он все исправит. Должен исправить. Он еще с утра принял решение отдать Ирке деньги, признав свое поражение, и подготовиться к встрече с Евой. Она обязательно все поймет. Правильно поймет. Он объяснит… все, что между ними было, — «просто так», идиотский спор с дурой-сестрой. Перешагнув через это, они, Паша и Ева, станут близкими людьми, а может, даже… больше чем близкими. Все так и будет, он не сомневался. И косяки его забудутся… Ева — добрый человек… Она не осудит.

Ева продолжала писать, спросила о каком-то дежурстве, а он никак не мог сообразить, что именно ее интересует. На расстоянии вытянутой руки она стала неприступной — между ними словно стена выросла. Он робел, терялся, не понимая, что происходит, злился на себя и на весь мир.

Девушка стала проталкиваться к выходу. Через мгновение она всем телом прижалась к нему, и Пашок услышал, как бьется ее сердце… Он много бы дал, чтобы время остановилось или хотя бы отменили остановку. Но проклятый автобус начал тормозить, и Ева, вскинув на него свои глазищи, тихонько произнесла: «Будьте любезны!» Глаза! Вот что в ней было необычным — абсолютно разные глаза: один зеленый, а другой — в рыжую крапинку. Она повторила чуть настойчивей, и Пашок, вздрогнув, пробормотал: «Да-да, конечно, пожалуйста». Кончики ее волос коснулись его шеи, и у него случилась полная парализация конечностей, сознания и еще черт знает чего. Ева сбежала по ступенькам, а он так и стоял столбом, провожая ее долгим тяжелым взглядом.

«Я ведь могу сейчас за ней… — мелькнуло в голове, — и никто, ни один человек в этом гребаном мире не догадается, что она в моих руках. — Пашок скосил глаза на побелевшие костяшки пальцев, впившихся в металлический поручень. — Я ведь могу ее напугать или убить…» В висках замолотило, и он закрыл глаза. Раз он может, значит, и другой… дурочка беззащитная, вся как на ладони. Отогнав идиотскую мысль, Пашок бросился к двери, но плотная масса не пускала его к выходу, напирая и заталкивая вглубь. Он прилип к широкому окну, чувствуя себя раздавленным червяком.

Нет!.. Так дальше нельзя. Нужно встретится с ней в реале и все объяснить.

Ева должна принадлежать только ему.

@

С Ириной он встретился в чебуречной, напротив ее дома. Сестрица сидела за покоцанным столиком и быстро писала что-то в телефоне.

«Опять кого-то подцепила, — подумал Пашок, — как только почует запах бабок, ляжет под него с легкостью, и начнется новая песня».

— Ну чё, новенького словила? — Не снимая куртку, он сел напротив.

— А тебе что за дело? — Ирка вскинула накрашенные синей тушью ресницы. — Ну, что скажешь, Казанова? Пашок достал мятую зеленую купюру, разгладил ее и положил на середину стола.

— Поня-я-я-тно, — насмешливо протянула сестрица, — значит, я была права. Втюрился? Правильно мамка говорила: «Пропадет наш Пашок! Влюбчивый он». Чего молчишь, влюбчивый ты мой? — Пашок сидел, упрямо сжав губы. Сеструха без зазрения совести сгребла деньги и сунула в сумку. — Сказать нечего, да? Или, может, я виновата в том, что эта сука тебя развела? Когда шесть тыщ мне вернешь?

— С получки, не боись. Она хороший человек в отличие от тебя — добрый и… талантливый. Ясно? А ты так и будешь спать с кем попало.

— Вот оно что! О-хре-неть! Я?! Да на ней самой пробы негде ставить! Ты бы пригляделся. Порядочные девушки не выставляют свои фотки на всеобщее обозрение.

— Ладно, хватит.

— Нет, не хватит! В реале решил с ней покувыркаться? — Ирка хрипло рассмеялась.

— Тебе что за дело?

— Ничего у тебя не получится, братик. Даже не надейся.

— Это почему еще?

— Потому что, как только пойму, что ты с ней мутишь, шепну ей, скольких баб ты развел в Сети… и что красная цена ей — сто баксов. Ясно?

Вот сейчас он готов был ее убить, раскроить голову так, чтобы мозги разлетелись по стенам… Но он сдержался и, опустив глаза, прошептал:

— Ясно.

— Это я, конечно, продешевила… — не унималась Ирка, — денег пожалела. Думала, тебе раз плюнуть — влюбить ее… А ты… — Она усмехнулась, раздув ноздри. — Слабачок ты.

Его телефон вдруг ожил сигналом сообщения. Пашок точно знал, что это Ева. У-ууу… как же не вовремя.

— Какая же ты тварь, Ирка! Уродливая тварюга. Не будет тебе счастья! Вот посмотришь!

— Я?! — взревела она, побагровев. — Я — тварь, я — уродина?! Да ты на себя посмотри! — Ирка достала зеркало и сунула Пашку под нос.

Он выбил его, и зеркальце разлетелось вдребезги.

— Сволочь, — прошипела сестрица, поднимаясь. — Заплатишь за меня. И завтра чтоб шесть тысяч принес. Понял?

— Да пошла ты… — коротко бросил он.

Ирка хотела еще что-то добавить, открыв ярко накрашенный рот, но потом плюнула и помчалась к выходу. Пашок уставился на телефон, и тот откликнулся вторым сообщением. На экране появились первые строчки: «Я почему-то подумала, что близкие люди не способны друг другу лгать. Это, должно быть, хуже смерти, Близнец. Я испытала какое-то непонятное беспокойство, словно внутри меня что-то оборвалось. Странно, но такое же ощущение было, когда…»

Он не дыша открыл следующую страницу:

«Прости. Это я под впечатлением от общения с одним замечательным художником и НАСТОЯЩИМ ЧЕЛОВЕКОМ. Придешь сегодня?»

Пашок почувствовал головокружение. С висков мелкой свинцовой крошкой оседала муть, скапливаясь под языком тяжелым комом. Ему срочно понадобился воздух, и он махнул рукой официантке. Неопрятного вида тетка принесла жеваный листок в жирных пятнах и встала за его спиной. На чеке корявыми буквами было выписано: «Чай — 80 рублей». Пашок вздохнул и полез за деньгами. У него оставалось несколько мелких купюр и мелочь. Еще не хватало, чтобы эти убогие навешали ему лещей за неоплаченный счет. Он перевел дух — денег хватило. Официантка висела над ним, презрительно ухмыляясь.

— Чё лыбишься, сука прыщавая? Тебя тоже, кроме бабла, ничего не интересует? — выкрикнул он, зафиксировав краем глаза, как из-за стойки высунулся потный лупоглазый кавказец. Злость впрыскивала в каждую клетку адреналин, ее было столько, что хватило бы на свору таких вот тупых хомяков.

Его, конечно, выкинули, пригрозив вызвать полицию.

Он сел на ступеньки соседней забегаловки и, отдышавшись, выплюнул прямо в спешащую московскую суету:

— Пошли вы все… все! Ур-р-роды… быдло… Ненавижу вас…

На следующий день он закрыл страницу «Face Off».

ГЛАВА 9

«Повиновение Велесу»

Исчезновение Близнеца поставило меня в тупик своей внезапностью. Напрасно я ждала его, не выключая компьютер сутками. Вначале переживала, подозревая нехорошее, даже фатальное, а потом растерялась. Я успела привыкнуть к нему. В любом случае, некомфортно и больно чувствовать себя брошенной, пусть это и случилось в другом мире и с другим привкусом — какая разница! Страдания ощутимы, где бы ты ни находился. Я хотела бы ему помочь. Но как? Страшно сказать, я не знала даже, как его зовут.

Впечатления от общения с этим человеком переполняли меня, цепляясь за сознание и мешая жить дальше. Думая о нем беспрестанно, я уверяла себя — ничего плохого с ним не случилось, слишком уж светлый он человек, просто уставший от непонимания окружающих, изнурительной работы и ответственности… Близнец ушел, ничего не пообещав и не попросив взамен, полный несбывшихся надежд и веры в лучшее. Мысленно я желала ему счастья.

@

Почтовый сервис выкинул два письма, перевязанных голубыми ленточками, одно от Алмазова, другое — официальное приглашение на закрытую выставку-аукцион.

Алмазов довольно живописно расписывал участников экспозиции постмодернизма в новой, только что открывшейся галерее современного искусства. Некий таинственный холдинг, по его словам, организовал выставку работ трансавангарда — явление редкое, даже для избалованных столичных гурманов. Далее настроение его письма изменилось — красным жирным шрифтом с гигантским межстрочным интервалом Авдей взвывал к моему сознанию. «Ева, — писал он, — ты обязана (подчеркнуто) прийти на эту несчастную выставку, потому как там болтаются ДВЕ ТВОИ работы, неопознанные мной! Я лично держал в руках каталог, в котором белым по черному написано: L'Ange cine'tique / „Кинетический ангел“, автор Дарецкая Е. Ю. и L'obe'issance de Velesou / „Повиновение Велесу“, автор, между прочим, тот же!» Завершалось его гневное послание возмущенными восклицательными знаками. Я рассмеялась — мой агент в очередной раз удивил огненным темпераментом, полыхавшим вечным денежным эквивалентом. «Ева! — взвывал он к моему сознанию в постскриптуме. — Я пребываю в тяжелейшем шоке. КАКИМ образом эти две работы могли прошмыгнуть мимо меня? И ПОЧЕМУ я не знаю о них ровным счетом НИЧЕГО?!! Ответь на эти вопросы, иначе…» В конце он угрожал неминуемой расправой, если сию же минуту не получит ответа. Расправа — это а) немедленная встреча и б) выяснение отношений между ним, агентом, и мной, его нанимателем. Кошмар, только склоки не хватало!

Любые ультимативные заключения отвратительны, но еще более отвратительны подозрения в сомнительных сделках, поэтому пришлось подробно отчитываться: «„Ангела“ действительно писала я. Он был продан еще до твоего появления в творческой биографии Дарецкой Е. Ю., а вот „Повиновение Велесу“ — не помню… но даже если это моя работа, вероятно, она относится к тому же периоду».

На второе письмо я ответила согласием, решив посетить экспозицию с целью повидать своего «Велеса».

Вечером я получила мрачный каталог с приклеенным к обложке пригласительным. В нетерпении открыв журнал, без труда нашла свою фамилию напротив крошечных превьюшек, даты создания и размеров.

«Ангела» я узнала сразу, а «Велес»… задумка моя, а исполнение чужое. Все что угодно — реверс сюжета, ошибка, галлюцинация, но не то, что я абсолютно четко помнила.

Велес — языческий бог славян, воплощающий животные инстинкты человека. Небольшое полотно посвящалось внутренней борьбе человека с собственными химерами. Велес занимал центральное место в композиции и выступал в образе классического славянского змея. На каждом его когте висел один и тот же человек в разных эмоциональных состояниях. Картина была написана в лучших традициях оп-арта, смешанной техникой с использованием фотографии и элементами импрессионизма. Это я помнила хорошо, но дальше — черная дыра.

Идти на выставку расхотелось… да и какой смысл? Опять разочарование? Виртуальность казалась более безопасной зоной.

И все же я заставила себя пойти. Нужно было наконец разобраться с этим «Велесом» и проклятой амнезией.

@

Основная масса приглашенных собралась у фуршетных столов в полукруглом просторном вестибюле, загораживая подиум, на котором демонстрировалась инсталляция. Что именно, увидеть не было никакой возможности — однородная масса, состоящая из любителей постмодерна и околобомонда, с аппетитом поедала тарталетки, запивая несколькими сортами вина. Приглаженные официанты с подносами сновали между высоких столиков, щедро предлагая напитки. Стараясь не привлекать к себе внимания, я прошмыгнула в зал западноевропейских художников-авангардистов, использующих в своих работах фотографии. О, это была моя тема, которой я посвятила три года напряженной работы, тема, косвенно причастная к моей утрате. Пробуя различные техники смешения фотографии и живописи, я искала ключ к неординарному самовыражению. В какой-то момент у меня получилось, и если бы не трагедия… кто знает, возможно, мои поиски завершились бы открытием нового жанра… Но техника — это всего лишь способ выразить мысль, и увлекаться ею опасно.

В первом зале устроители явно демонстрировали разнообразие техник. Стены пестрели буйством неона, затасканными рекламными постерами, наполненными противоположным оригиналу содержанием, комбинацией компьютерной графики и постмодернизма. Короткая ода Энди Уорхолу и его последователям — ничего нового… и поэтому скучно.

Несколько разочарованная, я прошла в «русский» зал. Помещение кишело иностранцами и прессой. Лавируя между посетителями и фотографами, я пробежала глазами по периметру зала в поисках злосчастного «Велеса», но, не найдя его, решила не торопить события.

У выхода меня привлекло небольшое полотно под названием «Весна». Ласковые теплые руки плели венок из сухого чертополоха и свежих майских лютиков. Прошлое и настоящее, умершее и вновь рожденное сплеталось в единую животворную косу. Ода жизни, во имя и ради!.. Может быть, так и нужно? Не зацикливаться на потерях, пусть страшных и невосполнимых? Не плакать, проклиная случай, а жить… ведь вокруг столько тепла и любви!

Не в силах оторваться от света, исходящего от изображения, я стояла, не замечая ничего вокруг.

— Les Russes arrivent a obtenir cela d'une maniere organique bien que… / У русских это получается органично… хотя… — произнесли над моим ухом.

Рядом со мной любовались картиной два француза — высокий старик с орлиным носом, изможденный излишней худобой, и второй — моложавый светловолосый крепыш в нелепом кургузом костюмчике, усыпанном перхотью.

— Çа commence seulement à arriver! Notez — ça commence / Стало получаться! Заметьте, стало, — высокомерно процедил молодой.

— Ils apprennent en Europe, c'est pourquoi leur niveau devient… / Они учатся в Европе, поэтому их уровень становится…

Последняя фраза меня возмутила. Не удержавшись, я заметила:

— Excusez-moi! Que se passerait-il à la culture européenne sans émigration russe? / Что было бы с европейской культурой, если бы не русская эмиграция?

— Pardonnez-moi! Vous dites? / Что, простите? — Старик в изумлении уставился на меня, подняв лохматые брови.

— La culture russe ne perdrait rien, mais vous perdriez Sérébriakova, Chagall, Diaghilev… La liste est sans fin… / Русская культура не потеряла бы ничего, но вы потеряли бы Серебрякову, Шагала, Дягилева… перечислять можно бесконечно… — Я насмешливо подмигнула брюзге.

— Pourquoi défendez-vous les Russes? / Почему вы защищаете русских? — удивился кургузый.

Мне захотелось выставить их из зала, немедленно, сейчас же. Топнуть ногой и заставить покинуть страну. Скрестив руки на груди, я издевательски улыбнулась:

— Parce que je suis Russe et fiére de l'être / Потому что я русская и горжусь этим.

— La Russe? / Русская? — хором переспросили изумленные французы.

Мысленно воздав благодарность бабушке, стоически корпевшей над моим произношением, я вернулась к «Весне», тут же забыв о неприятных соседях.

@

Поразительно, как много открытий можно сделать за один вечер. Рядом с настоящим искусством ты словно проживаешь сразу несколько жизней, позабыв про свою. Своеобразная игра. Окно, очерченное багетом, символы, цвет, энергетика и волнение, бегущее мурашками по коже. Я так увлеклась, что позабыла о времени и реальности.

В одном из залов галереи, оформленном под зимний сад, я обнаружила своего «Кинематического Ангела». Возле полотна переминался с ноги на ногу молодой человек в светлой кофте с капюшоном; он что-то приговаривал себе под нос, тихо посмеиваясь. Едва я подошла к полотну, незнакомец заговорил со мной, пряча лицо под низко надвинутым капюшоном:

— Вы молодец! Просто и экспрессивно проехали тяжелой техникой по американскому конструктивизму. Восприятие, пожалуй, немного усложняет расстроение фигуры, а так…

— Ошибаетесь! И не думала никого переезжать, просто хотелось напомнить технократам, что есть жизнь… Птица, которую выпускает из рук мой Ангел, — это и есть символ живого, ну, а наложение друг на друга изображений дает ощущение движения вверх. Тут как раз все просто. Кажется, я испортила ему настроение. Он помолчал, а потом, резко повернувшись ко мне всем корпусом, выгнул шею так, будто она была из пластилина. Под капюшоном зияли непроницаемые очки, похожие на две черные дыры, остальную часть лица скрывал толстый слой серо-белого грима. От неожиданности я отпрянула.

— Правда, динамика не всегда хороша. Иногда человеку нужен покой. Созерцание упорядочивает мысли. Появляется чистота суждений и… — начала я, но странный парень недовольно перебил меня:

— Ну да, конечно… созерцание, вечный поиск… отказ от рамок и в конце концов обратное превращение человека в обезьяну. Вам нравится либерализм? — Мой собеседник вернулся к обсуждению «Ангела».

— Либерализм тут определенно ни при чем. — Мне стало смешно. — Мне может нравиться или не нравиться все что угодно, однако во все века человек ищет согласие с собой, а значит, гармонию с окружающим миром… А вы, я смотрю, сторонник дарвинизма?

Он пожал плечами, вероятно обидевшись, а затем на цыпочках вышел в соседнее помещение.

— Ничего так, — произнесла миловидная девушка, кивнув на «Ангела».

Я улыбнулась ей в ответ и прошла в следующий зал.

У меня возник запоздалый вопрос к странному посетителю, но его нигде не было.

Сделав еще один круг по галерее, я наконец обнаружила своего-чужого «Велеса», подписанного моей фамилией. Это действительно был реверс изображения, которое я хорошо помнила. В искаженном кубическом пространстве метался человек с крыльями языческого змея. Кисти рук заменяли перепончатые лапы с острыми когтями. На каждом когте висели химеры в виде различных предметов. Постепенно в голове прояснилось. Всплыли картинки подготовки к работе: подбор материала, эскизы, наброски… даже вспомнился некий логический ряд. Бесспорно, это была моя работа, мои мысли и моя техника. Кроме того, внизу стояла моя подпись. Сомнений быть не могло. Но когда я ее написала? Как она оказалась в другой стране?

Подойдя к смотрителю зала, пожилой аккуратной женщине, я попросила пригласить устроителя или, на худой конец, администратора. Через минуту прибежал неопрятный мужчина с козлиной бородкой и уставился на меня, часто моргая и подергиваясь. Я коротко поведала ему историю «Велеса». Однако он ничего не понял — это было видно по испуганному бегающему взгляду и количеству встречных вопросов, Ничего не добившись, я извинилась и ретировалась в зал с инсталляциями. Пространственные композиции в некотором роде моя слабость. В студенческие времена меня, впрочем как и многих моих сокурсников, снедала страсть научиться организовывать трехмерные пространства. Любой человек, разглядывая плоское изображение, стремится представить его объемным. Но представление — это всего лишь иллюзия, и тайна, заключенная в плоскости, так и останется тайной.

В зале было по-прежнему многолюдно, и по-прежнему увидеть что-либо было затруднительно. Передо мной сновали незнакомые постные лица, слышались обрывки суждений, язвительные замечания и шарканье дорогих подошв по начищенному до блеска паркету. Почти как в Интернете. Сравнение вызвало усмешку. Жизнь есть энергия, а вокруг простиралась мертвая зона привычек и условностей.

Когда основная часть публики переместилась в зал торгов, я смогла увидеть самую странную пространственную композицию из всех, когда-либо виденных. Она удивляла размахом и «компонентами». На невысокой подставке автор расставил манекены, невероятно точно изображающие людей, до мурашек, до детского любопытства — подойти и похлопать по плечу любую из удивительных кукол. Одеты они были точно так же, как мой недавний оппонент, — такие же кофты с опущенными капюшонами и черные очки на лицах, измазанных белой глиной. Странные взрослые реборны… Я насчитала три десятка. Расставленные в хаотичном порядке, они изображали известные скульптуры и монументы разных эпох. Пораженная, я всматриваясь в лицо каждой фигуры, удивляясь недавнему общению с одним из них. Прикрученная к подиуму металлическая табличка гласила: «Перформанс „Face's Off“. Автор неизвестен» Я отшатнулась. Бред сумасшедшего… Как может оставаться неизвестным автор современной инсталляции?

Гадая, как живой манекен мог догадаться, что «Велес» — моего авторства, я поспешила уйти.

@

Дома я не находила себе места, переворачивая старые альбомы в архиве, и наконец отыскала его. Первый «Велес» благополучно лежал в черновиках, аккуратно переложенный калькой еще бабушкиной рукой. Тогда откуда же взялся другой? И какой из них заявлен в каталоге? Довольно быстро узнав электронный адрес одного из устроителей выставки, я написала ему осторожное письмо, главный вопрос которого — откуда у них моя работа? Через день пришел ответ. Читая его, я не верила своим глазам. «Картина „Повиновение Велесу“ подарена Художественной школе Св. Маргариты 16-го округа города Парижа полтора года назад лично госпожой Дарецкой Е. Ю. при посещении данной школы». Ниже г-н директор Попечительского совета, а также советник по культуре при посольстве Франции выражали глубокую благодарность автору.

Мне стало горько от своей беспомощности. Я не помнила благотворительную миссию, в которой принимала участие, я не дарила своих работ молодым французским дарованиям, я не…

Отчаянно захотелось разобраться во всей этой мистификации. Мне мог бы помочь Близнец — в конце концов, он врач. Но его страница была чиста. Остались лишь сиротливый ник, зачитанный статус и сотни сообщений. У меня был выбор — заплатить ему бартером или болью. Я выбрала боль.

Маргарита))) (02:35)

Какая-то чудесная волна Вирта вынесла тебя ко мне… Разочарованного и расстроенного… Ты смотрел в зеркало, и я была твоим отражением. Каждой строчкой, каждой буквой, каждой улыбкой. Ты открыл мне Шопена… И тогда, когда однажды ты не вернулся, я удалила сначала все, что связано с тобой, потом я возненавидела все временное, а потом я возненавидела Шопена… Ненавижу Шопена!

Какая страшная глупость рассказывать что-то важное абсолютной безразличности! Согласись, зачем рассказывать про осень и дождь, про старый сад, вечный кофе, про те рисунки, которые так и остались в другой жизни?..

Где ты? На каком этаже? На какой планете? Кто ты — Ангел или Демон?.. Почему Off?.. Почему мне не пришло в голову, что все было временным с самого начала? Какого черта?.. Почему все не так, как хотелось бы?

ГЛАВА 10

Кузнечик

Нет большего удовольствия, чем упасть на только что проснувшуюся землю, пахнущую полынью, одуванчиками и еще чем-то острым и непристойно волнующим.

Я попыталась глубоко вдохнуть, но у меня ничего не вышло. Дышать получалось по-собачьи, словно через несколько секунд мое дыхание остановится, и… видимо, поэтому мне необходимо было надышаться, насыщая легкие кислородом впрок, чтобы хватило надолго после того, как я окончательно утрачу способность вбирать в себя воздух.

Потом накатила усталость. Нечеловеческая, сравнимая разве что с предсмертной усталостью животного. Голова кружилась, обоняние обострилось до крайности — казалось, я слышу все запахи за тысячу километров от места своего внезапного падения. Они подкатывали душными волнами к горлу, и я уставала еще больше, хотя совсем не чувствовала своего тела.

Откуда-то всплыли разорванные воспоминания о цирковой львице. Будто бы я стою у вольера с умирающим животным. Я пыталась вспомнить… но увы! В руках у меня приготовленный к съемке фотоаппарат. Рядом — двое пожилых мужчин: один из них седой, юркий, хорошо знакомый, тоже с фотоаппаратом, а другой — крупный, носатый, в несвежем белом халате. Тот, с фотоаппаратом, много снимает с разных углов и ракурсов. В голове крутятся его разрозненные фразы: «Момент наивысшего напряжения», «Редчайшая удача!»… или вот еще одна: «Ну, давай, милая, сдохни, хорошая! Мне нужен кадр! Один-единственный!»

Я стою в растерянности и мучаюсь вопросом: почему я должна снимать жестокость? Решив, что ничего никому не должна, бросаю фотоаппарат и подхожу к решетке. Мои пальцы непроизвольно хватаются за прутья. Пытаюсь раздвинуть проклятые железки, но… не могу. Оборачиваюсь и вижу в руках у носатого ампулу. К нему подскакивает седой и, растягивая каждое слово, шипит:

— Не тра-а-а-ать инъе-е-е-екцию, и та-а-а-ак сдоооохнет…

— Кто? — вмешиваюсь в их разговор.

Но фотограф не обращает на меня никакого внимания.

— Ты сэкономишь пару баксов, — продолжает Седой, — а я поймаю последнюю каплю жизни в ее глазах… Открываю кошелек и судорожно отдаю все его содержимое врачу. Фотограф отталкивает меня, и деньги медленно летят на пол, похожие на цветные осенние листья.

— Дура, — кричит фотограф, — в нашем деле нужен экшен, впечатления реальности в единственном уникальном кадре, момент… иначе останешься на обочине…

— Кто вы? — сиплю я…

Львица открывает глаза. Они у нее янтарного цвета и совсем не похожи на кошачьи. У нее лицо — да-да, именно лицо — волевой, уверенной в себе женщины… смертельно уставшей и, возможно, поэтому так спокойно принимающей свой уход.

Боже мой, я не хочу сейчас об этом!

@

Налитые тяжелые веки не позволяют открыться глазам. Кое-как, сквозь ресницы, мне все-таки удается разглядеть стеклянную ярко-зеленую траву, покрытую самой настоящей росой. В идеально круглых каплях переливаются крошечные радуги… Ненормальная трава чуть заметно колышется, как если бы дул легкий бриз. Но ветра нет. Удивительно, ветра нет, а трава раскачивается, словно в такт метроному. Ни пошевелиться, ни улыбнуться… Мне так хочется улыбнуться, но… Интервалы между секундами то и дело меняются: неимоверно длинные паузы вдруг рассыпаются барабанной дробью, а потом время опять замирает.

Все эти ощущения настолько нереальны, что кажется, еще мгновение, и явится справедливый кондитер Вилли Вонка в своем знаменитом цилиндре и тут же превратит меня в клубничную жвачку, которую можно будет с легкостью растягивать в разные стороны… а потом я потеряю вкус.

Прямо передо мной, на сломанной травинке, сидит пластиковый кузнечик и с интересом разглядывает что-то на моем лице. Его туловище сложено из маленьких зеленых деталек, каждая из которых крепится к другой микроскопическими винтиками, а зрачки — две сферы, похожие на мыльные пузыри. Они так близки ко мне, что я вижу в них свое отражение. Пытаюсь сосредоточиться. Между тем кузнечик придвигается ближе, и передо мной возникают кадры из самого настоящего аниме! Хотя… Разве это я отражаюсь в его прозрачном зрачке? Маленькое жалкое существо, распластанное на поляне, поросшей дикими маками и одуванчиками. Какая-то сломанная кукла, выброшенная за ненадобностью.

Когда на тебя смотрят так пристально, молчать невежливо, поэтому, превозмогая усталость, я спрашиваю:

— Это я?

Получается невнятно и шепотом. Шевеля длиннющими усами, кузнечик хмурится и продолжает с маниакальном упорством разглядывать что-то на моем лице. Или не на моем? Потом он начинает злиться, скалить острые зубки. Кузнечик-хищник… удивительно. В ответ мне все-таки удается улыбнуться, вернее, состроить гримасу. Наверное, это его испугало. Хватаясь за голову, пластмассовое чудо бросается бежать, ломая хрупкие травинки.

Неожиданно сквозь густую поросль пробивается робкий лучик солнца, освещая мужскую ногу, обутую в дорогую, начищенную до блеска туфлю… Мне становится страшно, и я на всякий случай прикрываю глаз, оставив «хитрую» щелку. Раз — и громадная туфля настигает странного кузнечика. Время замирает. Все, что происходит теперь, отличается от привычного человеку ритма.

Изображение увеличивается, как будто в мой глаз поместили миниатюрный объективчик. Странное насекомое вытягивает лапки, упираясь в блестящую подошву. Кузнечик отчаянно пытается высвободиться из-под чудовищного пресса, и, кажется, ему это удается.

Прямо перед моим носом вдруг появляются кисти рук, выпачканные кровью и землей; на розовых манжетах зловещим огнем сверкают знакомые запонки. Потом я вижу лицо странного человека, похожего на великана. Он устремляет в меня тяжелый немигающий взгляд, а я никак не могу вспомнить, где же могла видеть эту рубашку, эти запонки и туфлю… Наконец до меня доходит! Конечно же этот великан — охотник за кузнечиками! От страха я тут же проваливаюсь в сон.

Меня будят крики людей и резкие звуки клаксонов. Воздух взрывается негодованием.

— Нет, вы видели это! Выскочил на встречку прямо передо мной!

— Хорошо еще, за обочину улетел! Иначе всем кранты. А так только девчонка… «Скорую» кто-нибудь вызвал?

— Она еще жива, кажется.

Великан начинает кричать прямо мне в ухо:

— Ева! Ты меня слышишь? Не молчи! Скажи что-нибудь!

Интересно, кто тут Ева и почему он обращается ко мне? Мы с ним не знакомы.

Рука великана приближается к моему лицу, но к нему кидается какой-то человек:

— Не трогай ее! Вдруг у нее позвоночник поврежден! Великан отдергивает руку и несколько раз ударяет ею по земле, выкрикивая слова, значения которых я не понимаю. Он в бешенстве. Видимо, потерял эту свою Еву и теперь зол. Мне хочется успокоить его, но пошевелиться нет никакой возможности. Я стараюсь, но тщетно. Визгливый голос мешает мне спать:

— «Скорую» вызывать нужно! Срочно! У кого телефон есть? У меня Сети нет.

Ему вторит другой, сильно заикаясь:

— Д-д-д-авай б-б-быстрее. В-в-видать, ей совсем хренн-н-ново.

Меня тошнит. Вязкая кислая жижа выползает изо рта. Визгливый никак не может успокоиться:

— Она, кажется, еще и беременная. Ну, же-е-есть!

— Тихо! — строго осаживает визгливого великан. — Вы сумочку красную не видели? — А потом опять начинает суетиться: — Никто не видел? Да где же она?! Черт, как все не вовремя!

Наверное, ему все же показали, где эта сумочка лежит. Великан бросается к ней, перешагивая через мое лицо. Шикарные кожаные подошвы на мгновение закрывают траву и кусочек неба, а потом случается совсем уж невероятное: он наклоняется ко мне и, тыча в клавиши маленького телефончика, ревет:

— Скажи, Ева, это тот номер? Ева! Это он? Чей это номер? Слы-ы-ы-шишь? Че-е-ей?

Он оглушает меня своим криком, и я снова засыпаю. Вот чудак — называет Евой, суетится, кричит… А кузнечика жалко. Высплюсь и обязательно встречусь с ним. Все это меня смешит, но смеяться я не могу. Я крепко сплю…

— Добрый день. Это Артур, муж… то есть партнер Дарецкой. Да-да-да… Ужас, ужас… — будит меня срывающийся на фальцет голос великана. — У нас по дороге случилась неприятность…

— Ты кому звонишь, урод?! Дай сюда мобилу! — Мужской баритон требовательно перекрикивает фальцет. Где-то за спиной слышится шум борьбы и ругательства…

— «С-ссскорая»! С-сссроч-чно…

Я останавливаю взгляд на раздавленном тельце знакомого кузнечика. Кажется, он еще жив. Внутри его радужной оболочки отражается не та жалкая кукла, а я, еще живая, с нелепо вывернутой ногой и распахнутыми руками…

@

Звуки отступили вместе с удушающими запахами. Я лежала в полной тишине, предчувствуя некое событие, которое разрешит мое жалкое существование. Это были секунды… или даже крохотные доли секунд передышки перед чем-то решающим, значимым.

Прямо передо мной явилось лицо женщины, невероятно похожей на меня. Изображение все время рябило, будто бы мой зрительный механизм разладился или в глаз попала соринка… Я не могла толком рассмотреть незнакомку. Она по-доброму улыбалась полными рыжими губами. И выглядела гораздо красивее меня. Гораздо! Точеный нос, гладкий высокий лоб в обрамлении длинных каштановых волос. Женщина покачивала головой, словно только что по-дружески журила меня и вот теперь замолчала, ожидая моей реакции. Но ответить ей не было никакой возможности.

Глаза! Ну конечно, у нас с ней абсолютно одинаковые глаза! Левый — серо-зеленый, а правый — наполовину в желтую крапинку… Я всегда считала это дефектом, стеснялась и старалась скрыть его. Но макияж красотки удивительным образом превратил этот кажущийся недостаток в достоинство. Она была невероятно хороша!

Женщина сорвала травинку, прежде щелчком скинув мертвого кузнечика, и, закрутив вокруг пальца, прикоснулась к своей шее. Травинка мгновенно завилась в изящное колье, состоящее из букв, которые я смогла легко составить в слово «Маргарита».

— У тебя сейчас шок, Ева! Но скоро он пройдет, и тебе будет больно. Очень больно.

Мне захотелось сказать ей, что она ошиблась, что вся эта суета с великаном прошла и теперь я смогу отдохнуть, но она и слушать меня не хотела. Женщина погладила меня по волосам и прошептала:

— Я знаю, ЧТО тебя беспокоит. У меня две новости. Плохая и хорошая. Первая — ты потеряла ребенка. Сочувствую. Вторая — малышка попадет в надежные руки. А теперь приготовься: пять, четыре, три, два…

ГЛАВА 11

Андрей

Это утро ничем не отличалось от предыдущих. Может быть, чуть теплее грело весеннее солнце, настраивая на скорое лето и отпуск.

Андрей подтягивался на турнике, и с каждым рывком вверх перед глазами возникала надпись, вырезанная на растрескавшейся коре дерева: «А+Е». Рядом красовалось сердечко, проткнутое кривой стрелкой. Смола в надрезах образовала крошечные капельки, похожие на слезы. Незатейливое признание в вечной любви напомнило о юношеской влюбленности в красивую девочку-отличницу. Он ухмыльнулся плотно сжатыми губами. Вот уж… не знаешь, где найдешь. И как его, босяка и хулигана, угораздило втрескаться по самые уши в профессорскую дочку?

…Он ухаживал за ней неуклюже и оттого смешно: цветы в форточку, портфель до дома под сверлящими взглядами соседей и даже непослушный вихор на голове прилизал. Насмешки друзей — отдельная тема. Минимум два фингала в неделю и через строчку красная запись в дневнике. Проснувшийся в нем романтик попытался было сочинить стихи, но, родив первые две строчки, умолк, запутавшись в рифмах, а позже и вовсе зачах — девчонка по пунктам озвучила ему свои планы на будущее. Естественно, в ее жизни места ему не нашлось. Тогда, задыхаясь от боли и негодования, он дал волю чувствам (первый и последний раз в жизни). Наспех соорудил шалаш у реки, развел костер и уселся оплакивать свою неразделенную любовь.

Неизвестно, сколько бы он просидел там, но на следующее утро его, одуревшего от бессонной ночи, отыскал закадычный дружок Санька Маркелов. Молча присел рядом, вытащил из-за пазухи два пирожка, заботливо завернутых в газету, и бутылку «Байкала», а потом сказал:

— На вот, батя твой прислал. Беспокоится…

Андрюха кивнул.

— Ты рожу-то свою немытую видал? Где она и где ты? Она ж принцесса! А ты босяк! Каждому свое… Понимаешь? — продолжил Санек.

В горле опять зачесалось.

— Короче, она никогда не станет такой, как мы! А ты никак не врубишься.

Тогда он словно прозрел — прав ведь Санька. Скрепя сердце он попросил друга передать бате, что вернется. Обязательно. К вечеру. И… другим человеком.

@

Андрей еще раз взглянул на корявую формулу и усмехнулся:

— Вандалы.

Потом побежал по разбитой дорожке старого сквера, стараясь следить за дыханием. В очередной раз посетила мысль: пора бросать курить. Но… в его жизни не так уж много приятных моментов, и лишать себя одного из них было бы несправедливо.

Ускорив бег, он легко перемахнул через низкий чугунный заборчик, отгораживающий сквер от улицы. Позади осталось знакомое здание школы-интерната. Как раз там и началась их дружба с Сашкой, а чуть позже к ним прибился Серега Колосов. Построенное из красного обожженного кирпича здание интерната выглядело зловеще. Война, которая хоть и не коснулась его, но все равно напоминала о себе ежечасно, оставила миллионы детей сиротами, и интернаты были необходимы… Но в послевоенное время! Отдать своего ребенка на воспитание в казенный дом… Андрей помотал головой — не было у него право судить мать. И ни у кого такого права нет.

Мать определила его в «учреждение», когда ему исполнилось семь лет. Насколько оно паскудно, Андрюха понял сразу. В первый же день, на переменке между уроками, к нему подлетел коренастый старшеклассник и закатил такого леща, что он, со всей дури грохнувшись на скользкий кафельный пол туалета, в кровь разбил локоть. Однако не в его правилах было сдаваться. Вскочив, он что есть силы звезданул ногой под коленку обидчика. Тот взвыл от боли и пообещал устроить «сученышу ту еще жисть»… Ни черта у него не вышло…

Андрей оглянулся. Возле задней двери пищеблока, как всегда, тусовалась компания подростков. На секунду ему показалось, что среди парней затесался маленький Андрюха Летов, кашляющий от первой затяжки, а какой-то шкет, похожий на Санька, рассказывает похабный анекдот под дружное ржание слушателей. Из года в год анекдоты повторялись, да и дети, брошенные, никому не нужные, почти не менялись.

@

Приняв душ, Андрей натянул свежую футболку и отправился на кухню готовить завтрак. В запасе оставалось минут десять. Он открыл ноутбук и зашел на сервер компании, в которой трудился в должности начальника охраны. На экране появился полусонный парень, мастеривший пирамиду из толстых кусков хлеба и котлет.

— Приятного аппетита, Иван! — Андрей усмехнулся, увидев, как охранник вздрогнул.

— Доброе утро, Андрей Владимирович! — Четырехэтажный бутерброд развалился.

— Ты уверен, что оно доброе?

Андрей никак не мог привыкнуть к системе онлайн-наблюдения и каждый раз испытывал брезгливость, словно подглядывал в замочную скважину. В конце концов, он лично набирал сотрудников, проверял каждого до седьмого колена, проводил трехступенчатые собеседования с тестовыми заданиями… Эффективность такого отбора была очевидна. Его подразделение работало как единый организм, «чужих» в нем не было.

@

Когда Андрей вернулся из армии, Сашка Маркелов буквально на следующий день встретил его у дома и позвал к себе. Они пили всю ночь за свое детство, за пацанов, которые остались там, за матерей… пили просто, чтоб забыть время, которое рисовало совсем не радужные перспективы. Утром Сашка предложил работу, коротко обрисовав ситуацию: они с Колоском организовали фирму, выкупив единственный завод в городе, и им нужен был организатор службы безопасности. Андрей согласился, даже не поинтересовавшись, что будет делать и сколько получать. Чего мудрить — друг позвал, значит, надо. Времена были тяжелые. Доставали бандюки всех мастей… Ну, с этими было попроще — стрелка, суровый мужской разговор, а потом по обстоятельствам. Куда хуже дело обстояло с чиновниками и ментами, которые менялись, как погода весной, — утром приходил один, а к вечеру — уже другой, но с той же ксивой и на той же должности. Ничего, они держались. Даже смеяться научились. Сашка пробивал госзаказы, торчал в цехах, проверяя сделанную работу лично. Серега генерировал идеи, внедряя новые технологии. А Андрей, как всегда, был рядом.

Что только они не придумывали в периоды безденежья… Организовали однажды столовую бесплатного питания — высадили с мужиками на «ничейной» земле картоху, а рядом на скорую руку сложили сарайчики. Ничего, выжили. Деваться было некуда.

@

— Ночь прошла без происшествий, Андрей Владимирович, — доложил охранник. — В час тридцать две на третьем объекте наружная камера изменила угол обзора. Парни съездили, посмотрели — внешнего вмешательства не выявили. Ветер расшатал крепление. Устранили поломку на месте.

— Это все? — задал Андрей вопрос для проформы.

Иван бодро заверил, что больше никаких происшествий не было.

Кивнув, он отключился и вошел на свою страницу в социальной сети. С аватарки на него взирала насмешливая рыжая Обезьяна, а сбоку был приписан ник: Брат по разуму*.

— Ну, что скажешь, Брат? — Андрей состроил гримасу Обезьяне. — Опять в полном одиночестве? А ты распусти слюни, расскажи жалобную историю, и к тебе потянутся… — Чуть было не ляпнул «люди».

@

Схему своей жизни он выстроил в виде таблицы, расчерченной на ровные столбцы.

Первый — предельно простой: утро, турник, пробежка, душ, завтрак, позитивное общение с отцом. Обязательно позитивное.

Следующий содержал в себе все, что связано с работой (и что приносило удовлетворение). Должность начальника службы безопасности крупного предприятия заключала в себе немалую долю ответственности. Гигантский механизм, запущенный близкими друзьями еще в конце девяностых, работал безупречно и четко.

Третий, самый хлипкий, столбец занимал досуг. В сущности, он состоял из второго и отчасти первого столбца… плюс Интернет.

Конечно, у него были женщины. До женитьбы — девчонки, с которыми получалось весело и бесшабашно, ну а после развода — недолгие ухаживания, короткий секс и редкие звонки. Спросить у него про жену — он бы пожал плечами, не проронив ни слова. Может быть, потому, что эта была обычная «лав стори», такие случаются с каждым первым, и нет смысла рассказывать обыкновенную житейскую байду.

@

Андрей вошел в комнату отца и прикрыл за собой дверь. Тот полулежал на кровати и что-то писал в ноутбуке. Пришлось кашлянуть, чтобы обозначить свое присутствие.

— Доброе утро, сын, — отец посмотрел на него поверх очков и улыбнулся, — пробежался?

— Пробежался. А ты, я вижу, опять не спал. Сердце?

— Нет. Просто не спалось, — успокоил его отец.

— Ясно. — Андрей присел на край кровати. — Что нового в Сети, пап?

— Есть многое на свете, сын Андрюша, что и не снилось нашим мудрецам.

— Что ты имеешь в виду?

— Интернет, сынок, великое достижение человечества.

— По-моему, сейчас Интернетом никого не удивишь. — Андрей поймал себя на мысли, что свое утро не променяет ни на какое другое.

— Согласен, сын, наличием Интернета удивить довольно сложно. Но… Сегодняшней ночью я, например, посетил несколько стран. Они находятся за тысячи километров от нас. За океаном. Общался с их жителями. Разве это не удивительно?

— Мусора там многовато…

— Как и у каждого в голове. — Отец, как всегда стоял на своем. — Ты вот достаточно повидал в жизни. Вся информация хранится в твоей памяти, в том числе и негативная. Ею можно не пользоваться, но она все равно никуда не исчезнет, так?

— Ты, как всегда, оптимист, пап, и это хорошо. Но думается мне, что плохое довольно сложно забыть, если ты это имеешь в виду.

— Согласен. Окружающий мир обязательно напомнит об этом тем или иным способом. Все зависит от конкретного человека.

— Пап, люди не меняются. Они становятся мудрее, хитрее, что ли… надевают маски. Но саму сущность изменить невозможно. Я не верю в это.

Отец торжествующе улыбнулся:

— Вот! То же самое в Интернете. Его породили люди, а значит, там есть и добро и зло. А ты почему надел маску? — без всякого перехода спросил он.

Андрей покачал головой и шутливо пригрозил ему пальцем:

— Что, мою страницу видел?

Отец кивнул.

— Это не маска… это своего рода дверь… Интересно, и какие мысли у тебя возникли?

— Противоречивые, Андрюша. Первое впечатление, конечно, негативное. Не сразу удается рассмотреть за обезьяной человека.

— Так и должно быть, — хмыкнул Андрей. — Зато сразу отсеиваются идиоты, которые судят о человеке по одежке. Я не ищу приключений. Моя Обезьяна сидит на толстом суку и наблюдает за происходящим. Иногда вставляет свои умные комментарии, иногда показывает клыки. А в общем, все пристойно.

— Я и не сомневался. — Отец вздохнул и закрыл ноутбук. — Я в тебе никогда не сомневался.

— Ладно, философ-путешественник. — Андрей подмигнул отцу и, посмотрев на часы, поднялся: — Ты готов к водным процедурам? Океан не обещаю, но тепло и мокро будет.

Откатив в сторону инвалидную коляску, он легко поднял старика на руки и бережно понес в ванную.

ГЛАВА 12

Побочный эффект

Надо мной висели белые маски. Целый город безразличных масок возвращал меня к жизни. Рядом, в алюминиевом лотке с битыми краями, лежали аккуратно сложенные последствия моего путешествия в никуда. И пока зашивали мою кожу, а до этого вводили в онемевшую ногу спицу, я смотрела помертвевшими от горя зрачками на мое долгожданное, так и не родившееся счастье в черных синяках и слизи. Эмоций не было. Абсолютно никаких. Промедол сделал свое дело, заполнив тело тоннами песка.

Я лежала на спине с открытом ртом и тяжело дышала. Горячечное сознание подарило сравнение с пылающим дирижаблем… Охваченная огнем посудина висела в сухом слоистом пространстве, где-то внутри поскрипывали металлические конструкции, а я проваливалась в вакуум… Через несколько дней я умерла от асфиксии в белой хрустящей палате с открытым настежь окном. Я не хотела возвращаться из другого мира, умоляла оставить меня там. Но меня не слышали или делали вид, что не слышат, и… вернули.

@

Проснулась я в другом помещении, похожем на обыкновенную комнату. Люстра из трех плафонов, расписанных золотистой краской. У изголовья примостилась тумбочка с одинокой красной гвоздикой в заляпанном кувшине. Высоченная кровать со сложной конструкцией, гипс и… окно, а за ним рыжее дерево. Я его сразу назвала своим. Оно было весточкой оттуда, где гуляла скромница осень и бесновалась жизнь…

@

Уставившись в потолок, я в сотый раз пыталась вспомнить, кто я на самом деле, притворяюсь ли, отзываясь на имя Ева, и что еще есть у людей, позабывших часть своей жизни, кроме них самих. Еще мне хотелось знать, почему я отказываюсь верить, что великан — не убийца кузнечиков, а мой муж и зовут его Артур. В голове пунктиром бежали картинки: черта — событие — точка — провал. Искаженное лицо мужчины и женские руки. Салон «скорой». Провода и жужжащий прибор. Опять провал, похожий на тоннель. И снова тот же мужчина. Я узнаю в нем великана. Он задает одни и те же вопросы. Я перестаю слышать его голос, он нелепо размахивает руками и закатывает глаза.

Меня раздевают в узком синем помещении. Строгие мужские руки режут одежду. Резкие незнакомые запахи. Коридор, похожий на лабиринт. Рядом бежит великан. Он в сотый раз называет себя Артуром и настаивает на факте нашего супружества. Я не выдерживаю и начинаю плакать. Мне не хочется называть его этим именем. Картинки плывут по реке, а я лишь сижу на берегу и читаю их.

@

Признаться честно, великан был вовсе не уродлив, а совсем наоборот — от него веяло уверенностью красивого, знающего себе цену мужчины. Странно, абсолютно чужой человек утверждает, что он мой муж! Я искала в себе хотя бы крупицы чувств к нему — не могли же они испариться. Но их не было, по крайней мере при поверхностном осмотре. А глубже копать не хотелось.

Он приходил редко, всегда ухоженный, со вкусом одетый, благоухающий дорогим парфюмом. Почему-то всегда приносил одну красную гвоздику и ставил ее в казенный кувшин. Сосчитав гвоздики, можно было бы определить количество его посещений.

Великан неловко здоровался, присаживаясь на краешек кровати, и заводил одну и ту же песню. Я отворачивалась и молча рассматривала паутинку трещин на стене. Он взрывался, обвинял врачей в неумении лечить, в грубости и невнимательности к его персоне, а меня — в нежелании войти в его положение. Он устраивал сцены. Это выглядело некрасиво и совсем не к месту. Я страдала от неловкости за него. Спасали лекарства. Большую часть суток я спала, в остальное время безучастно молчала. На то были две причины. Первая: заговорив, мне бы пришлось объясняться с этим странным типом, чего делать категорически не хотелось. Кроме того, его присутствие мешало сосредоточиваться на важных отрезках моей собственной жизни, которые чудом уцелели в памяти. Вторая и более веская причина — факт отчетливого понимания проклятого диагноза: амнезия, частичная потеря памяти, превращающая человека в овощ. Моя память теперь напоминала шахматную доску с неровными клетками — узкими белыми, наполненными давними событиями, которые я помнила до мельчайших подробностей, и черными зияющими дырами провалов.

Иногда из провала доносился нарастающий крик младенца. Когда он достигал самой высокой ноты адского звукоряда, я вспоминала, что потеряла самое важное, ради чего жила. Размазанная по кровати невыносимым звуком, я пыталась сопротивляться, но все мои потуги были безрезультатны. Плач давил на барабанные перепонки, лишая слуха и сводя с ума.

Мне было худо. И дело не в наркотиках, которые спасали на некоторое время, и уж тем более не в моей неподвижности (неподвижность можно пережить, если есть надежда обрести прежнюю жизнь) — дело в несчастье, с которым я отчаянно пыталась справиться. Казалось, если получить ответ на вопрос «за что?», придет некоторое успокоение, пусть даже это «за что?» окажется наказанием за грех… Я была готова искупить его любым способом, но что именно нужно было совершить, чтобы получить такую кару? Оставалось только предполагать, теряясь в догадках. В голове ненадолго вспыхивали незначительные фрагменты, обрываясь на самом важном… Мучил еще один важный вопрос: та женщина с места происшествия утверждала, что моя малышка попала в надежные руки… Но разве есть руки надежнее материнских? Пусть бы мне кто-нибудь ответил на этот вопрос.

Впадая в прострацию, я видела запутанную кишку коридора, подсвеченную тусклыми лампами дневного света, операционную и назойливого слащавого типа, называющего себя моим мужем. Я презирала его, не пытаясь разобраться за что.

Жизнь теряет смысл, когда исчезает любовь. У меня ее не было. Ни малейшего желания любить или быть любимой. Биологическая сторона моего существования выглядела непривлекательно и болезненно, а другой не существовало, если только ее не заменяли капельницы. Лекарства выравнивали восприятие, делая больничные будни одинаковыми и предсказуемыми. Хотелось умереть. Появилась даже зависимость от смерти. Каждое утро я ловила себя на мысли, что жду ее, как обезболивающего. Но она не торопилась.

@

Заговорила я в одно из серых больничных воскресений. Определить выходные дни можно было по колокольному звону местной церквушки и по времени раздачи завтраков. Их приносили позже обычного, добавляя к рациону какую-нибудь ерунду: большую соевую конфету или ломтик соленого огурца. Кормить приходили неразговорчивые сестры милосердия в белых накрахмаленных косынках с красными крестами. Чаще других — потная толстуха с двумя подбородками и криво обрезанной челкой. Не здороваясь, она долго молилась, опустив голову, а затем, перекрестив тарелку, принималась вталкивать в меня еду. В то воскресенье я проснулась под утро, медленно выплывая из липкого небытия. Впереди меня ждал еще один день, ничем не отличающийся от предыдущего, если только отчаянным звоном колоколов да угрюмой толстухой. Вдруг захотелось, чтобы кто-нибудь заглянул в эту палату — просто так, ни с того ни с сего, — притащив с собой запахи улицы и еще чего-нибудь… Например, большую чашку капучино с сердечком и обязательную слойку, посыпанную сахарной пудрой. Внутри поднималось приятное волнение. Я рискнула предположить, что некто обещал меня навестить, а я по обыкновению забыла. Тем лучше, пусть будет сюрприз, я согласна, лишь бы день этот закончился быстрее.

За окном кружился печальный московский снег. Мое дерево еще не до конца потеряло листья. Пожухшие и сухие, они дрожали от ветра, едва держась на тонких хилых черенках. Хлопнула форточка. Поежившись, я натянула на себя тонкое больничное одеяло. За окном разворачивался целый спектакль: порывистый, шальной ветер на мгновение прильнул к дереву и, качнув его, все же сорвал последние листья. Они поддались невидимой мелодии и понеслись вместе со снежинками, создавая разноцветные воронки. Свежая акварель растекалась по стеклу, словно чья-то незримая кисть, наполненная охрой и белилами, коснулась влажной поверхности и растеклась по ней, вовлекая в себя новые и новые оттенки.

В детстве я часто одушевляла предметы — так было легче переваривать ежедневные открытия. О них стоило рассказывать краскам, уж они-то умели выложить на бумагу незамысловатые сюжетцы…

Улыбнувшись, я дала себе слово, что, как только зима соберется покинуть окно моей палаты, я обязательно поправлюсь. С этой мыслью я задремала.

Меня разбудил запах духов, острый и горький, похожий на тот страшный день с погибшим кузнечиком, стеклянной травой и загадочной Маргаритой. Сердце застучало так быстро, что я проснулась. Передо мной, чуть склонив голову, стояла знакомая фигура. Я ее сразу узнала. Полные, на этот раз кровавые губы, накладные ресницы и… глубокое декольте узкого вечернего платья. На неестественно округлой груди сверкала брошь, сплошь усыпанная алмазами, в виде отпечатка женских губ. Вызывающий наряд довершала сбившаяся косынка сестры милосердия, отчего крест сместился набок и выглядел жалко. На вытянутых руках красотка держала поднос с двумя полными штофами и крохотными тарелочками. На одной из них серела овсянка, на другой круглым пупырчатым бочком зеленел малосольный огурчик. Набор тот еще…

Маргарита склонилась надо мной, демонстрируя содержимое декольте, и аккуратно поставила поднос на тумбочку. На шее блеснул знакомый наборный кулон.

— Твое здоровье! — Она схватила штоф и, шумно выдохнув, рывком опрокинула в себя содержимое. — Ну и чего ты раскисла? Ко всему нужно подходить философски… — Она поднесла тарелку с кашей к носу, принюхалась и разочарованно произнесла: — Фу, сопли размазанные.

Я кивнула и улыбнулась — каши здесь действительно холодные и скользкие.

— Не будешь есть — превратишься в дохлятину, мальчики любить не будут! Давай-ка открывай рот!

Я отрицательно покачала головой и крепко сжала губы.

— А за Артурчика?

Меня чуть не стошнило.

— Вот как? — Маргарита встала и свободной рукой отдернула одеяло. — О! — простонала она. — Ты исчезаешь, дорогуша!

Закрыв глаза, я отвернулась к стене. Странная женщина… Странные обстоятельства нашего знакомства, странное желание принять участие в моей судьбе. Все это вызывает подозрения — с какой стати я ей нужна? Следующий раз нужно бы спросить у нее, откуда она возникает, да еще в таком виде… У меня появилась стойкая уверенность, что брутальная красотка непременно появится еще. Неспроста это все.

Маргарита продолжала топтаться рядом с кроватью, пытаясь привлечь мое внимание. Пришлось повернуть голову. Вместо красотки надо мной склонилась пожилая медсестра.

— Евочка, золотце… пожалуйста! — Перед носом ходила алюминиевая больничная ложка, с которой стекала серая слюнявая каша. — Милосердных сегодня не будет, а я одна на отделение… — Женщина явно торопилась. — У меня… тяжелых… двое. Пожалуйста, съешь кашку!

Я приоткрыла рот. Гадкая каша не лезла и тут же набилась под язык. Я поперхнулась, и ложка царапнула щеку. Медсестра смахнула краем полотенца сопливую полосу и тихонько попросила:

— Давай еще две ложечки?

— Я больше не хочу, — неожиданно прошелестела я.

— Что? — оторопела сестра.

— Пить. Дайте пить… — Слышать свой голос со стороны было дико.

Реакция сестры меня напугала. Она выскочила с ложкой наперевес за дверь и прокричала на весь коридор:

— Доктора сюда! Дарецкая заговорила!

ГЛАВА 13

Цугцванг

Она лежала рядом с ним поверх одеяла, отвернувшись и закрыв руками лицо, словно готовилась разрыдаться. Она была неплохо сложена… в целом, неплохо. Если присмотреться, пожалуй, излишне спортивна. Когда она надевала облегающее платье без рукавов, в глаза бросались скульптурный рельеф предплечий и перекачанная спина.

Они встречались около двух лет, а вне этой спальни — от силы раз десять. Последнее время она активно старалась вытащить его из будничной рутины, приглашая заранее к ужину, на котором вдруг оказывались подруга детства или сокурсник. Его тяготило присутствие чужих людей. Он маялся, не зная, о чем говорить. Она льнула к нему, демонстрируя «чувства». Очевидно, ей хотелось побыть с ним на людях, пережить период ухаживаний, перерастающих в нечто большее. Он не был сторонником ролевых игр и мог обойтись без всех этих глупостей. Его устраивала некоторая ее отчужденность, даже сухость. Он был благодарен ей за расстояние, которое она негласно соблюдала. Поэтому всячески избегал попытки сблизиться духовно, подозревая скорое разочарование. Так проще — отменный секс и ровное, позитивное отношение друг к другу, — чего еще желать?

Сегодня она злилась на него, а он недоумевал — с чего бы? Только что со всей страстью отдавалась ему, переходя границы их обычного секса… Он покосился на нее, отметив и затянувшееся молчание, и напряженную влажную спину. Не хватало еще стать свидетелем женской истерики. Его передернуло.

Ладно, решил он, бессмысленно копаться в чужой душе — все равно ничего там не обнаружишь, успокоится — сама расскажет.

Он приподнял голову, рассматривая на груди свежие царапины. Самая длинная пересекала шрам от старого ранения и кровила. Он вздохнул и прикрыл глаза. Вставать было лень.

— Не надо меня рассматривать… — Она тоже перевернулась на спину и зло добавила: — Ты всегда смотришь на меня оценивающе. Это потому что нет любви!

Он не счел нужным отвечать — все равно ни к чему хорошему не приведет.

Она неожиданно повернулась и прижалась к нему всем телом.

— Я встретила другого мужчину… — Ее била дрожь.

— Поздравляю, Ты молодец. — Ну, вот и объяснение. Осталось встать и уйти, не потеряв лица.

Горько усмехнувшись, она спросила:

— Это все, что ты можешь сказать?

Он растопырил пальцы и, приложив их к голове, изобразил ветвистые рога:

— Я — олень. Или лось. Могу тебя забодать от радости. — Через полчаса он забудет об этом досадном инциденте.

Она отодвинулась:

— Перестань. Я еще не спала с ним.

Он нехорошо улыбнулся и сел на кровати:

— Могла бы подождать.

— В смысле?

— В смысле — нашла время для признаний. Могла бы и подождать, пока я трусы надену…

Царапина опять закровила. Надо бы в душ, но ему хотелось поскорее уйти. Он застегивал рубашку и сожалел, что ее придется выбросить — кровь от царапины испачкала ткань.

— Ты все равно на мне не женишься.

Он пожал плечами:

— Можно подумать, ты горишь желанием выйти за меня.

— Горю! — неожиданно призналась она. — Представь себе! Хочешь, скажу, сколько раз ты назвал меня по имени? Он снова пожал плечами. У нее было дурацкое пафосное имя, совсем не подходящее образу биатлонистки-общественницы.

— Тринадцать, скотина ты чертова. Это много или мало за два-то года? Кто я тебе? Так, потрахались и разбежались… Меня спрашивают… — Она схватила подушку и уткнулась в нее.

— Остынь. — Ему стало душно.

— Я хочу быть с тобой везде! — Подушка полетела на пол. — Везде, понимаешь?! На улице, в магазине, на дне рождения подруги… Ты, ты…

У нее покраснели уши. Еще бы! — подумал он. Не привыкла проигрывать, а тут «главный приз» ускользает.

— Ты женат на собственном отце! Бред. Трагикомедия дешевая!

Он усмехнулся. Что-то подобное ему уже приходилось слышать. К горлу подкатила муть. Он ждал от себя злости, но ничего подобного не было.

— Почему ты мне не веришь? — Она тяжело вздохнула. — Почему ты думаешь, что нужен только своему отцу? Ты даже не представляешь, КАК это быть одной… и КАК я скучаю.

Он перебил ее:

— Так скучаешь, что другого нашла? — Он рывком застегнул молнию на джинсах. — Послушай… тебе нужен не я. Тебе нужен кубок, первое место… Красивый блестящий кубок… Не подменяй понятия и… не грузи меня. Наконец она заплакала:

— Я… больше не могу так… Давай обсудим…

— Не унижайся. Мне пора идти. Извини.

Он надел пиджак и, достав из кармана ключи, бросил их на кровать.

— Почему?.. Андрей! Подожди…

Он был уже на пороге, когда она закричала, срываясь на хрип:

— Ну и убирайся к черту! Вали к своему папаше. Запомни… инвалиды — жестокие и эгоистичные… Он лишит тебя всего… Слышишь… всего!

Он вышел из квартиры, мягко захлопнув дверь.

Ему нужно было заехать в аптеку, а потом в магазин.

@

Андрей вытащил из багажника тяжелые неудобные пакеты и направился к дому. У подъезда на лавочке восседала Надежда Васильевна, или попросту «теть Надь», главный дворовый соглядатай. Увидев его, она приподнялась и приветственно махнула рукой.

— Доложите обстановку, товарищ фельдмаршал! — подмигнул ей Андрей.

— Ой, гляди-ка, подколол! И не стыдно тебе? — Тетя Надя кокетливо повела плечами.

— Да ладно тебе, теть Надь, угощайся… — Андрей присел рядом и достал из пакета яблоко. — Ты чего обиделась? Я ж по-дружески.

Покраснев от оказанного внимания, Надежда Васильевна рассмеялась:

— Как же, обиделась… не дождёсси. Ты, змей, не вводи меня в соблазн. Эх, где мои семнадцать лет! Я бы тебя окрутила, и глазом бы моргнуть не успел! — Она обтерла яблоко подолом юбки и, надкусив, сморщилась: — Твердое какое! Последний зуб сломаю, будешь мне, Андрюшка, беззубой, жевать на старости лет.

— Договорились. — Он кивнул. — Но ты постарей сначала. Ну, рассказывай, какие новости!

— Ой, скукотища у нас. — Старушка махнула рукой. — Как будто всех ботаников специально в одном месте поселили. Вапще никакого драйва!

— Добрый вечер, Надежда! — В окне показалась голова отца. — Сынок, ты чего домой не идешь?

— Соскучился, Володь? А ты меня замуж возьми! Будет тебе ежедневное веселье.

— Спасибо, Надежда! Я еще пожить хочу… — засмеялся отец.

— Ладно, пойду я. — Андрей поднялся.

— Слышь, чего скажу… — зашептала соседка. — Тута, пока тебя не было, твоя, ну, которая бывшая, приходила. Потопталась, значить, и сгинула…

— Мои все дома, теть Надь, — заговорщицки шепнул Андрей и улыбнулся.

@

Отец сидел и смотрел на шахматную доску.

— Тааак… — прервал его раздумья Андрей. — Ну и кто будет посуду мыть?

— Ты, конечно. — Отец хитро улыбнулся и довольно потер руки. — Цугцванг! Вот тебе и посуда.

Раздвинув занавески, Андрей сел на подоконник. Вечер размыл очертания детской площадки, по которой все еще носились ребятишки.

— А почему не ты, пап? — Он глубоко затянулся сигаретой.

— Потому что ты младше и почти проиграл.

— Э, нет, так не пойдет, «почти» не считается! Раз «ничья», вместе мыть будем. А то поглядите-ка на этого дембеля! Ты мне тут дедовщину не устраивай.

— Ладно, ладно! — Отец шутливо поднял руки. — Я бы и на бабавщину согласился.

— Эх ты… готов стать подкаблучником из-за пары грязных тарелок! — Андрей соскочил с подоконника, подошел к раковине, делано вздохнул и принялся за мытье.

— Андрюш, я вот что хотел сказать… — начал отец и осекся.

— Что?

— Понимаешь, я общаюсь с людьми из Дома инвалидов.

— Та-а-ак… — ополаскивая последнюю чашку, протянул Андрей.

— Ну вот… они очень довольны своим положением… — с воодушевлением продолжил отец. — Мне тут женщина одна написала — живут, говорит, как одна большая семья.

Андрей вытер руки полотенцем, сел за стол и заглянул в глаза отцу. Опять вспомнилась мать, молодая, крепкая, полногрудая, с блестящими глазами и толстой косой, уложенной венцом вокруг головы. После нескольких неудачных попыток устроить свою личную жизнь она привела «дядю Володю»… В тот день он проснулся от аромата сдобы и яблок. Мать возилась на кухне, гремя противнями. Это было удивительно — готовила она редко… вернее, так, чтобы пироги печь, — такого он не помнил, разве когда умерла их соседка, мать напекла пару мисок.

Он, конечно, поинтересовался, «в честь какого это праздника готовится застолье», и мать, покраснев, объявила, что женятся они с дядей Володей и что теперь в их жизни все будет путем. Он тогда не понял, зачем жениться, если дядя Володя и так у них живет… Но мать строго заметила, что ничего-то он в жизни не понимает, мал еще, и что теперь она мужняя жена, а у него есть папка.

После свадьбы, когда гости разошлись и они остались наедине с дядей Володей, ни с того ни с сего Андрей вдруг спросил:

— Ну и как мне теперь тебя называть?

— Папой! — запросто ответил тот. — Ты теперь будешь Андрей Владимирович Летов, не возражаешь?

Вместо ответа он отвел глаза, пробурчав «посмотрим». Между ними всякое бывало, а все равно, какой бы ни была обида, поразмыслив, Андрей приходил к выводу, что батя, как ни крути, прав.

— Ты о чем, сынок, задумался?

— Да так… — Он пожал плечами.

Отец положил руки на стол. Он всегда клал руки именно так, когда хотел сказать что-то важное.

— Тебе нужна семья. Настоящая.

— Ты и есть моя семья. Разве я плохо о тебе забочусь? Хочешь, буду возить тебя в этот Дом инвалидов по выходным?

— Я не вижу рядом с тобой женщину. — Отец провел ладонью по столу. — Неправильно это. В твоем разводе виноват я. И не спорь!

Андрей поморщился:

— Глупости. Она выходила за меня, прекрасно понимая, что ее ждет. Она пришла в нашу семью с широко открытыми глазами, прекрасно видела все. — Он перевернул шахматную доску и аккуратно сложил в нее фигурки. — Я не монах. У меня есть женщина… женщины…

— Я не это имел в виду! — Старик разволновался.

— Да знаю, бать, — перебил его Андрей, — просто не встретил ту, кого захотел бы привести в наш дом. И хватит об этом. Всё. Тема закрыта. — Он бережно взял в руки доску и провел пальцем по царапинам. — Сколько им?

— Твоя мать подарила мне их двадцать пять лет назад. Отец всегда говорил о матери с волнением. Столько лет прошло, а он все еще любил ее. За что, спрашивается? Не задумываясь, бросил свою жизнь к ее ногам. А стоило ли?

— Я разговаривал вчера с мамой… Она… передавала тебе привет, — произнес Андрей замороженным голосом.

— Не передавала, — грустно улыбнулся отец.

— Не передавала. — Вздохнув, Андрей аккуратно положил доску на стол.

ГЛАВА 14

Моя прекрасная амнезия

Теперь каждое утро ко мне приходил старенький врач, уверявший, что «посттравматическая ретроградная амнезия — явление временное и все вернется на круги своя». Он был похож на сказочного гномика — невысокий, крепенький, круглые очочки, аккуратная бородка, теплые сухие ладошки и мягкий глуховатый голос. Каждый раз он приносил с собой какую-нибудь вещицу, и наша беседа вертелась вокруг нее. Этого не объяснить, но память с его помощью становилась податливой, как пластилин. Например, он показывал мне карандаш и просил закрыть глаза. Через некоторое время я, захлебываясь, рассказывала, когда и при каких обстоятельствах начала рисовать — что именно и даже на чем. Или другой раз — футляр от фотокамеры. Стоило мне взять его в руку, как память обрушила целую череду картинок: фотосессии, натура, пленэры… и еще какие-то знакомые лица. Я не могла вспомнить всех сразу, но если концентрировалась на ком-то, то обязательно вспоминала. После наших встреч я уставала и проваливалась в сон. Это состояние было похоже на усталость после тяжелого, но результативного дня.

В одну из таких встреч я вспомнила про свою мечту, про то, как по дороге к ней я разбилась…

Что есть счастье? Может быть, это собранная из крохотных пазлов мозаика или всего лишь минутное ощущение чего-то важного в жизни, принесшего наслаждение или тихую ласковую радость?.. Мне для счастья не хватало самую малость — крохотного пазла, живого, крикливого и такого долгожданного. Это ведь совсем немного. Совсем… Остального у меня было в избытке — любовь, работа, дом, призвание и даже признание… пусть в узком кругу, но мне вполне хватало и этого… Во мне не было алчности и честолюбия. Я умела довольствоваться тем, что есть. Скрупулезно собирая драгоценные пазлы, словно они были из хрупкого стекла, я аккуратно выкладывала причудливую мозаику на своем персональном поле. И вот теперь недоставало одного, самого главного. Это убивало, лишая мое существование всякого смысла.

@

Я летела параллельно земле в абсолютно пустом пространстве, размышляя о своей печальной участи. Но это была не та печаль, наполненная раздумьями о бренности бытия и одиночества. Нет… я находилась в стерильной, медицинской пустоте, созданной барбитуратом. Ощущение, будто меня специально лишают сил, отправляя в прошлое, чтобы я не смогла изменить его или остаться там.

Где-то надо мной плывет спокойный голос, направляя траекторию моего движения. Полет мой закончился, и я вдруг обнаруживаю себя, счастливую и смеющуюся, у своего дома… Раннее ветреное утро. Из подъезда выходит Артур с двумя саквояжами и направляется к нашей машине. Я любуюсь им, придерживая плащ на выпирающем животе. Артур бросает сумки на заднее сиденье и открывает переднюю дверь. Я сажусь и сразу пытаюсь пристегнуться, но наша малышка вздумала поиграть.

— Я пересяду назад? — с сожалением спрашиваю мужа. Он удерживает меня поцелуями и плаксивыми рожицами… Улыбаюсь и остаюсь рядом с ним.

Мы едем по сонному московскому центру в сторону Ленинградского шоссе. К вечеру мы должны прибыть в Петербург, а утром встреча со знаменитым французским галерейщиком и меценатом. Приглашение последовало после публикации моих работ в нескольких солидных каталогах. Завтра мы договоримся об организации моей первой персональной выставки. Завтра свершится моя первая большая мечта!

Артур тоже чувствует свою причастность… и потому волнуется не меньше. Я, он и маленькая жизнь, теплящаяся у меня под сердцем, летим навстречу нашей мечте. Мы беззаботно болтаем, радуясь новому утру, солнцу и нашей любви…

Артур открывает окна, и сладкий осенний ветер врывается в салон, вороша какие-то бумаги на передней панели. Они разлетаются… мы смеемся… Неожиданно Артур кричит в окно:

— Вперед, к сытой и богатой жизни… Эй вы, слышите! Пока вы возитесь в своей никчемной серой бытовухе… моя Дарецкая… моя любовь…

Он не успевает договорить, потому что я протягиваю руку и прикрываю ему рот. Он хватает губами мои пальцы и начинает целовать.

— Кстати, а почему Дарецкая? — Он морщится. — Почему ты не взяла мою фамилию?

Мы смотрим друг на друга и, шумно вздыхая, хором проговариваем по слогам:

— Я папе обещала…

— Но его давно нет! — начинает возмущаться Артур. — Нет! Как ты не можешь это понять? И еще твоя вечно недовольная мама… я бы утер ей нос. За что она меня так ненавидит, Дарецкая? Что я ей сделал?

— Перестань, пожалуйста, — возражаю я. — Мама строгая… она такой человек. Ей досталось…

— Нет, Дарецкая, ты мне объясни, почему твоя мама, проживая в Питере, не пригласила нас к себе домой? Почему мы с ней должны встречаться в ресторане? Почему я должен заказывать номер в гостинице? М-м-м?

Я пожимаю плечами:

— Видимо, маме так удобно.

— Да нет, Дарецкая, все совсем не так… ты опять все придумала. — Он смеется сухим нехорошим смешком. — Она не может смириться с тем, что ты вышла за меня замуж.

— Ты преувеличиваешь, дорогой! — Я пытаюсь его успокоить, но моего мужа не остановить.

— А может быть, это обыкновенная женская зависть? А?

— Перестань! — Я хмурюсь и отворачиваюсь. Ветер бьет по глазам, играя волосами и воротником плаща.

— Ну, хорошо, — он начинает говорить так громко, будто моя мама может его услышать, — ну, хорошо. В ресторане так в ресторане! Заодно покажем ей нашу новую машину. Пусть посмотрит, что мы тоже чего-то стоим в этой жизни. Артур закрывает окна и увеличивает скорость.

— Пожалуйста, не надо так быстро, — прошу я его, вновь пытаясь пристегнуться, — мы никуда не опаздываем.

— Разве я похож на черепаху? Как думаешь, Дарецкая?

— Ты же знаешь, в моем положении нельзя волноваться! Пожалуйста! — почти умоляю я.

Кажется, он меня не слышит. Стрелка спидометра ложится на предпоследнюю цифру. Обочина смазывается в сплошную пеструю ленту.

— Ты волнуешься из-за подписания контракта. Наконец-то мы станем по-настоящему богаты, а ты не готова к этому.

Я удивляюсь:

— Мы и сейчас не бедно живем… Разве ты не счастлив?

— Скажи, когда ты меня сделаешь своим партнером? Ты скоро родишь и не сможешь работать…

— Не подумала об этом… прости. — Я пожимаю плечами и улыбаюсь — моя крошка опять пытается обратить на себя внимание.

Поглаживаю живот, и она успокаивается.

Спрашиваю о самом главном:

— Как мы ее назовем?

Он довольно улыбается:

— Я думал об этом.

У меня замирает сердце. Хочется, чтобы он назвал имя, которое вертится у меня на языке. И поэтому в нетерпении спрашиваю:

— Правда? Скажи быстрее!

Он медлит, и я прижимаюсь к его плечу, заглядывая в глаза.

— А плюс Е, — отчетливо произносит мой муж.

— Как? — Я в изумлении отстраняюсь от него. — Ты о чем? Он повторяет странную формулу, удивляясь моей непонятливости:

— А плюс Е. Что, не понятно? Начальные буквы наших имен. Артур плюс Ева. Можно наоборот, если хочешь, но звучать будет не так красиво. Чем тебе не название? Мне становится не по себе… Я смотрю вперед и вижу красный круг светофора… он приближается с чудовищной скоростью и в конце концов становится гигантским… и тогда я начинаю кричать:

— Кра-а-а-а… А-а-а-а-а!

@

Красный свет. Темная комната. Проявление пленки. Карточки разных размеров, плавающие в ванночке… Я погружаюсь все глубже и глубже в воспоминания.

@

Меня будит назойливое жужжание сотового. Спросонья сую руку под подушку. На дисплее фотография двадцатипятилетней мамы, удивительно похожей на юную Натали Портман. Она сухо здоровается и просит открыть дверь. Рядом, уткнувшись носом в подушку, посапывает Артур. Кучерявая макушка золотится в полоске света, проникшего сквозь едва задернутые шторы. Наконец до меня доходит суть происходящего — я напрочь забыла о ее приезде и теперь получу хорошую взбучку. И поделом. Мое дикое нечленораздельное восклицание будит златогривого херувима. Он натягивает на голову одеяло и отворачивается.

— Ну пожалуйста, проснись, — скулю я.

— Что случилось? — бормочет мой прекрасный принц и по совместительству муж.

— Мама! У двери!

Кричалка действует, как ожог. Он вскакивает и, морщась, бежит в ванную.

Она входит в прихожую, бледная и прекрасная леди По. За ней шлейфом тянется тонкий аромат Delice. Чуть постаревшая Натали позволяет себя обнять, одновременно выскальзывая из легкого соболиного манто. Шубка остается у меня в руках, а она входит в комнату и достает из сумочки сафьяновый коробок.

— Это тебе, дорогая! — Судя по вступлению, мама раздражена. — Прости, не поздравила с днем рождения, но получить подарок никогда не поздно, верно?

Я растерянно улыбаюсь, благодарю, одновременно раскладывая соболей на кушетке. Она примеряет маски, выбирая печально ностальгирующую. Затем, искоса взглянув на себя в зеркало, понимает, что ошиблась. На секунду теряется, а затем, улыбаясь, нежно треплет меня по щеке. Я научилась читать ее, и мне нравится эта «книга» без начала и конца. Принимаю ее ласки с удовольствием — жмурюсь, тянусь к ней, пытаясь прижаться. Недоступная Натали отстраняется, думая, как бы не испортить «естественный» макияж и не растрепать идеальное каре. Совсем как в детстве. Сахарная идиллия рассыпается на миллиарды песочных крупинок — в дверном проеме возникает сияющий и надушенный Артур, живая картинка из дорогого глянца. Полы его халата полыхают драконьими шеями и языками.

— Ой, здрасьте! — хрипло приветствует свою «великую» тещу херувим. — Как добрались?

Он принимает позу доброго самаритянина, но ее не проведешь. Мгновенно превратившись в леди По, она игнорирует вопрос и, многозначительно вскинув длинную бровь, бросает замечание:

— Уже день, Артур. Почему вы встречаете меня в таком виде?

— Я у себя дома, — дерзит остолбеневший от «беспрецедентной наглости» принц и ретируется в спальню…

— Неужели?! — Этот вопрос торжествующая Натали адресует уже мне.

Ненавижу колкости и подначки близких. Боюсь семейных драм и скандалов. И все оттого, что не обучена достойно выходить из подобных ситуаций. Это конечно же бабушкин промах. Поэтому старательно сглаживаю неловкость, предлагая ей кофе по-венски и шоколадные крекеры.

— Не беспокойся, я ненадолго… и совсем не устала. Через час конференция. Кажется, я тебе говорила… — Она задумчиво смотрит на часы и, встрепенувшись, проявляет запоздалый интерес: — Ну, расскажи о себе.

В последнее время наше общение приняло форму бесконечной мыльной оперы с плохими диалогами и отвратительной режиссурой. Мы упрямо не замечаем факта превращения наших отношений в громоздкие неуклюжие торосы, и с каждым разом их становится больше. Я ведь тоже умею так общаться — светски, поверхностно, не вникая в детали. Поэтому, слегка касаясь ее руки, нежно шепчу:

— У нас все хорошо, мам.

Она вновь оглядывает гостиную. Взгляд ее останавливается на кресле, которое я когда-то неосторожно обещала отдать на реставрацию.

— Вижу, здесь ничего не изменилось. — Глаза ее затуманиваются, она гладит потертый подлокотник. — Помню, как я, совсем крохой, сидела на нем, представляя себя королевой… подумать только, это был мой трон.

Вся эта нелепейшая игра невыносима! Я не выдерживаю и, улыбаясь, показываю на живот:

— Изменилось, мам. Здесь вновь поселилось счастье. Она пристально смотрит на меня и наконец обнимает. Я начинаю плакать…

@

— Не надо плакать, деточка. — Добрый крепыш берет меня за руку. — Все образуется.

— Мама, — шепчу я, глотая слезы, — я соскучилась, доктор…

— Так позвоните ей… В чем же дело? — Старичок хватает с тумбочки телефон и подает мне.

Но я отстраняю его руку:

— Она не звонит. Артур наверняка ей сообщил… — На глаза наворачиваются слезы.

— Не нужно гадать, — настаивает доктор, — звоните сейчас же!

@

Мама появилась в больнице к вечеру. Я никогда не видела ее в таком состоянии. Она была вне себя — взгляд пылал ненавистью ко всему человечеству, не причесанная, наспех одетая и — о, ужас! — без макияжа.

— Этот gredin, мерзавец, не счел нужным сообщить о… том, что случилось с тобой! — Она заломила руки, глаза увлажнились. — Вы не приехали, и я, конечно, начала тарабанить по всем известным телефонам, но, увы.

Она присела на краешек кровати, не зная, как себя вести. Ее «высокое искусство» не предусматривало подобных situation. Я должна была понять — выключенные телефоны ее оскорбили. Решив, что у нас изменились планы и я, по обыкновению, забыла предупредить ее, рассерженная Натали на следующий же день улетела в Европу, и вот… пожалуйста… Она описала всю гамму своих переживаний, когда узнала о моем état de santé critique — критическом состоянии. Я успокаивала ее, одновременно любуясь игрой эмоций на утонченном профиле.

Мы проговорили до утра, держась за руки, словно боялись потерять друг друга. Отбросив всякие намеки, она прямо спросила меня, хорошо ли Артур ухаживает за мной, впервые за два года нашего брака назвав его по имени. Слабо улыбнувшись, я покосилась на засохшие гвоздики. Их было четыре. Она все поняла без слов. Брезгливо схватила кувшин и вылетела из палаты.

Наш диалог не касался лишь одной темы, рядом с которой семейные передряги меркли. И я была благодарна ей за внутреннюю силу, которая каким-то чудодейственным образом распространилась на меня. На тот момент эта близость стала моим спасением.

Днем я проснулась от аромата свежих роз и груш — золотисто-кремовый букет был настолько велик, что закрывал почти весь проем окна, но я все же смогла разглядеть дерево, покрытое выпавшим за ночь снегом. Идиллическая картинка напоминала предсвадебные приготовления невесты.

На тумбочке выросла горка фруктов, а рядом, на кружевной салфетке, трогательно притулилась китайская чашечка с серебряной ручкой на резном фарфоровом блюдце. Теперь я не была одинока, наоборот — необходима. Неужели обязательно стать несчастной, чтобы ощутить свою значимость и нужность? Почувствовав свое особое положение в жизни прекрасной Натали, я перестала хандрить. Мир вернул былую красоту, собравшись из разрозненных пазлов в единую картинку. Правда, в нем не было места лишь одному герою.

@

Она вошла в палату с двумя типами в зеленых бумажных халатах. Доктора задали короткие вопросы и, многозначительно переглянувшись, удалились. А она уже говорила с кем-то по телефону, перечисляя названия «чудодейственных» снадобий, которые должны поставить меня на ноги. Совсем как дирижер гигантского разноголосого хора, она раздавала указания, требовала и звонила, звонила, переворачивая с ног на голову мой скудный больничный быт. К полудню к нам потянулись курьеры с кульками лекарств и приспособлений, а затем массажисты, ортопеды, узкие специалисты и даже настоящий экстрасенс. Последний долго кружил вокруг меня, размахивая руками и бормоча себе под нос нечто похожее на заклинания. Леди По подолгу разговаривала с каждым из них, записывая длинные назначения, и опять звонила…

К вечеру следующего дня ее телефон раскалился до температуры кипения, только на этот раз от входящих. Звонили оттуда, где необходимость ее присутствия обусловливала обязательства перед «высоким искусством», подтвержденные многочисленными пунктами в некоем контракте. «Высокое искусство» не прощало пренебрежительного отношения. Оно могло отомстить, поставив жирный крест на renommée. Леди По начала раздражаться, отвечая на звонки коротко и сухо, путая значения прилагательных, сбиваясь с мысли и искоса поглядывая в мою сторону. Плохой знак.

В раннем детстве я уверенно называла мамой бабушку, а будучи подростком, страшно обижалась, считая мамину одержимость работой невнимательностью и даже холодностью к нам… У нас не было взаимопонимания и тепла, не было всего того, что естественно в отношениях любой матери и ребенка. Мама парила в «высоком искусстве», обладая поистине энциклопедическими знаниями в той области, где не было места «слащавому сюсюканью», пусть это даже и единственный ребенок. Иногда мне казалось, что я мешаю ей своим существованием, например, задавая «глупые вопросы» или отказываясь заниматься музыкой, уроки которой ненавидела всей душой. Она отстранялась — презрительно хмурилась исподлобья, уходила в спальню, запиралась на ключ, и выманить ее оттуда не представлялось никакой возможности. Ее отчужденность рождала чувство вселенской вины и страха потерять ее. Тогда я забивалась в любой свободный угол и начинала рисовать, а если такого угла не находилось, я, как улитка, пряталась в свой мир, и вытащить меня оттуда могла только бабушка.

В конце концов прекрасная Натали не выдержала и объявила, что должна вернуться к священным камням Саамы. Далее последовало сухое перечисление фактов — долг превыше всего, да и подписанный контракт не предусматривает отлучки эксперта ее класса более чем на три дня. Правда, есть одно «но», которое конечно же перевешивает остальное: если я не обойдусь без нее, она вынуждена будет остаться. Это «вынуждена» тут же решило все в ее пользу. Я отпустила ее, умудрившись напоследок ощутить себя законченной эгоисткой. Оставалось только найти необходимые слова, чтобы соблюсти приличия. Не раздумывая, я уверила ее, что справлюсь, ведь мы с ней «одного поля ягоды» и работа для каждой из нас превыше личного… и так далее и тому подобное. Особенно удачно сложилось с фразой «так уж мы с тобой устроены». Она поверила моей «искренности» или заставила себя поверить.

Напоследок добрая Натали вытребовала с меня обещание продолжить работать над новой серией постеров, о которых я как-то написала ей. Меня покорили ее память и участие в моих творческих планах. Мысль о лицемерии я немедленно откинула, совершенно искренне признавшись в отсутствии условий и желания. Возражения не рассматривались — отсутствие планшета и компьютера, «тяжелые препараты», поврежденная кисть и еще несколько весьма важных условий вызвали у нее лишь снисходительную улыбку.

В этот вечер я впервые попыталась сесть.

@

Несколько дней спустя ко мне в палату вплыла медсестра, полненькая розовощекая девушка, держа наперевес белоснежную коробку, на которой латиницей серебрилось название бренда, известного любому дизайнеру. «Мамка прислала», — торжественно возвестила она, распаковывая совершеннейшее из чудес графических гаджетов. Внутри что-то екнуло, и мне захотелось немедленно вскочить на ноги, нет… пробежаться босиком по полу, выплясывая все известные па и пируэты. Поистине царский подарок лежал рядом, призывно поблескивая полированным экраном. Я протянула руку и коснулась миниатюрной клавиши с графическим изображением опции «включить».

@

Артур навестил меня на шестой день после отъезда Натали. Как всегда возбужденный, готовый к скандалу или немедленному нападению, он ворвался с неизменной гвоздикой в руке. Я полусидела, обложенная скатанными из пледов валиками и подушками, и, свесив с кровати одну ногу, водила карандашом по поверхности планшета. От неожиданности златокудрый херувим вышел, видимо решив, что ошибся палатой. Правда, через некоторое время вернулся, чтобы атаковать.

— Ева?! Ты что, сидишь уже? — вскричал возмущенный принц.

— Привет, — поздоровалась я, как можно шире улыбаясь. — Как дела?

— Что значит «как дела»? — От его красоты не осталось и следа. — Я занимаюсь страховкой, бегаю по инстанциям… Деньги на исходе… а ты… — Он споткнулся и более спокойно закончил: — Ты же знаешь, что я без работы…

— Знаю, — кивнула я, — концовка у тебя получилась скомканной. Не произвела должного эффекта.

— Перестань стебаться, — отмахнулся он, — скажи лучше, почему эти мудаки не сообщили мне, что ты встала, начала говорить и вообще? А?

Я молча разглядывала его, пугаясь внезапного решения вслух перевести своего сюзерена в разряд «бывших». Он мял гвоздику, не зная, куда себя деть. Его взгляд упал на планшет.

— А это откуда? — Он вздернул брови, выражая таким образом удивление, смешанное с негодованием.

— Мама приезжала, — как можно безразличнее ответила я.

— Сюда? — Он удивился еще больше.

— Да, сюда, — подтвердила я.

— А кто ей сообщил?

— Я.

— Вот оно как… — протянул он и, зацепив взглядом высохшие розы, усмехнулся. — А цветы откуда? И наша посуда… я не понял… это же из нашей квартиры!

— Тоже мама.

— Я не понял, где она взяла нашу посуду?! — закричал он, окончательно расправившись с гвоздикой.

— Значит, у нее были ключи… — Я чувствовала себя палачом — его мысли были похожи на рыб в прозрачной воде, остальное я дорисовала.

У Натали не было ключей, да если бы и были, она, в силу природной брезгливости, никогда бы не переступила порог квартиры, зная, что там живет посторонний ей человек. Ну, а секрет китайской чашечки был прост — в старинном чайном сервизе всех предметов было по двенадцать. Когда бабушка умерла, мама переехала в Петербург, поближе к любимому Эрмитажу и экспертизе, без которой жить не могла. А сервиз разделила пополам, оставив каждой из нас память о лучшей из матерей.

— Понятненько… — с горечью произнес Артур. — Значит… твоя мать ворвалась в нашу квартиру без разрешения, взяла все, что посчитала нужным, и спокойненько отвалила. Так?

Я молчала, глядя ему в глаза. Он не выдержал первым:

— А еще, я так понял, меня больше нет в твоей жизни?

— Правильно понял, — подтвердила я и с головой ушла в работу.

Он судорожно выдохнул и выбежал вон.

ГЛАВА 15

Аватар

Выходить из дому причин не было, не считая мелких покупок и одной-единственной встречи с Алмазовым. Но ее можно было перенести. Правда, в который раз… Предложение Авдея оформить толстое, никому не нужное издание с дурацким названием «Топ лучших отечественных произведений искусства XX века» попахивало халтурой, которую я презирала. Мне не нравилось слово «топ», не нравился заказчик — владелец нефтяного холдинга, высокомерный нувориш, мелькающий на всех известных политических площадках. Не люблю политику. Для меня она попахивает так же, как халтура.

— Лучше бы вкладывал свои ресурсы в само искусство, — кипела я, — лучше бы твой богач помогал талантливым детям. Пользы было бы гораздо больше, а так… неподъемная книга… наверняка будет пылиться в высоких кабинетах, поражая дорогой обложкой и иллюстрациями придворного реализма.

— О чем ты, Ева! — ныл в ответ Авдей. — Это же бабло! Или ты собралась меня оставить без штанов?

А-ха-ха-ха, представить Авдея без штанов — все равно что напиться рвотного средства и заклеить рот пластырем. Но он был по-алмазовски настойчив, и я скрепя сердце уселась за противную обложку, ругая себя за мягкотелость.

«Мне не нравится такой реал. Не нравится! — кричало во мне. — Ищи другой мир, Ева. Все что угодно… но уходи от грязи, иначе… рано или поздно выпачкаешься сама». Другое дело — виртуал. Свобода слова и действий. О чем еще можно мечтать?

Объявив себе передышку, я отложила планшет, и тут же перед глазами возникла недовольная мина моего «благодетеля». Почему в этом мире все построено на подмене понятий, определяющих суть человека? Куда делась любовь? Что происходит с людьми? Захотелось послать все к черту — сейчас же, немедленно — и уехать подальше. «Слабость, — резюмировал бы отец. — Слабость, рождающая неуверенность, а за ней хвостом тянется вереница комплексов… Куда бежать и зачем? Какой смысл, если весь этот груз потащится за тобой?» Скинуть свои слабости нелегко, если только… по счастливой случайности вдруг станешь кому-то нужной, просто так, просто за то, что ты есть. Пусть самую малость… Это было всего лишь желание. Я ни на что не претендовала.

@

За окном второй день лил дождь, В голову лезли сюжеты скандинавских сказок о троллях и пропавших невестах. Я чувствовала себя незаслуженно брошенной близким человеком. Знакомство, которое началось так тепло и позитивно, потерпело фиаско. Что послужило причиной поспешного исчезновения моего виртуального Близнеца, так и осталось для меня тайной… А может, это нужно было ему? Или он испугался чувств? Если у меня не нашлось для них нужного оттенка, это не значит, что у него не возникла привязанность, а то и влюбленность. Но я не давала повода — не привязывала к себе! У меня и мысли не было превратить нашу дружбу в нечто иное. Ничего не получилось, и я перестала ждать.

@

Старая высотка на набережной была моим островом, понятной и любимой землей обетованной. Здесь я прожила всю свою сознательную жизнь, изредка навещая родителей, у каждого из которых было свое дело жизни. Они огорчали меня вечной занятостью, командировками и невниманием. Конечно, они любили свое единственное чадо. Конечно, при любом удобном случае забирали к себе, баловали и потакали любым желаниям. Но таких праздников было ничтожно мало — по пальцам перечесть. В этом мире всегда существуют люди, для которых выполнение долга превыше всего, пусть даже речь идет о единственном связующем звене.

Они разлетелись — отец однажды не вернулся из «горячей точки». После папы ушла бабушка. Я до сих пор не верю, что ее нет. Мама… мы сумели стать почти близкими людьми. Пусть «почти», пусть — это лучше, чем пустота. Я привыкла, и мне не хотелось что-либо менять в этой части моего прошлого.

После ухода бабушки я получила в наследство внушительную библиотеку, в которой преобладали книги по искусству, сундук красного дерева, громоздкое блеклое зеркало и монументальные напольные часы со злыми сатирами, бившими каждый час золотыми молоточками по циферблату. Часы остановились в день бабушкиной смерти. Это обстоятельство придавало мистический привкус горестному событию. Я исправно протирала с них пыль, стараясь не касаться заводного механизма. Алмазов, изредка приходивший «проконтролировать свои заказики», алчно поглядывал в сторону резного «шкапа», предлагая помощь в купле-продаже. Но я лишь пожимала плечами, стараясь не вступать в полемику.

Обложка выходила напыщенной и скучной. Настроение портилось в унисон с погодой. За окном в предсмертной судороге пылал закат, наливаясь синюшными тучами. Город готовился ко сну, хотя Москва уже давно и безнадежно страдает бессонницей, и все в этом городе относительно. Стоило оторваться от дурацкой картинки, немым укором висевшей перед носом, как по откосу ударила первая капля, а следом мощными аккордами забарабанил дождь.

Неожиданно мои раздумья прервал протяжный бой оживших часов. Не успев испугаться, я потянулась к карандашу. Не знаю, что на меня нашло, но через несколько минут на куске картона, невесть как попавшего под руку, появился тонкий женский силуэт. Детали лоскутков, изображающих драпировку, едва прикрывали гладкое женское тело. Миндалевидные глаза со смешинкой в уголках, большой рот и водопад густых волос. Говорят, рисуя, художник изображает себя или, на худой конец, свой внутренний мир. На секунду оторвавшись от наброска, я поймала свое отражение в мониторе… Экран наполовину стер лицо, придав отражению некоторую таинственность. Может быть, я действительно рисовала себя? Но я никогда не ставила перед собой задачу создать автопортрет, хотя схожесть моих черт и нарисованной модели была очевидна. Удваивать свое одиночество совсем не хотелось, и я решительно перестроилась на другой лад. Добавила два штриха, и во взгляде незримой натурщицы появился вызов. Стерва? Пусть будет стерва, живущая в потустороннем мире. Пусть это будет та женщина, которая приходит всегда неожиданно и так же неожиданно исчезает.

Готовый рисунок лежал на столе, будоража воображение. Я растерянно оглянулась по сторонам. На глаза попался золотистый корешок Элифаса Леви, алхимика и мага, бог знает как попавшего в компанию Питера Брейгеля и Ортелиуса.

Совсем перестала следить за библиотекой, пожурила я себя и, пообещав завтра же привести в порядок каталог, открыла фолиант знаменитого чернокнижника. Из книги выпала школьная тетрадка — по всему, вольный пересказ нескольких глав, сделанный бабушкиной рукой. Я принялась читать, едва разбирая мелкий, почти бисерный почерк. И вот оно — описание инициации неофита. Конечно, как я не сообразила сразу — моей героине нужен обряд, направленный на осознание своих функций в другом мире, невидимом и оттого притягательном. Теперь я знала, что делать и как, — с этого момента все мои действия будут сосредоточены на виртуальности, единственно приемлемом пространстве для теперешнего моего существования. Там не может быть фальши… и незачем лгать…

Сориентировавшись в сложных хитросплетениях эзотерических изысков, я перенесла рисунок от руки в графический редактор, лихорадочно залила цветовые плашки и, подбирая новые оттенки в цифровой палитре, щедро одарила свою героиню качествами, которых была лишена начисто, — обостренная интуиция, капризная, загадочная, надменная, ветреная. Одним словом, стерва. «Она спасет меня… — кусала я губы, — спасет от бесконечных пересчетов ошибок и полезных дел, она будет стократ лучше, красивее… и…»

Я не успела додумать — с экрана на меня взирала бесшабашная красотка, нисколько не смущаясь своей наготы. Ведьма? Я захлопала в ладоши — собственной персоной Ведьма. Меня заполнила новая волна возбуждения, подобная той, что испытываешь перед чем-то значимым или решающе важным. Незнакомка парила в невидимом пространстве на экране монитора, совершенная и отрешенная. Осталось сохранить изображение и перенести на свою страницу в Сети. Медленно прочитав свой ник, я с улыбкой выдохнула ее имя:

— Маргарита…

Она тут же отреагировала, показав глазами на зеркало. В блеклой мути старого стекла бесновалась Ведьма.

— Ты действительно Ведьма. Самая настоящая! Маргарита продолжала улыбаться, чуть склонив голову набок.

@

— Пора! — крикнули во дворе.

— Пора! — сыграли свою партию сатиры.

@

Чудо не приходит само, его нельзя положить в конверт и отправить по почте, но его можно создать, стоит только захотеть. Что-то должно было произойти — что-то, чего я ждала стоически и долго. Очень долго.

В прихожей послышался шорох. Выбежав из комнаты, я оторопела. На моих глазах происходило нечто невообразимое. Звякнула защелка сундука, и резная горбатая крышка бесшумно открылась. Я задохнулась от страха, смешанного с любопытством. Последнее, конечно, взяло вверх, и я… заглянула внутрь.

Там из-под старого хлама торчат кончики крыльев — похоже, настоящих. Я тут же кидаюсь спасать их, швыряя на пол все, что попадается под руки. Как же много может хранить любая полость, начиная с дамской сумочки и заканчивая вот таким вот сундучищем, — шляпки, перчатки, поеденные молью вязаные салопы, парочка соломенных сумок без ручек и дна, пустые флаконы от духов, свечи и многое другое — необъяснимое, кокетливое прошлое, ушедшее в небытие вместе со своей хозяйкой.

Горка тряпья выросла до угрожающих размеров, а у меня в руках пара самых настоящих крыльев, жестких и тяжелых, перетянутых новенькими шелковыми стропами. Я глажу теплые серые перья, торжественно улыбаясь, — вот она, сказка! Никому такое и в голову не придет.

С трудом волочу свою бесценную ношу к зеркалу. За спиной парит Ведьма в прозрачном балетном одеянии. Ее силуэт, похожий на птицу, переливается в едва заметном газовом облачке, растворяясь и возникая вновь. Я понимаю ее и послушно примеряю обновку. Стоило просунуть руки в стропы, как мои крылья теряют вес и тусклая зеркальная поверхность отражает серебристого ангела. А вот и L'Ange cinétique — Кинетический Ангел. Я визжу от удовольствия. Ах, как хочется взмахнуть теперь уже точно моими крылами, взмыть в густую небесную высь, позабыв обо всем на свете. Но, увы, ничего не получается. Размах крыльев слишком велик для моей квартирки. Беспомощно оглядываюсь — ведьма Маргарита в Pas de chat — «кошачьем па» — завершает свой балет и устремляется в прихожую. Я едва поспеваю за ней. Идем мы довольно-таки долго. Кто бы мог подумать, что моя прихожая сродни беговой дорожке. Наконец Ведьма останавливается на пороге, дверь тренькает замком и бесшумно отворяется. Мы выходим в полутемное парадное. Становится немного не по себе — воздух наполняется острыми ароматами кориандра и мяты. Со дня своего рождения не помню ничего подобного в нашем доме. И тем не менее дышать становится трудно.

А Маргарита уже свешивается с перил верхнего этажа.

— Не погулять ли нам на крыше? — беззастенчиво предлагает она.

Наконец-то заговорила! С готовностью киваю, но… внутри рождается сомнение, похожее на страх. Тот самый, смрадный и серый.

— Стоит лишь сделать шаг. Один-единственный.

Кажется, она чувствует меня, как хороший психолог. К чему это я про психолога? Никаких врачей. Только собственного приготовления чудо, и никаких поползновений извне.

Но ведь шагнуть в неизвестность не так-то легко — оставить позади прошлое, счастливые минуты и часы боли, ринуться в будущее с головой… Я привыкла к своей боли и даже порой умею ее забыть. Да-да, так уже было не раз! Я хочу сказать об этом ей, но она, кажется, не слышит меня. Вздыхая, неуверенно ставлю ногу на первую ступеньку, затем на вторую. На секунду останавливаюсь и оборачиваюсь — лестница исчезает на моих глазах, превращаясь в мучнистую пыль. Вот тебе, Ева, и чудо — решившись сделать хотя бы один шаг вперед, ты порываешь со своим прошлым. Ну и ну! У меня захватывает дух, и я бегу вверх по мраморной винтовой лестнице. Правда, в этом доме никогда не было винтовых лестниц, но какая теперь разница? С каждым поворотом творится странное — по стенам плывут кадры каких-то событий моей жизни… или не моей? Теперь уж не разобраться. Фильм смазывается в сплошную пеструю полосу, совсем как тогда…

— Правда, красиво? — Парадное эхо вздрагивает знакомым голосом, троясь и диссонируя.

Воспоминание обрывается, и я теряю плоть. Меня захлестывают азарт и возбуждение.

Быть может, я сама превратилась в Ведьму?

@

Ну вот и последний этаж. И опять дверь, только гораздо уже моей. «Чердак» — гласит пластиковая табличка, прибитая вверх ногами.

Улыбаясь, толкаю хлипкую фанеру. Заходить в чужое помещение без стука — верх неприличия. Но тут не до реверансов. «Переживут», — успокаиваю себя, протискиваясь в длиннющее узкое помещение (сегодня день длинных неудобных интерьеров). Однако я ошибаюсь — сегодня день странных комнат, рассчитанных на людей с воображением. Если не брать в расчет забавные сюжетцы любителей сюра, видеть перевернутую реальность мне еще не приходилось: на потолке странного чердака выросла колченогая табуретка, там же, в углу, под набросанной ветошью мирно спит обыкновенная чердачная кошка. Ну, и по закону жанра из бетонного пола торчит разбитый плафон, заключенный в надежную металлическую сетку.

— Автора! Автора! — смеюсь я.

Мой смех будит несчастную кошку. Она встревоженно косится в мою сторону, удивляясь невоспитанности вполне приличного с виду ангела. Наши взгляды встречаются — кажется, я узнаю ее.

— Ну и что дальше, дорогая? Где выход? — все еще улыбаясь, спрашиваю ее.

Она все понимает и… неслышно уходит. В висках колошматит пульс, похожий на взбесившийся часовой механизм. Чувствуя себя в ловушке, человек совершает сразу две ошибки — начинает паниковать и метаться. В голову приходит здравая мысль — если уж прошла половину пути, возвращаться не имеет смысла.

Однако воздух становится совсем уж спертым, и кажется, скоро нечем будет дышать. Крылья мои начинают тяжелеть.

— Ты должна идти, — уговариваю себя, — это испытание лабиринтом, и кто знает, сколько еще будет впереди. Наконец вижу окно. Самое обычное московское окно. Недолго думая, разбиваю кулаком стекло и вылезаю наружу, порезав пальцы. Удивительно — ни боли, ни царапин, только порванное в двух местах платье.

— Не мелочись, — укоряю себя, — тебе это не к лицу.

— Не слишком ли много суеты ради сумасбродного желания погулять по крыше в дождь? — кричу я, но голос тонет в громовых раскатах.

Наверху ветрено и скользко. Дождь, не жалея сил, хлещет по жестяному покрытию парапета, будто доказывает что-то ветру… Я забираюсь на ограждение и бесстрашно смотрю вниз. Там вспыхивают и гаснут миллиарды осколков, их много, невообразимо много. Мне столько не собрать. Вот если бы они принадлежали мне, я бы сложила из них мозаику, сюжетом которой станет история без лжи и предательства.

Ветер рвет крылья, приглашая полетать. Но летать я не умею. Просто мне нравится стоять на краю. Да и кому не понравится балансировать на краю бездны, зная, что не упадешь? Можно куражиться сколько хочешь… Оправданный риск? Самообман — ты просто уверена, что не упадешь… Это как во сне — в минуты подъема теряешь землю под ногами, зная, что фатальное не случится… А оно возьми и случись! Я развожу руки и начинаю танцевать, совсем как моя Ведьма. Танцующая на острие виртуальной ночи в реальном времени… Ни с чем не сравнимый драйв.

Ко мне присоединяются дождь и ветер. Вакханалия со стихией продолжается еще некоторое время, напоминая своей страстью прощальную сальсу.

Действительно пора прощаться! Прощай, жалкий лицемерный реал, прощай, никчемная лилипутская жизнь. Вива всем победам и счастью. Черт возьми, я буду счастлива, чего бы это ни стоило! Галантный Дождь и страстный Ветер яростно спорят из-за меня! Их ссора зашла настолько далеко, что эти двое толкают меня. И кажется, не нарочно. Но я тут же прощаю их, захлебываясь потоком воздуха. Из глаз брызжут слезы, смешиваясь с водой. Костистым кулачком в солнечное сплетение стукнул страх, и сердце включает бешеную скорость. Теперь я знаю, что такое притяжение. Город, только что переливающийся огнями, стремительно приближается и широко раскрывает свою хищную пасть. Ах, какая жалость… я совсем не умею пользоваться крыльями — не успела научиться. Меня несет вниз со скоростью чему-то там пропорциональной. Я не помню этот закон физики. Ну и бог с ним, мне простительно… Я так и не сумела преодолеть гравитацию своего одиночества, не сумела стать любимой и желанной… хотя бы чуть-чуть, самую малость. Ну и пусть. Никогда не нужно жалеть того, что ушло. А я получила по заслугам. Думая об этом, я волновалась, переживая свое падение…

Вдруг невидимая воздушная волна подхватила меня, крылья расправились, и я… полетела. Все получалось само собой. Мне не пришлось прилагать никаких усилий. Я летела ровно, будто чья-то незримая рука бережно несла меня в объятиях влажной ночи.

Я летела навстречу своей мечте, не чувствуя себя ни ангелом, ни птицей… лишь единым целым с новым миром, и мне было что ему сказать.

ГЛАВА 16

Чувства в формате Word

Виртуальность далеко не сказка, и кто не понимает этого, обречен на скорое разочарование.

Он с интересом наблюдал, как люди, инфицированные виртом, влюблялись, ревновали, выясняли отношения, делая это публично. Возбужденные безнаказанностью, они извлекали из своего воображения дурно пахнущий мусор, состоящий из взаимных упреков и патетики. Он искренне смеялся над актами виртуального суицида, включающими в себя удаление аккаунтов, дневников и комментариев Виртуальная реальность — нечто похожее на кривое зеркало в комнате смеха, изломанное отражение истинных человеческих эмоций, которые выставляются напоказ в сжатом временном пространстве.

Он не поддерживал и тем более не принимал всерьез виртуальные страсти, считая их за позерство. И разумеется, никого не осуждал — ведь это примерно то же, как если бы оказаться невольным свидетелем чужой семейной драмы и делать комментарии. Его вполне устраивал статус позитивно-циничного наблюдателя.

На лбу его Обезьяны читалось короткое послание любому, заглянувшему в гости: «Проходите мимо». А захаживали к нему в основном всевозможных мастей тетки с зовущими прелестями топ-моделей; каждая из них мечтала вплести в глобальную Сеть свою личную паутинку. Реже появлялись анонимы или тролли, за аватарками которых прятались прыщавые юнцы с явными признаками социопатии либо неврастеники среднего возраста. Дамочки, облизывая пухлые нарисованные губки, начинали общение с междометий, выражающих удивление, восхищение, испуг и прочие эмоции, на которые он «обязан» был немедленно ответить. Но не тут-то было — вредный примат или молчал, или ядовито подначивал глупышку продолжить попытку знакомства, наслаждаясь чрезмерными потугами очередной виртуальной дурехи выглядеть интеллектуалкой. Ну а тролли провоцировали на бестолковый «флуд» и потерю времени, используя тактику «ловушек» и «загонов». Цель «диванного войска» очевидна — довести диалог до наивысшей точки кипения и вывести оппонента из равновесия с последующим удалением аккаунта. Ни первые, ни вторые не вызывали у него интереса, поэтому после двух-трех коротких реплик «красотки» удалялись, сожалея о потраченном времени, а ущербные анонимы, выплевывая нецензурщину, обещали «скорую расправу» на форуме.

Потом появилась Маргарита. Он тщетно пытался понять, чем именно она его зацепила, и, не находя логичного объяснения, пожимал плечами, стараясь выбросить из головы привлекательную Ведьму.

@

Маргариту обхаживали с десяток «блистательных кавалеров», «рыцарей» и «супергероев», заваливая ее страницу «боянами», «жабами» и бог знает чем еще. Особы женского пола вели разговоры о моде и искусстве, вставляя скопированные с фотосайтов картинки чужой светской жизни.

Ну-ну, чем бы дитя ни тешилось… Его Обезьяна мирно висела на «дереве» и с усмешкой наблюдала за театральными страстями… Маргарита упивалась виртуальностью, беззастенчиво флиртуя со всеми подряд. О ней сплетничали на форуме, осуждали, хвалили, цитировали записи из ее дневников, а она летала по сайту, обнаженная и беспечная, вытрясая комплексы у одиноких мужчин. Те, кто как умел, пытались удержать ее, но чертовка мастерски уворачивалась, оставляя в дураках любого, кто надеялся на продолжение отношений в реале. Сама Марго обратила внимание на Обезьяну сразу, как только они пересеклись. Заглянув однажды на его страницу и прочитав один из комментариев, она оставила короткое хлесткое замечание. Он не ответил — лишь улыбнулся, демонстрируя безразличие к экзальтированным выходкам виртуальной штучки. И тем не менее она заинтересовала его, но знать ей об этом определенно было незачем.

@

Андрей нашел время, чтобы зайти в ее блог и почитать опусы, которые она громко именовала «эссе». Не сказать, чтобы он остался впечатлен. Так себе… Тексты-абстракции, похожие на короткие всплески эмоций человека, пережившего драму. Почти во всех сюжетах главная героиня оставалась в проигрыше — брошена, растоптана, предана. Выходила нестыковка — на аватарке бойкая бабенка, а в душе — мученица…

Под ее постами висели многочисленные комментарии. Чаще всего длинные, запутанные рассуждения о смысле ее писанины и о значении всего этого мусора в «литературе». Интересно, они хоть читают, что пишут? Конечно, он понимал — на самом деле за «рецензиями» крылась такая же безысходность или одиночество. И возможно, все написанное Маргаритой предназначалось кому-то лично. Такая своего рода игра. Но если это игра, Ведьма весьма убедительно вела свою партию. Метафор ей не занимать, запаса слов — тоже.

Он давно научился читать вирт как бесконечные комиксы. Этот сказал, другой ответил, третий исковеркал сказанное, четвертый промычал что-то и смылся, пятый рассмеялся… В виртуале переплетались фальшь и грубое вранье, рассчитанное на примитив собеседника. Методы подходили любые — от простоватой лести до откровенной лжи. Почти каждый второй пользователь Сети пытался выдать себя за другого, меняя пол, возраст, сексуальную ориентацию — да что угодно. Сплетни, истерики, бурные страсти, порой граничащие с откровенным порно, триумфы и падения… Красивые аватары, манерность с претензией на изысканность вызывали у его Обезьяны лишь ухмылку и жалость. За ними легко читались цели и характеры их создателей. Он мог лишь предположить, какое количество социологов крутится в этом болоте, делая себе имя на откровенных людских слабостях.

@

Андрей на секунду представил себе союз Обезьяны и Ведьмы, подумав, что они были бы неплохой парой в лучших традициях Диснея — Красавица и Чудовище. Он усмехнулся — к сожалению, подобный союз возможен лишь в воображении великих романтиков. Хотя… кто знает, сочетание нелепейшего иногда рождает совершенство.

Обезьяна оскалилась и потянулась за бананом. Куда лучше набить себе желудок, чем мечтать о глупостях! Ведьма по-прежнему восседала на своем виртуальном троне, закинув нога на ногу и строя ему глазки. Обезьяна гримасничала, передразнивая каждое сказанное ею слово. Маргарита смеялась в голос, приглашая присоединиться к своей свите. В ответ Обезьяна мастерски изобразила благодарную мину и, смешно скосив глаза, отказалась.

Неожиданно Ведьма взлетела и через долю секунды примостилась рядом с ним. Ему стоило больших усилий сохранить самообладание. Она была голая. Абсолютно. Если не считать неких символов, нарисованных черной тушью на отдельных участках ее тела.

Он с интересом рассматривал загадочный боди-арт.

— Это Космос и Человек, — прошептала она.

— Чего? — не понял он.

— Я говорю, видишь, у меня на спине две сферы, а внутри — фигурка?

Он не понял, к чему она клонит, но на всякий случай кивнул.

Ведьма удовлетворенно воскликнула:

— Это Вселенная и Человек… А вот это, — она резко повернулась к нему, указав на остроконечную пентаграмму, нарисованную вокруг соска, — это «ведьмин след», а это, — она раскрыла ладонь, — трилистник, «всевидящее око»… А на моей щеке бабочка. Вот смотри!

Его Обезьяна охотно закивала.

Ведьма, вздохнув, грустно произнесла:

— Это душа умершего ребенка…

Она сидела совсем близко, и он видел, как глаза ее наполнились слезами.

«Ну вот, — подумал он, — только соплей мне не хватало».

Но Марго быстро взяла себя в руки и продолжила экскурсию. Вытянув ногу, провела пальцем по внешней стороне бедра:

— Смотри… это лабиринт… или жизненный путь, который мы проходим… А тут… — Она поджала ногу, ему открылась внутренняя часть бедра, и он едва успел зажмурить глаза. — Тут еще ничего не написано, — продолжила Ведьма как ни в чем не бывало, — но на этом месте будет имя моего возлюбленного…

Обезьяна, втянув голову, прикрыла лапой глаза. Ведьма расхохоталась:

— Да, да, мое чудовище! Ты тысячу раз права: «Тут место для вашей рекламы»!

Обезьяна придвинулась к ней еще ближе и прошептала одними губами:

— А королева-то голая!

Марго потерлась о шерстистую морду и так же тихо проговорила:

— Пусть это останется нашим секретом, ладно? Обезьяна бесстыдно изучала ее наготу, пытаясь отыскать хотя бы один изъян. Наклонившись к ее плечу, втянула уродливыми ноздрями запах Ведьмы. Обычно от обнаженных девиц попахивало случайным сексом и нечистым бельем. От нее же веяло девственной чистотой и еще чем-то приятным и незнакомым… Наглая провокация не дала результата — Маргарита спокойно улыбалась, болтая безупречными ногами. Андрей вдруг подумал, что даже если у него съедет крыша… или она окажется сукой, он все равно об этом не пожалеет. Он умеет проигрывать…

Обезьяна оскалилась и выдала самую первую банальность, которая пришла в голову:

— Ты не боишься из-за своей выходки растерять поклонников?

Сначала на лице у красотки появилось удивление, а потом она разразилась громким хохотом. Довольный примат поддержал ее громким урчанием.

Маргарита))) (21:35)

Благодарю за дружбу))

Брат по разуму* (21:35)

и что дальше?))

Маргарита))) (21:35)

А ничего!.. я теперь твой друг! Можешь этим гордиться!

Маргарита))) (21:36)

Меня, кстати, Ева зовут)) А тебя как?)))))

Брат по разуму* (21:36)

кстати, Андрей.))

@

Он решил сразу позвонить ей, чтобы визуализировать себя — это сняло бы вопросы… В списке его личного общения «фантики» не значились. В открытых комментариях — пожалуйста.

Андрей навел курсор на звонок. После третьего зуммера она сбросила. Он откинулся на спинку кресла, подумав, что это было бы слишком хорошо, если бы оказалось правдой…

@

Перед сном он зашел в Сеть еще раз. Она написала сразу после того, как он отключился. Свое нежелание говорить с ним девушка объяснила правилом, принятым в виртуальной среде: «Здесь не принято звонить едва знакомым людям». Он нехотя ответил, что, по сути, ему все равно, но с «фантиками» он принципиально не общается. Она тут же сдала позиции, оправдываясь, что страшная трусиха, но… в его случае готова рискнуть. Андрей пожал плечами — пусть делает, как сочтет нужным. Следом последовал звонок, и он включил камеру.

На экране возникло смущенное лицо девушки с разноцветными глазами. Один совершенно зеленый, а второй наполовину желтый. Это придавало ее взгляду особый шарм. Она волновалась, покусывая губы, и явно пугалась его взгляда — прямого, изучающего. Он не собирался флиртовать с ней — хорошенькая, и что с того? Конечно, его тронули мягкие ямочки на щеках и широко распахнутые глаза. У нее были вьющиеся каштановые волосы и безупречной формы плечи. Она беспрестанно накручивала на палец кончик локона, отпускала его, он пружинил, и она снова накручивала. Святая простота. Куда только делась Марго? Парадокс.

— Привет, нам обязательно разговаривать вне форума? — Ева говорила быстро, отводя глаза.

— Я печатаю одним пальцем. Привет.

— Вот как? Но я тоже не всеми рисую. — Она рассмеялась и покраснела.

Ему понравился ее смех. В ответ он позволил себе улыбнулся:

— И какими ты рисуешь?

— Вот этими… — Она стала загибать пальцы левой руки, и вышла изящная маленькая дуля. Она непонимающе посмотрела на получившуюся комбинацию, а потом расхохоталась.

— Вот теперь узнаю Марго! Не в дуле, конечно. — Он скрестил руки на груди. — Вот теперь мы по-настоящему знакомы, и еще… имей в виду — я не умею делать комплименты.

— Да? — Она заморгала и прикусила нижнюю губу. — Куча людей не умеют это делать.

Она поправила волосы, и он отметил изящную кисть и тонкую кожу.

— Хотя… Могу сказать, что ты красивая женщина. Но это просто факт!

Они еще долго говорили, потом она предложила показать свои работы. Ему стало интересно, и он кивнул. Она тут же притащила несколько папок и начала рассказывать, доставая изрисованные листы. Он поймал себя на мысли, что ни черта не смыслит в ее картинах, но ему нравится слушать ее голос, что сон пропал и что он не хочет выключать камеру.

ГЛАВА 17

Мечта

Мы бродили в Сети долгими серыми ночами, натыкаясь на себе подобных — потерянных и одиноких. Ведьме все было нипочем — она хохотала в ответ на предложения включить «вебку», сводя с ума чудаковатых мужчин, шипела и огрызалась на колкости «обворожительных леди», за авками которых прятались отчаявшиеся женщины с ворохом проблем и несчастий…

Я осваивала этот невидимый мир, и он мне нравился больше и больше. Ночные забавы отвлекали от скудного реала и бесконечного ожидания чуда. Время пролетало со скоростью чатов, полемик в комментариях и однообразных сообщений: «Ваша база данных обновлена».

Мне нужны были звуки, любые… Но их не было. Иногда спасала музыка. Но музыка ассоциативна и принадлежит прошлому. Оно могло в любой момент ворваться ко мне и, не церемонясь, напомнить о потерянном. Я начинала болеть, чувствуя себя микрочастицей во вселенской мясорубке событий и предназначений. Возможно, и я чья-то ассоциация. Только чья?

Опять требовался выход. Ситуация, в которой я находилась, не была запутанной или сложной — абсолютное душевное одиночество. Почти комфорт, мечта любого, настроенного на созидание и творческий поиск. Но отчего-то от всего попахивало нафталином, затхлостью. Может быть, я не умела существовать одна? Ежедневный поиск дверцы с вывеской «Выход» только отдалял ее от меня. Правда, не факт, что меня ждали за этой дверцей, и уж точно не факт, что это выход…

@

Тот парень с доброй Обезьяной на аватарке позвонил в видеочат тут же, как принял меня в «друзья». Его напор и последовавшее за этим сухое сообщение «Я не общаюсь с „фантиками“» обескуражили. Это еще почему? — тут все так общаются. В этом суть виртуальных диалогов. Никто никому не обязан отчитываться. И какой я ему «фантик»! Глупо не принимать мир, в котором живешь, — мгновенный, хрупкий и совершенный, который легко сломать неосторожно сказанным словом или действием. Вокруг и так много разрухи.

— Ой, ну перестань ворчать. — На экране появилась Ведьма, восседающая на сложной конструкции, напоминающей трон из мелких рептилий и водорослей. — Несколько дней подряд я только и делаю, что демонстрирую ему твой внутренний мир. И кажется, он клюнул.

Я растерялась.

— Думаешь, вернется?

— Ха! — Она подняла два пальца. — Никуда он не денется. От меня еще никто не уходил!

— Откуда в тебе столько цинизма, деточка? — Внутри неприятно кольнуло. Моя маленькая Галатея демонстрировала мелкий цинизм.

— Оттуда. — Ведьма провела пальцем по татуировке, изображающей сферу с человечком внутри. Шар начал медленно вращаться, приобретая трехмерное изображение.

— Это твой Космос. Но не думай, что у него он идентичен. Прими во внимание маленькую деталь: этот парень — реальный человек. А ты, кажется, начинаешь отвыкать от реальных людей, общаясь с теми, на чьих лицах маски. Задумайся над этим. Виртуальный мир может принести разочарование и горечь от таких же потерь, как в реальной жизни. Разве история с Близнецом не подтвердила это?

— Мне достаточно того, что я умею рисовать. И это умение помогает мне дорисовывать те обстоятельства, которые скрывают мои… собеседники. А Близнец… Не знаю… думаю, с ним что-то случилось… и я не могла ему ничем помочь… Ничем — ни имени, ни фамилии… ничего… Я не хочу больше терять… Не хо-чу! — Я почти кричала.

— Близнеца ты придумала сама, — категорично заявила Ведьма и отвернулась.

— Не говори чушь! Он сам постучался ко мне…

— Не нужно понимать все буквально. — Она придвинулась к камере. — Тебе нужен близкий человек, Ева… Сильный — это сейчас главное для тебя. Ты назвала того му… чудака Близнецом, следовательно, он второй, так?

— Не было ни второго, ни первого!

— Глупости! Всегда есть первый! — Маргарита покопалась в ручках своего трона и вытащила морского ежа, а затем второго, точную копию первого. — А вот и второй! Так вот, — засунув ежей обратно, она подняла вверх указательный палец, — твой Близнец такой же слабак, как и ты! На черта он тебе?

— Не смей так говорить о моих друзьях! — разозлилась я.

— Ах… — Ведьма закатила глаза и несколько раз перекувыркнулась в воздухе вместе с живым троном, а потом выдала менторским тоном: — Этот парень тебе уже нравится, сейчас скажу сколько… — На ее запястье появились часы, по форме напоминающие морской компас. — Месяц.

— Сенсорные? — уточнила я.

— Песочные. — Часы полетели в сторону, и через секунду раздался звук, похожий на взрыв петарды. Посыпались вырезанные из фольги цифры и стрелки. Деловито стряхнув с себя конфетти, Ведьма хлопнула в ладоши, и к ее ногам поползли моллюски и членистоногие. Я сидела перед экраном разинув рот.

— Иди выпей лекарства!

— Не хочу.

— Это еще почему?

— Мне он нравится, и я хочу его заполучить!

— Он не кубок и не лошадь… а мы с тобой не на скачках. Я разрешила Обезьяне принюхаться к себе, любимой, теперь он хочет посмотреть на тебя. Что тут такого? Обезьяна — животное любопытное.

— Я не так выразилась. Просто хочу познакомиться поближе, но камеру включать — дурной тон! Попахивает… сама знаешь чем.

— Ой-ой-ой… какие мы воспитанные. Ну и сиди со своим воспитанием, дыши ровно в экран и не дергай меня по пустякам.

Я расстроилась:

— Меня тянет к нему. Даже не знаю почему.

— Ну так включи камеру и не морочь мне голову! — Маргарита стремительно уменьшилась в размере, а потом и вовсе исчезла.

@

«Когда моя Мечта материализуется, мне больше незачем будет жить. Если это будет легко, значит, это фигня, а не Мечта)))», — скопировала я чей-то статус, улыбнулась и тут же стерла. Боже мой, сколько глупостей пишут в Интернете, выдергивая цитаты из текстов с другим смыслом. Ведь что-то подобное, кажется, сказал Бегбедер? И вообще, зачем умирать, если получишь то, о чем мечтаешь?

Где-то рядом со мной жила Мечта, мускулистая и самоуверенная. Я не была с ней знакома, но она не давала покоя, притягивая к себе уверенными мужскими интонациями и обаянием.

В жизни всегда так — как только сбывалось мое самое заветное желание, судьба тут же предъявляла счет, по которому приходилось многократно платить. Вирт подразумевает свои платежные системы. Но видеть на расстоянии и дорисовывать в уме — одно, и совсем другое — почувствовать рядом. Не хочу ни о чем жалеть. И на этот раз не буду платить. Не буду хотя бы потому, что моя Мечта имела вполне реальные очертания симпатичного парня, адекватного, сильного, с отличным набором ДНК… Я заглядывала к нему на страницу, подолгу рассматривая фотографии, ловила себя на мысли о знакомстве поближе. От него шло жесткое фоновое излучение, от которого я не смогла защититься. Приходил он редко и ненадолго. Когда появлялся, мир становился другим. Я где-то читала, что женщины сильнее всего привязываются к мужчинам, которые умеют слушать, выказывать нежность и смешить. Смешить у него получалось даже в тех случаях, когда хотелось выть одиноким воем в безразличную ночь.

Его обаяние распространялось на невидимый круг людей, известный только ему. Мы общались в открытых комментариях на нескольких форумах. Я ничего не знала о нем. Мне хотелось, чтобы он был таким же одиноким, как я.

@

Мы проболтали часа полтора или два. Он сверлил меня насмешливым, любопытным взглядом и, немного смущаясь, отвесил пару комплиментов. Я не знала, куда деть руки, потом сообразила, что он видит только голову, и успокоилась. У него были коньячные глаза с короткими густыми ресницами, высокие скулы и мужественный подбородок. А еще рельефная грудь под рубашкой и сильные руки. Это немного волновало.

Его интересовала вся та чушь, которую я несла. Когда разговор иссяк, я спросила первое, что пришло в голову:

— А у тебя окна куда выходят?

— Прямиком на Надежду, — не задумываясь, ответил он.

— Надежду? — Я улыбнулась. — Ты романтик?

— На Надежду Васильевну, — уточнил он, — мою соседку. Тетя Надя круглосуточно сидит на лавочке и славится своими особыми познаниями в области русского языка.

Я рассмеялась:

— Ты это придумал?

— Нет… это правда, — пожал он плечами.

Не зная, что ответить, я покраснела, проклиная свою трусость. Я всегда трусила, когда чувствовала разные весовые категории. Проклятые книксены, привитые бабушкой в детстве, и здесь лезли отовсюду. Захотелось дать ему возможность заранее реабилитироваться за будущие неуклюжие шутки или юмор. Но подвести его к этой теме не получалось. У него мгновенно вырастали иголки. Не придумав ничего лучшего, я предложила показать ему несколько своих работ. Кажется, ему понравилось. Это сразу объединило нас.

@

После нашего знакомства у меня возникла неодолимая потребность определить наши отношения. Вытянуть их из рамок сетевого «флуда». Дать им название, придать определенный статус. Я не хотела терять этого человека. И не хотела бы, чтобы он потерял меня. Все казалось просто и… невозможно.

Он прочно засел у меня в голове. И я начала рисовать его… в своей обычной угловатой манере, быстро меняя кисти… не прописывая мелких деталей… Моя графика пылала сухим жаром уходящего лета или, напротив, замирала серым дачным утром, чашкой недопитого кофе, запахом камина и тишиной.

Тишина — это мы… Я и моя Мечта. Мы дышали заряженным воздухом в одном пространстве. Это было состояние, похожее на мгновения перед грозой. Его дыхание обжигало, присутствие пугало и гипнотизировало. Я знала, что, если обернусь, уткнусь в его плечо больной птицей с сердцебиением сто ударов в секунду… сто ударов бесконечного счастья.

Думать, что твоя Мечта рядом, всегда сладко и невыносимо больно… больно, потому что знаешь — всегда существует жесткое ограничение, жесткое и неотвратимое. Я придумала объяснение… Я люблю придумывать объяснения. Так легче жить. Счастье не может быть бесконечным. В постоянном состоянии счастья живут лишь умалишенные… Вечное счастье и покой. Мучительно страшно.

— Глупости! — кричала моя Ведьма. — Тебе нельзя «покой»…

С ним мне не грозил круглосуточный позитив, а тем более покой. С ним вообще понятие времени стиралось. Он дозированно кидал серьезные темы, рассыпая «позитиффчик», смайлики, скобочки… и вдруг неожиданно тихо (я слышала шепот), где-то рядом с виском шептал: «А ты красивая женщина…» И тут же все портил: «Но это просто факт…»

Иногда он удобно устраивался на моем тщедушном диванчике и смотрел с экрана добрыми, смеющимися глазами. Я сворачивалась клубком рядом и слушала дождик… мне почему-то казалось, что обязательно должен идти дождик… и форточка должна быть открыта… и чтоб телик с выключенным звуком… Я знала о нем все и еще чуть-чуть…

Брат по разуму* (20:06)

А еще я вранье не люблю… особенно по мелочи))) Скажи, кому понравится, если с тобой общаются от чужого лица?

Маргарита))) (20:06)

Я никогда не вру))

Это было откровенное предупреждение. Ну, какое знакомство без кокетства? А флирт — это всегда полуправда. Он не принимал подобные игры в принципе. Непонятно, что он вообще тут делал.

Брат по разуму* (16:38)

ты обидчивая?)))

Маргарита))) (16:38)

и даже не ранимая))

Брат по разуму* (16:38)

Это радует))

@

Брат по разуму* (13:07)

я тут прочел у тебя — что такое fukcТы?)))))

Маргарита))) (13:10)

Сленг или двусмысленность. Ты, наверное, понял)

Брат по разуму* (13:10)

ааа, понты, короче)))

Брат по разуму* (13:12)

кстати, твоя речь сложна для простого обывателя)))

Маргарита))) (13:12)

Правда? мне и в жизни говорили такое. Но что поделаешь — я столичная штучка, и мне это нравится.

Брат по разуму* (13:12)

это понял)))

ГЛАВА 18

Жыводер

Потянутое на утренней тренировке плечо неприятно ныло. Он попробовал его размять, но боль только усилилась. «Ну, а что ты хотел, Андрей Владимыч, — раздраженно подумал он, — пора бы поберечь себя, не сегодня-завтра сороковник, а ты все скачешь, как пацан. Гимнаст!» Андрей вышел в подъезд и закурил. На соседской двери белым несмывающимся маркером было выведено «жыводер». Краска, въевшаяся в трещинки старого черного дерматина, еще не высохла. В полумраке подъезда буквы странным образом походили на кривые зубы хозяина квартиры. Ага, вот оно что! Рассмеявшись, он догадался, чьих рук это «художество», и, продолжая улыбаться, вышел на улицу.

На ступеньке, подперев рукой голову, грустил его сосед, пятиклассник Матвей.

— Здорово, дядь Андрей! — испуганно прошептал малец.

— Здорово, — на ходу кивнул Андрей и направился к машине.

Мальчишка схватил рюкзак, спрятанный в кустах, и вприпрыжку побежал за ним.

— Это… — паренек прикусил губу, — дядь Андрей, подвезете до школы? Опаздываю, блин! Опять училка орать будет.

Андрей распахнул перед ним заднюю дверь:

— Ну, садись, двоечник.

— А можно, я впереди поеду? Пожалуйста!

— Тогда пристегивайся.

Мальчишка, устроившись впереди, вытащил из рюкзака планшет и, пробурчав: «Чё это я двоечник?», начал быстро водить пальцем по экрану.

— А ты вообще зачем в школу ходишь? — усмехнулся Андрей.

— Как это зачем? Учиться! — Мальчишка вскинул на него удивленные глазищи.

— А что ж ты тогда пишешь с ошибками?

— Что, мамка нажаловалась?

— Ты на дверях моего соседа написал «жЫводер» вместо «жИводер».

— Это не я!

Андрей пристально взглянул на парня, и тот виновато заерзал.

— Я проверочное слово не нашел.

— Правила нужно учить!

— Этот гад моего кота палкой побил. Хромает теперь…

— Уважительная причина, ничего не скажешь.

Андрей не смог сдержать улыбки. Высохший крючконосый пенек держал в тонусе весь подъезд. Вечно недовольный, он искренне верил, что ему, «честно заработавшему пенсию», должны все и вся.

— Вы ему не расскажете? — робко спросил малец.

— Нет. — Андрей кивнул на планшет: — Освоил уже?

— Да, а чего там сложного-то? — Мальчик раздраженно щелкнул по экрану. — Вообще-то я его ненавижу.

— Что так? Многие твои ровесники мечтают о такой дорогой игрушке.

— Значит, я не из таких. Я бы лучше в футбол погонял. Мамка вон тоже сидит перед компом весь вечер. Говорю, давай ужинать, а она все «щас да щас» — не оторвешь. Еще и ругается. Дядь Андрей, а вы-то сами хорошо учились? — неожиданно спросил Матвей.

Андрей задумался. Особым прилежанием он никогда не отличался. На учебу времени не хватало, летом — речка, шалаш, костры, зимой — каток да горка. Классе в шестом увлекся химией, решил изобрести препарат по выведению двоек из дневника. Неделю просидел над учебниками, даже в библиотеку пару раз сходил, но, увы, его научный подвиг не привел к ожидаемому результату. Единственное, на что хватило «полета мысли», — натереть дневник парафином, чтобы шариковая ручка не смогла оставить следов. Эксперимент окончился вызовом «на ковер» и запретом выходить из класса на переменках в течение недели.

— Нет, Матвей, не хочу тебя разочаровывать, но учился я, мягко говоря, неважно… Но теперь, будучи взрослым, наверстываю упущенное. Учусь, понимаешь, каждый день, и мне это нравится.

— Что, даже сейчас? — Мальчишка открыл рот от удивления.

— Конечно, — Андрей улыбнулся, — ты же знаешь, у меня нет детей, поэтому нет опыта общения с твоими ровесниками. Разговаривая с тобой, я учусь. — Андрей притормозил у ворот. — Приехали, вылезай давай.

Матвей ловко отстегнул ремень, выскочил и рванул к школьным воротам, но, спохватившись, вернулся:

— А как вы догадались, что это я написал?

— Иди уже, опоздаешь, — рассмеялся Андрей.

— Это… Спасибо вам!

— Не за что, дружище!

@

Андрей вошел в кабинет и, не включая свет, открыл форточку. До начала рабочего дня оставалось двадцать три минуты. Может, завести цветок? Пальму, например? Или картину повесить? Может, что Ева посоветует? А что, если распечатать какую-нибудь ее картинку — и в рамочку, а внизу один из ее стишков?

Он сел за стол и подвигал мышкой. На мониторе появилась заставка — Обезьяна, высунув язык, ждала кусочка банана. Андрей усмехнулся и показал ей дулю. На столешнице под стеклом лежали фотографии — отец с матерью и несколько армейских. Он и Марк…

@

…Андрей очнулся от луча фонарика, направленного прямо в лицо. Глаз затек, и это мешало нормально видеть. Последнее, что он помнил, — хлопок и свет. Много света.

— Марк, это ты? — прошептал он. — Где мы? И почему стало темно?

— Мы в районе семнадцатого квадрата, — ответил друг. — Сейчас ночь.

Во рту скопилась горькая слюна, смешанная с землей, но сплюнуть не было сил. Он попробовал пошевелить руками и снова отключился от боли.

Сознание вернулось вместе с вопросами.

— Сколько нас? — Пересохшие губы не слушались.

— Только мы. Остальные… — Марк закашлялся.

— А как мы здесь оказались?

— Я тебя сюда принес. Нежно, как невесту.

Андрей удивился:

— Почему?

— Потому что ты мой друг.

— Почему ты меня нес? Я ранен?

— В левую часть груди. Но жить будешь. Пуля под рукой вышла. Из тебя кровищи вытекло… Я не смог тебя сразу перевязать.

— А что у нас с оружием?

— У тебя обойма в пистолете, у меня — полрожка и граната.

— Уже что-то… — Андрею хотелось закрыть глаза, но расслабляться он не имел права. Без него Марк не справится.

— На пару сантиметров выше, и тебе бы отстрелили сосок. Вот была бы трагедия, — усмехнулся друг.

— Скорбишь?

— Рыдаю…

Андрей опять потерял сознание.

@

Он зашел на ее страницу. На аватарке вниз головой висела Ведьма. Подмигнув ей, он вспомнил, как Ева стеснялась смотреть в камеру, уверяя его, что страшная трусиха. Да уж… не знаешь где найдешь, а где…

Андрей включил свет. В кабинет просунулась голова зама, большеголового, широкоплечего Стаса.

— Здравия желаю, Андрей Владимыч, — по-военному отчеканил здоровяк и разложил на столе несколько отчетов. — Вот, натыкал вчера, подписать нужно.

— А ты чего, не уходил? — удивился Андрей.

— Не-е-е… Моя заживо сгрызет, если не приду. У нас военное положение. — Зам почесал затылок и тяжко вздохнул.

— Что так?

— Теща приехала, нам же рожать скоро.

— Ого… — Видать, доставалось мужику, мама не горюй. — Ладно, будешь счастливым отцом. — Пробегая отчеты глазами, Андрей ставил размашистую подпись. — Садись, в ногах правды нет.

— Ничего, постою. Не успел устать.

Зам заглянул в экран и расплылся в улыбке:

— О, знакомые лица. Что-то слишком часто я ее вижу. Это кто?

— Кто? Ведьма… творческая, ранимая, мечтательная. — Андрей закрыл крышку ноутбука.

— Что, зацепила тебя? — Стас хмыкнул.

— Я уже подписал. — Андрей бросил ручку на стол и отодвинул бумаги.

— Летов завел себе виртуальную подружку! — Стас закатил глаза и поцокал языком. — Кому сказать — не поверят!

— А ты собрался трепаться об этом? Не советую. — Андрей нехорошо прищурился.

— Да ты чё! Я же пошутил! — Парень готов был провалиться сквозь землю.

— А я нет, — рубанул Андрей. — Свободен.

ГЛАВА 19

Сука-любовь

Сумерки наливались электрической синевой, разреженный воздух искрил. В комнате царил полумрак, подслащенный ароматом бабушкиных духов и запахом старой мебели. В узкой венецианской вазочке, обвитой ниткой жемчуга, увядала белая лилия. Бутон, похожий на сердце, сох и темнел. «Нужно… все менять, — кололо в виске, — и сердце тут ни при чем».

@

Надвигалась гроза. Воздух, вдруг превратившийся в целлофан, лип к коже, и отодрать его не было никакой возможности. Мне нужна помощь. Совет, нет, слово… Хотя бы звук. Пальцы скользнули по клавиатуре, и я обжигаюсь о горячие клавиши. Ожог не вызывает боль — наоборот, успокаивает, и я проваливаюсь в бездну.

…Меня будит незнакомый вкрадчивый голос, монотонно считающий балетные позиции: «И раз, два, три, амбуате, батман тандю жете, релеве, следим за корпусом и правой кистью. А теперь неожиданное фуэте. Вот так… апломб… и реверанс. Прекрасно. После перерыва попробуем в па-де-де». Пересилив страх, направляюсь к двери. Едва прикоснувшись к замку, отдергиваю руку — тот же голос, причмокивая и вздыхая, шепчет: «Между ними нет ничего из ряда вон — обыкновенный флирт. Мужчина и женщина. Ничего нового. Глупо было бы предполагать нечто иное в цифровой Вселенной. И поэтому — никаких шансов исполниться». Мне не нравится роль соглядатая, и я поворачиваю колесико замочного механизма. Но увы… в парадном никого. Странно, оказывается, тишина умеет разговаривать, а в моем случае — констатировать факты… следует признать, весьма и весьма неутешительные. Действительно, что может быть хуже виртуального флирта? Почему не имеющие веса слова, набор символов и многоточий могут вызвать волнение, похожее на влюбленность? А может, я стою на пороге выбора — шагнуть в неизвестность или вернуться к мышеловке, в которой ждет лакомый кусочек счастья? Я устала от неизвестности и поэтому возвращаюсь назад.

Компьютер встречает меня урчащими звуками, словно там поселился диковинный зверь. Разгоряченные клавиши выпрыгивают из панели, пружиня под пальцами. Страница личных сообщений пестрит сердитыми желтыми головами. Они катаются между словами, расталкивая несчастные буквы. От их мельтешения рябит в глазах, и нет возможности читать.

— Здравствуй, Ева! — раздается из полутемного угла. Вздрогнув от неожиданности, поднимаю глаза. Прямо передо мной, неестественно выпрямив спину, сидит он, похожий на молодого Будду.

— Ты?.. Но как?! — кричу я и, пугаясь своего голоса, прикрываю ладонью рот.

— Я или не я, это с какой стороны экрана посмотреть. — Довольный произведенным эффектом, он усмехается.

На всякий случай решаю промолчать — говорить с привидениями попахивает шизофренией.

— Так и будешь молчать?

— Привет… — шепчу я, соображая, как бы незаметнее ущипнуть себя. Незаметно не получается.

Лицо Будды каменеет. Он пристально разглядывает мои руки, словно готовясь уличить во лжи.

— Скажи, тебе ведь важно знать, с кем ты общаешься? — Он замолкает, прислушиваясь к глухим раскатам грома. — Думаю, важно. Поэтому ты не оставляешь попытки понять, с кем именно ведешь диалог. Просчитываешь варианты, напрягаешь воображение. Учитывая погрешности вирта, варианты могут быть самые фантастические.

Спасает Ведьма:

— Ты? Фантастический вариант общения?! Не смеши! — Она крутится где-то рядом, не обнаруживая себя.

Я успокаиваюсь и выпаливаю:

— Мне не все равно! Поверь!

— Ты не понимаешь, о чем именно я говорю, — тихо роняет он.

— Понимаю! И просчитывать я начала после… после… Злобный смайлик с размаху плюхается мне на колени. Я пытаюсь согнать его, но он ловко увертывается.

— Ты сегодня возбужденная какая-то. И упрямая. Оспариваешь очевидные вещи…

Он поднимает руку. В окне мелькает молния, за ней следует удар грома.

Я теряюсь, и от этого становится неуютно. Слова застревают во рту острыми льдинками, царапая нёбо.

Он плавно опускает руку, и небо, прослезившись, утихает. Как странно… Время с ним может тянуться бесконечно долго, а может лететь со скоростью дыхания. Он — настоящий дирижер. Умело ограничивает темы, а все, что выходит за установленные им рамки, ненавязчиво игнорирует. Если вдруг у тебя возникнет желание пообщаться с Буддой, прежде всего необходимо принять его условия. Я всегда подчиняюсь условиям. Хотя, пожалуй, в отношении с ним у меня есть козырь. Как я могла забыть свою Ведьму? Конечно, он заинтригован — бесшабашная Ведьма и ему вскружила голову. Однако он не был бы «большой рыжей Обезьяной», если бы принимал любой ответ за чистую монету. Ему обязательно нужно сначала усомниться, некоторое время подумать и только потом, удостоверившись в чистоте помыслов своей визави, поверить, чтобы опять… усомниться.

— Знаешь, — шепчут мои губы, — я не рассчитывала, что встречу тебя или… кого бы то ни было, кто станет… моей небезразличностью. Извини, не хочу говорить об этом вслух.

— Вот и я о виртуальности. — Склонив голову, он щелкает пальцами, и за окном начинает накрапывать дождик.

Я потерянно замолкаю, проклиная чертову Марго, которая исчезла в самый неподходящий момент.

— С тобой могут общаться от своего имени, а играть заранее подготовленную роль… например Обезьяны. Дышать становится легче.

— Я тебе все равно верю, — умудряюсь смахнуть с колен настырного улыбающегося смайлика.

— Зря. — Настроение у него явно портится. Он становится похожим на литую скульптуру олимпийца.

— Почему ты такой колючий и неудобный? — Я отворачиваюсь.

— Ты себя в этом убедила… на самом деле это не так.

— Ты обращаешься со мной, как с ребенком. Я тебя жду, ты приходишь, дразнишь… а потом гладишь по головке — на тебе, деточка, конфетку…

Комната в которой мы находимся, заполняется серией анимационных картинок — рисованные Одри Хепбёрн распевают Moon River, их перебивает нестройный хор эпатирующих Леди Гаг и Бейонсе. Голливудских див сменяет неисчислимое количество сахарных Мэрилин, усыпанных пайетками, с коронным «doodly-dum-boo». Так хочется, чтобы это безумие оказалось сном. Однако мелкие щипки, тщательное протирание глаз ничего не дают. Кажется, я не сплю. Придется увериться в мысли, что грядущая неизвестность все-таки лучше мышеловки. Мне удается улыбнуться. Смешные виртуальные дамы, примеряя чужие маски, не замечают, как стирается их индивидуальность. Нелепое позерство наверняка от трагедий кризисного возраста или от безысходности.

Мой собеседник выбирает черно-белую Мэрилин и принимается играть ею. Глазастая лилипутка посылает ему бесконечные сердечки, облизывая пухлые нарисованные губки.

Мне не нравятся игры взрослого мужчины с куклой. Мужчина никогда не свяжет свою жизнь с женщиной, которая достается ему с легкостью. Бедная Мэрилин… Становится жаль глупую картинку.

— Знаешь, о чем я сейчас подумала? — тихо спрашиваю я, и шум смолкает.

Он вопросительно поднимает брови и улыбается. Совсем чуть-чуть, уголками рта.

— С тобой не страшно!.. — заканчивает за меня Марго. Наконец-то!

— Нет, ты не поймешь!.. — кричит она. — Вычеркни — забыли!

— Договаривай! — требует он.

Встревоженная появлением Ведьмы, Мэрилин угрожающе шипит.

— Ну, хорошо… за тебя можно спрятаться… и тихонько выглядывать из-за спины. Это главное! — Ведьма молитвенно складывает руки на груди и низко опускает голову.

— Просто ты не видишь моих недостатков, — возражает он.

— Да как же ты не понимаешь! — Ведьма говорит с жаром, жестикулируя. Ее изображение искажается, устрашающе растягиваясь. — С тобой не страшно! Ты сильный и дерзкий, а значит, смелый! Такие, как ты, способны на поступок! И тот, кто видит вместо тебя дурашливого примата, глубоко заблуждается. А еще… еще, зная, что ты рядом, можно отвесить какому-нибудь негодяю пощечину! — неожиданно заканчивает Марго, ткнув пальцем в остолбеневшую анимашку.

Он заливается мальчишеским хохотом. Оскорбленная Мэрилин высовывает раздвоенный розовый язычок.

— Может быть, после, — вдохновенно продолжает за меня Ведьма, — ты начнешь нудить, воспитывать, орать даже.

— Не-е-ет… Я редко ору… не знаю, что должно произойти, чтобы я повысил голос.

Он небрежно смахивает аватарку и потягивается, глядя в окно. Взвизгнув, отвергнутая Мэрилин откатывается к шкафу и злобно шипит из-за широкой резной ножки. Ведьма с чувством выполненного долга исчезает, прежде продемонстрировав сопернице кровавый топаз, надетый на средний палец. Анимашка лопается от злости, оставив после себя две блестки и разорванную нитку жемчуга.

За окном шумит ливень, расползаясь по стеклу цветными пятнами городских огней.

Он неслышно встает и обнимает меня за плечи. Мы никогда не были так близки, до родинок и сединок, цвета зрачков и теплоты рук.

— Послушай, ты когда-то сказала, что можешь быть разной. Я это услышал. Даже Обезьяне очевидны твои незаурядные способности. И я не пожалею потраченного на тебя времени, даже если ты… окажешься сукой. Быть разведенным такой умной девочкой лучше, чем тупеть от однообразия.

Картинки исчезают, как исчезает все созданное цифрой, стоит только отправить команду.

Бесстыжая нагая Ведьма со смеющимися глазами тут же выталкивает меня вон и нахально занимает мое место. Кажется, он не замечает перемены. Возможно, она ему нравится больше…

Облокотившись на неустойчивую виртуальную конструкцию, состоящую из текстовых блоков и папок, я с тоской наблюдаю свою любовь со стороны. Ведьма рычит от удовольствия, прикусывая его губы, впиваясь в плоть, отдавая себя до последней капли. Он мгновенно выпивает ее и требует еще и еще…

Полоумная дрянь знает свое дело!

Esc!

Ненавижу тебя, Марго!..

@

— Сегодня три убитых мира. Три! — веселится Маргарита. — А вчера ни одного!

Она бесится в Сети, обескураживая даже самых закоснелых фанатов Интернета, которых и удивить-то нечем.

— Сумасшедшие флудеры постят стыдливые стишки в своих бложках, пишут страстные письмена в плаксивых наклонениях. И все обо мне. — Она кокетливо моргает глазками. — Я веселюсь, а ты грустишь. Почему?

— Привет, — насупилась я. — Ну что ты несешь?

— Свет. Я несу свет, дорогая моя девочка! Твоя душевная чистота… или слабоумие не позволяют реально оценить истинное лицо человека под виртуальной маской.

— Перестань! Некоторым нравится боль, и это их право, — возражаю я, подумав о несвоевременности ее прихода. Если так пойдет дальше, я не смогу контролировать ее появления, и мне это быстро надоест. Не хочу никаких сложностей.

— И зря.

— О чем ты?

— О сложностях, свободном времени и одиночестве. — Маргарита приняла позу вдовствующей королевы-матери и усмехнулась: — Одиночество и боль стары как мир. Гораздо важнее сохранить твой душевный комфорт.

— Ты когда-нибудь ошибешься, Марго, — мрачно замечаю я.

— Не ошибусь! Живи настоящим и не думай ни о чем. Ни о чем… — упрямо повторяет она. — Открой свои альбомы.

— Зачем?

— Рядом с искусством меркнет все низкое и темное, задыхается и погибает. Свет виден лишь в темноте, и именно свет убивает тьму. Те, кто находится ТАМ, — она поднимает глаза вверх и упирается в верхнее поле монитора, — наказывают страданием большую часть человечества, потому что это лучший способ наглядно научить людей быть благодарными! Так уж устроены люди. Они острее чувствуют душой, чем телом. Ты влюблена и страдаешь.

— Не знаю…

— Ну, перестань. Ты переживаешь сильное чувство. Но я считаю, тебе повезло. Страдает всегда тот, кто больше скучает.

— Не хочу думать об этом. Не хочу!

@

Мы все тут нездоровы. Психологически поддерживая друг друга, внушаем себе, что наша картина реальности нехороша и несправедлива и те мысли, которые приходят каждому из нас в голову, — всего лишь результат небольшого сбоя в неизвестной программе, написанной неизвестно кем и с какой целью. Мы делимся друг другом своими жизненными коллизиями, неразрешимыми проблемами, анализируя, ищем выходы — и чаще всего не находим, запутываясь в лабиринтах рассуждений, набивая мозоли на кончиках пальцев. Наше общение друг с другом рождает еще большее нагромождение вопросов, на которые нет и не может быть ответа. Именно эти вопросы и делают нас «нездоровыми».

Мы ждем подходящего случая, чтобы содрать с себя кожу, представ друг перед другом во всей своей наготе. Мы все тут эксгибиционисты разных мастей, и все нуждаемся в поддержке. И мы ничем не хуже тех остальных, что живут на «Большой земле».

Я нашла надежное убежище, ежедневно запихивая туда все свое существо, с каждым разом увеличивая время пребывания там. Интернет стал моим наркотиком, «сладкой вкусняшкой», которую я, как ребенок, хватаю и мгновенно проглатываю. Сеть всасывает меня, и я все чаще ловлю себя на мысли, что не хочу обратно.

Интернет — мир глухонемых, где смеются и плачут танцующими пальцами. Я прихожу сюда на исповедь, получить прощение или подарить его другому, такому же жалкому существу, как и я. Я ищу понимания, а не сочувствия. Последнее всегда напоминает чувства родственников умершего, которые лицемерно плачут на поминках, с трудом выдавливая слезы. А что, разве здесь кого-то волнует чужая боль?..

@

Он продолжал изучать меня. Я ощущаю его присутствие, даже когда его нет в Сети. Он говорит о грустных вещах с иронией, дарит оптимизм, заставляя улыбаться. Господи, каким бредом все это звучит!.. Но остановиться нет сил.

Мы встречались все чаще. При любой возможности. При любых обстоятельствах. Искали и находили любой повод, чтобы зайти в Сеть и написать друг другу несколько ничего не значащих слов или обменяться впечатлениями. Если он опаздывал хотя бы на одно сообщение или звонок, я чувствовала себя ребенком, незаслуженно брошенным родителями.

Ночью я задавала себе одни и те же вопросы: «Почему ты так страшно опоздал? Почему так поздно появился в моей жизни?!»

@

Его долго не было, и я уселась рисовать. В конце дня у меня получился целый альбом комиксов в манере Обри Бёрдслея. Страшно депрессивных, отбирающих всякую надежду на просветление.

— Похоже, подавленное настроение нынешней графики Дарецкой, некогда жизнерадостной оптимистки, в скором времени станет ее фирменным стилем, — проворковал знакомый голосок.

Я отмахнулась от нее, не желая вступать в пустой спор. Пришлось добавить цвет. Но это не помогло. Закон контрапункта сработал безукоризненно. Противопоставление чистого насыщенного акрила и сюжетного декаданса только усугубило и без того тоскливое настроение изображений. Пальцы выстукивали текст, а на экране появлялись расписанные в лучших традициях граффити вокзальные здания, похожие на преисподнюю, веревочные мосты, на которых, свесив ножки, плакали шуты в золоченых одеждах. Последний лист получился наиболее выразительным — одинокая зеленая кошка брела между рельсами в узкий оранжевый тоннель. В конечном счете мои комиксы улеглись в блог. Через несколько минут серия «ужастиков» была «зацелована» многочисленными лайками.

Маргарита))) (23:44)

…привычные фразы растрепаны ветром, расплывчаты клятвы в последних скандалах, в газетных обертках мусолят подтексты о слабостях сильных и крови на шпагах… уходит в огарки холодных рассветов неспетая сага о тех, кто не вместе… безжизненно бледное прошлое лето связало венок незабудок из мести… и белят пришедшие зимы страницы о верности цели и тех, кто был рядом… чужое бессилье расписано в лицах, и снова, куда ни посмотришь, пустыня…

и больше не вычерпать слов из конвертов, судьбой не подарена фора на встречу… случайные люди и крайние даты — фрагменты надежды, которой все меньше… счастливый билетик, выданный богом, всего лишь рисунок на сером асфальте…

колотят колеса вокзальные рельсы, и вслед им мурлычат облезлые кошки…

@

Марго шарилась по закоулкам сайта и искала, искала… Она, конечно, нашла его. И конечно же в комментариях длинной скучной статьи, кажется посвященной психологии страха. Вырвав из контекста словосочетание «силовые структуры» и «межрегиональная конференция», я понеслась в комментарии. Он беседовал с какой-то мымрой, с аватарки которой взирала на мир великовозрастная Лолита.

— Ты… ты самый жестокий негодяй, какого свет не видывал! — прокричала я в мембрану, позабыв о приличиях. — Где ты был? Черт тебя побери, где ты был двое суток?!

— Привет… — хмыкнул он. — Ты ругаешься, словно стала моей законной женой. Я так понимаю, это у тебя истерика?

Слова пропали вместе с запалом.

— Я испугалась, Андрюша, решила, что ты пропал и я не смогу найти тебя.

— Знаешь, в последние два дня что-то изменилось. Пока только на уровне полутона… не могу понять, что именно.

— Ты… Ты ничего не понимаешь… — сдерживая слезы, прошелестела я. — Когда тебя отнимут… у меня случится удушье, и я опять умру. Я не могу терять.

— Мне иногда кажется, что ты меня не слышишь. Или не хочешь слышать.

— Это ты ничего не понимаешь!

— Ты можешь помолчать минуту? — Страх испарился. — Я же не вещь! Меня нельзя отнять!

— У меня всегда всех забирают, — всхлипнула я.

— Нет. Я сам уйду. Когда нечего будет сказать, или почувствую тебя чужой, или… если уйдешь ты.

— Я не уйду и никому тебя не отдам… я отчаянная! Ты мне нужен! Правда… очень.

— Видишь, и от меня какая-то польза.

— Что за польза? Женщины, когда злятся, стареют, а я не хочу стареть — в этом я не оригинальна…

— Послушай, Ева, у меня в личке огонек горит только для тебя. — Он улыбнулся. — И еще, у меня есть реальная жизнь, и она частенько требует моего присутствия.

— То есть как это «реальная жизнь»? — опешила я, почувствовав себя преданной.

— Вот сейчас договорю с тобой и схожу за сигаретами. Я еще не научился курить виртуальные. Представь себе, у меня не хватает силы воли бросить курить. — Он вздохнул. — Я слабак. Тебе стало легче от такого глотка реальности?

Комната расплылась, и я полетела в другое измерение. Для этого не нужны зеркала и совсем не обязательны флакончики с волшебным зельем. Нужно просто любить — вдохновенно, отдаваясь своей любви без остатка.

ГЛАВА 20

Страсти-мордасти

У него начинались последние выходные в этом месяце. Впереди маячили отчетный период с горами бумаг и установка нового оборудования. А это значит — новые люди, за которыми нужен глаз да глаз. Он знал и любил свое дело, давно освоив его на практике. Жаль, на отца оставалось совсем мало времени. Но он максимально старался восполнять свое отсутствие.

Сегодня они собирались за город, на дачу, которую он присмотрел еще летом. Устроят рыбалку с обязательной ухой на костре, накупаются вволю и, если отец будет в силах, съездят в соседний лесок за ягодами.

@

Андрей вывез из подъезда коляску с отцом и направился к машине. Привычно взяв отца на руки, аккуратно пересадил на переднее сиденье. Осталось сходить домой за компами и… прощай, цивилизация.

— Андрюш, а пакеты с едой взял? — волновался отец. — В синем — мои снадобья.

— Взял, пап. Сейчас буки принесу, и поедем. — Он направился к подъезду.

— Форточку в моей комнате закрой! — напомнил отец.

Не успел он подойти к подъезду, как в окне первого этажа появилась тетя Надя. В предчувствии предстоящего допроса он приветственно помахал ей рукой.

— Куда намылились? — бодро поинтересовалась соседка.

— За город. Так что звони, если что, — улыбнулся Андрей.

Взяв все необходимое, он вернулся к машине. Около передней двери верхом на мяче сидел Матвей и о чем-то беседовал с батей.

— Да уж… Скукотища у нас тут, дядь Володь, — услышал Андрей. — А вы куда собрались?

— В деревню они едут, — ответила за отца Надежда Васильевна.

— Кла-а-ассно!

— Слышь, Матвей, ты, кажись, со мной не здоровался, — урезонила мальчика соседка.

— Да я с вами уже пять раз сегодня виделся! — возмутился тот. — И вообще, я дядю Володю спрашиваю, а не вас!

— Не хами, а!

— Да хватит тебе, Надя, парня учить, что ты в самом деле? — вступился за мальчика отец.

— Профилактика, Володь, еще никому не мешала.

— Здравствуйте, Надежда Васильевна, — пробубнил Матвей.

— То-то мне, — удовлетворенно заметила соседка и скрылась в проеме окна.

— Достает тебя? — посочувствовал парню Андрей и поворошил русые вихры. — Стричься тебе пора. Соскользнув с мяча, Матвей закричал:

— Ну, дядь Андрей, так нечестно! Я почти рекорд побил!

— Какой?

— По сидению на мяче! — рассмеялся мальчик. — А вы надолго, да? Там речка есть?

— На выходные. И речка там есть, и лес, и даже коровы.

Мальчик вздохнул:

— Красиво, наверное.

Пристегнув отца, Андрей сел за руль:

— Ну, поехали мы. Не хулигань тут.

— Да ладно…

Выезжая со двора, Андрей размышлял о том, что, в сущности, Нинке, матери мальца, ничего не стоит вывезти его в деревню. Сама киснет в городе и ребенка лишает полезного отдыха.

— Андрюш, давай возьмем его, — вдруг попросил отец.

— Я тоже подумал об этом. Хотел тебя спросить.

Андрей дал задний ход и посигналил.

Отбросив мяч, Матвей подбежал к машине.

— Мать дома? — строго спросил Андрей.

— И дома и нет. В компе сидит. А что?

— Поедешь с нами?

— Я? — опешил Матвей. — Вы это мне, дядь Андрей?

— Нет, Надежде Васильевне!

Мальчик сорвался с места и побежал за мячом. Схватив его, вернулся к машине, открыл дверь и плюхнулся на заднее сиденье.

— Ой, я щас, — опомнился он и быстро пристегнулся. — Всё! Готово!

— Нет, не все, — улыбнулся Андрей. — Ты забыл спросить у мамы разрешение на поездку.

Мальчик вздохнул и с явной неохотой расстегнул ремень безопасности:

— Можно я тут мячик оставлю? Посторожите?

— Оставляй, — рассмеялся отец. — Не беспокойся, без тебя не уедем.

Парнишка метнулся в подъезд. Буквально через минуту на балкон выскочила Нинка.

— Андрей! — крикнула она. — Башкой за него отвечаешь! Понял?!

— Само собой, Нин! Послезавтра вечером верну!

@

Они свернули с трассы и выехали на проселочную дорогу, которая петляла по кромке леса.

— Дядь Володь, а там много народу живет?

— Где? — не понял отец.

— Ну, там, куда мы едем. Там ребята есть?

— Наверное, есть. Не знаю, Матвей. Я так же, как и ты, еду туда в первый раз.

— Ой, смотрите, ни фига себе — белка! Живая! — закричал мальчик.

Отец высунулся в окно:

— Где? Не вижу.

— Да вон же… на дереве! Смотрите, смотрите… Дядя Володя, а тут можно заблудиться?

— Конечно. Это же заповедный лес. Тут водятся лисы и волки. А что ты знаешь про лес?

— Я? — Мальчик задумался. — Ну… в лесу растут деревья, а еще лес может быть разным. В разных лесах водятся разные животные. А из деревьев делают бревна и бумагу…

— Маловато ты знаешь, — усмехнулся Андрей, а отец продолжил:

— Ты прав, мой друг, леса бывают разные. Есть хвойные, есть лиственные, есть смешанные, саксауловые… есть леса-сады — они произрастают на Кавказе. Спроси у дяди Андрея. Он служил там и наверняка видел.

— Дядь Андрей… это как, сад и лес одновременно? Машина свернула на ухабистую сельскую дорогу, и в открытые окна ворвался свежий воздух.

— На самом деле это фруктовые сады, только очень запущенные. Когда я там служил, шла война и до садов никому не было дела.

Взглянув на сына, отец решил сменить тему:

— А знаешь, Матвей, о чем может рассказать самый обыкновенный пень?

— Не-ет.

— Например, каким было лето. Если годичные кольца широкие, то лето стояло теплое и влажное, а в холодное лето кольца узкие. Так-то вот.

— Ух ты! — Парнишка высунулся в окно, а Андрей на всякий случай включил радио — ему не хотелось говорить.

@

Вскоре они въехали в небольшую деревеньку и остановились у симпатичного домика с фиолетовыми ставнями.

— Всё, приехали! Сейчас будем испытывать пандус для дяди Володи.

Андрей вытащил из багажника инвалидное кресло, бережно пересадил отца и занялся пакетами. Старик самостоятельно заехал на крыльцо, потом развернулся и вернулся к машине:

— Спасибо, сынок, очень удобно. Пойдем, Матвей, сад смотреть.

— А где же коровы? — спросил мальчик. — А на речку, дядь Володь? Давайте сперва на речку? А?

— Вещи разложим, а потом можно и на речку. На вот, держи. — Андрей протянул ему пакет.

— Дядь Андрей, а можно я потом по улице пройдусь?

— Ну почему же нет? С пацанами местными познакомишься… Только долго не шляйся. Дядя Володя отдохнет, и через часок на речку пойдем.

@

Разобравшись с вещами, он устроился за столом во дворе и раскрыл ноутбук. На работе все было спокойно — новенький охранник обходил помещения, проверяя замки на дверях кабинетов. Андрей удовлетворенно кивнул и включил скайп.

Ева ответила не сразу. Волнуясь, сослалась на срочную работу, которую делала на стационарном компе.

— Прости, не сразу услышала. Сижу в наушниках, слушаю Арве. Под его необыкновенную трубу создаю свой подземный мир.

На ней была открытая черная майка, пожалуй, даже слишком открытая. Он заметил кружево нижнего белья и чуть запоздал с ответом:

— Жаль, что в твоем имени только три буквы. Хочется, чтобы оно звучало подольше.

— А ты попробуй другие варианты. — Почувствовав его взгляд, девушка покраснела и поправила сползающую бретельку.

— В смысле — Аполлинария?

— В смысле — найди производные от моего имени, уменьшительно-ласкательные.

— И чем тебе Аполлинария не понравилась? «Богиня солнца», между прочим. Уменьшать я пробовал, но из двух букв еще хуже выходит, а «Евочка» звучит как «дурочка»… — Он изобразил наивную улыбку.

— Вечно ты все испортишь… Обезьяна!

— Ты же знаешь… это единственный мой талант. Не обижайся.

— А что это у тебя за спиной?

— Это… — Он оглянулся. — Как бы тебе сказать… это шедевр сельского деревянного зодчества… вероятно, начала или середины прошлого века.

— Что? — Она заерзала, пытаясь разглядеть деревянную коробку.

— Это нужник, он же сортир, он же клозет. Еще это сооружение называют «туалет».

— Фу!!! — Она расхохоталась. — А ты где вообще?

— Вообще я в деревне! Есть такие в России места… даже не знаю, как тебе понятней объяснить…

На стол со всему маху прыгнул большой зеленый кузнечик.

— Ты когда-нибудь живого кузнечика видела? — Он ловко поймал кузнечика и поднес к камере.

Ева отпрянула от экрана.

— Извини, я вспомнила, — быстро заговорила она, — прости, пожалуйста, мне нужно бежать… в студию. Я напишу… потом.

Она поспешно отключилась, и Андрей остался сидеть в недоумении. Вот уж не ожидал, что простое зеленое насекомое произведет на нее такой эффект.

@

У калитки мялся Матвей, явно пытавшийся скрыть расплывающийся под глазом синяк. Над забором торчала чья-то белобрысая макушка.

— Та-а-ак… — Андрей постарался принять строгий вид.

— Это… как его… Дядь Андрей, я за мячом пришел…

— А ну стоять, боец! Ко мне!

Матвей неохотно подошел и, опустив голову, стал ждать нагоняя. За забором раздалось сопение, макушка исчезла.

— Это что такое? Ты же ушел десять минут назад!

— А чё? Я познакомился.

— Эй, абориген! — Андрей свистнул белобрысому. — Иди-ка сюда.

— Это Колька, — уточнил Матвей, — в пятом доме живет. Внук бабы Нюры, у которой клубника здоровенная. Он к ней на каникулы приехал. Вообще он в городе живет, за хлебозаводом.

Калитка приоткрылась, и во двор зашел худощавый паренек, ровесник Матвея. Под опухшим носом засохла кровь.

— Здрасьте.

— Здрасьте, страсти-мордасти. На кухне умывальник. Приведите себя в порядок. Только не шуметь!

Дети наперегонки бросились в дом.

@

Когда жара спала, они всей гурьбой пошли на реку. Матвей вез коляску, болтая с отцом о прелестях деревенской жизни. Колька шел рядом с Андреем, рассказывая о местных жителях. Деревенская идиллия умиротворяла высшим вселенским порядком, и Андрей на несколько часов забыл о работе и существовании той, о ком думал теперь постоянно.

Время на речке пролетело незаметно. Сначала он не знал, как держаться с мальчишками, а потом, вспомнив себя в их возрасте, расслабился. Все втроем они ныряли, кидались друг в друга мокрым песком, прыгали «бомбочкой» и соревновались, кто дольше просидит под водой.

В какой-то момент, вылезая из воды, Андрей вновь поймал на себе задумчивый взгляд отца.

ГЛАВА 21

Между небом и землей

Дома Матвей выпил стакан теплого парного молока и уснул прямо за столом. Андрей раздел мальчика, переложил на кровать с огромными подушками и кружевным подзором, заботливо укрыл цветастым ватным одеялом и на цыпочках вышел.

С рассветом он хотел пойти с ребятами на рыбалку, но Матвей договорился с новоиспеченным дружком отправиться в старый колхозный сад, где «осенью яблок завались, а сейчас можно соорудить вот такой шалаш»; с собой они собирались прихватить какую-то Наташку, «девчонку на сто процентов». Отец тоже отказался от рыбалки. Он начал шахматную онлайн-партию, обещавшую затянуться до утра.

Летов помог ему лечь и вышел на улицу. В саду стояла звенящая тишина, нарушаемая жужжанием комаров. Вдруг, перепутав день с ночью, пронзительно заорал соседский петух; ему ответили собаки, срывая глотки. Под эту какофонию звуков Андрей присел на скамейку и закурил.

Ему нравилось здесь. Он подумывал даже прикупить тут домик, разбить сад, и чтобы обязательно была беседка… и бегающие дети вокруг. Мечта…

Он снова вспомнил о Еве. Хотел бы он видеть ее хозяйкой этого дома? Да, пожалуй… Но в то, что именно так и будет, он не верил. К чему вообще их общение? Они разные. Слишком. Да, он увлекся, как мальчишка, но это ничего не меняет… Он не сможет сделать ее счастливой. В замешательстве он закурил вторую сигарету. Во рту горчило. А может, он что-то неправильно понимает? А может, и понимать нечего? Все идет своим чередом, и пусть идет… Сегодня им хорошо вместе, а завтра… завтра наступит завтра.

Достав телефон, он набрал знакомый номер:

— Привет, красавица! Не спишь?

— Нееет, — обрадовалась Ева, — время еще детское. А ты почему по телефону звонишь? — Голос у нее был приятный и мелодичный. Она всегда искренне радовалась его звонкам.

— Борюсь с интернет-зависимостью.

— А я хотела бы увидеть тебя и пожелать спокойной ночи. Она не лгала — так не лгут. Андрей был уверен.

— Я утром на рыбалку. Пойдешь со мной?

— Пойду. А как? — Ева замерла, и ему показалось, что он слышит ее пульс.

Сомнений не было: она ждет реального приглашения, и стоит только сказать… А что сказать? Откажись от всего, что тебе дорого, к чему ты так упорно стремилась, брось все и приезжай? Вот так, прямо в лоб?

— Сейчас я тебя научу, — сказал он шутливо. — Слушай внимательно, можешь даже законспектировать. Надеваешь сапоги высокие, ну, по самые эти, поняла, короче, плащ, шляпу, берешь удочку и… копаешь червей.

— Где копаю? — опешила она.

— Где? Под асфальтом, наверное. Ладно, я сам накопаю. На рассвете выходим. Собственно, все. Нет… погоди… Бутерброды приготовь. Пока!

@

Он встал, как положено, на заре. Собрал удочки, взял ноутбук, термос, пару бутербродов и вышел из дому. С червяками вышло недоразумение. Накопать их с вечера он поленился, поэтому пришлось лезть через соседский забор, уповая на крепкий сон хозяина и не заряженное солью ружье.

В пятом часу он уже сидел на мостике, пытаясь насадить червяка на крючок.

— Червяк отчаянно сопротивляется, — на всякий случай уточнил Андрей, глядя в ноутбук, — а я совсем сноровку потерял. Непорядок!

На лице девушки светилась улыбка.

— Тебе видно? — спросил Андрей.

— Да! Что, не получается?

— Крутится, гад. От смеха, наверное. Он твою шляпку увидел и теперь никак успокоиться не может. — На Еве была смешная соломенная шляпка с нелепой розочкой на полях.

— Тебе не нравится моя шляпа? — удивилась она. — Это же Филипп Трейси!

— Дедушкина, что ли?

Ева громко рассмеялась и стала рассказывать о неизвестном ему модельере.

— Да нравится мне твоя шляпа… нравится необыкновенно, — перебил он ее. — Хочу такую же.

Она снова засмеялась.

Едва он сделал заброс, поплавок сразу запрыгал по поверхности воды.

— Клюет!!! — Глаза ее округлились. — Андрюша, смотри, клюет, черт возьми!

— Тихо, тихо… не пугай рыбу. Вижу!

Он подсек — на крючке болталась крошечная рыбешка.

— Ой, какая маленькая! — От умиления Ева готова была расплакаться.

— А так?

Андрей поднес рыбку к глазку камеры.

— О, огромная! Слушай, отпусти ее, пожалуйста. Может, она желание исполнит.

— Тогда ты тоже загадывай. Мы же вместе ловим.

Он аккуратно снял рыбку с крючка. Желание… что его загадывать, если он думает только об одном. Он наклонился и выпустил рыбку в воду. Та на мгновение замерла, словно не веря в свое счастье, и серебристой молнией метнулась в ближайшие водоросли.

— А как эта речка называется? — спросила Ева.

Андрей поскреб подбородок и с ужасом обнаружил, что забыл побриться. Интересно, заметила ли она?

— Понимаешь, название этого водоема уходит корнями в Петровские времена. Местные старожилы рассказывают, будто бы речка тогда была полноводной и кишела всякой рыбой, не то что сейчас. Ну так вот, на этом самом месте Петр захотел переправиться на другой берег и потребовал найти брод. Кстати, брод этот перед тобой. Ты там не спишь? — Он наклонился к монитору. Девушка улыбнулась:

— Рассказывай дальше!

— А дело было по весне. Вода еще холодная. Карета достигла середины реки и застряла намертво. Пришлось государю скинуть башмаки с чулками и топать на противоположный берег пешком. В этот самый момент с его уст слетел эпитет, который и лег в основу почти поэтического названия.

— Да ты все придумал, — безапелляционно заявила прекрасная фея в смешной шляпке.

— Мне эту историю вчера вечером рассказал Николай, местный житель, можно сказать, старожил, и, заметь, он не употребляет крепкие напитки, так что соврать не мог. А что касается названия… — Андрей развернул ноутбук так, чтобы в камеру попала синяя табличка, на которой было выведено «Ухбля».

Ева покраснела и залилась смехом. Вот тебе на… Марго в открытых комментариях не раз припечатывала острым словцом разбуянившегося гостя, а тут — смущение… Не ожидал!

— Так какое желание ты загадал? — полюбопытствовала Ева.

— Не скажу, а то не исполнится. — Он начал насаживать на крючок нового червяка.

— Андрюш, а ты где червяков взял?

— У соседа накопал. У него во дворе здоровенная навозная куча.

— Что? В навозной куче? — На ее лице появилась брезгливая гримаса.

— Ну а что? Я ж потом руки помыл. Могу еще раз помыть. — Андрей поболтал в воде руками и вытер их о шорты. — Слушай, ты в Италии была? — вдруг спросил он.

— Конечно! — Она произнесла это таким тоном, словно Италия находилась на соседней улице.

— А Давида видела?

— Какого именно?

— Дядю моего! — Он заглянул в камеру. — Давид этот стоит во Флоренции, в Академии изящных искусств. Такой белый и голый.

— Голый? — На ее лице опять мелькнуло брезгливое выражение. — Ты… о работе Микеланджело?

— Ага. Так вот. Отец запрещал Микеланджело мыться. Причину не помню. Короче, тот соскребал с себя грязь скребком или руками. Вот так. — Андрей энергично почесал рукой коленку. — А потом этими же руками он ваял свои шедевры.

— Ты шутишь?! — Ева страшно удивилась. — Я не в курсе таких подробностей. Удивительно!

— Не шучу.

— Я думала… что знаю тебя, а оказывается, не знаю совсем.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… понимаешь, я вижу и чувствую тебя, как композицию, целиком. А как только пытаюсь рассмотреть более мелкие детали, сразу появляется знак вопроса… поэтому я начинаю фантазировать, представлять. Это легко…

Пора было менять тему. Только что они болтали по-свойски, ни о чем, и вдруг на тебе — появились вопросы, на которые нет ответа.

— Хочешь, головастика покажу? — сказал он.

— Нет уж, уволь, — запротестовала Ева, — название слишком подозрительное.

— Ну и зря. Это же тварь божья. Ты таких, наверное, не видела.

— Андрюш, а ты в Москве был? — еле слышно спросила она.

Он почувствовал, как голос ее предательски дрогнул.

— В Москве? — дурашливо переспросил он. — А где это?

— Прекрати!

— Ну, правда. Это за Уралом? Ты, случайно, не Хозяйка Медной горы? — Он снова попытался шутить, но девчонка была настроена серьезно.

— Я отключусь…

— Был пару раз.

— А по каким улицам ходил?

— Аэропорт — Центр — Аэропорт. Встречался со своим армейским другом.

— Так ты вообще ничего не видел?! — Казалось, изумлению ее не было предела. — Музеи, выставки? А театры?

— Да, я тундра! Кстати, возможно, я скоро появлюсь в ваших краях. — Он тут же пожалел о сказанном и быстро добавил: — Но это еще не точно.

— А ты мне сообщишь о своем приезде? Я хочу… я покажу тебе мою Москву.

Поплавок неподвижно висел между небом и землей. В прозрачной воде колыхались темные водоросли, играя пузырьками воздуха. Большая стрекоза спланировала на поплавок, и от него разбежались круги. Ева блаженно улыбнулась. Какое-то время она смотрела на стрекозу, потом глаза ее непроизвольно закрылись.

— Мою Москву… — печально повторил он.

ГЛАВА 22

«Я начинала писать тебе сотни раз…»

«Я начинала писать тебе сотни раз и сотни раз сжигала это письмо в своей памяти… Я писала его на салфетках в маленькой кофейне на Таганке. Промокшая до нитки, я сидела за узким столиком у окна и пережидала дождь. Кофе несли долго, слишком долго. И тогда рука сама потянулась к салфетке. Я расправила четыре ее сгиба, достала карандаш и начала писать… О чем?.. О том, что скучаю и не хватает твоей уверенности и оптимизма, что вокруг слишком много примитивной жестокости и пафоса, чужих людей, тишины и осени… А потом я забыла там зонт… И опять промокла…

Я чертила это письмо соломинкой на песке дивного пляжа в Монте. Не помню, как я попала туда, — кажется, в Париже стояла жуткая жара, и я решила махнуть в Монте-Карло. Бывать во Франции по двадцать раз в году, практически жить там и не увидеть Лазурный Берег — странно, не правда ли? Я бесцельно бродила по мощеным карамельным улочкам. А потом лежала на теплых камнях и слушала море. В конце концов я опоздала на поезд. А ночью опять пошел дождь…

Я писала это письмо на древних стенах замка Луары. Гид рассказывала о королевской охоте и странных забавах маленьких инфант, а кто-то возражал ей на плохом французском. Они спорили, доводя друг друга до исступления, слушая каждый себя… Это было невыносимо, и я убежала… Мне не было никакого дела до чужой истории. Нужно было всего лишь убить время… нет, сократить — между мной и тобой. Я даже сделала татушку на бедре. Она начинается первыми словами этого неотправленного письма: „Му dear Andrew“, — ты ведь помнишь, мне всегда нравился кельтский орнамент, хотя говорят, что готика теперь устарела. Художник-китаец конечно же сделал ошибку в твоем имени… Пришлось колоть заново. Я сердилась, страдая от запахов и брезгливости…

Я писала тебе из неуютной студии знаменитого на всю Москву Саши К. Меня постоянно отвлекали капризные модели, и я жутко раздражалась. Мы закончили съемку для большого глянца, и какой-то человек, прилизанный и гладкий, долго расшаркивался, восхищаясь результатом. Он пригласил нас на вечеринку… и весь вечер крутился возле. Смешные грустные люди. Я еще долго видела на городских баннерах свою работу. Она напоминали мне о тебе…

Я царапала это письмо на мерзлом оконном стекле, провожая абсолютно чужого человека, с которым провела уйму времени… Зачем он был в моей жизни?..

Я писала это письмо в зале ожидания, улетая за несколько тысяч километров от себя и своих болезненных метаний. Наш рейс задержали, и я зашла в крошечный ирландский бар. В качестве комплимента принесли латте — твой любимый, со взбитой молочной пенкой, — и я попросила еще один. Это был полуденный ланч на двоих. Казалось, ты сидишь напротив, усталый и счастливый. Представляю, как нелепо мы выглядели со стороны… За соседним столиком курил мужчина, строгий и подтянутый. Он тихо говорил по телефону, недовольно морщась, словно слышал в ответ совсем не то, чего ждал. На секунду мы пересеклись взглядами… Это мог быть ты…

А вчера я испугалась, что растеряю слова, которые должна сказать тебе при встрече. Мне нужно было их где-то записать… Я ехала в метро и вдруг… вспомнила, что у меня в сумке, на самом дне, лежат несколько тетрадных листов. Мне срочно понадобилось заполнить их словами, которые мы не сказали друг другу. Вернее, не сказала я… Мне нечем было записать, поэтому пришлось выйти на остановку раньше и купить шариковую ручку. Поблизости не было ни одного местечка, где можно было бы присесть. Я нашла крошечное обшарпанное кафе и, пристроившись за свободным столиком, начала писать. Я очень торопилась, поэтому писала быстро, сбиваясь на рифму и забывая про нее. Мне, конечно, не хватило бумаги… Самые главные слова пришлось дописывать на коленках. Да-да, я писала от колен к бедрам, бессовестно задирая юбку. Я писала, что у нас похолодало теперь и постоянно льют дожди, но не те, что ты любишь, а колючие и долгие, проникающие сквозь самую непромокаемую одежду. И еще у меня появилось свободное время, которое я ненавижу, потому что его нужно чем-то заполнять. Раньше оно было наполнено тобой, а сейчас, когда тебя нет, оно живет своей жизнью, и я наблюдаю за ним со стороны. Мне не нравится подглядывать… Я придумала себе оправдание: людям нужно иногда разлучаться, чтобы иметь возможность тосковать, ждать и радоваться возвращению. Последнее письмо я рисовала сиреневым мелком на весеннем асфальте, но так и не успела отправить, потому что снова пошел дождь…»

@

— Ева, ну как, ты согласна? — Авдей помолчал и, видимо обидевшись, решил еще раз атаковать меня. — Я понял, что зря сотрясаю воздух! Ты, как всегда, не в себе! Обратись к врачу! — Он набирал обороты, нисколько не ограничивая себя в обвинениях. — Я работаю на тебя как вол! Приношу заказы. Я устал! И никакой благодарности, Дарецкая! Тридцать процентов с продаж — это же курам на смех! Ты слышишь меня? Ева-а-а-а-а! — взвыла трубка.

Он настаивал немедленно пересмотреть условия нашего соглашения, приводя скучные и весьма неубедительные доводы в пользу изменения причитающейся ему комиссии за последние проданные работы.

— Да, — ответила я невпопад.

— Что — да?

— Делай как знаешь, мне все равно.

Вечно стонущий Авдей выглядел жалко, и я, наверное, тоже — делала вид, что внимательно слушаю, поддакивая и кивая. Лицемерка, готовая на любые условия, лишь бы он не мешал думать о тебе…

@

Услышав сигнал эсэмэски, я поставила алмазовский монолог на громкую связь и открыла сообщение. Ты?! «Прилетаю в среду в 17:20, транзитом». Далее следовал номер рейса… До твоего появления оставалось три дня. За это время нужно успеть распланировать время между аэропортами — много это или мало? Мгновение или целая жизнь?

Я примчалась в аэропорт за два часа до твоего прилета, а могла бы и раньше, но меня остановили в районе Ленинского, кажется, за превышение скорости. Чудаковатый полицейский с потухшей трубкой во рту требовал права и еще какие-то документы. Я никак не могла объяснить, что встречаю тебя и нет мне никакого дела до каких-то там бумаг. В конце концов он отпустил меня. Четыре чашки кофе, плитка шоколада и шаги — триста восемьдесят четыре от белой мраморной стены до окна, заключенного в никель. Одинаковые объявления о потерянном багаже, посадке и взлете. Никто не объявляет о потерянном времени. Сколько мы его потеряли и сколько потеряем еще? Не хочу больше ничего терять. Наконец твой рейс совершает посадку — осталось тридцать минут до нашей встречи. Киоски, газеты — и ни в одной из них ни слова о любви. Почему люди перестали писать о любви, снимать фильмы о любви, кричать на каждом углу о любви, почему забыли о самом бескорыстном даре, который получают при рождении? Ах да… я знаю, уверена — мне скажут, что любовь — это сложно и слишком интимно… Они не правы. Любовь — это много больше. Состояние, рождающее цепь поступков, которые порой определяют дальнейшую судьбу, слишком большая ценность, чтобы вот так просто забыть о ней. Первые пассажиры. Чужие эмоции и ты… независимый, светлый, с едва заметной улыбкой на губах.

Белый зал мгновенно превратился в чистый лист бумаги, и я тут же разрисовала его красками. Смотри! Это зонтики, а под ними дождь, а вот важно гуляющие рыбы в шляпках с нелепыми розочками, вместо тростей у них удочки… а тут… тут, в центре, моя дорогая Ведьма. По правую руку, чуть в стороне, сопровождающая ее рать — на лиловых штандартах трепещут львы и грифоны, а слева — свора диких котов… Стоит только протянуть руку, и время замедлит свой ход.

Шаг к тебе. Прикосновение. Скользящие губы от виска к щеке. Нескончаемый холл и лифт, ползущий вниз. Но ты рядом, и это главное. И жизнь интересна тем, что в ней сны могут стать явью.

— Поведешь машину? — Я опускаю глаза.

— Так и будешь от меня бегать?

Ты обнимаешь меня. Проклятые слезные железы, переполненные влагой. Сейчас эта влага прольется ливнем, а после станет совсем неловко, и я не буду знать, куда себя деть. Сдерживаюсь, как могу, но ничего не получается… Ни-че-го… Твои руки гладят мои волосы. Нет, нам не остановиться.

Шепчу:

— Прости, я в легком затмении… Садись за руль.

— Я так и понял, — улыбаешься ты, — будешь моим штурманом. Только не молчи… Рассказывай!

Говорить совсем не хочется. И не то чтобы не о чем — иногда молчать рядом больше всяких слов.

Ты ведешь уверенно, лавируя в длинном потоке, и каждая минута колотится в висках, убивая время, которого становится все меньше. Мы болтаем о пустяках, задаем ненужные вопросы. Ты обнимаешь меня одной рукой и притягиваешь к себе:

— На самом деле соскучился… — Смотришь ласково и восторженно, так может смотреть только влюбленный мужчина, боясь нарушить хрупкое, только что родившееся счастье.

Выползаем на кольцо, и на нас тут же обрушивается ливень. Я наконец перестаю чувствовать ход минутной стрелки. Мы целуемся как умалишенные, жадно и горячо, нагоняя потерянное, замирая и продолжая вновь.

Мы скользим в московских сумерках, сердце к сердцу, на одном дыхании, — это могла быть сумасшедшая реальность или надоевший до чертиков вирт, полный воздуха, который играет с нами, закручивая в свои замысловатые спирали…

И еще, я теперь твердо знаю, если я часть твоей судьбы, ты обязательно вернешься.

ГЛАВА 23

Сердце к сердцу

Маргарита))) (14:23)

Привет!)) А почему ты телефон выключил?

Брат по разуму* (14:23)

здрасьте, девушка, ты сегодня кто?

Маргарита))) (14:23)

Ведьма! Ты должен был почувствовать!

Брат по разуму* (14:25)

я никому ничего не должен… особенно ведьмам… привет, Марго))

Маргарита))) (14:25)

Хамишь?!. Телефон включи… Ева с тобой пообщаться хочет… ни с кем не хочет, а с тобой хочет… что с ней, не понимаю)

Брат по разуму* (14:27)

это просто… она раньше никогда не видела живого колхозника) передай Еве от меня низкий поклон… скажи, мол, абизяна челом бьет, но к аппарату подойти не может… по причине того, что сидит на совещании и, типа, решает очень важные дела)

Маргарита))) (14:27)

Какие в вашем городишке могут быть важные дела?)))

Брат по разуму* (14:29)

нууу, например, выдать каждому сознательному колхознику по одной лапте, потому шта по две на всех не хватаит))

Маргарита))) (14:29)

А несознательному?)

Брат по разуму* (14:30)

а несознательный и так украдет)

Маргарита))) (14:30)

Я пост новый написала. Почитаешь?

Брат по разуму* (14:32)

твои стишки плавят мой мозг))

Маргарита))) (14:32)

Ты мне спасибо должен сказать за то, что я приобщаю тебя к творчеству!

Брат по разуму* (14:33)

ну, давай

Маргарита))) (14:33)

Ты приходишь всегда под утро и долго стоишь в дверях, забыв где-то ключ, близоруко щурясь, скашиваешь взгляд — так только ты умеешь… шепчешь про ненасытный февраль, про гудящую вьюгу и птиц, замерзающих на проводах… жаль не вовремя всё… двояко, нервозно, без смысла… время стремится выждать, фальшивыми числами приукрашивая страницы краской… зачем это, не понимаю… сухие глаза-дыры и петли оглушительных поцелуев… это мания какая-то — целоваться до неприличия громко… ты пахнешь сексом, я — безвременьем… ты слишком нежен… и живешь в моих текстах, а я потеряла стыд… прости… пропуская сквозь кровь потери, я придумала всё, от всех бесконечных начал… ты поверил, ты стал моим богом, каждым глотком и вздохом, я пишу тебя, умирая от жажды… это плохо, я понимаю… скажешь, нарко? — но я не могу без тебя, мой нагой худощавый бог! «…такое только врагу!» — кто-то шепчет на ухо, вспоминая февраль и гудящую вьюгу…

Брат по разуму* (14:35)

это, случайно, не обо мне?)))

Маргарита))) (14:35)

Ты себя в зеркале видел?)

Брат по разуму* (14:35)

Значит, стишки так себе…))

Маргарита))) (14:35)

Сво…))

Брат по разуму* (14:38)

успокойся, твои подданные прольют очередную порцию горьких слез о своей нелегкой судьбе)) у тебя есть что-нибудь позитивное?

Маргарита))) (14:38)

У меня есть всё… и еще чуть-чуть)) сейчас…

Брат по разуму* (14:42)

шеф косится… мы хоть и друзья, но подрывать его автор, среди подч. не стоит))

Маргарита))) (14:42)

Поняла…

Маргарита))) (14:49)

Невыносимо приятно, что ты есть)))… хоть я плохо тебя понимаю иногда… придумай свою азбуку — я буду твоей лучшей ученицей, буду тупить, чтобы оставаться после уроков на дополнительные занятия, буду сидеть на столе в короткой юбке и болтать ногами, а ты будешь обучать меня, как тебя правильно понять, пойдет?.. соглашайся… такой шанс)))… а еще я могу пристально смотреть тебе прямо в глаза, продолжая тупить, ты будешь заводиться, а я тебя просто поцелую… как думаешь? — это когда я буду твоей ученицей)))

Брат по разуму* (14:52)

сумасшедшая!)))))

Маргарита))) (15:03)

А еще я могу быть твоим тренером по боксу и массажисткой в придачу)))) я… могу корректировать твой бокс… я, конечно, слабенький тренер, зато могу повиснуть на груше, как на тарзанке))), раскачиваться перед тобой вниз головой — фиг попадешь… и язык показывать… а потом, когда ты устанешь промахиваться, я сделаю тебе спортивный массаж))… те понра… я точно знаю, особенно шейный отдел и руки, в смысле предплечья)) а… а… пальцы — это отдельная история… как думаешь? получится из меня тренер?.. это когда я буду твоим тренером…)))

Брат по разуму* (15:08)

я тебя обожаю)))

Маргарита))) (15:16)

А еще я могу быть твоим доктором — это самая интересная тема. Ты придешь ко мне лечиться, а я выпишу тебе таблетки. Когда ты выпьешь их, я буду казаться тебе самой лучшей на свете девачкой, я буду делать ваще что захочу, вот, например, я накидаю тебе в труселя головастиков, а еще я те покажу «сову»… знаешь, как показывают «сову»? Мы посмотрим друг другу в глаза, близко-близко, насколько можно… нуууууу… переносица к переносице, и ты увидишь будто глаза совы, а я укаю «У… У… У…» А еще я могу носом показывать «ежика» и ушами шевелить…))) ты можешь шевелить ушами?)))))))))) это когда я буду тебя лечить позитивной терапией…

Брат по разуму* (15:19)

ты лучшая!)

Маргарита (15:28)

Но самое лучшее, наверное, это если бы я была твоим водителем))))… после моего вождения)) у тебя всегда было бы хорошее настроение и ценность жизни возросла бы в десятки раз… потому что я без приключений не могу)))… помнишь, ты приехал в Москву и я тебя встречала?.. но тогда водителем был ты… у нас и так было много впечатлений…

Брат по разуму* (15:30)

фантазерка… мне пора))

Маргарита (15:30)

Каждый раз, когда ты уходишь, я не знаю, придешь ты или нет… очень некомфортное состояние.

Брат по разуму* (15:31)

что с тобой?

Маргарита (15:31)

Не знаю — я говорю… что чувствую.

Брат по разуму* (15:32)

почему это я не приду???

Маргарита))) (15:32)

Я боюсь, что ты не придешь…

Брат по разуму* (15:33)

я приду… пока

@

За окном сгорала в аномальной жаре Москва. Горожане молили о дожде, как язычники молят своих богов. Город плавил асфальт и задыхался в дыму и испарениях. Разгоряченный Алмазов предлагал рассмотреть новый проект, суливший, по его мнению, невиданные гонорары и пиар, открывающий возможность работать в прикладной области искусства. Я отнекивалась, стараясь свести свой отказ к шутке. Он продолжал настаивать и даже начал буянить, оскорбленный в лучших чувствах.

— Я трачу энергию, делая тебя счастливее и богаче, а ты издеваешься!

— Ничего, тебе полезно, — бросив телефон на стол, смеюсь я.

@

Сварив крепкий кофе, я шагнула на форум. Местная братия вяло юморила — видимо, сказывалась жара… Пробежалась по утренним темам, выставленным на обсуждение, и вдруг увидела диалог, в котором он принимал самое непосредственное участие, мило беседуя с полуголым существом предположительно женского пола. Внутри неприятно кольнуло — а как же я? Просмотреть их переписку не составило труда — открытые комментарии имеют свои преимущества. Существо называло его не иначе, как «КрасавчеГ», а он с удовольствием принимал ее маргинальные комплименты. Дурак и непроходимый мужик!

В виртуальности все зависит от воображения. Я не страдаю его отсутствием. Мои фантазии настолько реальны, насколько их может изобразить фотореалист.

Андрюша проводит время с «прекрасной половиной» виртуальности, отвешивая скабрезные шутки сомнительным красоткам. Сердце медленно превращалось в кусок замороженного мяса на прилавке опытного мясника. Ну что ж, Марго, ты получила по заслугам, и тебе, Братец, спасибо за урок! Смакуя сюжеты чужих словесных спаррингов и намеков, я морщилась, словно перебирала старое, затхлое белье. Рассматривала и брезгливо отбрасывала в сторону. Отличная шокотерапия — лучше не придумать.

@

Брат по разуму* (17:57)

привет, Марго))

Маргарита))) (17:57)

Привет.

Брат по разуму* (17:57)

что так невесело? сломала ноготь?)) очередной отверженный мальчик устроил скандал?

Маргарита))) (17:58)

Все было бы нормально, если бы не твоя пассия. Насмеялась вдоволь.

Отправить файл

Брат по разуму* (17:59)

не понял))) что моя пассия?

Файл отправлен

Маргарита))) (17:59)

Поздравляю, утро удалось. Кстати, оно удалось и два дня назад, и месяц. Красивая девочка.

Брат по разуму* (17:59)

какая именно?

Маргарита))) (17:59)

Тебе весело, и ты ничего не понимаешь?

Брат по разуму* (18:00)

не понимаю, в чем конкретно причина твоего плохого настроения…

Маргарита))) (18:00)

Сам знаешь… и не отрицай, пожалуйста.

Брат по разуму* (18:00)

не отрицаю… я не сделал ничего предосудительного.

Маргарита))) (18:01)

Ты так считаешь?

Брат по разуму* (18:01)

не вижу ничего криминального в милой беседе с девушкой без лица и без имени

Маргарита))) (18:01)

Милой? Это ты называешь «милой»?

Брат по разуму* (18:01)

Марго, ты ревнуешь, что ли?

Маргарита))) (18:02)

Вот еще! Обезьяна слишком много о себе возомнила. Ха-ха-ха.

Маргарита))) (18:02)

Она висела на тебе! Как это гадко и мерзко. Совсем как в жизни.

Брат по разуму* (18:02)

не совсем так… она хотела… но я ей быстро надоел… ей не нужна, как ты правильно заметила, Обезьяна, которая не понимает тонких намеков

Маргарита))) (18:02)

Угу, я видела, как у тебя слюни текли… когда она…

Брат по разуму* (18:03)

это был ничего не значащий флуд… почему ты заставляешь меня оправдываться?

Маргарита))) (18:04)

Я не заставляю… мне все равно… мои друзья не общаются с виртуальными проститутками…

Брат по разуму* (18:04)

ну, удали меня… это же несложно

Маргарита))) (18:05)

Сложно.

Брат по разуму* (18:05)

послушай, возле тебя тоже постоянно крутятся какие-то виртуальные упыри…

Маргарита))) (18:07)

Я не позволяю им до себя дотрагиваться

Брат по разуму* (18:07)

от этого они хотят тебя еще сильнее)

Маргарита))) (18:08)

Она открыто флиртовала с тобой!!!

Брат по разуму* (18:08)

вот именно, ОНА СО МНОЙ… открыто, у всех на виду, и удалилась тоже у всех на виду…

Маргарита))) (18:08)

А кто не видел?

Брат по разуму* (18:09)

нуу… тогда придется повторить

Маргарита))) (18:08)

Я не хочу больше видеть ничего подобного!..

Брат по разуму* (18:09)

ты требуешь от меня невозможного… хотя… могу поменять Обезьяну на Фреди-Три-Пальчика или… на Голую Жопу. Как?)))

Маргарита))) (18:09)

Нет… ты издеваешься?

Брат по разуму* (18:10)

и в мыслях не было… ты единственный близкий мне человек в этом мире… остальных просто не существует

Маргарита))) (18:10)

_______________________________________________________

Брат по разуму* (18:11)

Ева, это не совсем приятный разговор… но, наверное, он должен был когда-нибудь состояться. Давай сделаем вид, что его не было.

ГЛАВА 24

Метаморфозы

Читать рецензии — самое бесполезное занятие на свете. Испытываешь весьма странные чувства — словно тебя уже нет, а есть другой человек, взволнованный и страстный путешественник по иному миру. Ты проникаешь сквозь завесу этой удивительной тайны, и вот уже перед тобой его пальцы, слегка касаясь теплых клавиш, рисуют акварельные пейзажи или темперные натюрморты под равномерный бит дождя за окном. Ты становишься соучастником этого священнодействия. Под нарастающий ритм ливня полупрозрачная сумеречная вуаль медленно слетает с уставшего вечера на взбудораженный урчащий город, и он замирает в предчувствии отдыха и созерцания ночи…

Я погружалась в этот таинственный мир, стараясь смыть с себя осадок, оставшийся после нашего последнего разговора…

@

Маргарита всплыла на экране сказочной эльфийской принцессой, испугав меня до смерти. Она покачивалась, опутанная серебрящейся паутиной. Глаза ее прикрывала узкая кружевная маска, обычная резкость и вызов исчезли — передо мной было изображение в лучших традициях Джона Хоу. Жестом я пригласила серебряную Ведьму за стол. Она покосилась на венский стул, стоящий сбоку, и уже через секунду сидела на нем, поджав под себя ноги.

— Ревность? — выдохнула она.

Я отвернулась, не выдержав пронзительного взгляда ядовито-зеленых глаз.

— Ты ревнуешь, детка!.. Но у тебя нет повода и не может быть. У него ни с кем ничего не будет… здесь, по крайней мере… — уточнила Ведьма. — Он вообще не понимает и половины того, что происходит с тобой. Он путает нас! Еще не известно, кого и к кому следует ревновать. Так что веселимся сегодня! — Она хлопнула в ладоши и тут же превратилась в золотую пери, укутанную в легкую полупрозрачную накидку со стразами. Ни дать ни взять, опереточная стареющая дива.

Я скривилась, раздраженная театральным блеском и дешевизной.

— Я не хочу веселиться.

— Перестань, — вкрадчиво прошептала Маргарита, — у тебя просто нет настроения. Если будешь так реагировать на все, потеряешь сердце и не сможешь найти. Станешь никому не нужной деревянной куклой. — Она улыбнулась, продемонстрировав два хищных резца. — Пойдем со мной! Я покажу тебе настоящие чудеса — сделаю ведьмой на одну ночь.

Не принимая никаких возражений, она поднялась и накинула на меня свой плащ.

@

Полная пыльная темнота и шуршание портьер. Кто-то невидимый, громко чихнув, кричит:

— Включите свет! Королева ослепла!

Внезапно вспыхивают тысячи люстр, плохо настроенные скрипки визжат мелодией некогда популярной передачи о животных. Передо мной роскошно убранный зал, полный странных мистических существ. Приглядываюсь — это же маскоты с головами животных! Живые, двигающиеся монстрики. Несоразмерные туловищам головы — птичьи, кошачьи, ослиные, черепашьи, какие-то еще, их и не узнать с первого взгляда. У некоторых недостает важного: глаза, носа или ушной раковины, а еще этих персонажей отличают гипертрофированные конечности. Фантастическая графика… Хотелось бы верить, что графика, поправляю себя и ищу глазами свою Ведьму. Мне не по себе: одно дело — рассматривать чьи-то фантазии, сидя в удобном кресле перед монитором, а другое… находиться среди них. Мечта любого художника. Хотя… как сказать.

Марго болтала с парой чудаковатых персонажей — пузатым типом с головой мопса, в клетчатом канареечном пиджаке, и вторым — полугусем-получеловеком. Поправляя пенсне, мопс безостановочно поддакивал ей, а гусь пялился по сторонам красными неподвижными зрачками, то и дело вытягивая непомерно длинную шею. В руке Маргариты дымился папироской тонкий прозрачный мундштук. Она лениво стряхивала пепел в позолоченную пепельницу, изредка отвечая на приветствия едва заметным кивком. Растерявшись, я разглядывала маскотов с любопытством миссионера, попавшего в неведомую страну. На меня же никто не обращает внимания. Возможно, я была невидима — или живые люди всего лишь тени в мире монстров.

Обменявшись новостями, троица направилась в сторону двери с табличкой «Exit». Я мгновенно сориентировалась и ринулась следом, боясь упустить их из виду. Перспектива остаться «своей среди чужих» не радовала, даже с моей безграничной любовью придумывать новые миры. Стараясь не задевать страшилок, я неслась через зал. Но пространство зала, визуально очерченное периметром, не заканчивалось. Мой бег был похож на психоделическую флешку без конца и начала. Остановил меня кролик-альбинос в бархатном зеленом фраке. Ухмыльнувшись, он указал в обратную сторону. Сообразив, что тут, вероятно, действуют зеркальные законы, я резко развернулась и полетела обратно.

Тем временем Ведьма и ее спутники поднимались по круглой винтовой лесенке на второй этаж. Едва переведя дух, я вскарабкалась за ними и тут же оказалась на площадке второго этажа, заставленной столиками со странными предметами, отдаленно напоминающими сосуды разных эпох и назначений. Единственное, что их обобщало, — прозрачность. Содержимое заставило меня остановиться — в каждом что-то рождалось, трансформируясь из одной формы в другую, и это рождение не было материальным. Так, наверное, рождаются любовь, примирение, честолюбие, ненависть, месть — вдобавок к тому, что называют чувствами.

Наверное, я застряла бы там надолго, но сухое покашливание вывело меня из ступора. Ведьма в нетерпении поглядывала на маленькие часики, висевшие в виде кулона у нее на груди. Она указала глазами на дверь, которую я не заметила. Створки бесшумно открылись, и мы вошли в комнату, полную зеркал и стекол, расставленных в беспорядке по стенам. Странные провожатые моей ведьмы остались за дверью.

— Послушай, ты ведешь себя по меньшей мере странно… объясни мне…

Маргарита загадочно улыбнулась и показала глазами на самое большое зеркало в белой витой оправе Я заглянула в него, ожидая подвоха, — так и есть, там не было меня, лишь многократно повторяющиеся отражения.

— Что это? — Я изо всех сил всматривалась в зеркальную гладь, ничего не понимая. — Где я?

— В «Небе», — мечтательно прошептала Ведьма.

Я оглянулась, ожидая объяснений. Маргарита не была бы той, кем являлась, если бы не преобразилась. Должно быть, в этот момент ей позавидовали бы Пола Негри и Теда Бара, а с ними все модницы начала модерна. Своим новым туалетом Марго воплощала самую роковую женщину того времени. На голове у нее переливалась тиара, украшенная живой змеей. Бордовые губы, темные тени над глазами, едва заметное платье с длинной ниткой жемчуга придавали ее облику чарующие нотки феерий Бакста. Ничего не оставалось, как всплеснуть руками, — передо мной стояла настоящая королева модерна.

— Чудо как хороша, просто чудо… — шелестела я, не находя других эпитетов.

— И ты там ничего не видишь? — Довольная произведенным эффектом, Ведьма кивнула на зеркало. Змея в тиаре зашевелилась и, подняв голову, уставилась на меня изумленным взглядом. — Посмотри внимательно!

— Нет смысла выискивать то, чего нет на самом деле, — огрызнулась я, обидевшись. Подумаешь, виртуальная королева. Дайте волю любому, и он нарисует получше. А эта копия Мириам Сигар в «непомнюкакназывается» фильме вообразила из себя невесть что.

— О чем ты думаешь, идиотка? — Зашипев, Марго больно схватила меня за волосы и силой ткнула в зеркало.

Там улыбался он, по-мальчишески щурясь. Во мне что-то перевернулось, и я с размаху ударила по стеклу. И сразу, ожидая неминуемой кары, обернулась, прикрывая голову от удара. Но комната была пуста, за исключением ее отражений в сотне зеркальных поверхностей. И везде она была разная… Через некоторое время зеркала начали покрываться трещинами и — кр-рак! — разлетелись на миллиарды картинок, брызгая осколками в разные стороны. Они летели сквозь меня, словно меня и не было вовсе. Маргарита появилась так же неожиданно, как исчезла. Примостившись на крошечном круглом пуфе, она презрительно усмехалась, затем выудила из глубокого декольте целлофановый пакетик, полный белого порошка, и протянула мне:

— Съешь, станет легче.

— Что это?

— Выжимка из твоих таблеток. — Сняв головной убор, Маргарита шикнула на змею, и та покорно уползла.

— Я не хочу… зависимости.

— А с чего ты решила, что сейчас не зависима? Еще ни один зависимый индивидуум не признался себе, что крепко подсел.

— Пожалуйста, не заставляй меня! Я не хочу…

— Дура… — с нажимом произнесла она, — никто тебя не заставляет. Твоей голове нужна разрядка. Придумала страшное наказание — истязать себя виртуальностью. Смотри, к кому ты его ревнуешь!

Марго подняла с пола осколок и сунула мне в лицо. Оттуда пялилась круглолицая дама с пергидрольной челкой и плохо накрашенным глазом.

— Кто это?! Убери ее! — Я отвернулась.

— Это та, вчерашняя. — Марго истерически рассмеялась. — Ну что, успокоилась?

Я дышала, словно пробежала стометровку.

— Мы сейчас пойдем в зал, и ты будешь послушной девочкой, хорошо? — Она протянула мне руку.

— Что это за люди с тобой?.. Я не хочу мужчин… Вообще ничего не хочу.

— А тебе никто никого не предлагает… Ты не узнала их? — Ведьма кокетливо поправила прическу.

— Нет! Откуда мне знать?! — Я топнула ногой. — Хочу домой. Немедленно.

— Вот как? Ты же сама придумала мне ник, или наша игра отменяется? Между прочим, о таких мужчинах можно только мечтать!

Створки неслышно открылись, и мы вышли. Спутники Маргариты терпеливо прогуливались между столиками, дегустируя содержимое сосудов. Ведьма ловко подхватила мопса под руку и направилась к лесенке. Ко мне тут же пристроился гусь. Гул, стоящий внизу, давил на уши. В какой-то момент мне даже показалось, что я оглохла.

— Может быть, Богиня чё-нить желают-с? — отчетливо произнес мой красноглазый кавалер.

— Я бы хотела увидеть себя в зеркале, если можно, конечно.

— О… — гусь обескураженно забил крыльями, — ваши желания поражают скромностью. Это нужно запомнить, надо же увидеть сие в зеркале, ах-ах-ах…

Перед нами выросло зеркало, похожее на то, что я разбила. На этот раз в нем отражалась сладкая парочка — претенциозная девица с гипертрофированным бюстом и платиновыми длинными волосами под руку с брутальным латиносом. Последний, наклонив голову к девичьему уху, тараторил, коверкая слова:

— О, мой королефа! Вас приводили в порядок в салоне Cosmetics Philosophy. Мейкап — двести у.е., причефка с оквашиванием — пятьсот у.е., пьедикюр, маникюр…

Я с отвращением пихнула своего спутника в бок, заставив заткнуться. Скривив отвратительную мину, набриолиненный мачо без слов развернул меня к другому зеркалу. Там стояли мы с Андреем. Да. Я и он. Просто, без каких-либо фантазий. Такая вот история. Мне ничего не оставалось, как заплакать. Не часто увидишь свою мечту в зеркале, тем более если рядом совсем чужой человек. То есть не человек, а обыкновенный маскот.

— Прекратите рыдать, — зашипел чертов гусь, — на нас смотрят люди. Пойдемте-ка лучше танцевать! — И он потянул меня в центр зала.

Это все порошок Марго… Наверное, так сходят с ума.

@

Мы вылетели из «Неба», как пробки из хорошего шампанского. Какая глупость проводить время в обществе монстров.

— А ты неплохо танцуешь… Респект тебе, душечка! — Маргарита попыталась изобразить несколько шагов из сальсы, чем насмешила мопса. Тот залился смехом, больше похожим на скрип старой телеги. — Мы тут посоветовались, и я решила… — Взглянув на часы, Марго совершенно серьезно сказала: — У нас осталось немного времени. Мы полетим к твоей Мечте. И… чтобы ты там не застряла… мы будем рядом. Обернуться нужно до трех утра.

— Ты согласна? — залопотал гусь, вытащив из нагрудного кармана будильник.

— Конечно согласна! — Клетчатый мопс поправил очки. — Куда бы она делась, интересно мне знать?! Маргарита вдруг завертелась, и образовавшаяся от ее кружения воронка втянула нас в свою спираль, превращая в мотыльков.

Через секунду мы летели на юг.

@

Лесная тьма приняла нас, гостеприимно распахивая крюкастые объятия. Где-то высоко ухали совы, осторожные шорохи перекликались с чьим-то плачем. Сквозь деревья виднелся деревянный сруб. В проеме распахнутой двери стоял Андрей, блаженно улыбаясь и насвистывая детскую песенку. Вдруг все вокруг облепило несчетное количество белых мотыльков. Я обрела вес, и кто-то больно ткнул меня в спину. Андрей с удивлением смотрел на белесый ковер. Мне показалось, на секунду он усомнился в реальности происходящего и… подумал обо мне…

Скорее всего, мне показалось.

@

Я подхожу к тебе и касаюсь пальцами твоего виска. Долго всматриваюсь в твое лицо, стараясь запомнить все твои черты до мельчайших деталей, чтобы потом рисовать снова и снова в разных ракурсах и поворотах. Во мне закипает нежность и еще одно чувство. Я знаю, как оно рождается…

Тишину нарушает крик совы. Чертова троица начинает беспокоиться, подавая знаки и сверля нас гневными взглядами. Тогда я прижимаюсь к тебе и шепчу: «Лю…б…лю».

ГЛАВА 25

Эффект бабочки

Через месяц после их знакомства он начал путешествовать с ней по выставкам и мастерским неизвестных ему художников, фотографов, инсталляторов, людей странных профессий и хобби. Она умела возносить любое свершение до небес, радоваться чужим успехам, страдать от чьих-то неудач, придумывать, создавать, с невероятным упорством добиваясь результата. Ее было за что уважать. Но ждала ли она его уважения? И мог ли он дать ей то, в чем она нуждалась и без чего не существует творчества априори? Отвечать самому себе не хотелось, дабы не выглядеть перед самим собой примитивным идиотом.

Ее воображение поднимало их над будничной суетой и банальностью. Каждое утро, открывая почту, он получал порции сентиментального позитива — она могла искупать его в нежности, а потом неожиданно отправить несколько строк возмущения по поводу ничего не значащих комментариев с людьми, которых он едва помнил. Он смеялся над ее излишней мнительностью, а она затихала где-то в области сердца, и он слышал ее дыхание. Если ее не было, он начинал волноваться. Глупость. Дикость. И тем не менее это было так. Она возникала неожиданно, чтобы прошептать нечто понятное только ему и немедленно испариться, чтобы тут же написать эсэмэску: «Андрююююша!.. Я соскууу…»

Он стал нуждаться в ее полуфразах-полусловах. Ее «дааааа…» или «нееееет!..», все эти дурацкие скобочки, смайлики дарили ему улыбку надолго после их виртуальных встреч. Часто она ставила его перед выбором своей непосредственностью — принимать этот подарок судьбы или нет?..

Он подозревал, что за этой легкостью и некоторой беспечностью стоит какая-то ее история и ей хочется раскрыться перед ним или просто быть услышанной. Он чувствовал, что их необходимость друг в друге рано или поздно перерастет в нечто иное и в один прекрасный день эта субстанция заполнит их целиком. Ему не хотелось думать о будущем. Каждое соприкосновение с ней было чувственно и сравнимо разве что с ощущениями первой влюбленности. Это все портило. Пугало. Выбивало из привычной колеи.

Он сопротивлялся, выстроив жесткие рамки, за которые ей было запрещено заходить. Ему казалось, что таким образом он спасет их от неотвратимости расставания. То, что они расстанутся, было понятно с первого дня — она столичная девочка, избалованная богемой, не видевшая настоящей жизни… По-другому не могло быть. Но… он не хотел ее терять и не знал, что с этим делать. Он берег ее, как мог, — научился сдерживать ее горячность, воображение, хотя иногда до чертиков приятно было думать о встрече с ней…

Мысли об их возможной близости рождали приятные вибрации внутри, неосознанные запахи свежего молока, травы и раздавленных ягод. Иногда он явственно ощущал в миллиметре от себя тепло ее кожи, дыхание, изгибы ее тела…

«Никакой любви. Только дружба!» — это была четкая установка, данная самому себе, и он постарался донести каждое слово этого постулата до ее сознания. Она была совершенным ребенком, немедленно вообразив, что приобрела друга, не понимая, что они втягиваются в лабиринт, у которого из ста процентов случаев девяносто восемь не имеют выхода. Существовало, конечно, два процента исключений. У него лично не было наглядных примеров этих исключений, но почему-то эти два процента были ему необходимы. Они всегда присутствовали в контраргументах самому себе.

@

Андрей свернул на загородное шоссе, и тут же замелькали деревенские дома за высокими заборами. Вдоль дороги, на обочине, стояли разномастные ведра, тазики, пакеты, наполненные фруктами… Он остановился и подошел к ведру с крупными красными яблоками… Выбрав самое большое, он закрыл глаза и с удовольствием вдохнул аромат. Из ближайшего двора выбежала худенькая девочка-подросток в длинной растянутой майке и обрезанных резиновых сапогах:

— Покупай, дядь, не пожалеешь! Только что нарвала. Сладкие, как мед! — На конопатом личике появилась хитрая улыбка.

— Ну, и кого ты решила обмануть? Думала, я лох городской? Да я в детстве столько яблок натырил, что тебе за всю жизнь не продать! — Андрей принял суровый вид, но на девчушку это не возымело никакого действия.

— И чё? — Она простодушно захлопала глазами.

— А то! Ты их с земли насобирала, и больше двух дней они не пролежат! — авторитетно заявил Андрей. — Небитые есть?

— Ну, есть! Только они дороже будут!

— Тащи! — Он надкусил яблоко и, сморщившись, сплюнул. — Я ж говорю — обман налицо.

Девчонка шмыгнула во двор и вынесла другое ведро. Андрей рассчитался, пряча улыбку, и, аккуратно высыпав плоды искушения на заднее сиденье, поехал дальше. Не все люди живут в столицах, и пишут маслом тоже не все, и от этого они не хуже столичных, просто другие — от них пахнет парным молоком, свежим хлебом или яблоками… Он улыбнулся. А наивные попытки обмануть скорее умиляют, чем вызывают раздражение.

@

Ее не было на связи два дня. Внутри росло беспокойство. Андрей отмахивался от него, приводя самому себе всевозможные доводы — она могла заболеть, внезапно уехать к матери, получить, например, срочный заказ, да мало ли что.

Проезжая через мост, он увидел мальчишек, сооружающих на песчаном берегу шалаш из подручных материалов. Съехал с дороги и остановился, наслаждаясь спокойствием и тишиной. Затем, подумав немного, достал телефон и набрал ее номер. Пока шло соединение, он разулся и, закатав штанины, вошел в воду.

— Привет, Андрюша, — обрадовалась она, — я жутко соскучилась. Ты даже представить не можешь КАК! Разрешаю поставить тысячу восклицательных знаков.

— Привет, — сухо поздоровался он. На душе отлегло: бодрая — значит, здорова. Это главное.

— А я была в нашем знаменитом подвале, — похвасталась она.

— Не понял, в каком подвале? — переспросил он.

— На прошлой неделе позвонил мой бывший сокурсник. Я тебе о нем рассказывала. Предложил поучаствовать в одном небольшом проектике. Дань юности. Я согласилась не раздумывая.

— И что за проект?

— Каким-то чудом в Москве собралась наша «Могучая кучка», еще со времен альма-матер. Я же тебе говорила! Помнишь?

— Ты что-то путаешь! Не говорила.

— Ну что ты, Андрюша!

— Я пока не жалуюсь на память! — замороженным голосом произнес он и вздохнул.

— Ну что ты вздыхаешь? Хочешь сказать, это у меня не все нормально с памятью? — Она сразу сникла и обиделась.

— Я ничего не хочу сказать. Просто ты мне ничего не говорила ни про ваш «проектик», ни про подвал. Рассказывай дальше. — Внутри что-то царапнуло, рождая подозрение в откровенном вранье. Но она никогда до этого не лгала: или не умела, или была потенциальной правдисткой. Есть такие люди, тут нечему удивляться.

— Ну, слушай. Мы, сообщество диких художников-авангардистов по призванию и определению, решили встретиться в старом логове. И я опять выпала из жизни, только на этот раз в другое измерение и в другое пространство.

Он слушал ее и наблюдал за играми загорелых до черноты мальчишек.

— Я рад, что тебе было весело. — Говорить было не о чем. Главное, ничего из ряда вон не случилось.

— Прости, Андрюша… — она перешла на шепот, — я попала в прошлое и… растерялась. Если честно, совсем не весело. Просто впечатления… институт — запахло весной в конце лета.

Стайка мальков резвилась возле ног, задевая лодыжки скользкими прохладными боками. Андрей замер, боясь их спугнуть.

— Я понял — ты одержимая.

— Наверное… я скучаю… По настоящему искусству! Вот, вернулась домой, пропахшая красками, и руки в гипсе. — Она рассмеялась.

— Почему в гипсе? — испугался он.

— Мы ваяли… гипс — материал скульптуры.

У него отлегло от сердца.

— Тебе повезло родиться в столице. В другом месте ты зачахла бы.

— Прости, не поняла.

— Продолжай, мне интересно.

Его голос осип, и ему показалось, что она догадается, но Ева улыбнулась:

— Тебе правда интересно?

Мальки исчезли так же внезапно, как появились, стоило на секунду оторвать от них взгляд… Андрей вышел из воды и присел на отполированный добела камень.

— Мы делали слепки рук. А композиция представляет собой стену, покрытую газетными листами, афишами, рекламными флаерами и фотографиями — всем тем, что может символизировать информационное поле… всё, о чем говорит мегаполис…

— А клавиатура, наверное, занимает центральное место, — перебил он ее, и она рассмеялась:

— Я написала там очень важные слова. Тебе. Не спрашивай какие. Боюсь, не воспроизведу сейчас. Но ты их обязательно услышишь.

— Теперь я знаю, зачем Бог даровал мне большие уши. — Андрей повертел головой, глядя на свою тень.

— Руки — самое главное! Там из стены вопрошают, танцуют, молятся, плачут и смеются человеческие руки. Их много… очень… я не знаю сколько, не считала… — Она говорила в запале, перепрыгивая через слова. — Теперь среди множества других есть и моя рука, а рядом — твоя. Я уверена, что у тебя красивые кисти… рук.

— Красивые?.. Ни маникюра, ни лака… полный, как его… моветон. Жаль, что ты не слышишь меня. — Андрей с интересом стал разглядывать свою руку.

— Но ты же не метросексуал! От таких я бегу. Руки передают информацию… вернее, их прикосновения, ведь не все люди красноречивы? А еще я подумала о том, что моя рука могла бы перевернуть твою страницу и… мы никогда бы не познакомились. — Ее голос дрогнул.

— Возможно, наша встреча была логическим завершением каких-то не связанных на первый взгляд событий… И я не исключаю, что эта цепочка начала выстраиваться в день нашего появления в Интернете. Например… если бы в детстве меня пугали ведьмами или, скажем, развратные девицы привили бы мне в подростковом возрасте какой-нибудь комплекс, мое знакомство с Марго вряд ли состоялось. — Он запнулся и спросил: — Так вы закончили работу?

— Пока нет. Все дело во мне… впрочем, как всегда. Я подумала, что там чего-то не хватает… Мне нужна моя Ведьма, я совсем беспомощна без нее… Но она виртуальная, поэтому с ней сложнее… Зато все понятно!

— Вот как? Прямо треугольник какой-то… Не понимаю, зачем она тебе? Ты не думала об этом?

— Я не хочу думать дурно о ней… и не хочу ее терять. Ведь к потерям нельзя привыкнуть.

— Нельзя. Согласен. Но потеря — не самое плохое, что может случиться в жизни. Гораздо страшнее обман или предательство. Часто потеря оказывается единственно правильным решением, и мы долго помним о ней… А через много лет эти воспоминания могут вызвать, как ни странно, положительные эмоции.

— За меня теперь раздает Ведьма, нисколько не заботясь о тех, кто получает от нее авансы и кредиты в преданности, одаривая давно забытыми эмоциями… Поэтому я пришла за ней.

— Странно… я думал, вы друг без друга никуда. Иногда я вижу, как она молча стоит у тебя за спиной и показывает мне язык. — Андрей взглянул на часы и не спеша пошел к машине.

— Когда собирали каркас нашей конструкции, у меня возникло ощущение, будто я вхожу в тайное сообщество небожителей. У меня всегда возникает подобное ощущение, когда я рисую.

А у него возникло и все более укреплялось стойкое чувство, что они говорят на разных языках. Причем не слышит его — она. Плюс ко всему — виртуальная игла, на которой она сидит. Выход был очевиден, но для него это была непосильная ответственность. Он отдавал себе отчет в том, что удивительная девушка Ева Дарецкая стала частью его сознания, но к реальности он не был готов. Пока не был.

— Ты же не можешь отрицать, что мы лишь игрушки в руках какого-нибудь Робота Гиганта и он может просто все перемешать в своей большой картонной коробке… а у нас в это время случится землетрясение или цунами, например, — лепетала она.

Фантазировать у нее получалось мастерски. Он слушал ее, а внутри рождалось нечто теплое и волнующее. Не сейчас — оборвал он себя и переключился на ее монолог.

— Может быть, океан — это всего лишь бассейн или маленький аквариум. И все эти вавилонские столпотворения, катастрофы, затмения — просто шалость какого-то чудака, играющего в жизнь?.. Стоит стать его любимыми куклами, и он перенесет нас в другую жизнь.

— Фантазерка, — усмехнулся Андрей, — если два человека по какой-либо причине не могут быть вместе… это вовсе не означает, что они не могут оставаться близкими людьми… и тем более не означает, что они не испытывают взаимную симпатию. Если одного из них такое положение не устраивает, лучше им перестать общаться… и чем быстрее они это поймут, тем лучше для обоих. Иначе с большой долей вероятности можно утверждать, что их отношения закончатся, мягко говоря, некрасиво.

@

Каждый раз после прощания с ней он мысленно забирал ее с собой. Она поселилась где-то глубоко в его сознании со всем своим багажом — странными картинами, сухими букетиками, книгами и еще бог весть с чем. Она часто заканчивала их разговор словами «Не исчезай…». Но он и не хотел исчезать из ее жизни, наоборот, каждый раз, когда они общались, у него возникало неодолимое желание рассказывать ей о мало-мальски существенном, происходящем в его скудном реале, рассказывать легко и непринужденно, но так, чтобы ей не показалось, будто необходимость в ней перешла границы их виртуального общения. Он расстроился, когда она заявила о своем возможном переезде в Китай. В голове не укладывалось — она и азиатская культура, все равно что какая-нибудь Эмма Уотсон или Моника Беллуччи неожиданно поселятся в его Тмутаракани. И расстояние… Это еще больше отдалит их, отодвинет и, возможно, спугнет возникшее было чувство, которому и названия-то пока нет.

Ева сообщила эту новость почти скороговоркой, опустив глаза и покусывая нижнюю губу. Она нервничала, ожидая его реакции. Он сначала растерялся, пытаясь улыбнуться и перевести разговор на другую тему. Тогда она принялась хохотать, надела на нос игрушечные очки с нарисованными глазами и стала сердито хмуриться, изображая известную Мымру из старого советского фильма. Он задумчиво смотрел сквозь равнодушное стекло, а она, пугаясь его реакции, кричала: «Ну какой из меня функционер? Я же рассеянная и вообще… художник!» На следующий день он ходил сам не свой. Телефон молчал, а вечером она не вышла в Сеть. Он совсем расклеился, а потом подумал — какая, в сущности, разница, все равно ее нет рядом. А ей полезно сменить обстановку. Перемена отвлечет ее от виртуальности и… наверное, от него.

ГЛАВА 26

Врушка

Город небоскребов пылал радужными огнями, отражаясь пастельными пятнами в океане. Девятичасовой перелет сделал свое дело — сначала вымотал нервы, а потом заставил принять неизбежную химию, и я провалилась в тяжелый семичасовой сон. Больше часа находиться в воздухе я не могла. Шестьдесят минут — рубеж между обычным состоянием и началом панических атак, выраженных в приступах удушья и ощущении чужого тела. За этим рубежом внутри начинает что-то меняться, разламываясь на три составляющие: тело, сознание и страх. Мое спасение заключалось в золотистой капсуле, упакованной в металлический цилиндр, похожий на тюбик герленовской помады; стоимость капсулы была как раз соразмерна стоимости маленького этюда, написанного на последнем пленэре. Июльский полевой сплин и безвредная бабочка, повешенная на сухой ветке чертополоха, — панацея от страха быть задушенной неизвестно кем. Слава Асклепию… Люди, сами того не понимая, любят смерть больше, чем жизнь, и платят за нее самую высокую цену.

Papillons de mort безболезненно перенесла меня в Китай, подарив городской ландшафт, похожий на фантастический триллер, и двоедушие, возведенное в философию. Азия — другое измерение, похожее на виртуальность, бесконечная история призраков в зыбучих песках времени…

Я чувствовала себя счастливой — у меня был новый день, новое небо и океан. Состояние эйфории подтачивал маленький беспомощный червячок, который засел глубоко в сознании и робко задавал противные вопросы: почему мы не вместе и что произойдет, если взять билет и неожиданно нагрянуть к нему? И что держит его? Семья? Женщина? Нет, это исключено. Он был искренен, чист и спокоен. Мужское спокойствие — первый признак свободы. Но тогда что все-таки его держит? Ответа не было, и от этого рыбьего молчания становилось тошно. Нереальность происходящего между нами рождала страх перед безумием, которого, казалось, не миновать.

@

В аэропорту меня встречала небольшая китайская делегация с традиционными азиатскими улыбками, церемонно подчеркивающими значимость гостя. С непривычки восточное гостеприимство воспринимается раболепием, вызывая раздражение. Я не люблю рабов. С рабами страшно и… никакого содружества. Сославшись на тяжелый полет, я отказалась от ужина и попросилась в отель.

Через два часа я валялась на широченной кровати в спальне со стеклянным полом и зеркальным потолком. С некоторых пор зеркала внушали мне подозрения, поэтому, выключив верхний свет, я любовалась медленным танцем зубастых бирюзовых волн, представляя себя скромной ракушкой, вынашивающей жемчужину. Ничегонеделание дало результат, на который не приходилось рассчитывать, — я уснула полноценным здоровым сном.

@

Проснувшись под утро, я открыла свой лэптоп, и он тут же моргнул бледным экраном, а затем, выкинув горку почтового спама, и вовсе погас, экономя зарядку. Палец непроизвольно коснулся главной клавиши, и экран вновь ожил, услужливо предлагая музыкальный плейлист. Включив первую попавшуюся композицию, я зашла на его страницу. Огонек пылал красной точкой — большая рыжая Обезьяна мирно спала. Иногда от тишины в Сети можно оглохнуть…

Я всегда точно знала, когда он придет, хотя раньше не могла похвастаться особой интуицией. С ним все стало по-другому. С первого дня нашего знакомства внутри родилось нечто похожее на теплый комок, который то взлетал к самому горлу, то ухал вниз с космической скоростью. Отчасти это состояние напоминало дурацкие панические расстройства, но в нем было больше возбуждения, чем страха. Андрей приходил и долго стоял за «дверью», а потом резко открывал ее, замирая на пороге… Я с восторгом бросалась к нему, чтобы повиснуть на шее, шепча на ухо ничего не значащие новости горячими влажными губами… На самом деле нам не было никакого дела до новостей. Мы оба несли чушь, перебивая друг друга, забывая, с чего начали, мы путались, смеялись, а потом замолкали. И тогда приходило ощущение неизбежной потери, и теплый комок, холодея, превращался в камень. Мне нужно было совсем немного — просыпаться с человеком, которого я выбрала.

Он чувствовал любую перемену, которая происходила со мной. Стекло монитора обостряет внутреннее обоняние. Он пытался развеселить меня, рассказывая что-то нелепое и смешное. Я покупалась на его уловки. Меня никто не мог так рассмешить, как он.

Теперь у меня складывалась другая мозаика счастья — «он» и «работа». Осталось суметь совместить их, и… я растерялась. Шло время. Ничего не происходило. Он молчал, а я трусила спросить: «Что дальше?» Идиотский вопрос. Приглашение в Китай оказалось кстати. Я собралась с силами и прилетела, а растерянность осталась там, в Москве.

— Мадам, распоряжения по поводу вашего доклада переданы на ресепшен отеля, где вы проживаете. Перевод текста послан вам на e-mail. Завтра в шестнадцать двадцать пять у вас интервью с… — Далее следовало перечисление нескольких СМИ.

Сухая телефонная дама отвлекла от печальных мыслей. Впереди ждали работа и драйв созидания. Я не умею предавать то, что люблю. А к остальному равнодушна, хотя «остального» в моей жизни оставалось так ничтожно мало, что оно казалось незначительной частью чего-то еще меньшего, совсем лилипутского, не имеющего к нам никакого отношения…

@

Два дня изнурительного просиживания в гигантском, даже по китайским меркам, зале со сложным и путаным названием подходили к концу. Я никак не могла определиться с датой своего отъезда. Мне предлагали полугодовой контракт, таская по галереям и выставкам, которые потрясали размахом, другим содержанием, другим подходом к жанру, в котором я работала. Нельзя оставаться равнодушной к чудесам. Меня сдерживал страх влюбиться во все это и, как следствие, остаться. Принять такое решение значило бы оттянуть нашу встречу еще на полгода. Нет, я определенно не смогу так долго ждать. И он не сможет. Мне хотелось услышать его совет, а еще лучше — решение, и я тянула с ответом. Но его не было на связи почти неделю, а точнее, пять дней и пятнадцать часов. Невероятно долго. Оставалось успокаивать себя тем, что у нас были и более длительные разлуки, но это ничего не значило. Ровным счетом ничего. Он всегда появлялся неожиданно, чтобы замереть на пороге…

@

Какой-то китаец целое утро вручал мне конверт с приглашением на завершающий банкет. Вручал долго, с особым почтением, держа его двумя руками и безостановочно кланяясь. Затем пригласил на завтрак от имени одного из устроителей конференции и владельца компании, которая приглашала меня на работу. Я не могла отказать. Отказ в совместной трапезе выглядел бы оскорблением, таковы местные традиции.

Через полчаса за мной прислали длинный черный автомобиль, похожий на похоронный лимузин из старых фильмов про гангстеров. Малюсенький водитель в красно-черной униформе ловко открыл одну из многочисленных дверей необычного авто и зачем-то вручил проспект городских достопримечательностей на абсолютно китайском языке. Спустя сорок минут неуклюжий автомобиль подкатил к стеклянному зданию ресторана, который находился через улицу от отеля. Опять традиции. Пока мы плелись по узким улочкам Старого города, я торчала в телефоне, поглядывая на колонку гостей своей страницы, а потом, вспомнив разницу во времени, немного успокоилась.

Китаец, пригласивший меня на завтрак, с воодушевлением рассказывал о всех преимуществах работы в Поднебесной, о нашем будущем партнерстве, о чудесной жизни на побережье и еще о чем-то, должно быть, важном и пафосном. Он плотоядно посматривал в мою сторону, неловко ухаживая и безостановочно лопоча на адской смеси английского и русского. Слово «партнерство» напугало меня до смерти. Совместный бизнес мужчины и женщины — это, вероятно, постель со скомканным сексом в душной чужой спальне, выкуренная за вечер пачка сигарет и долгое пребывание в душе. Я не выносила духоту ни в каких видах.

— Собирайся! Тебе сегодня нужно быть очаровашкой, дорогая! — Ведьма валялась на растерзанной кровати, изображая средневековую блудницу.

Ее появление застало меня врасплох.

— Через два часа начало банкета, — она хрипло рассмеялась, — и вся ваша тусовка соберется покривляться перед камерами и пр., пр., пр., как всегда и везде. Только тут они другие.

— Что такое «пр.»? — Я взглянула на часы.

— Прочее, — строго пояснила она. — Надень шелковое платье и шпильки. И все смешные человечки будут у твоих ног.

— Перестань, — стараясь придать своему лицу серьезное выражение, попросила я. — Никакие они не человечки. Они замечательные че-ло-ве-ки, и художники у них самобытные, понятно?

Показав Ведьме язык, я побежала в ванную.

— Лилипутики, — громогласно заявила она.

— Ничего подобного! — рассмеялась я уже из ванной.

В спальню я вернулась разрумянившаяся, завернутая в белоснежное полотенце и кинулась на кровать остывать.

— Ты тут? — спросила я, глядя на себя в зеркало, висевшее напротив кровати.

— Нет, — незамедлительно отозвалась Ведьма, — меня здесь нет и не было. Но тебе пора одеваться, иначе ты опоздаешь. — Голос раздавался из-под кровати.

— Не дури. Вылезай!

Ведьма молчала, видимо обидевшись. На всякий случай я заглянула под кровать. Там было пусто.

Устав от шума, света и камер, я вышла в золоченый холл ресторана. Зал, где проходило торжество, изобиловал несметным количеством блюд, персонала, украшений и подарков. Фуршет подходил к концу.

Еще в самом начале банкета девушка-координатор в национальном костюме приколола к моему платью букетик желтых цветов. Именно в этот момент я поняла, что сегодня что-то произойдет. Ведьма с таким именем и трогательный букетик желтых хризантем… Меланхолия улетучилась, и я тут же почувствовала себя искусительницей — состояние, похожее на аромат любимых духов, который еще долго остается после тебя в комнате, свидетельствуя о том, что ты тут была. Улыбнувшись своим мыслям, я обернулась.

На меня смотрел мужчина, высокий и статный, похожий на Бонда девяностых. Бондиану я знала наизусть — ее любила бабушка. Он не спеша подошел ко мне и коснулся моей руки. Было в нем что-то демонически притягательное. Улыбнувшись уголками рта, он негромко произнес по-английски:

— Я точно знаю, что ты хочешь сейчас, впрочем, как и я. Смерив его ледяным взглядом, я ответила, что он ошибся. Ответила намеренно громко и по-русски. Он пожал плечами, будто понял, и вернулся в зал.

Странно, но этот человек не вызвал у меня протеста своей наглой выходкой. Я внутренне потянулась к нему, немедленно представив себя рядом с ним. Он был мужественный и элегантный… в меру… нет… на грани показного лоска и интеллекта… В любом другом случае подобное поведение мужчины повергло бы меня в шок. А тут… потащило к нему с невероятной силой. Но… Это выглядело бы некрасиво. Я была уверена, что потом… после всего того, что спонтанно случается между мужчиной и женщиной, мучилась бы угрызениями совести. Я не имела права.

@

— Ну? — вкрадчиво спросила она. — Как время провела?

— Хорошо провела. — Я усмехнулась.

— Вре-е-ешь! — протянула Ведьма. — Врушка! Врушка! — Она вскочила на кровать и начала прыгать.

— Не вру! Слезь с кровати. Сломаешь!

— Что это было, Ева? Ты отшиваешь супергероев. Ой, не могу… держите меня, клавиши. Куда ты собралась? Вот он, твой герой. Лови его!

— Он же чужой. У меня есть Андрей!

— Неужели? — Маргарита залилась хохотом. — Ты сначала разберись в себе. Например, начни со своего прошлого.

— Ты о чем?

— Сожги содержимое черных пластиковых пакетов. Или продай. Сделай хотя бы что-нибудь.

— Непременно. Я возвращаюсь в Москву.

ГЛАВА 27

ЧП

По лобовому стеклу рассыпались мелкие капли дождя, и он поежился. Звонок с работы выдернул его из полудремы. Неожиданно в свете фар возникли два нетрезвых парня, выписывающих кренделя по центру проезжей части. У одного из них в руках болталась грязная кроссовка на длинном шнурке. Парень обернулся и, увидев автомобиль, поднял руку в гитлеровском приветствии. Андрей сбавил скорость, не собираясь останавливаться. Пьяный со всей дури запустил кроссовку вслед удаляющемуся автомобилю и, не удержавшись на ногах, плюхнулся на четвереньки. Что ж, каждый развлекается, как умеет.

По радио звучала грустная мелодия, и Андрей сразу подумал о Еве. Каждый раз после их общения в голове рождались вопросы, на которые не находилось толковых ответов. Например, он не понимал, от чего она пытается убежать, имея прекрасное образование и внешность? Она постоянно давала ему понять, что всей душой предана своей профессии, твердила, что не представляет себя вне искусства… Тогда что она ищет в виртуальности? К чему этот маскарад? Иногда ему казалось, что мифическая Марго давит на нее, ломая на две составляющие: хорошую Еву и плохую. Но зачем усложнять себе жизнь, когда все так просто? Напряжение между ними нарастало. Их расставания все чаще растягивались, хотя еще месяц назад они не могли прожить друг без друга и нескольких часов. Определенно пора что-то решать или… оставить все как есть.

@

Комната охраны вмещала два стола, на одном из которых стояли включенные мониторы. Они показывали внутренние помещения и довольно приличный фрагмент улицы, прилегающей к зданию. Его внимание привлекли предметы, разложенные на втором столе, — нож, ломик, скомканная пачка сигарет с зажигалкой внутри, две пары медицинских перчаток и флешка. Он перевел взгляд на другого охранника, Макса, стоявшего возле окна. Рослый квадратный детина с широким красным лицом держал одну руку в кармане, а второй пытался застегнуть форменную рубашку. На полу в углу сидели двое — взрослый хмурый мужик, бритый, в синих спортивных штанах с красно-белыми лампасами и кожанке, застегнутой доверху, а рядом — напуганный до смерти, худющий, с цыплячьими глазками парень в штопаном-перештопаном свитере. Ни дать ни взять сюжет плохонького телевизионного детектива. Остается надеяться, что он не превратиться длинную криминальную сагу с плохим концом.

Да уж, засиделись мужики… Давно они со Стасом учений не проводили, и вот результат.

Иван ткнул пятерней в сторону задержанных:

— Вообще наркоманы обнаглели! На дозу не хватило, Андрей Владимыч! Хотели пару компов вынести.

— Это они тебе сказали? — уточнил Андрей.

— Ну да, — кивнул Иван и покосился в сторону напарника, ища поддержки.

— Идиоты, чё с них взять! — возмущенно гаркнул здоровяк и утер вспотевший лоб. — Тут же охрана.

— А почему освещение аварийное?

— Не выяснили еще. На подстанции сказали, что они нас не отключали, — захлопал глазами Иван. — Свет вдруг погас, а потом эти вломились.

Андрей попросил показать фрагмент записи наружной камеры. Не вынимая правую руку из кармана, Макс пощелкал кнопками клавиатуры и повернул один из мониторов к Андрею. На экране появилось изображение двух мужчин, прогуливающихся вдоль здания. Худой посмотрел на часы, затем оба ускорили шаг. Дальше запись обрывалась.

— Они проникли через окно в туалете? — на всякий случай спросил Андрей, хотя и так было понятно.

Иван кивнул, а Макс добавил:

— Пока я бегал генератор включать, эти уже две камеры из строя вывели — в коридоре и кабинете охраны труда. Я на все про все пятнадцать секунд потратил!

Андрей молчал.

— Я не вру. — В глазах охранника появился испуг.

— Что с рукой? — Андрей кивнул на руку, засунутую в карман.

— А, так… — беспечно ответил здоровяк. — Зацепило малек.

— Так все и было, Андрей Владимыч, — горячо заговорил Иван. — Да я бы за это время и ногу на подоконник не закинул бы, а они успели комп скоммуниздить. То есть почти успели…

— Почему на пульт охраны не сообщили? — нахмурился Андрей.

— Мы сначала подумали, что камеры из-за электричества сгорели. Пошли проверить. Все по инструкции.

Иван не успел закончить, как его перебил второй охранник:

— Заходим, а они уже комп прихватили и окно открывают. Тощий этот сразу под стол спрятался, а второй ножичком размахивать начал. Вот, зацепил меня малость. — Он наконец вытащил руку и продемонстрировал перевязанную кисть. — А Ванька как треснет его креслом по хребту, аж колесики поотлетали… Ну, у кресла, вы ж понимаете.

Андрей оглядел комнату, подошел к окну и опустил жалюзи. Затем повернулся к сидящим на полу взломщикам:

— Зачем приходили?

Худой, похожий на засохшего мотылька, сидел молча, второй нагло улыбнулся:

— Они тебе все рассказали. — У мужика оказался неожиданно высокий голос, почти тенор, не вязавшийся с его обликом.

— А я, может, тебя послушать хочу, — усмехнулся Андрей.

— Да пошел ты, фраерок, — огрызнулся мужик. — Вызывай полицию. Мы все подпишем.

— Ага, разбежался. — Андрей наклонился и закатал рукав мужика — по вздутым темным венам бежали следы уколов. — Правдоподобно, ничего не скажешь… — Он пододвинул стул и сел, закинув ногу на ногу. — Я тебе не верю.

Худой вздрогнул и опустил голову.

— Слишком много нелогичных телодвижений. — Андрей широко улыбнулся. — Вы вполне могли вскрыть квартиру или сорвать с кого-нибудь цепочку, но почему-то полезли на охраняемый объект.

— Коломбо, бля! — Мужик сплюнул на пол и нервно заржал.

К нему тут же подскочил Иван и от души засадил в бок.

— Ответишь, сука бешеная, — просипел мужик. — Если бы ты, падла, сзади не подкрался, я бы тебе кишки выпустил! — Он хотел сказать еще что-то, но у Андрея зазвонил сотовый, и мужик замолчал.

Звонила Ева. Андрей поднялся и подошел к окну. Несмотря на ситуацию, он был рад ей. Ему захотелось, чтобы она сказала что-нибудь будничное: «Я волнуюсь» или «Хочу тебя», но… Отогнав дурацкие мысли, он сухо поздоровался и выжидательно замолчал.

— Андрюша, скажи честно, ты представлял меня другой? Скажи, ты разочарован? Я не обидчивая, ты знаешь, — не ответив на приветствие, почти прошептала она.

— Я всегда говорю честно… или не говорю… что ты имеешь в виду?

— Я, наверное, вела себя слишком развязно…

Похоже, она готова была расплакаться. Он представил, как дрожат ее губы. С ней что-то происходило, что-то нехорошее, темное, дурное, но у него не было времени разбираться.

— Да что с тобой? — как можно дружелюбнее спросил он. — Где ты пропадала?

Она вздохнула.

— Хорошо, — не стал давить на нее Андрей. — Я сейчас занят, Ева. Перезвоню позже.

— Раньше ты был для меня свободен… получается, ты такой же, как все, — разочарованно произнесла она.

— Такой же. Я тебе говорил об этом с самого начала нашего знакомства… — Он взглянул на часы. Стас задерживался, нужно было как можно скорее принять решение, и тут, как назло, она. — Давай отложим этот разговор до утра, Ева. — Ему не хотелось обижать ее, но получилось сухо и неэмоционально. Он отключил телефон и вздохнул.

— Извини, Адам, давай по-мужски разберемся, — заржал мужик, захлебываясь слюной. — Только ты и я. Тебе же неслабо, да, Адам?

С деланым удивлением Андрей уточнил:

— Только ты и я, говоришь? Здесь и сейчас?

— Ну да, а чё тянуть-то? Только руки развяжи.

— Ах, руки… Ну да… руки.

Андрей ударил его, затем еще раз, вложил в удар все свое раздражение. Мужик икнул и завалился на бок, но Андрей уже не мог остановиться — месил и месил этого гада.

— Оттащите это говно в подвал, — наконец приказал он. — Начнется ломка, сам все расскажет.

Ошарашенные охранники подхватили мужика под руки и выволокли в коридор. Андрей уставился на худого. Парень вроде как умер.

— Теперь побеседуем с тобой, цыпа. Ты тоже наркоман? Худой отрицательно качнул головой и умоляюще прошептал:

— Отпустите нас. Я вам все возмещу. Честно!

— Ух ты! Честно… — протянул Андрей. — На свете так мало честных людей. Ну и что вам здесь нужно было?

— Он же сказал — компы хотели стырить. — Парень старательно отводил глаза.

— А ну подними голову! — рявкнул Андрей. — Вы действительно шли вдвоем, это зафиксировала камера. Ты посмотрел на часы. Значит, вы точно знали, подчеркиваю — точно! — в котором часу нас обесточат. Понятно, что это сделали не вы, а кто-то другой, и этот другой знал, что единственное уязвимое место в питании конторы — кабель в колодце, в ста метрах отсюда. Можно и с подстанции, но тогда без света останется весь квартал. Ну, что скажешь?

Парня трясло мелкой дрожью. Он пытался не смотреть на Андрея, но не смотреть не было никакой возможности. Прозрачный холодный взгляд буравил насквозь.

Не выдержав, он быстро, заикаясь, заговорил:

— Мы п-просто шли. Просто! Как ходят п-по улице люди, понимаете? И вдруг в здании погас свет. Мы, не сговариваясь, влезли в п-первое п-попавшееся окно… Парень часто заморгал короткими белесыми ресницами, по щеке поползла слеза, но Андрей не сомневался, что он врет.

— Может, прессануть его, Андрей Владимыч? — спросил Иван, вернувшийся в кабинет; за ним ввалился Стас.

Оценив обстановку Стас подскочил к парню, нагнулся и в самое ухо весело прокричал:

— Ну чё, дурила, рассказать тебе, как мы прессовать умеем? Прикинь, у одного рука в пресс не поместилась. Торчит из механизма и пальцем нам грозит: «Надо быть добрее!»

Стас постучал указательным пальцем по лбу парня, и тот зарыдал в голос.

— А кореш его где? Грохнули, что ли? — Состроив недовольную мину, Стас повернулся к Андрею.

Андрей пожал плечами:

— Пока в подвале сидит.

— Ай, ай, там же крысы! — театрально воскликнул Стас, всплеснув руками. — Это бесчеловечно, Андрей Владимирович! Давай их просто утопим? Что-то я в последнее время подобрел.

— Ты прав, — кивнул Андрей, — не стоит с ними возиться. Заказчика не узнаем, но возможных кандидатов на самом деле не так много. Те, что за офисом следят, — к бабке не ходи. Увидят, как скинем этих в реку, больше не сунутся.

Стас довольно потер руки:

— Вань, скажи, чтобы Макс приготовил два прочных пластиковых мешка и несколько кирпичей, а сам подгони «газель» к черному входу. И давай, пошевеливайтесь.

— Слушаюсь! — Охранник как ошпаренный выскочил за дверь.

Парень неожиданно ловко для связанного человека вскочил на ноги и заверещал, срываясь на фальцет:

— Не убивайте меня!

Стас приоткрыл дверь и крикнул вслед Ивану:

— Номера не забудь поменять на левые.

Андрей вдруг подумал о Еве. Он ведь мог прямо спросить ее, что происходит. Но не сделал этого, потому что чувствовал: она не готова к откровенному разговору. Раздражение нарастало. Бросив взгляд на руки, он вытащил носовой платок и тщательно стер кровь. Ева… Ее буйная фантазия загоняла его в угол. Она должна понять, что он обычный мужик со своими тараканами.

— Я программист, — вернул его к реальности крик парня. — Понимаете вы, я не хотел! Я все расскажу. Да дайте же мне сказать! Я прогер… слышите? Вы ничего не понимаете! Вы ничего не понимаете! Ничего!

— Куда уж нам… Так что на флешке? — Андрей поморщился. Злосчастный программист мешал сосредоточиться.

Парень побледнел и, сделав круглые глаза, сбивчиво зашептал:

— Троян… Я и мой брат… мы не знаем, кто заказчики. Честно! На нас вышли через Интернет. Заплатили и дали инструкции.

— Ты запустил вирус в наш компьютер? — изумился Андрей.

— Да…

— Цель?

— Он скинет инфу заказчику.

— Какую именно?

— Всю… — с ужасом признался парень.

— Допустим. Но как?

— Ваш комп подключен к локальной сети… Утром, когда сотрудники придут на работу, он начнет качать все файлы подряд и пересылать заказчику.

— Разбежался. Система безопасности сразу вычислит, — сказал Андрей.

— Уже вычислила, — подтвердил программист, — но я сумел убедить ее, что это обычная «утилита».

— Прямо злой маленький гений, — присвистнул Стас.

— Я могу удалить трояна, а вы нас отпустите, — умоляюще воскликнул программист.

— Смотри, Владимыч, труп ставит нам условия! — рассмеялся Стас. — Он просто еще не понял, во что вляпался. Геймер хренов. Небось в игрушки играет. Там тоже убивают, только виртуально и не больно. — Стас составил из двух пальцев «пистолетик» и прицелился в голову парня: — Бах!.. Попал. Всё, нет тебя. Ты хоть понимаешь, какие тут деньги замешаны?

— Я не знаю заказчика. Правда. Но они дали мне свой постоянный IP-адрес. — Парень все время оглядывался на дверь, словно их кто-то мог подслушать. — Я проверил. У них 3G, и точного месторасположения без соответствующей аппаратуры не определить. Хотя… — Он запнулся.

— Договаривай! — приказал Андрей.

— Когда троян начнет передавать файлы, комп заказчика будет уязвим. Им придется на время отключить свою систему безопасности. Если вы позволите загрузить в ваше железо еще пару программ, я смогу во время передачи качнуть их файлы.

— Может, тебе и ключи от квартиры дать? — недобро усмехнулся Стас.

Парень замер и, закатив глаза, тоненько заскулил.

— Стас, побеседуй пока с ним, мне подумать нужно. — Андрей вышел в коридор и направился в сторону своего кабинета.

@

Андрей курил в открытую форточку, но дым возвращался назад. Огонек сигареты отражался в темном стекле двумя безымянными звездочками. С недавних пор у него появились поэтические сравнения… Понятно откуда. Он усмехнулся. Сообщений от нее не было, и это его кольнуло. Обиделась? Но на что? Позвонила некстати, понесла околесицу…

Чертыхнувшись, он набрал ее номер. «Вне зоны доступа», — равнодушно ответила трубка. Тогда он отправил короткое сообщение и, поразмыслив, еще одно.

@

…Идти ему помогал Марк. Вообще-то он просил оставить его, уверял Марка, что одному будет проще добраться до своих, что он, Андрей, дождется его, а пока поспит. Ему очень хотелось спать. Он никогда еще не хотел так спать.

Марк упрямо качал головой:

— Если они выдвинутся, ты окажешься у них за спиной. А потом тебя найдут. Мы достаточно наследили. Так что пойдем вместе.

Андрей вяло заметил, что там, впереди, река.

— Да помню, Андрюх. Не боись, мы по ней сплавимся и заодно ополоснемся.

— Ты со мной не сможешь, — хрипел Андрей. — Мне хреново, ты же видишь!

— Смотри. — Марк достал из нагрудного кармана пачку презервативов и покрутил у него перед носом. — Я их надую и запихну тебе под куртку, будешь непотопляемый, как айсберг. — Рассмеявшись своей шутке, он добавил: — Нет, скорее как жаба, надутая через соломинку…

Он стоял прижавшись лбом к холодному оконному стеклу. Неожиданно пришло решение.

ГЛАВА 28

Просто как в раю

Любовь — чувство, свойственное человеку, глубокая, самоотверженная привязанность к другому человеку или объекту под действием эндорфинов.

(Wiki/Любовь)

Воскресный центр вяло встречал сумерки вечерним трафиком и редкими прохожими. Я бесцельно блуждала по арбатским переулкам. Фрагменты наших диалогов, виртуальные свидания, переписка в чатах, реальная, почти неземная любовь путались между собой, создавая картину хаоса и безвременья.

Зачем нужно было звонить ему? Чтобы услышать голос, в котором явно проскальзывали нотки раздражения и усталости, или чтобы еще раз удостовериться в собственной беспомощности? Нет ответа — мое альтер эго молчало. И хорошо, что молчало, иначе наш диалог вылился бы в полемику, как заставить мужчину сделать первый шаг. Марго наверняка настаивала бы на радикальных мерах — например, на немедленном прекращении всяких отношений, — объясняя его холодность слишком долгим общением и расстоянием, и, возможно, была бы права. Но разум в таких случаях не всегда прислушивается к сердцу — мужчины, как правило, не в состоянии откликнуться на чувства так открыто, как женщины, и принять любовь для них — все равно что прилюдно раздеться догола и танцевать павану под музыку Генделя. Я устала думать об одном и том же — нельзя бесконечно жалеть о том, что грезится. Я должна быть благодарна ему хотя бы за то, что рядом с ним не чувствовала страха и все, что было раньше, теперь не имеет никакого значения. Две черные пирамиды в мусорных мешках можно теперь сжечь.

В глаза бросилась крохотная вывеска, больше похожая на мемориальную доску. «Апостериори» — почти традиционное название арт-студий или галерей в мегаполисах; черный квадрат и готический шрифт — обычно это все, на что способно воображение устроителей. Просто и… непонятно.

Я вошла внутрь, нисколько не сомневаясь, что увижу небольшую экспозицию, принадлежащую кисти одного художника. Так и оказалось. Главным принципом этого автора, вероятно, был известный постулат Малевича «Цвет — сущность живописи». Лирические абстракции, почти галлюцинации, уводили в другие миры, полные тьмы и света, философии поиска и неожиданных находок. Полотна напоминали комиксы, в лучшем значении этого жанра. Главный герой являл собой образ Велиала — ангела небытия и разврата… Сюжетная линия превращала беса в праведника, и от этих трансформаций становилось жутко. В конце экспозиции заключенный в грубо сколоченную клетку Велиал порывался вырваться наружу. Увлекшись, я не заметила, как очутилась в небольшой комнатке, где висели всего лишь две картины — финальный аккорд экспозиции. Это был диптих, изображающий двух ангелов у открытых врат. Между картинами был небольшой интервал, в котором на невидимых лесках болталась деревянная табличка с название «Свобода». Вероятно, Велиал сумел обмануть адептов, и, обретя долгожданную свободу, зло восторжествовало. Картины несколько отличались от предыдущих. Одна из них была полна света. Впиваясь острыми шипами в зрачки, свет проникал внутрь, выжигая и истощая. Бес разрушения, перевоплотившись в мощную энергию, теперь убивал. Я стояла пораженная. В комнатку вошел пожилой мужчина, похожий на цыгана, с окладистой седой бородой и воловьими глазами. Он что-то пробормотал, обращаясь ко мне, и я на всякий случай кивнула в знак согласия. Потоптавшись несколько минут, бородач неохотно удалился, а я погрузилась в сюжет второго полотна диптиха. В нем сосуществовали два ангела. Случайно оказавшись в одном пространстве, они вынужденно терпели друг друга. Их объединял лишь свет, делая объемными и предельно реальными. На первом плане строгий седой юноша протягивал сломанные окровавленные крылья. Вне сомнения, это Прагматик; а другой — добрый бескрылый старик нищий, определенно Романтик, — просил подаяния у каменной стены храма. В пучке света, исходящего от первого полотна, летело темное покрывало. Казалось, как только траурная материя падет на голову старика, мир погрузится во тьму.

В здании погас свет, тихонько умерли звуки, и я осталась наедине со странными существами, которых нарекла демиургами.

Равнодушный арбатский фонарь, торчащий в оконном проеме, освещал мягким сиреневым светом аскетичный лик седого юноши, создавая некую фантасмагорию.

@

У нас не было и не могло быть обязательств друг перед другом. Да мы и не нуждались в обязательствах. Просто были… как в раю. Существовали каждый в своем реале, со своими проблемами, чувствами, переживаниями. Жили одной наполненной чашей, стараясь не расплескать содержимое. Но живое нельзя мумифицировать. Я хотела доказать ему, что уже существую в его жизни… что меня нельзя уложить в коробку и убрать на полку до лучших времен.

Я сделала его несвободным. Никто не может отнять право быть свободным в виртуальности. Это основное, зачем приходят сюда люди. А я втащила его в свой лабиринт. Зачем? Разве я что-то потеряла в вирте? Но прежде чем потерять, нужно приобрести! И что получала я? Ежедневный выброс допамина, вещества, которое определяет способность наслаждаться жизнью. Не более! У меня был длительный период дефицита этого вещества. Наше общение подняло отметку этого гормона выше нормы… и, может быть, именно этот факт заставил меня вспомнить, что я художник… Или я просто давно не рисовала и соскучилась?.. Конечно же соскучилась! И поэтому именно ТАК и с ТАКИМ желанием я написала образ своей Мечты. Соскучилась!.. Будь он изображением, наверное, это было бы лучшее, что я создавала до сих пор!

А может быть, я разочаровалась?.. Но в ком?.. Мне вдруг до чертиков захотелось поверить, что он болеет мною. И к этому «болеет» еще десяток вопросов… на которые нет ни одного ответа.

Я всего лишь умею читать! Складываю слова в предложения и читаю… Но все слова состоят из букв, а буквы одинаковы для всех. Эмоциональны лишь звуки. А я перестала слышать звуки. Утвердив себя в положении заложницы собственных иллюзий, я надарила воз ненужных «подарков» незнакомому человеку. Он оказался вежлив и принял этот дар, наверняка закинув его подальше… Это я во всем виновата. Глупая бедная Ева… Я убедила себя в существовании серьезных отношений в несуществующем мире!.. Какая непростительная ошибка. И это я подарила пустую красивую коробку, расписанную и упакованную в обертку hand make.

В каком храме отпоют мой грех?..

Выключив дребезжащий телефон, я обернулась к седому аскету. Он продолжал печалиться, по-прежнему предлагая принять свой дар. Какая-то сила дернула меня заговорить:

— Послушай! — Мой голос зазвенел в тишине, отдаваясь эхом в пустой комнате. Представив себя ведьмой, я расхохоталась. — Ты так и собираешься там торчать? Чего ты ждешь? Куда приятнее, имея крылья, летать.

Он пристально рассматривал меня, чуть склонив голову. Господи, как же все знакомо.

— А знаешь, — продолжила я терроризировать несчастное изображение, так неудачно оказавшееся в поле моего зрения, — у меня тоже были крылья! Не поверишь, настоящие.

— Знаю! И еще у тебя была Мечта. А теперь у тебя ничего не осталось. Ты потеряла крылья и перестала верить… Я знаю все, — ангел равнодушно пожал плечами, — не такая уж и запутанная у тебя ситуация.

Он плавно переместился на подоконник оставляя за собой едва заметный след. Нужно было, хотя бы ради приличия, испугаться, но страха не было. Наоборот, меня тянуло к нему.

— А ты можешь вернуть мои крылья?

— Конечно! — Ангел отрешенно уставился в окно. — Крылья — это свобода, а у тебя другая проблема: все дело в твоем лабиринте, созданном тобой собственноручно. И теперь, запутавшись, ты прячешь голову в песок.

— Я, кажется, знаю, что делать. Нужно вернуть свободу Андрею и перестать думать о нем. Он мне никто. И я ему — аналогично.

— Уверена? — Ангел улыбнулся глазами.

— Я не могу больше терять. И я слишком многого хочу от человека, который ко мне равнодушен.

— Глупости! Ты сама-то веришь в свои слова? — Он рассуждал о моей трагедии настолько обыденно, как будто речь шла о погоде. — Ты не наделяла его «свободой», чтобы лишать!.. И уж если быть откровенным до конца, сначала не мешало бы спросить у него, хочет ли он получить эту «свободу». А может быть, он сам тебе ее подарит?

— Я уже все для себя решила! — упрямо заявила я.

— Все решила… — задумчиво повторил ангел. — Она все для себя решила… — Кажется, он издевался. — А хочешь, я подарю тебе свободу? Лови! — Он резко швырнул свои крылья к моим ногам.

От неожиданности я шагнула назад, в темноту, испуганно хватая ртом воздух.

— Бери, бери! Я же от всей души. Пользуйся на здоровье. Лети, куда хочешь! Все просто как в раю! — Его лицо исказилось гримасой боли и отчаяния.

— Но… мне не нужны чужие крылья! — прошептала я. — Мне не нужен такой рай!

— А это пока все, что ты заслужила. Забавно, но ты даже не знаешь, что именно тебе нужно. Смешная…

— Не хочу быть сильной. — Я беспомощно оглянулась.

— Ну тогда определись, что тебе нужно!

— Хочу быть просто женщиной, хочу любить и быть любимой каждый день, каждую ночь, каждую минуту — ЭТО мой рай!!! — Я заплакала.

— Фи, как примитивно. — Ангел был откровенно разочарован.

Спрыгнув с подоконника на пол, он буднично подобрал свои крылья и небрежно стряхнул с них невидимую пыль.

Взгляд невольно упал на старика романтика. Тот расстроенно качал головой.

— Мне с тобой скучно, — зевнул седовласый, и я перестала узнавать его. — Разбирайся сама. — Теперь от него исходил холодный свет. — Ты действительно думаешь, что, немного пострадав, можешь посмотреть на часы и решить — пора бы моей Мечте сбыться? Захотела, и Мечта у тебя в долгу. А может быть, попробовать ее разжалобить, ну, чтобы побыстрее исполнилась? — Его лицо превратилось в размазанную маску. — Очень интересная позиция. А может, ты испугалась своего влечения к другому мужчине?

— Это неправда!

— Да ну? В Пекине это выглядело вполне реально.

— Я не была в Пекине.

— Ну какая разница? Пекин это или Марсель.

— Я никогда не была в Пекине. Это важно.

— Ах, ну да… Прости… Как раз это совсем не важно, где ты была. Важно то, что тебя влекло к другому, и ты, испугавшись, сбежала оттуда… впрочем, ты всегда так делаешь. Только сейчас этот номер не пройдет. Прими или откажись… все просто… выход налево и прямо по коридору.

Маска исчезла. Седовласый снова взирал на меня с картины, так же протягивая зрителю сломанные крылья. Всем, кроме меня. Нищий старик с лучистыми глазами безучастно смотрел в сторону. Врата за ними закрылись. Под диптихом теперь висела золоченая табличка с названием «Выход».

Почувствовав, что все случится именно так, как предсказал юный адепт, я провалилась в пустоту…

@

— Вы все еще здесь? — Передо мной растерянно переминался с ноги на ногу бородач. — Пойдемте со мной. Я выведу вас через черный ход.

Пробурчав что-то еще, он направился в глубь галереи. Я безучастно поплелась за ним. Бородач открыл старую массивную дверь и нерешительно спросил:

— Вам понравились мои «Врата»?

— Врата?

— Ну да! Я переписывал эти работы несколько раз. — Он заговорил быстро, словно боясь упустить какие-то важные детали в своей истории: — В первом варианте сделал жанровую картину, но все было не то… Не было целостности. А потом решил закончить и остановился на диптихе. Две противоположности в одном пространстве. Так ведь бывает, чтобы в одном характере сразу два?..

— Романтик и Прагматик, не так ли? — перебила я.

Он удивленно кивнул.

Оттолкнув его, я выскочила в ночь, чувствуя себя мертвой.

ГЛАВА 29

Саспенс

Метро. Платформа. Хмурое ожидание поезда. Пара попрошаек. Рельсы, уходящие в черноту тоннеля. Спрыгнуть? Лечь и замереть. Лучше самой… или ждать, когда тебя толкнут? Ведь может так случиться, что толкнут? Может, еще как может! Этот или тот? Нет… нет, конечно же нет! Та черноволосая женщина, похожая на мою Ведьму.

Она неспешно прогуливается по платформе. Примеривается? Женщина оборачивается, усмехаясь своим мыслям. Наши глаза встречаются. В моих — вопрос. В ее — любопытство. Лицо женщины бледнеет, покрываясь мелкими капельками пота. Она передергивает плечами и, вероятно, принимает решение. Ее походка становится уверенной. Она движется прямо на меня, ни на секунду не выпуская из поля зрения. Остается совсем немного, несколько шагов… Влетая в ее зрачок, я превращаюсь в ничтожно малую субстанцию, сжимаюсь до абсурдно ничтожной величины. Еще мгновение, и… гремящая голубая змея оглушает платформу дробным ритмом поезда, похожего на кузнечика. Тяжело дыша, прижимаюсь к прохладной мраморной колонне. Та женщина, которая хотела меня… толкнуть, почему-то пропускает этот поезд. Она поглядывает на часы, прогуливаясь по «смертельной» платформе.

В голову лезет детский сон, повторявшийся настолько часто, что я помню его и по сей день: узкая платформа, два поезда, летящие навстречу друг другу, и я между ними. Специфический запах. Возбуждение от близости смерти. Последняя мысль: «Не смотри под колеса!» Пробуждение. Мокрая от слез наволочка. Бабушкины руки и шепот: «Это всего лишь сон, детка. Я с тобой. Спи, спи!» Большая, мягкая бабушка забирает меня к себе. Я засыпаю под шепот ее молитвы какому-то Николаю. Она ему верит, значит, и я верю. Он сильный и спасет в следующий раз. Он обязательно остановит проклятые поезда. Или хотя бы один из них. Бабушки давно нет. И я совсем одна на платформе.

Захожу за желтую полосу и, раскачиваясь на грани, жду следующей змеи. Мне становится смешно, и все приобретает другой смысл. Интересно, что сказала бы Ведьма?.. Оглядываюсь. Ее нет. Я обманула ее. И пусть мой обман послужит ей уроком — слишком уж она самонадеянна. Вытягиваю шею и заглядываю в тоннель. Слабый луч света освещает грязные стены в запутанных проводах. Свет становится ярче. Сейчас или…

Чья-то рука хватает меня за локоть.

— Никогда не стойте так близко к краю, — укоряет незнакомка.

— Что? — пугаюсь я.

— Ничего, — усмехается странная женщина. — «Край» — «рай»? М-м-м? Как вам? Хотя, согласна, примитивная рифма. Неэстетичная.

— Какая рифма? Вы о чем?

— О сущих пустяках.

Она успевает забежать в вагон, двери с шумом захлопываются, и поезд уезжает. Нет уж, увольте — валяться на рельсах, превратившись в скользкую липкую кашу. Представив постное лицо санитара какого-нибудь морга, я помчалась к эскалатору. От отвращения затошнило. Смерть должна быть эстетичной. И я не могу, вернее, не имею права вот так просто уйти. У меня тут остались кое-какие дела. Прежде всего нужно позвонить Алмазову по одному пренеприятному дельцу. Я давно хотела это сделать, но малодушно оттягивала на «потом».

— Здравствуй, Авдей! — нехорошо улыбаюсь в трубку.

— Чем порадуешь? — Он толстокож и поэтому не чувствует подвоха.

— Странный вопрос, — замечаю я, — это ты меня должен порадовать.

Мой агент тушуется и пытается перевести разговор на другую тему:

— Ева, я тут подумал… у меня есть несколько предложений…

— Я, кажется, задала вопрос, Авдей, и жду ответа.

— Эээ… тут я тебе задолжал, — наконец выдавливает он. — Готов встретиться и рассчитаться.

— Вот как? — ухмыляюсь я, беря тон Ведьмы. — А я решила разорвать наше соглашение.

— Не понял?

Ах, как бы сейчас смеялась моя Маргарита!

— Тебе нужно сосредоточиться и постараться вникнуть в следующее: Авдей Алмазов больше не является доверенным лицом Дарецкой Евы Юрьевны. — Сие официальное заявление впечатлило бы Марго особо.

— Но… — вякнула трубка.

— В компенсацию, — продолжила я, не сбавляя напора, — Авдей… забыла как тебя по батюшке… Алмазов получает гонорар в виде мусорного мешка, набитого полотнами вышеозначенной художницы.

— Леопольдович, — прошептала трубка севшим от изумления голосом.

— Такие вот дела, Леопольдыч.

— Ты с ума сошла!

— Возможно! — рассмеялась я. — Все возможно в моем королевстве. Получишь и распишешься. Ручку не забудь. Перьевую. Иначе договор аннулирую.

— Одуреть, — всхлипнул Авдей и, боясь спугнуть внезапно свалившуюся удачу, повесил трубку.

Это по живому резать тяжело, а мертвое не болит.

@

Подъезд. Лифт. Шахта. Спрыгнуть туда, распластаться внизу и ждать, пока кто-нибудь нажмет облезлую кнопку «Вызов».

Нет, это слишком по-голливудски. Я поморщилась и решила подняться по лестнице. Вспомнились винтовая лестница и рассыпающиеся ступеньки. Маргарита права — танцующая на острие виртуальности, чем не драйв? Последний этаж. Открытое окно рекреации. Широкий подоконник. Внизу асфальтовый пятачок с бабушками и малышами. Аккуратно поставить обувь под батарею отопления. Залезть на подоконник и… совершить хотя бы один поступок. Один! Нет, я не смогу. Там дети.

— Дети, — грустно отозвалось подъездное эхо.

Нельзя пугать детей. И потом крылья… У меня их нет больше.

Квартира. Бытовые электроприборы, духовка, массивная старинная люстра на крепком стальном крюке, целый ящик лекарств. Ножи, фен, ванная с горячей водой. Каждый предмет — это и есть «Выход».

Я села на кухне прямо в пальто, не разувшись. Бабушка была бы недовольна. Она бы не была довольна теперешней моей жизнью, с горечью подумала я.

Интересно, как ТАМ все устроено? Есть ли там замки на дверях? Зовут ли к вечернему чаю? Льют ли там серые осенние дожди? А может быть, они веселые и разноцветные? И солнце… Интересно, какое там солнце? Горячее и желтое или висит холодным белым диском?

А может, там ничего нет? Может быть, там сонная пустота? И только стайки наказанных ангелов бродят по узким душным коридорам… Их мятые, скомканные крылья волокутся следом тяжелым неотъемлемым грузом. Лица совсем стерты. А плечи сгорблены. Очень уставшие плечи. Потерянные, они блуждают в поисках выхода, которого заведомо нет!.. Они ищут этот несуществующий выход много лет. Казалось бы, они должны быть давно знакомы, но, сталкиваясь, не узнают друг друга. Иногда им кажется, что вот он, нашелся! На этот раз уж точно!.. Что вот теперь-то обязательно взлечу — и… вон отсюда… вон из серости и духоты! И каждый раз одно и то же… Кто-то должен показать им выход. Дверь с соответствующей табличкой. У меня крепнет уверенность, что это мое главное предназначение ТАМ.

Распахнув балконные двери, я жадно вдыхаю пряный городской воздух, и шелковое небо тут же обрушивает на меня свои острые звезды. Гроздья ультрамариновых созвездий восторженно таращатся на меня и зовут… зовут!

Пальцы скользнули по клавиатуре. Ноут напрягся и выдал ленту спама. Зачем? Кому это нужно, когда все потеряло смысл?

— У тебя нет причин совершить глупость. — Она сидела ко мне спиной.

— Уходи! — попросила я ее. — Не сейчас…

— Как знаешь! — Изображение исчезло.

Опция «Друзья» на моей странице демонстрировала позитивные аватарки абсолютно чужих людей. Наводя курсор на изображение каждого, я решительно щелкала клавишу Delete. Разревевшись, открыла блог — читать не было сил.

ГЛАВА 30

OUPS!

— Привет, Марк. Ты мне нужен.

Марк улыбнулся. Андрюха в своем репертуаре — ведет себя так, будто они расстались сегодня днем, а не прошлой весной.

— Жаль, что ты не красивая девочка, приглашающая заскочить на часок. Привет, дружище.

— Считай, что приглашаю, хоть и не девочка, — прохрипела трубка и выжидающе замолчала.

— У тебя неприятности? — Марк отложил паяльник и выдернул шнур из розетки.

— Ну почему сразу неприятности? Я что, просто позвонить не могу?

— Стрелять придется? — Марк двинулся на кухню, придерживая трубку плечом, достал из холодильника пиццу, кинул ее в микроволновку и включил чайник.

— Стрелять? Нет. Ты мне нужен как программист. Причем срочно!

Марк взглянул на часы:

— Погоди, сейчас гляну, что там у меня в ежедневнике.

— Ты меня не понял, Марик. Ты мне нужен прямо сейчас.

— Теперь дошло.

Марк вернулся в комнату, залез на сайт «Аэрофлота» и пробежался по расписанию. Похоже, можно было сбавить темп.

— Ну, если срочно, Андрюх, придется скафандр погладить и ракету подогнать. Ты что, забыл, что между нами полторы тысячи километров? — Разговаривая, он доставал из шкафа одежду и бросал на диван.

— Очень смешно! Давай дуй в аэропорт. Я тебя встречу.

— Всё так серьезно? — На верхней полке лежал «глок». Марк погладил его и, вздохнув, задвинул подальше.

— Бывало и похуже. У нас тут троян в системе обнаружился, — скучным голосом сообщила труба.

— А нечего по порносайтам шариться. — Вспомнив о пицце, Марк вернулся в кухню.

— Подарок от конкурентов. Но, кажется, есть шанс использовать его в своих интересах. На всё про всё у нас пять часов, иначе будет поздно. — В голосе Андрея слышалась злость.

— Ладно… разберемся… — Марк откусил кусок пиццы и залил кофе кипятком.

— Что это за звук? Ты там жрешь, что ли? У меня почти истерика, а ты спокойно жрешь, гад!

— Да ладно тебе, мозги лучше работать будут, а то с голодухи…

— Чем хоть питаешься?

— «Маргаритой».

— Что? — изумленно пробормотал Андрей.

— «Маргаритой». Пицца такая, вкусная, между прочим. А ты чего так удивился? — Марк отправил в рот последний кусок.

— Да нет… я не понял, что это еще за «Маргарита». Это у вас, в столице, а у нас…

— Да, вот еще, — перебил его Марк, — я приеду не один. У меня появился напарник.

— Напарник? Ему можно доверять? — В голосе Андрея послышался холодок.

— Странный вопрос. — Марк удивился до такой степени, что даже перестал жевать.

— Извини, привычка.

Определенно, у Андрюхи неприятности будь здоров…

— Ладно, проехали. Сейчас тебе перезвонит Данте. Расскажи ему все подробно.

— Не понял, кто?

— Данте, мой напарник.

— Ну и имечко…

— «Что в имени тебе моем?» — слышал такое стихотворение?

Андрей наконец улыбнулся:

— Ладно, Пушкин, позвонишь, когда возьмете билеты. Все расходы на нас.

— Андрюх, — Марк нахмурился, — мы сможем прилететь только на сутки — связаны контрактом по рукам и ногам. Это федералы, понимаешь?

— Жаль, не погостишь как следует… Хотел ангажировать тебя на замену системы безопасности. Видимо, наша устарела… вместе с нами, — с горечью произнес Андрей.

— Могу порекомендовать неплохих спецов. Или жди три месяца, пока освобожусь.

— Ну, если сегодня правильно сработаем, могу и подождать.

— Лады. Да… Андрюх, ты еще тут? — спохватился Марк.

— Ну… — ответила трубка.

— Отнесись терпимее к Данте.

Андрей что-то проворчал и отключился.

Марк присел за кухонный стол и стал набирать Данте:

— Ну, давай возьми трубку! Возьми…

@

Полумрак скрывал разбросанную по белому ворсистому ковру женскую и мужскую одежду, довершал картину поднос с початой бутылкой виски и двумя стаканами.

На кровати, свесив волосатую ногу, лежал смуглый жилистый парень. На нем мерно покачивалась грудастая брюнетка. Отпихнув девицу, парень протянул руку к джинсам и вытащил из кармана повизгивающий телефон:

— Привет. Не разбудил. Говори. Чем занимаюсь? — Парень ухмыльнулся. — Ну-у-у… как тебе сказать… геологоразведкой.

Трубка что-то строго проворчала.

— Да трезвый я, трезвый, — бодро ответил парень, покосившись в сторону бутылки. — Давай через минуту перезвоню.

— Ты с ума сошел! — недовольно зашипела девица. — Лучше поцелуй меня.

Но парень уже торопливо натягивал джинсы.

— Сволочь ты, Данте! — Девица кинула в него подушку и отвернулась.

Послав ей воздушный поцелуй, парень примирительно сказал:

— Ну не злись, а? Я тебя почти люблю. — Натянув майку, он взял телефон и набрал номер: — Диктуй давай. Подожди, сейчас запишу.

Он осмотрелся по сторонам, поднял с пола тюбик помады и прицелился писать на животе у партнерши. Та, взвизгнув, увернулась, и помада забегала по столешнице прикроватной тумбочки.

— Ты обещал, что утром приготовишь мне завтрак, — капризно напомнила девица.

— Перезвоню, — бросил парень в трубку и, подмигнув брюнетке, добавил, явно ерничая: — Она хоть симпатичная? Кровь с молоком и коса по пояс? О! — Он зацокал языком и отключился.

Номер, записанный на тумбочке, был перенесен в контакты и затем стерт подвернувшимся под руку белым плюшевым мишкой.

— Когда мы еще увидимся? — Девица была явно разочарована.

— Я тебе позвоню, — крикнул парень от входной двери.

— Ты же мой номер не знаешь! — Она подняла с пола испачканную помадой игрушку.

Дверь захлопнулась.

— Козел, — процедила брюнетка, пытаясь разглядеть цифры на столешнице.

@

Не дожидаясь лифта, парень побежал по лестнице, набирая на ходу номер телефона некоего Андрея Владимировича.

— Слушаю. Летов, — ответил глуховатый спокойный голос.

— Здравствуйте, Андрей Владимирович.

— Ты кто? — поинтересовался голос, проигнорировав приветствие.

— Я — Данте. Марк попросил меня, что бы я разговаривал с вами вежливо. Так вот, я самый крутой прогер во всем Северном полушарии. И в Южном тоже.

— Здравствуй, Данте. У меня тут еще один крутой умник. Поговори с ним.

— Вот как? Передайте-ка ему трубочку, пусть поразит меня своим интерфейсом.

В трубке хмыкнули, и глуховатый голос сменился на высокий подвывающий тенорок, который, запинаясь, начал объяснять ситуацию.

Данте выскочил на подземную стоянку, а трубка все еще продолжала выть, не меняя интонаций и тембра. Он нажал на брелок, и его «малышка» обрадованно отозвалась знакомым щелчком. Через пятьдесят секунд, когда он выехал из элитного жилого комплекса, тенорок закончил свою горестную «балладу».

— Ну, а теперь, любезнейший, передай трубку жертве, — попросил Данте.

— Что скажешь? — сухо спросил неизвестный ему Летов.

— Лузер он голимый, вот что я скажу. Не переживайте, Андрей Владимирович, мы вас вылечим.

Данте притормозил перед светофором и поехал дальше.

— Он тебе все рассказал?

— Для того чтобы понять общую картину, достаточно.

— Вопросов к нему больше нет, пока я его не утопил? — ровным голосом поинтересовались в трубке.

— Чего? — Данте вжал в пол педаль тормоза. — Офигеть…

Но кровожадный Летов отключился, и он поехал в сторону аэропорта.

@

Они сидели в зале ожидания на холодных пластиковых креслах, в ногах — нехитрая ручная кладь, на коленях — раскрытые ноутбуки. Напротив пристроился мужик, явно с приличного бодуна. На лице мужика читалось осуждение — ну ладно, один вроде нормальный, а второй, чернявый, точно педик, не иначе… Но, как и всякому пьяному, мужику хотелось поговорить.

— Эй, ботаны, может, выпьем? Я угощаю! — Он достал из кармана флягу, но та оказалась пустой. На лице мужика появилась высшая степень изумления. — Не может быть, — пробормотал он.

Данте, глядя на него, усмехнулся.

— Чего лыбишься, педик? — взревел мужик.

Парень вскочил, намереваясь дать обидчику в ухо, но Марк удержал его за руку:

— Остынь, а? Нам это ни к чему сейчас.

Мужик продолжал буйствовать:

— Где тут бар? Глухие, что ли?

Марк вежливо показал ему на стеклянное кафе в центре зала.

— Сам знаю! — Мужик поднялся и, покачиваясь, поплелся в бар. Напоследок он обернулся и показал волосатый средний палец.

@

Когда мужик скрылся из виду, Данте, побегав пальцами по клавиатуре, развернул свой ноут экраном к Марку. Тот удовлетворенно кивнул:

— Должно сработать.

— Должно-то должно, но нас засекут как пить дать.

— Ну и пусть. Не сразу же. Мы хакнем их через айку. Системник я сам собирал, а запчасти Влад подбросил. Так что он девственен, как невеста… ну, в стародавние времена. Далее, как обычно. Нас не вычислят.

— И доказать, кто именно их поимел, не смогут. Хотя, думаю, вариантов тут мизер. И некоторым… доказательства не нужны.

— Надеюсь, Андрюха понимает, во что ввязывается, — вздохнул Марк.

— Скажи, а что представляет из себя этот Летов?

— Нормальный парень. Надежный. Мы служили вместе. Потом наши дороги разошлись. — Марк пожал плечами. — Я считаю его своим другом. Да сам увидишь.

— А семья у него есть?

Марк покачал головой:

— Живут вдвоем с отцом. Мать за границей. Уже давно.

— Женат? Дети?

— Разведен. Детей нет.

— Сбежала? Судя по нашей с ним беседе, он еще тот перец.

— Сбежала. Только по другой причине. Его отец болен. После инсульта ноги отказали. Нужен уход. Дорогие лекарства. У нее были другие планы на жизнь.

— Неоригинально… А с головой у него как?

— В порядке. Умный старик. Он тебе понравится.

— Я про друга твоего спросил. Когда я с ним разговаривал, он собирался человека утопить.

— Да ну? — рассмеялся Марк. — Это действительно перебор. Давай собираться.

— Вижу, вы друг друга стоите. — Данте встал и потянулся. — Пойду отолью до регистрации.

Пока он шел через зал, женщины провожали его заинтересованными взглядами. Данте был хорош собой — парень с обложки, и одет соответствующе. На него с детства обращали внимание, но он так и не сумел привыкнуть к этому. Увидев в толпе симпатичную веснушчатую рыжуху, он подмигнул ей, смешно сморщив нос. Девчонка прыснула и отвернулась. Засмотревшись на нее, он наскочил на высокую блондинку, тащившую за собой блестящий желтый чемодан на колесиках. Чемодан упал, и Данте поднял его с виноватой улыбкой.

— Merci. Excusez moi… / Спасибо. Извините… — У нее был приятный, с хрипотцой голос и нормандский акцент.

— OUPS! Désolé. J'ai été maladroit… / Упс! Извините. Я был неловок… — Данте потащил ее чемодан к стойке регистрации. — Bon vol! / Хорошего полета! — Он улыбнулся еще раз.

— Je viens d'arriver. / Я только что прилетела. — Француженка расхохоталась.

— Oh топ Dieu! Je ne suis pas attentive! / О боже! Я невнимателен! Простите!

— Ce n'est pas grave! / Ничего страшного! — Девушка взяла чемодан и, заметив кого-то в толпе, побежала навстречу.

Данте пожал плечами и двинулся в сторону туалетных комнат.

@

Он тщательно мыл руки, не жалея казенного мыла, и молил Бога помочь им выйти сухими из воды. Дельце предстояло еще то. Неожиданно тишину туалетной комнаты нарушило фальшивое пение:

— Вечерний звон, бум! бум! Вечерний звон, бум! бум! Как много дум наводит он. Бум! Бум!

— С чего начинается Родина? — замурлыкал себе под нос Данте.

Дверь кабинки неожиданно распахнулась, обнаружив восседающего на унитазе знакомого мужика.

— Эй, красявый, бумажка есть? — поинтересовался он. — Помоги ближнему.

Добродушно подмигнув мужику, Данте показав средний палец:

— Знакомо? Вот этим и подотрись.

ГЛАВА 31

Близнец

Страница пользователя Маргарита))) довольно скоро опустела. В уголке остались висеть два аккаунта. Один без фотографии, но с претенциозным ником Face Off, второй — Андрея.

Я решительно навела курсор на пустое окошко и… задумалась — достоин ли этот человек каких-либо объяснений? Ну уж, небольшую эпитафию он заслужил наверняка.

«Удаляю тебя и понимаю, что поступаю малодушно. Прости. — Текст набирался сам собой, мне не нужно было притворяться. — Надеюсь, тебе не будет больно. А если и будет, найди утешение в эстетической составляющей этой субстанции. Судя по всему, она тебе знакома, впрочем, как и мне».

Курсор обвел пустую аватарку и завис. Нельзя быть такой дурой, сказала бы Маргарита, а вдруг там, за экраном, был совсем другой человек, эгоцентричный, нездоровый, с амбициями, которые ему не удалось претворить в реальную жизнь? Возможно, он стар и болен, и ему стыдно признаться в этом…

Глаза защипало, к горлу подкатил знакомый комок. Мысль о притворстве этого человека расстроила донельзя, и я тут же нашла оправдание его исчезновению. А был ли смысл в этом притворстве? Представить трудно. И какая из меня мишень для удовлетворения собственных амбиций?

Несуразица в размышлениях подтолкнула покончить с неприятной процедурой удаления чужих аккаунтов со своей страницы. Палец ткнулся в клавишу Delete. Не сработало. Однако!.. Пустая аватарка упрямо висела перед глазами. Пришлось перетряхнуть уставшие электронные «мозги» моего бука.

После обычных манипуляций, сопутствующих перезагрузке гаджета, на аватарке Близнеца появилась фотография Меркурия Схино, скачанная из известного фотобанка моделей. Я рассмеялась. Сначала Карл, а теперь Меркурий. Парень ошибся во второй раз — Меркурия Схино называли «бородатой леди», и не заметить признаки откровенного трансвестита мог лишь слепец. Вероятно, у Близнеца были свои шаблоны мужской красоты — запущенная небритость, брутальный прищур и неизменный окурок, приклеенный к пухлым, чувственным губам.

Face Off online

Face Off (03:09)

Ты ведь не обиделась на мое молчание? Я знаю, что не обиделась…

Звучало вполне уверенно.

Маргарита))) (03:09)

Откуда ты взялся и где пропадал?

Радости не было, лишь нарастающее глухое раздражение.

Face Off (03:11)

Лишние слова! Просто почувствовал, что должен написать тебе.

Маргарита))) (03:15)

Чем?

Face Off (03:15):

Не понял, прости?

Кажется, мой собеседник растерялся. Хотела бы я видеть выражение его лица, и вообще, не мешало бы посмотреть на любителя красивых мальчиков.

Маргарита))) (03:16)

Чем почувствовал-то?

Face Off (03:16)

Кожей.

Маргарита))) (03:16)

Аха-ха-ха…

Говорить, собственно, было не о чем.

Face Off (03:17)

Прости, сердцем!

Опомнился…

Маргарита))) (03:17)

Я польщена и даже не знаю, что сказать. Поэтому — пока!

Face Off (03:19)

Ты не имеешь права! Слышишь?!! Прекрати истерику…

Если бы монитор отражал реальные эмоции, меня бы, наверное, смыло рекой обильных мужских слез. Да он не только лицемерен, но и глуп. К сожалению.

Маргарита))) (03:20)

Я больше тебя не слышу. А главное, НЕ ХОЧУ! Это понятно?

Хорошо, что есть Caps Lock, немой виртуальный крик. Сарказм — это здоровье, сказала бы Маргарита. Поддерживаю, ответила бы я.

Face Off (03:25)

Не уходи. Пожалуйста! Я все объясню. Понимаешь, меня послали в Лондон, и я с головой ушел в работу. Пожалуйста, Ева! Я думал о тебе каждую минуту, каждый час.

Маргарита))) (03:29)

В Лондон — это не самое худшее, куда можно быть посланным.

Вместо меня сидела кошка, играющая с завравшимся мышонком.

Face Off (03:25)

Ну, что не так? Я стажировался в Англии!

Маргарита))) (03:29)

Да ну?! Suddenly she came upon a little three-legged table, all made of solid glass; there was nothing on it except a tiny golden key, and Alice's first thought was that it might belong to one of the doors of the hall; but, alas! either the locks were too large, or the key was too small, but at any rate it would not open any of them. Переведи! Время — одна минута, погрешности перевода — три ошибки. Гугл не даст правильный ответ, я проверяла)))))

Злорадно уставившись в правый угол экрана, я потирала руки от удовольствия. Вывести парня на чистую воду ничего не стоило. Не по зубам ему Кэрролл.

Face Off (03:25)

Ну, перестань, ради бога! Послушай! Нет ничего случайного, наши виртуальные трассы в какой-то момент пересеклись. Это и есть предназначение.

Маргарита))) (03:25)

И еще раз ХА-ХА-ХА. О чем ты?

Face Off (03:25)

Ты и я… мы предназначены друг другу судьбой! Это же очевидно!

Он нес откровенную чепуху. Правда, на секунду я усомнилась в его неискренности и, почувствовав себя виноватой, ответила совершенно серьезно.

Маргарита))) (03:29)

Нет такого предназначения, которое обрекает на боль, как бы прекрасна она ни была. Люди часто придумывают себе объяснения — возможно, чтобы не сойти с ума.

Face Off (03:25)

Ты не имеешь права просто так уйти. Кстати, текст из «Алисы» Кэрролла. Я не могу переводить и одновременно писать.

Маргарита))) (03:29)

Минута давно прошла. И я не просила тебя делать два дела одновременно.

Face Off (03:30)

Если бы ты знала, Ева!

Маргарита))) (03:32)

Да нет, статус «Off»… ни о чем не спросить. Вакуум… Но я сама придумала объяснение. За тебя. Это в моем духе. Может быть, отторгая, ты меня спасал? Но от чего?

Face Off (03:30)

Я не могу сказать правду.

Маргарита))) (03:32)

…или просто нечего сказать. А если и есть, не думаю, что это достойная причина выкинуть человека из жизни.

Face Off (03:33)

…((

Маргарита))) (03:33)

Хорошо, что есть верхний ряд клавиатуры)) Хороший заменитель визуализатора.

Я намеренно провоцировала его на агрессию. Если он начнет хамить — это тролль, и мне останется сожалеть о потерянном времени.

Face Off (03:37)

Но я всегда был на одном меридиане с тобой!.. Просто… эта работа… учеба в Лондоне. Я просто…

Он не сдавался. Крепкий орешек или…

Маргарита))) (03:40)

Понимаешь, любая история имеет финал, как это иногда ни прискорбно. Кто-то из нас должен был «умереть». Это нормально.

Face Off (03:49)

ПОСЛУШАЙ МЕНЯЯЯЯ!!! Хорошо! Я скажу тебе ПРАВДУ! Я потерял женщину! СВОЮ!!! Я не в состоянии сейчас писать об этом! Но обязательно напишу. Соберусь с мыслями и напишу. ТЫ ДОЛЖНА ЭТО ЗНАТЬ, СЛЫШИШЬ, СИАМКА, и мне очень… плохо! мы слишком похожи… понимаешь? слишком… и ничего не изменилось! НИ — ЧЕ — ГО!!! Дай мне время.

Маргарита))) (03:54)

Прости, не знаю, как тебя зовут, но у меня не осталось этого ресурса, и… я больше не живу иллюзиями!

Маргарита: online

— Ждешь? — Ведьма ехидно улыбнулась. — Гипнотизируешь экран? Думаешь, он материализуется? Может быть, подтолкнем его?

— Опять ты? — воскликнула я, обливаясь слезами. — Уходи, прошу тебя! Не хочу играть в твои дурацкие игры.

— Поздно, дорогая! По сути, тебя больше нет. Ты стала такой же, как они. — Маргарита указала на опустевший список «друзей». — Не жди его. Напрасная трата времени. Ты теперь фантик, красивый и блестящий, а он так и остался реальным человеком.

— Не говори глупостей! — Голос предательски дрожал. — Никакой я не фантик!

Она фурией влетела в комнату и, бросив метлу в угол, развалилась в кресле.

— Твой Андрю-ю-юша занят насущными проблемами, которые ты давно отодвинула на второй план, — вкрадчиво начала она. — И быть может, даже целует женщину… настоящую! Сейчас! А ты сидишь тут и треплешься непонятно с кем.

— Да что вы все сговорились, что ли?

— А-а-а… — Она рассмеялась. — Ты об этом чудике с сайта? Почувствовала неладное, проверила, и результат подтвердил твои подозрения? Его сообщения неубедительны и всегда были таковы. Лондон приплел, стажировку. Да если хочешь знать, он чуть пальцы себе не отбил в поисках нормального онлайн-переводчика.

— А мне почему-то жаль этого человека, — нахмурилась я.

— А давай проверим его! Он же твой «сиамка», хотя, по чести говоря, зрелище то еще: Дарецкая и цифровая инсталляция с одной головой на двоих.

— Перестань ерничать, а то выключу. — Пригрозив ей, я немного успокоилась.

— Если он не врет, твой флирт обидит его, — не унималась Ведьма. — Может быть, там действительно несчастный человек, и ты сумеешь помочь ему. Ну, и коль ты не в состоянии забыть своего безлошадного принца, есть вариант проверить его.

— Это почему же он безлошадный? — обиделась я.

— Был бы на коне, давно бы прискакал. — Безмятежно улыбаясь, она плела толстую косу. — Мой план примитивен, зато действенен — вызовем у твоего недотроги ревность, и он сделает шаг. Так поступают все женщины. Это нормально.

Маргарита потянулась ко мне, взгляд ее стал прозрачен, зрачки почти исчезли. Глубоко вздохнув, она закрылась руками и растворилась в воздухе.

Вместо нее перед мной качался карандаш. Я попыталась схватить его, но не тут-то было — невидимая рука нарисовала карандашом мужской силуэт с гипертрофированной мышечной массой, а затем, замерев, добавила фигурку уродца с вытянутыми ушками и в длинном колпаке. Уродец запрыгал вокруг стилизованного «принца», пытаясь накинуть ему на голову свой колпак. Рядом раздался тихий сухой смешок, похожий на покашливание. Таинственный обладатель карандаша стер оба изображения, и вскоре перед моими глазами возник реалистичный портрет обычного человека, без каких-либо особенностей. Черты его лица едва уловимо менялись, и я никак не могла сконцентрироваться. Нарисованный мужчина, переминаясь с ноги на ногу, пытался что-то сказать, беззвучно открывая рот. За его спиной возникла Ведьма.

— Сейчас я тебя включу, но прошу, сократи свой монолог, если можно, — у нас не так много времени. — Сопя и чертыхаясь, она возилась за его спиной.

— …чистые папки, — неожиданно взвыл незнакомец, глядя куда то в сторону…

— Не так громко, Близнец! — осадила его Ведьма. — У нас голова болит.

— …чистые файлы. — Мужчина понизил тон и направился в мою сторону.

Сумев увернуться от него, я забилась в угол, с ужасом наблюдая, как картинка превращается в живого человека. Вероятно, это и был мой виртуальный Близнец. Ничего особенного — распространенный типаж, таких рисуют на плакатах, развешанных в холлах больниц.

— …каждый раз, закрывая очередную свою страницу, я возвращаюсь. В какую сторону дальше? Я обречен, — продолжал гнусавить мужчина. — Вечный Шопен, сигареты и одиночество. Absolutely. — Он неожиданно перешел на английский.

— Да ты рисовальщик, дружок! — Маргарита развернула его к себе и, ткнув пальцем в плечо, назидательно продолжила: — Из всех оттенков человеческих ощущений тебе больше всего понравилось ощущение боли. Понимаю тебя. — Она сочувственно вздохнула. — Когда втягиваешься в драйв страданий, отчаяние превращается в философию. Тяжелый случай. Признайся, разве ты не испытываешь мазохистские настроения, заталкивая «душераздирающую» рефлексию в головы неподготовленной аудитории?

Сейчас он купится на ее откровенность, и она разделает его в фарш.

— Я был уверен, что нужен, понимаешь? — Он отвел глаза.

Мгновение… и она превратилась в гламурную столичную кошечку, развалившуюся в кресле. Со стороны эти трансформации выглядели забавно и страшно одновременно.

— Я подозревал, что одиночество — врожденная болезнь, как порок сердца. Моя жизнь текла по накатанной, среди чужих и равнодушных! Будь они прокляты, — с надрывом прошептал Близнец.

— Да-а-а… — Маргарита занялась ногтями. — Тяжело существовать в мире, с которым не согласен! Кто ж с этим поспорит? Конечно, жить с людьми, не разделяя с ними их радости и печали, сложно… Чувствуешь себя чужим и непонятым. — Ведьма вскочила и в мгновение ока оказалась перед ним. — А что сделал конкретно ты, чтобы эти «проклятые», прозрев, поняли тебя?!

— Моя Сиамка! — воскликнул он неожиданным фальцетом и протянул к ней руки. — Я знал, что ты придешь! Знал, что почувствуешь, как мне плохо… Прости меня. Прости!

— Ну, хватит! Подбери сопли. — Маргарита взяла его за подбородок и широко улыбнулась. — Твое сердце превратилось в лед, а душа — в мертвый город. Ты что думаешь, вокруг одни кретины?

— Я искал ее, — гнул свою линию Близнец, — чтобы близко и навсегда, чтобы с завтраками и воскресеньями! — Это было похоже на заезженную пластинку.

— Смотри-ка, не сдается шельмец! — Подмигнув мне, Марго прижалась к нему всем телом.

— Послушай! — закричала я. — Ты же обманываешь его! Может быть, все не так и твои подозрения напрасны? Может быть, он честный человек, просто несчастный и одинокий.

Она захихикала и, приложив палец к губам, прошептала:

— Ты сама наделила меня интуицией.

— Каждый вечер, приезжая с работы, я падал в Сеть! Вирт стал моим сладким кошмаром, — прохрипел мужчина и театрально схватился за голову.

— У всех есть хотя бы один кошмар, который запоминается на всю жизнь! — Маргарита смотрела на меня и улыбалась.

Он открыл было рот, чтобы продолжить, но Марго перебила его:

— Стой! Сейчас я доскажу за тебя. Ты нашел ее, это я поняла, но, как только дело дошло до реала, возникла стандартная ситуация… ты обломался. Тоже мне геймер! — В глазах Маргариты мелькнули насмешливые огоньки.

— А ты изменилась, — разочарованно произнес Близнец.

— Я всегда была такой. А теперь заткнись и послушай меня! Я предложу тебе выбор. Побудь честным хотя бы один раз. Итак, реальная Ева — ты ведь влюбился в нее, м-м-м?

Густо покраснев, он закусил губу.

— Следующий твой речитатив пропускаем — не ври хотя бы самому себе. Повторяю — реальная Ева, и ты отлучен от компа. Или же вирт в режиме онлайн, сумасшедшие рейтинги аккаунта Face Off, как тебе, а? Все хомячихи в твоем окружении будут сгорать от желания познакомиться поближе. Ну, что скажешь?

— Ева… другая. Мне сложно в ее мире. Она не поймет, — вздохнул Близнец.

— Скорее не простит. — Ведьма помахала мне рукой.

— Я хотел бы с ней познакомиться поближе, но она… я не смогу объяснить.

— Не потянешь, короче. Не по зубам она тебе. Так значит, Его Величество Вирт?

— Ты имеешь в виду виртуальный секс? — задохнулся Близнец.

— Какой ты скорый! — Ведьма капризно надула губки. — Сначала должна быть прелюдия.

— Только не груби, пожалуйста, — попросил Близнец, — тебе это не идет.

— Я не грублю, а называю вещи своими именами.

— Мне больно слышать тебя такую.

— Ты меня еще не слышал, — мстительно прошипела Ведьма и разделась догола. В ногах у нее появился трейссерский рюкзачок. Быстро развязав лямки, она достала две пары широченных штанов и футболки, похожие на застиранные тряпки. Небрежно разделив тряпье на две кучи, она пнула одну из них и приказала: — Надевай!

— А тебе что за интерес? — полюбопытствовал Близнец.

— Уговор дороже денег. Тебе не обязательно о нем знать, поэтому ты будешь делать то, что я скажу.

Они выглядели парой уличных хип-хоперов. Маргарита что-то зашептала Близнецу на ухо, показывая глазами на компьютер. Тот закивал, гадливо улыбаясь. Наконец она оторвалась от него и, повернувшись ко мне, расхохоталась:

— А ты его пожалела. — Потом, ухватив Близнеца за грудки, процедила: — Обманешь — уничтожу.

Он не успел ответить, их силуэты начали стираться, обнажая переплетение мышц, сосудов, нервов и костей. Внезапно картинка разлетелась и появилась уже в мониторе — панорамой фантастического города на фоне полыхающего неба. Где-то запредельно высоко два темных силуэта бежали по крышам нарисованного мегаполиса.

Город внизу выглядел настоящим муравейником — спешили прохожие, работали офисы и магазины, и никому не было дела до тех, кто устремился в свой первый и последний полет.

Мне не понравилась вся эта мистерия.

— Не-е-е-е-т! — Я протянула руку к монитору, как будто могла остановить их.

Перепрыгивая с крыши на крышу, пересекая нарисованные неизвестно кем границы, они летели в воздушном солнечном потоке, смеясь и наслаждаясь свободой… Ведьма делала сложные па на парапетах, бежала, едва касаясь скатов крыш, с разбегу прыгала, точно рассчитывая свое приземление рядом с ним. Он пьянел, притягивал ее, и они сливались в один силуэт, чтобы на долю секунды замереть, а затем снова продолжить свой полет.

Изображение зарябило. Маргарита перемахнула колодец двора и легко приземлилась на пологую крышу. Затем, оглянувшись, протянула к нему руки. Он замешкался и прыгнул неудачно, не долетев самую малость. В последний момент ему удалось ухватиться одной рукой за водосточный желоб. Он повис, пытаясь найти точку опоры и подтянуться. Какие-то люди внизу, задрав головы, наблюдали разворачивающуюся трагедию. Марго отреагировала мгновенно. Она легла на живот и змейкой поползла к самому краю. Нащупав ногами кусок арматуры, торчащий посередине крыши, зацепилась за него ступнями, свесилась и протянула ему руку, словно стропу. Несмотря на дикую боль, она нашла в себе силы улыбнуться, чтобы подбодрить несчастного. А я чувствовала, как под тяжестью его тела трещат сухожилия. Наконец он кое-как вскарабкался и, тяжело дыша, рухнул на раскаленную кровлю. Я присмотрелась — внизу за действом наблюдала Обезьяна.

Маргарита приблизилась к спасенному и обняла его за плечи. Он вырвался и, срываясь на фальцет, заорал:

— Зачем? Зачем ты это сделала? КТО ТЕБЯ ПРОСИЛ??? Я ПРОСИЛ ТЕБЯ??? НУ, ЭТО ТАК — КРИК В ПУСТОТУ…

— Ты же мог погибнуть! — удивилась Марго.

— Что-о-о-о-о??? Это плод твоего больного воображения. Я контролировал ситуацию… Запомни — я всегда контролирую ситуацию! Я справился бы и без твоей помощи…

Она пожала плечами:

— Ты о чем?

— Они… — Близнец ткнул пальцем вниз. — Они теперь будут считать меня слабаком. — Он сплюнул ей под ноги. — Где твои обещанные рейтинги?

— Извини, красавчик, не быть тебе космонавтом… — Ведьма улыбалась ему открытой детской улыбкой.

ГЛАВА 32

Время собирать камни

Разномастные аватарки, сбившись в кучки, обсуждали последние события. В комментариях последовательно раздавались негромкие злорадные смешки — что уж тут говорить, Марго показала себя во всей красе, при полном аншлаге устроила себе бенефис. Затаив дыхание, многочисленные зрители ждали кульминации этого спектакля. По законам жанра, кровь должна была пролиться еще в первом акте, в тот самый момент, когда Мавр увидел измену своей возлюбленной. Однако ничего не произошло. Новый фаворит Марго общался с народом внизу, принимая одобрительные оценки публики и многообещающие улыбки барышень. Ночная эйфория понемногу отпускала, но приближаться к сумасшедшей Ведьме было опасно — слишком близко непредсказуемое «животное». Именно поэтому новоиспеченный паркурщик делал вид, что занят важным разговором с сексапильной блондинкой. Грозный примат мрачно поглядывал в его сторону и морщился. Наконец Маргарита, выписав крутой вираж, подлетела к Обезьяне и, растянувшись сытой кошкой на длинной полосе ссылки, жеманно протянула:

— Посмотри, какой у меня сегодня мальчик! Правда, классный?

— Не знаю, — зевнула Обезьяна, — я мальчиками не интересуюсь. Не слишком ли он молод для тебя?

— Не груби! — Ведьма облизнула губы. — Неприлично намекать женщине на возраст. И не тебе указывать, с кем мне…

Он не должен был слушать ее. А я должна была предупредить, но пересохшее дыхание тугими шнурами стянуло горло. Меня душила истерика.

— Ревнуешь? — Ведьма вплотную приблизилась к Обезьяне, вглядываясь в морду, словно боялась упустить перемену.

Но хмурый примат сохранял ледяное спокойствие.

— Ты слишком самоуверенна. У твоего ночного «блюда» довольно аппетитный вид, но запах… От него несет откровенным дерьмом. Тебе подали это блюдо под специальным соусом: немного лести, жалобные речи, стихи — додумай сама, ты же умная девочка! — Он улыбнулся. — Ты действительно полагаешь, что если ты ведьма, то никто не посмеет подсунуть тебе дрянь? То, чем ты сегодня насытилась, полностью приготовлено из «виртуально модифицированного организма». Тебя, мягко говоря, поимели. Теперь можешь улыбаться.

Маргарита постепенно меняла облик лихой трейссерши на облик светской львицы. В черном прозрачном одеянии, с горящими желтыми глазами, она приблизилась к Близнецу. От кокетливой блондинки остались пара сердечек и комментарий, состоящий из вопросительного знака. Близнец, сжавшись от ужаса, неожиданно закричал, обращаясь к примату:

— Неужели ты не видишь, что она из себя представляет? Она использует людей в свое удовольствие. Редкостная сучка!

Ведьма застыла. Казалось, она уснула или превратилась в изваяние. Ее чистая, безупречная кожа трескалась, напоминая пересохшую землю. Из порезов потекла кровь. К ней вразвалку приковыляла Обезьяна.

— Примитивный тролль-любовник. Он ведь тебя предупредил, правда, сам того не понимания. Вспомни его ник.

— Ты озвучил то, о чем я и сама догадалась. Жаль, поздно. — Маргарита опустила голову. — Зато ты ни о чем не догадываешься или… не хочешь.

— А какая теперь разница? — Обезьяна, горестно качая головой, поплелась восвояси.

Брат по разуму* (06:13)

— Спасибо за урок, Ева. Я надеялся, что мы останемся близкими людьми. Действительно жаль…

Тролль облегченно рассмеялся.

— Ну, что, Марго, поцелуешь меня еще разочек? — Он сделал ей «козу». — Ну, не злись, играть с тобой сплошное удовольствие. И не переживай ты так, на твоем месте мог оказаться кто угодно.

— Ты разве еще не понял, по чьим правилам играл, ублюдок? — ухмыльнулась Марго и, усевшись на метлу, рванула прочь.

@

…глаза разрезал луч света. Прохладная рука держала мое запястье.

Я очнулась на жесткой неудобной кровати в незнакомом помещении. В нос ударил нашатырь. Возле меня сидел врач и, недовольно качая головой, держал мое запястье.

— Вы не бережете себя, Ева. Сейчас станет легче, мы покинем пределы этой комнаты и вернемся в детство. Не надо плакать…

Плакать? Разве я плачу? Глаза закрылись сами собой. За дверью меня ждала бабушка. И не было никого счастливей нас.

@

— …реактивная астения, похоже. Та-а-ак… назначено… сейчас посмотрим… парентеральное питание, энерион… амитриптилин… азафен… Мы победим… я уверен…

@

— Почему вы сопротивляетесь? Не упрямьтесь. Вы слишком истощены, и физически, и морально. Доверьтесь мне. Если поможете, то ваше выздоровление произойдет гораздо быстрее…

Я слышу его дыхание. Мне становится спокойно, и я открываю глаза, пытаясь изобразить благодарную улыбку. Но за руку меня держит тролль из моего сна.

@

— Слушай меня внимательно, Ева! Я тот, кому ты полностью доверяешь. Ты спокойна и уверена в себе. И все происходящее — сон. Поэтому с тобой не случится ничего плохого. Давай вместе заглянем в душу этого существа. Ты разоблачишь его и заставишь покинуть пределы твоего сознания. Я буду рядом. Когда я начну считать от одного до пяти, ты проснешься и почувствуешь себя намного лучше. Это не твоя личная трагедия. Это всего лишь неприятный сон. Но я хочу, чтобы ты о нем помнила. Ты будешь помнить о нем.

…криворотый тролль с плохой кожей и налитыми кровью глазами при виде меня вопит фальцетом и бросается наутек. Он удаляется с бешеной скоростью, а крик его, наоборот, становится громче, пока не переходит в поросячий визг. Тот, кто рядом, начинает называть цифры, благодаря которым я выныриваю из небытия.

@

Полный покой и вакуум. Рождение первого осознанного вздоха. Я дышу. Дышу! Открываю глаза — чистая комната, идеально белый потолок. Я нашла глазами окно. Оно было голое. Заложенное небо и окно. Я опять в больнице. Рядом с моей кроватью стол, на котором лежат два красных яблока.

Память уносит в прошлое, рождая лица, обрывки событий, фрагменты моих картин… Там была жизнь, а здесь… не знаю. И опять я крохотная личинка, а моя биологическая жизнь почти неотличима от смерти. Видимо, эти состояния становятся моим роком. Но тем не менее прошлым жить нельзя. Жить нужно настоящим, и не только потому, что выпал счастливый билет родиться, а еще и по той причине, что привычка копаться в своем прошлом делает тебя мертвецом.

Позади еще один минус. Сколько их уже? Как посчитать все? Если сложить все плюсы и минусы после ухода человека, первых будет несоизмеримо больше. Мне не нравится мой жизненный процесс.

— Так измени его. Все в твоих руках! Смешная идеалистка… — Моя собеседница рождается на глазах из молекул воздуха. На этот раз она в бордовом бархатном платье со скромным белым воротничком.

— Только не сейчас. — Я машу ей рукой.

— Боишься дожить до старости? Представляю тебя старушкой, склонившейся над пирогом, полным траурных свечек.

— Не люблю сладкое. — Я отворачиваюсь к стене.

— Могу угостить остреньким! — Ведьма зависает в воздухе, свободно развалившись в невидимом кресле, и в предвкушении моей реакции усмехается: — Послушай, а может, все это не так уж и важно? Я готова пожертвовать собой ради того, чтобы вы могли проснуться однажды вместе и приготовить друг другу кофе… — Она покачивается у меня над головой.

— Ты о ком?..

— Нарисуй! Палитра в твоем распоряжении! Можешь рисовать с чистого листа, не оглядываясь на прошлое.

— Я не хочу рисовать.

— Но… если ты не будешь рисовать, ты действительно погибнешь… Не то чтобы я о тебе заботилась… — Маргарита кокетливо поводит плечами, — просто мне сейчас не хочется умирать. И потом, ты все равно рисуешь… Вот сейчас, например, ты рисуешь меня!..

Это становилось опасным. Я угрожающе близко подобралась к состоянию, когда фантазии настолько заполнили мой мир, что я совсем потеряла опору.

— Я больше ничего не хочу! Оставь меня в покое… пожалуйста… Уходи!. Я не хочу тебя видеть!

— Но это невозможно. Невозможно остановить процессы, которые начаты не мной. Я всего лишь твое отражение. С этим ничего не поделаешь. — Она усаживается на мою кровать с ногами и грустно спрашивает: — Убьешь меня?

— Знаешь, я где-то читала, что человек должен сделать три важные вещи в мире: не убить, не быть убитым и не сойти с ума. У нас не сложилось ни в одной ипостаси. Мне жаль. Очень.

— С тобой ничего не может случиться, пока ты на верной дороге. Неприятности происходят, когда ты сворачиваешь с нее. Это аксиома.

— Самый большой порок человечества — трусость. Это теорема. Ее нужно доказывать всю жизнь. Мне дали очередной шанс доказать ее, а я не справилась. Вот и все.

— Ты решила носить вериги? Будь умней других и не показывай свои слабости.

Ведьма задумчиво рассматривала свой идеальный маникюр. У нее нездоровая тяга к идеальному макияжу и маникюру.

Я вдруг отчетливо понимаю, что она давно живет своей жизнью, и весь ужас заключается в том, что я общаюсь с ней, как с реальным человеком. Я больна. Неизлечимо и тяжело. Лишив себя реальной жизни, я отрезала всякие пути к спасению. И никто не придет. Ник-то.

Моя собеседница тает в воздухе и возникает за окном. Она дышит на стекло, и оно запотевает. Тогда она медленно выводит на поверхности веселый смайлик:

— Никто не придет, если не позовешь. Никогда не поздно исправить ошибку. Если я нужна в качестве жертвы, возьми мою «жизнь». Возможно, это облегчит твое существование.

Мне становится жаль ее. Именно ее, не себя. Хотя какая разница?..

— У меня есть неоплаченные счета. Я обещала… Мне нужно обязательно оплатить. Я хотела бы уйти немедленно! Но…

Маргарита опять возникает в палате, ложится рядом со мной, источая свои фирменные ароматы. Только на этот раз я не узнаю ни один из них. У меня не осталось эмоций — только ровное течение мыслей.

— Значит, тебе дали еще один шанс исправить положение. Возможно, поспешные удаления — это попытка уйти от проблем. От проблем не стоит бежать. Их нужно решать. Ты спряталась от них в виртуальности. Но вирт… это отражение реала. Вот тебе еще одна аксиома! И ты это знаешь не хуже меня.

— Я ждала… свою Мечту. А теперь не жду. Я обманулась.

— Будь правдивой до конца. Ты ждешь свою Мечту до сих пор. Ты слишком долго ее ждала и стала одержима. А любая идея, если слишком долго с ней жить, приобретает власть над человеком. В какой-то момент она начинает управлять им, а не наоборот.

— ?

— Кто тебе скажет правду, если не я? — Она уничтожающе окидывает меня взглядом. — Ты попала в собственный лабиринт и запуталась. Ты рисовала ваши отношения и ничего не сделала, чтобы сблизиться, ты увлеклась и однажды захотела заполучить свою Мечту в личное пользование. Разве ты не говорила ему, что тебя устраивает все как есть, что вы просто друзья? — Она наклонилась еще ближе, обжигая злым дыханием. — Ты хоть понимаешь, что сделала? Ты придумала любовь. — Она перешла на шепот. — Ты придумала ТО, ЧЕГО НЕ-Е-Е-Т! Андрей — мужик, а не виртуальный персонаж. Он не метросексуал. Валяюсь от твоих фантазий. Он не делает маникюр и не бреет подмышки, как все твое окружение, причисляющее себя к мужскому полу. Откуда ты взяла красивые пальцы?

— Я видела. Ты забываешь, что я общалась с ним.

— Я спрашиваю, откуда красивые? Обычные руки, сильные, уверенные мужские руки, такие же, как у твоего отца. Твой отец тоже был аккуратен и чист во всем — в мыслях, чувствах, внешне. Он родился мужиком. Все девочки ищут мужчин, похожих на своего отца. Понимаешь, черт тебя возьми?! С ним спокойно и хорошо. Когда тебе было хорошо в последний раз? С такими чувствуешь себя как за каменной стеной. И он никогда не унизит женщину. Согласна, возможно, он неоригинален в постели? Возможно! Но кому нужна оригинальность, если у твоего парня все прочие качества в наличии. Он из тех, для кого жена — навсегда, до смерти. Ты хоть раз представила себя его женой? А ваших детей? Дом? Все то, что называется «семья». Нет? А почему? С ним нельзя переходить черту. Ты понимаешь, о чем я? Он просто оказался не в том месте и не в то время!

— Нужно было остаться в Китае. — Я утираю выступивший пот со лба.

— Ну-у… ты вспомнила события пятилетней давности. — Она погладила меня по плечу.

— То есть? Ты что-то путаешь. Ты же была рядом…

— Угу… рядом… как же! И Китай ты придумала. Ты хотела сбежать от него, отсидеться в подвале среди таких же сумасшедших, как сама, и у тебя почти получилось! Две картины за пять дней! Вот что значит душевное переживание! Кстати, на нем можно хорошо заработать. Алмазов не дурак… Зачем ты вернулась? Бросать любимых нужно сразу, как и курить.

Я натягиваю на себя одеяло и закрываю глаза. В палате становится промозгло, как на улице.

— Смотри мне в глаза, Ева! Куда девались твои мечты о простом бабьем счастье?

У меня начинается озноб…

— Ты можешь лгать себе, другим, но только не мне. Я прошла весь этот путь с тобой.

— Что бы ты ни говорила, но у меня были семь часов с ним! Пусть в машине, но они были!

Я встаю. Меня пошатывает.

— У тебя не было машины с тех пор… как ты разбилась. — Ведьма ежится. — С чего ты взяла, что он приезжал? С чего ты вообще взяла, что ты его любила? — Это было невыносимо. Она не останавливалась: — Ты живешь воображаемой жизнью, Ева!

— Уходи!.. Мне нечего тебе сказать! — Я открываю дверь настежь.

— Я слишком люблю тебя, чтобы уйти. — Марго горестно опускает голову. Постояв так некоторое время, она оборачивается и с размаху бьет меня по щеке: — Это тебе за Мечту!

В голове взрываются миллиарды искр. Горячая волна накрывает меня и откидывает на кровать. Я слышу биение своего сердца. Оно оглушает грохотом пульса, сквозь который звучит знакомый голос:

— Улыбайся, сука! Жизнь прекрасна.

ГЛАВА 33

Что это было?

Андрей свернул страницу Марго. Он помнил «Оффа» — мальчик-всезнайка, мутный, скользкий, без лица и имени. Аноним, со всеми вытекающими. Стоило на него надавить, и парнишечка сразу скис, герой-любовник, едрена вошь.

— Да-а, братишка, получили мы с тобой по мордасам… Что за хрень мы только что наблюдали? Вот и я не понимаю. Могу лишь предположить, что мы стали скучны… Ты же знаешь, что в виртуальности все происходит быстро: сегодня познакомились, завтра старые друзья, а послезавтра уже надоел. Так вот, сегодня наша очередь быть надоевшими… Что ты говоришь? Ах, чувства! Вон оно что! Да в жопу чувства… Мы же не инквизиция, чтобы Ведьму сжечь… Обидно? Да не то слово! Но мы же никому не признаемся? Жизнь продолжается.

В кабинет как нельзя кстати заглянул Стас и тут же отвлек его от горестных мыслей:

— Ну так чё, когда топить будем?

— Да хоть сейчас! Впрочем, погоди… — Андрей задумался. — Скорее всего, за нами «хвост» потащится. Побряцай оружием, чтобы у них не возникло желание отбить подельничков. Давай действуй по сценарию. Тихо только!

Стас открыл рот, чтобы что-то сказать, но его перебил телефон, запиликавший в кармане Андрея.

Звонили из Москвы, со стационарного номера. Андрей почему-то решил, что это Ева, и сухо буркнул:

— Слушаю.

— Ах ты тварь, — заверещала трубка чужим женским голосом.

Отстранив мобильник от уха, Андрей с удивлением уставился на него.

Телефон продолжал выплевывать площадную брань:

— Я тебе, сучка, все косы повыдираю! Данте мой! Мо-ой! Ясно, дура?

— У меня стрижка, — на всякий случай уточнил Андрей.

В трубке наступила тишина, и странный абонент отключился.

— Что это было? — Андрей вопросительно посмотрел на Стаса.

Тот ухмыльнулся:

— Не знаю, Владимыч, но догадываюсь. Расскажешь потом о своей тайной жизни?

— Тебе весело? — прищурился Андрей.

— Нет. То есть да! — Стас заржал и выбежал из кабинета.

@

Вернувшись, зам поспешил кратко изложить суть:

— «Хвост» и вправду был, мужик лысый на «опеле». Проводил нас до речки, увидел, что мешки утоплены и… отвалил. Можно было бы шмальнуть в него для порядка, но ты велел по-тихому.

Выслушав его, Андрей буркнул, что пора в аэропорт, и Стас ретировался.

Быстро миновав городские кварталы, они вылетели на трассу. Именно вылетели, словно на юрком звездолете. Андрей напряженно вглядывался в предутреннее небо, будто надеялся увидеть Ведьму, летящую на метле. Здорово она над ним посмеялась…

— Думаешь, они не отменят операцию? — поинтересовался Стас.

— А чем они рискуют? — Летов вздохнул. В глубине души он был даже рад, что этот геморрой свалился на них именно сейчас и думать о личном было некогда.

— Может, это пустышка, и мы ничего не возьмем. С чего ты взял, что ботан не сблефовал? — спросил Стас.

— Они уверены, что мы их не вычислим. И что ничего не сможем предъявить, кроме слов мертвого программиста. А с мертвых, сам знаешь, спросу нет.

Перед ними замаячили габаритные огни, и Стас увеличил скорость.

— Смотри-ка, Владимыч, Васька! И куда это он так спешит?

Андрей пригляделся — впереди мчался внедорожник Маркелова. Он вытащил телефон и набрал номер водителя:

— Здорово, Василий. Куда путь держишь?

— Андрей Владимирович? Эээ… доброе утро… — Водила на секунду замялся. — Так это, в аэропорт я, Маркелова встречать.

— На сутки раньше? Почему я об этом ничего не знаю? — удивился Летов.

— Извините, Андрей Владимирович, шеф велел держать язык за зубами. Я больше ничего не знаю. Только номер рейса. Хотите, сами звоните. Только это… он с бодуна.

Нужно будет поговорить с Сашкой серьезно. Мало того что оба его шефа отказались от машин сопровождения, так Санек, будь он неладен, еще и взрослого мужика заставляет врать. Зачем тогда им нужна охрана — для мебели? Хоть и не девяностые, но, чтобы в лоб получить, не нужно быть олигархом. Андрей окончательно вышел из себя. Кишка тонка признаться, что завел любовницу в столице. Придумывает командировки, конспиратор хренов.

Он постарался взять себя в руки:

— Ладно, Василий, понял. Ты его с випа заберешь?

— Ну да, как обычно.

— Сообщай мне о его перемещениях, — попросил Андрей, — это важно.

Он нажал на кнопку отбоя, и Стас рванул вперед, обгоняя джип.

@

Андрей по-дружески обнялся с Марком. Затем протянул руку его напарнику, высокому брюнету, явно не славянину. Тот ответил неожиданно крепким рукопожатием:

— Привет! Я и есть тот самый Данте, гений и все такое.

— Гений, надо же… — усмехнулся Стас.

Андрея покоробило самомнение Данте, и он тихо спросил:

— Ему так нравится быть клоуном?

— Данте? — пожал плечами Марк. — Он не развлекает других, Андрюх, он развлекает себя.

@

Марк сидел в кресле и сосредоточенно набирал что-то на клавиатуре. Данте, весело насвистывая похоронный марш, копался в системном блоке. Перехватив взгляд Андрея, Марк улыбнулся — мол, будь спок, дружище, мы не подведем. Но Андрей и так был спокоен — все волнения улетучились, как только он увидел в аэропорту Марика со знакомым пухлым портфелем. Добрый доктор Айболит всех излечит, исцелит…

Марк свернул таблицу, и на рабочем столе появилось личико девчушки лет десяти с задорными веснушками и бантиком на макушке.

— Короче, с одного носителя завалим их файлами, а на второй скачаем базу. Не напрямую, конечно. — Марк всегда говорил тихо, заставляя собеседника напрягать слух.

— Файлами? А что они получат?

— Все тома Ленина, Большую советскую энциклопедию и подборку порнофильмов до кучи, — довольно рассмеялся Данте. — Пока порнуха будет качаться, прога попадет к ним в оперативку, выделит документы и, заархивировав их, скинет нам.

— А когда они выключат или перезагрузят свои балалайки, наша прога испарится, — завершил Марк. Посмотрев на часы, Андрей позвонил отцу. Справившись о здоровье, он коротко сообщил о приезде Марка с товарищем и пообещал привезти их на обед. Отец, конечно, обрадовался и тут же надиктовал ему список продуктов. Объяснять, что они приедут на два часа, не больше, было бесполезно, поэтому пришлось заверить старика, что все будет куплено.

— О, так нам обед светит. Круто! Я уже есть хочу, — хмыкнул Данте.

— Рабочий день начинается. Сейчас наши начнут компы включать, — сказал Андрей.

— Мы готовы, — доложил Марк. — Компы ваши, сам понимаешь, временно от Сети отключены.

— Как тут у вас с интернет-зависимостью? — ухмыльнулся Данте. — Ни у кого ломки не начнется?

— Вот заодно и узнаем. — Андрей тарабанил пальцами по подоконнику, наблюдая, как сотрудники офиса подтягиваются к центральному входу в здание.

Позвонил Василий и предупредил, что «шеф будет минут через десять», а еще через минуту в кабинет вошел Стас с ноутбуком в руках:

— Вот этот ящик Пандоры, короче, хрень через него закачали. — Он поставил ноут на стол перед Данте и, обращаясь к Андрею, доложил: — По поводу окна я распорядился. Камеры обещали заменить до обеда.

— Шеф в офис едет, — недовольно пробормотал Андрей.

— Как бы он нам все не испортил, — забеспокоился Стас и, обращаясь к Данте, пояснил: — У нас два шефа: один — мозговой центр, генератор идей, а второй воплощает идеи первого в жизнь, стараясь строго чтить УК. Вот его-то вы и увидите. И это… — Стас почесал затылок. — Хочу сразу предупредить — наша затея ему однозначно не понравится.

— Как же вы на плаву держитесь? А в девяностые что было? Или вы уже взрослыми родились, всему обученными? — съязвил Данте.

— Обходились как-то малой кровью, — серьезно ответил Андрей. — И кое-чему научились, да. Мы могли бы просто удалить вирус. Но здесь, сам понимаешь, ставки другие. И есть возможность оградить себя от будущих попыток взлома. Даже если у вас не выйдет, мы их здорово напугаем. Надеюсь, поймут, что связываться с нами себе дороже.

— Всегда готов восстановить справедливость, как пионер. — Данте улыбнулся. — Может, кто скажет напутственную речь в столь ответственный момент?

— Я скажу. — Стас поднял руку с воображаемой рюмкой, и только произнес глубокомысленное «Хрен им всем по роже!», как дверь открылась. На пороге стояла миловидная черноволосая девушка.

— Ой, Катя! — удивился Стас. — Знакомьтесь, господа, наша богиня Екатерина, по совместительству личный, так сказать, секретарь шефа.

— Здравствуйте, — холодно поздоровалась девушка. — Извините, Андрей Владимирович, вас Александр Иванович вызывает. Срочно. В офисе почему-то все телефоны не работают, — добавила она и покраснела.

— Спасибо, Катя. Я чуть попозже к нему зайду. Передай — специалисты восстанавливают связь.

— А вам, мадемуазель, ничего восстановить не нужно? — поинтересовался Данте.

Девушка, не удостоив его даже взглядом, кивнула Андрею и молча удалилась.

— Нормалек… — Данте был явно разочарован.

— Да, сокрушительный удар по твоему обаянию, — рассмеялся Марк.

— Не парься, гений. Оне здесь, кроме Андрея Владимировича, никого больше не замечают. «Андрей Владимирович, вас Александр Иванович вызывает!» — Стас передразнил секретаршу и повилял бедрами.

— Хватит трепаться. Начинайте, — сухо распорядился Андрей.

Минут через десять дверь кабинета снова распахнулась. В проеме двери стоял шеф, помятый и злой. Оторвав взгляд от монитора, Данте округлил глаза от удивления:

— Опаньки… Марк, получается, что я все-таки подтер ему задницу. И как теперь с этим жить?

— Мир действительно тесен, — философски изрек Марк. Шеф таращил опухшие глаза, пытаясь выразить изумление, но у него плохо получалось. Стоял, будто его прибило к порогу.

— Андрюха, какого черта?! — наконец выдавил он.

— Доброе утро, Александр Иванович. Это мои друзья, Марк и Данте.

Марк вежливо кивнул и с непроницаемым видом уставился в таблицу на мониторе. Данте приподнялся и помахал шефу рукой, как старому приятелю.

— Лучшие специалисты в своем деле, — продолжил Андрей. — У нас тут… возникли кое-какие трудности, и они любезно согласились помочь.

— Еще минут пять, — сказал Марк.

— Да, они уже заканчивают. Через пять минут я подробно обо всем доложу.

— Жду! — рявкнул шеф и, чертыхнувшись, вышел.

@

Андрей сидел за длинным полированным столом, на котором лежал жесткий диск. Шеф нарезал круги по кабинету.

— Ты с ума сошел?! — Он выдвинул стул и сел напротив. — Это же беспредельщики! Хочешь, чтобы нас взорвали?

— Саш, не кипятись. Они не станут рисковать.

— Ты Сереге звонил? Он приедет дней через десять. — Стул под шефом жалобно заскрипел.

Андрей отрицательно покачал головой.

— И так башка раскалывается, а тут еще этот геморрой. — Маркелов кивнул на диск, встал и подошел к стеклянному бару, сплошь заставленному бутылками. Выбрал самую пузатую и щедро плеснул в бокал: — Будешь?

Андрей отвернулся.

@

…Его вызвали в кабинет директора прямо с урока литературы, и он решил, что это из-за ночного происшествия — они с Санькой Маркеловым, совершив рейд в столовую, надыбали хлеба и колбасы. А потом устроили грандиозный пир для одноклассников. Пацаны, покатываясь со смеху, изображали поваров с вытянутыми рожами, которые припрутся на кухню ни свет ни заря готовить завтрак.

Утром на линейку прибежал завхоз и, злобно сверкая глазами, объявил, что колбаса была отравлена, дескать приготовили ее для мышей, которых в здании и вправду было немерено. «Если не признаетесь, кто это сделал, через час помрете», — добавил он. Завхоз был гнилой, и все это знали. Верить ему — себя не уважать. Андрей решил промолчать, а двое из их спальни оказались слабаками — сдали их с Саньком. Завхоз, довольно заржав, пригрозил расправой. Расправа могла заключать в себе все что угодно — от битья армейским ремнем до чистки тонны овощей. Санек после линейки предложил бежать, и Андрюха, подумав, согласился. Но их плану не суждено было сбыться. Андрюхина мать по настоянию дяди Володи забрала его домой, о чем ему и сообщили в кабинете директора, а Маркелов остался один на один с завхозом.

Весь вечер Андрюха ходил сам не свой. Дядя Володя попросил его на пару сходить к нему домой, чтобы притащить ковер, который понравился мамке. Деваться было некуда, и он поплелся. По дороге, правда, попытался сбежать… но дядя Володя крепко схватил его за руку и попросил объяснить, что происходит. Не в Андрюхиных правилах было трепаться, однако пришлось рассказать и про ночную вылазку, и про линейку, и про Санька, который теперь отдувался за него, Андрюху. Ни слова не говоря, дядя Володя повернул к интернату.

Когда они подошли, совсем стемнело. В дежурке горел свет. Дядя Володя попросил подождать его на крыльце, но Андрюха глянул на него так, что все вопросы отпали. Дверь им открыла сторожиха. На вопрос, где Кузьмич, она, уперев руки в боки, рявкнула: «Домой уперся…» Не поверив, Андрюха оттолкнул ее и рванул в подвал. Посередине подвала на полу сидел Санек, обхватив голову руками. Вокруг него прохаживался Кузьмич с кожаным ремнем, на конце которого болталась тяжелая бляха. Он поднял руку, чтобы в который уже раз полоснуть Саньку по спине, но сделать это не успел — дядя Володя уложил его в нокаут с одного удара.

@

— Эй, ты меня слышишь? — Сашка вернул его из детства, и, не поморщившись, в один глоток осушил полбокала. — Не собирался же похмеляться. А все из-за тебя!

— Да ладно, Сань. — Андрей постучал пальцем по диску.

— Тебе весело, да? А у меня на столе лежит ядерная бомба! — Он кивнул на диск.

— Не преувеличивай. Ты зачем вообще в офис приехал? Нет бы сразу домой…

— Да я задницей почувствовал: что-то тут происходит. — Сашка выдохнул и допил содержимое. — Был я дома, но моя с порога как начала пилить, так я развернулся и сюда рванул. Лучше б дома остался, ей богу…

— Да не переживай ты. Все будет о'кей.

— Надеюсь, — проворчал шеф.

— Теперь так. Парни сделали свою работу. Нужно оплатить. Плюс дорога… Еще надо пересмотреть нашу систему безопасности. Предлагаю к ним и обратиться.

— А других кандидатур нет? — поморщился Маркелов.

— Есть и другие, но эти лучшие. — Андрей усмехнулся.

— Ладно, — проворчал шеф, — пусть выставляют счет.

ГЛАВА 34

Пять, четыре, три

— Обход! — В палату вошла старуха санитарка. Она сосредоточенно смотрела на что-то позади меня. — Убери с тумбочки яблоки. Почему не поела?

— Не хочу. — Я пожала плечами.

Санитарка недовольно покачала головой и прикрыла дверь.

@

— Добрый день, Ева. Как самочувствие? — улыбнулся Глеб Викторович.

Красивый доктор был любимцем медперсонала. Дежурная улыбка благополучного человека выстраивала невидимую стену между ним и его собеседниками. Этакий пример здоровой психики, респектабельности и столичного лоска. Рядом с ним любой чувствовал себя букашкой и посредственностью. Он продолжал улыбаться, раскачиваясь на носках дорогих туфель. Пришлось напустить на себя чопорный вид и вежливо ответить на приветствие. Без книксенов день прожит зря.

— Как самочувствие? Жалобы есть? — продолжал издеваться он.

— Благодарю. Все хорошо. Я хочу домой, — выпалила я.

— Так скоро? — Напустив на себя печальный вид, Глеб Викторович прошелся по палате, шурша белоснежным накрахмаленным халатом. — Сейчас вам нужно больше отдыхать. Это важно. Сон — лучший лекарь. Вы должны слушаться меня. Спать…

Доктор говорил еще что-то. Мне не хотелось вслушиваться в его сентенции об очевидных вещах. Он говорил уверенно и безапелляционно. Будто все его рекомендации нужно было немедленно и безоговорочно выполнять.

Борясь со сном, я упрямо повторила:

— Хочу домой.

— Скучаешь?

Мы оба вздрогнули и как по команде обернулись. Ведьма висела на потолке вниз головой, раскачиваясь из стороны в сторону. Ее длинные черные волосы стекали на пол блестящими атласными лентами. На ней был нелепый костюм Супермена из детских комиксов. Гигантская буква «S» полыхала на груди разноцветными пайетками. Не считая распущенных волос, от Супермена ее отличали аппетитные округлости и шпильки, приклеенные к потолку. Я перевела взгляд на доктора, пытаясь определить реакцию на столь внезапное появление гостьи. Он молча смотрел на нее, не выдавая каких-либо эмоций. Возникла неловкая пауза. Ведьма продолжала раскачиваться, будто всю жизнь только и делала, что висела вниз головой. Я не выдержала первая:

— Что за маскарад?

— Так нужно, детка, — прошептала она.

— Что значит, так нужно? Объяснись, пожалуйста, — потребовала я.

Доктор присел на стул рядом с кроватью, стараясь не измять халат. Марго демонстративно не замечала его. Или делала вид.

— Тебе не нравится мой прикид? А я хотела тебя развлечь!

Я покрутила пальцем у виска.

— А какой бы ты хотела меня видеть?

На кармане хрустящего халата посверкивал золоченой вышивкой логотип клиники, похожий на кельтский крест с вензелями. Не дождавшись ответа, Марго легко спрыгнула на пол и мгновенно преобразилась в Даму Треф. Волосы сами завились в прическу времен Марии-Антуанетты и приобрели синеватый оттенок. Теперь на ней искрилось черное кружевное платье, чуть ли не в два раза уменьшившее пространство палаты. Платье было прозрачно до неприличия. Она стояла к нам вполоборота, прикрывая лицо неестественно маленьким веером.

— Я была на встрече, детка. Важной для тебя, вернее… гм-м-м… — она замялась, — вернее, важной для твоего будущего. Не будешь же ты вечно в сумасшедшем доме.

— Но позвольте! — вмешался Глеб Викторович. — Моя пациентка находится не в сумасшедшем доме…

Марго царственным жестом отмахнулась от него, как от назойливой мухи, и бесцеремонно уставилась на меня. На этот раз ее поведение выходило за все рамки приличия.

Доктор продолжал изучать ее, и она ему нравилась! В смысле, как женщина нравилась. Во мне боролись противоречивые чувства. Я не могла рассказать Глебу Викторовичу про нее, про нас, про все, что мы с ней пережили или что я пережила из-за нее. Мысли путались. Молчание затягивалось. Доктор не был моим другом. Чужак, который вошел в мою жизнь со своими правилами и распорядком. Но сейчас меня волновала Ведьма. Что-то происходило с моим сознании, что-то неладное, иначе зачем она тут?

Марго недовольно приподняла тонкую длинную бровь и торжественно произнесла:

— Я разговаривала с двумя ангелочками, и они меня расстроили. Странные типы. Не в себе. — Ее лицо приняло печальное выражение.

— Ты хочешь сказать, что была в галерее? Да? Говори, не молчи!

— Расскажите нам, прекрасное создание, о вашей встрече с ангелочками. Но помните, Еве противопоказано волноваться, — бархатным голосом предупредил Глеб Викторович.

Марго наконец «заметила» его и, высоко подняв голову, состроила недовольную мину.

— Мы ждем, дорогая. — Он буквально пожирал ее глазами.

— Я не привыкла разговаривать с мужчинами, которые сидят в присутствии дамы, это раз, и два — мне вас, милостивый государь, не представили. — Ведьма поднесла веер к лицу и, прикрыв рот, высунула язык. — Кажется, он меня видит! — Она зажмурилась. — А что, симпатичный парень.

Опустив веер, Марго соизволила одарить доктора легкой светской улыбкой.

— Ева, представьте меня, пожалуйста, даме. — Доктору нужна была помощь, и я ее, конечно, оказала.

— Это Марго. Ведьма. Моя, — прошептала я и замолчала.

Он делано поклонился:

— Позвольте, я сам вам представлюсь, сударыня. Меня зовут Истомин Глеб Викторович. Так вас устроит?

— Устроит, Глеб Викторович. — Ведьма благосклонно улыбнулась, поклонившись. Кринолин угрожающе заскрипел.

— Рад, что угодил. Продолжайте, мадам! Расскажите, что именно вас огорчило в галерее?

Сузив глаза, она обратилась ко мне:

— Я потребовала у этого хлыща Прагматика вернуть крылья — твое вдохновение, дорогуша. — Она задохнулась от негодования. — Пренебрегая этикетом и приличиями, я САМА явилась к ним… — С видом оскорбленной добродетели Маргарита подошла к окну и бросила взгляд на больничный двор. — Так вот, деточка, он отказал. — Она достала из декольте платочек и картинно приложила к сухим глазам.

— А что сказал Романтик? — Сердце билось больной птицей, готовое выскочить из груди.

— Старик упрямо молчал.

— Молчал? Хорошо. А что еще сказал Прагматик? — Я пыталась встать с кровати, но ничего не получилось. Меня словно скотчем приклеили.

— Это чудовище предложило мне разобраться в себе. Ах, какая нелепость обращаться к существу, которое тебя не слышит! И все потому, что у него нет сердца. Один сухарь, другой упрямец — два сапога на одну ногу, — вынесла она вердикт. Криво как-то у нее получилось. Маргарита опять изменила свой облик. Кринолин исчез, уступив место косухе, утыканной клепками, и грубым ботфортам.

— Мне кажется, этот ваш Прагматик прав! — Доктор заглянул в глаза Ведьме. — Прав по той простой причине, что вы заигрались, сударыня. Вы слишком далеко зашли в желании подарить как можно больше эмоций своей подопечной. Эмоции не нужно ждать. Их нужно получать естественным путем и в реальной жизни, а не посредством воображения и иллюзий.

Ведьма наклонилась к нему и потерлась щекой о плечо. Она походила на большую черную кошку. От Глеба Викторовича ничего не осталось — только халат и улыбка.

— Вы старомодны, док, и не умеете обращаться с настоящей леди. Интересно, у вас есть женщина в полном смысле этого слова? — И, уже обращаясь ко мне, она тихо добавила: — Док одинок! Без сомнения. Ты же такого хотела — смотри, какие у него красивые пальцы… то, чего тебе не хватало в Мечте!

— Но… — замялся Глеб Викторович.

— Никаких «но», и не нужно делать мне замечаний. Ева — самая большая любовь моей жизни. А вы не можете рассуждать о любви. Вы не любите, и поэтому у вас нет такого права!

На ней появилась шляпа, вуаль начала расти и напоминала теперь длинный шлейф. Развернувшись, Марго пошла на меня, закрывая собой проем окна. Я отчетливо видела каждую клеточку ее шлейфа. Мушки на нем оказались живыми. Они ползали по сотам прозрачной ткани огромными черными жуками. На тулье расцвели целые клумбы цветов, кажется, это были ранункулусы и анемоны. Повеяло сладким запахом лаванды и шалфея. Глаза мои начали слипаться, и поделать с этим ничего было нельзя. Ее голос давил на меня вместе с потолком, в нем появились басистые нотки. Стало жутко, но бояться не было сил.

— Сейчас я назову числа в обратном порядке, и ты откроешь глаза, Ева. Ты веришь мне. Пять, четыре, три…

ГЛАВА 35

А в городе N…

Андрей вернулся в свой кабинет и, положив жесткий диск на стол, устало опустился в кресло. Он еще раз набрал номер Евы, но она был вне сети. Бред какой-то…

Поймав вопросительный взгляд Андрея, Данте ловко приклеил к террабайтнику оранжевый стикер и снова погрузился в компьютер.

— Марк, ты можешь позаботиться об этом? — Андрей кивнул на диск.

— Банковская ячейка, — посоветовал Марк, собрал шнуры и, сложив их в сумку, спрятал диск в портфель.

— А может, лучше в космос отправить? Я могу договориться. Моя соседка в их конторе моет полы, — с серьезным видом проговорил Данте.

— Все шутишь? — Андрей покачал головой.

— Я всегда шучу, когда мне страшно. В наше время и за бутылку могут грохнуть. А тут… — Парень неодобрительно покачал головой. — Весело, конечно, но я предпочитаю разрабатывать план со всеми известными. Правда, ты друг Марка, и меня это успокаивает. Имей в виду, я не в восторге от того, что из-за денег убивают людей. Возможно, у тебя на это веские причины и я не все знаю. В любом случае, это на твоей совести.

— Если ты такой совестливый, тогда почему не найдешь себе другое занятие?

— Не могу. Я за Марка в ответе. Он же без меня, как дитя неразумное.

— Марк, я пойду осмотрюсь, а ты пока успокой его, — Андрей указал на Данте, — а то у него, не дай бог, истерика случится.

@

Андрей со Стасом вышли. Несколько припаркованных автомобилей, все знакомые, парочка целующихся школьников в сквере напротив, два бездомных лохматых пса и дымящийся окурок возле урны.

— Кажись, чисто, — пробормотал Стас.

— Поговори еще раз с охраной, пусть держат язык за зубами. — Андрей махнул Марку, стоящему у окна. — Мы сейчас ко мне, потом посажу ребят на самолет и заеду… или не заеду. Короче, гляди тут по сторонам. Если что, звони. Коробку с железом отнесешь в котельную и лично засунешь в топку. Вроде все.

— А разве Александр Иванович не выйдет нас проводить? — засмеялся Данте, появившись на улице.

— Иди уже… — Марк подтолкнул парня в сторону машины.

— Слышишь, гений! — окликнул Данте Стас. — В следующий раз приедешь, с меня культурная программа.

— Заметано. — Парень улыбнулся, подняв вверх два пальца. — Поставим на уши вашу деревню.

@

Марк дремал на переднем сиденье. Встречная машина посигналила им фарами и остановилась, оглушив народным рэпом. Из окна высунулась бритая башка.

— Привет, Динамо. — Андрей протянул мужику руку. — Сто лет тебя не видел. Думал, опять посадили.

— Здорово, Андрюха! Не дождутся. — Мужик явно был рад встрече. — С тещей земельку в аренду взял. Я с гоп стопом завязал, типа, честный феодал. Йо!!! — заржал мужик. — Слушай, Летов, у вас грузовик тентовый есть?

— Есть. Тебе для чего конкретно?

— Да барахло тещино на фазенду перевезти.

Сзади подкатил еще один автомобиль и нетерпеливо посигналил.

— В задницу себе подуди! — лениво бросил бритый. — Ну, так как?

— Тебе когда нужно? — уточнил Андрей.

— Да прямо сейчас.

— К офису подскочи, скажи охраннику, чтобы Стаса позвал. Он сделает.

— С меня пузырь.

Андрей кивнул, и они поехали дальше.

— Что это было? — рассмеялся Марк.

— Это у нас такие пробки. Интересно, да?

— Офигеть, я почти влюбился в этот персонаж. По нему рыдает столичный шоу-бизнес.

— Не… — Андрей подмигнул в зеркальце заднего вида. — Он не из этих.

@

Они свернули на узкую улицу. Впереди лошадь катила телегу. Вожжи держал крепкий мужичок с вызывающе торчащим из-под заломленного козырька чубом, в синих штанах с лампасами, заправленных в отполированные сапоги. Данте присвистнул и начал снимать казачка на телефон.

— Вот так и живем не торопясь, — протиснувшись между телегой и бордюром, сказал Андрей и объехал телегу.

— Да уж, — улыбнулся Марк, — корейское авто с невоспитанным плейбоем внутри и этот румяный набор генов вполне могли бы стать инсталляцией на какой-нибудь столичной выставке. «Пересечение параллельных миров», например. А что, актуальная тема.

— Ну да, — погрустнел Андрей. — Глядя на эту инсталляцию, столичные дамочки будут писать в трусики от восторга.

— Выберут-то все равно Рублевку. А у вас супермаркеты есть? — встрял Данте.

— Нет, только сельпо.

@

У дома в накинутом поверх халата расписном павловском платке стояла Надежда Васильевна. Рядом стирал с коленок грязь пятиклассник Матвей. Чуть поодаль валялся велосипед со слетевшей цепью.

— Как дела, Матвей? — Андрей разворошил непослушные вихры мальца. — Здравствуйте, теть Надь.

— Глянь, этот раздолбай новый велик сломал.

— Мать теперь уроет, — заныл мальчишка.

— Сам-то цел? — Андрей поставил пакеты на лавочку и подмигнул своим гостям. — Давай посмотрим, что можно сделать. — Он подошел к велику и подергал за цепь. — Ёшкин кот… У меня когда-то был «Орленок» Нормальный отечественный агрегат. А сейчас… — Он махнул рукой.

— Вижу, без меня вам не разобраться, — закатал рукава Данте. — Инструменты есть?

— А ты чё, починить можешь? — удивился Матвей.

— В багажнике возьми. — Андрей протянул ключи.

— А вы, дяденьки, идите колбаску нарежьте, — подмигнув мальчишке, распорядился Данте.

@

— Киру видел? — спросил Андрей Марка.

— Сделал несколько снимков. Издалека. Как вор. Кира считает отцом другого человека. Может быть, потом… когда подрастет. — Он нахмурился и затушил сигарету.

— Что делать, жизнь так устроена, — заметил отец. — Всегда приходится чего-то ждать.

— Теперь Данте мне как сын, как брат…

— А ну, ребята, освободите-ка место под горячее, — распорядился отец. — Пока вас не было, я поколдовал тут. На стол было выставлено внушительных размеров блюдо, в центре которого красовался подрумяненный карп с маслинами вместо глаз и пучком укропа во рту. Композицию завершали ломтики картофеля, посыпанные зеленым лучком.

— Ух ты! Слов нет, пап, ты настоящий художник! — развел руками Андрей.

— Дааа… дядя Володя, — присвистнул Марк. — Рука не поднимется на такую красоту.

— Да перестаньте, ребята, — засмущался отец. — Андрею спасибо — духовку отдельную на кухню поставил, и я теперь с ней управляться могу. Давайте зовите вашего друга, рыбу нужно есть горячей.

— Гляньте, как он развлекается! — Андрей показал в окно. — Пап, и тебе интересно будет.

Во дворе Данте нарезал круги на отремонтированном велосипеде. Матвей смотрел на него, раскрыв рот от восхищения. Вдруг откуда ни возьмись к ним подбежала Нинка и с размаху огрела парня по голове кокетливой дамской сумочкой. Слетев с велосипеда, Данте тут же попытался вскочить, но Нинка прижала его к асфальту ногой:

— Лежи, бандит! Убью!

— Держи вора! — крикнул из окна Андрей.

Несчастный парень, увидев в окне оторопевшего Марка, жалобно простонал:

— Марк! Я домой хочу!

— Чего ржете? — возмущенно воскликнула женщина. — Милицию вызывайте!

Матвей наклонился к Данте и тихонько прошептал:

— Ты лучше пока не вставай. Я сам мамке все объясню.

@

Пообедав, Данте подобрел:

— Как мало нам все-таки нужно, чтобы забыть о неприятностях. — Он положил себе на тарелку второй кусок пирога. — Бывая в таких городах, как ваш, понимаешь, что столичная суета превращает людей в безликую массу. А у вас тут все размеренно, ничего лишнего, и каждый человек виден как личность. Дядь Володь, вот скажите, зачем все едут в Москву?

— Человеку свойственно желать большего.

— Лично я не знаю ни одного москвича, который добровольно променял бы столицу на периферию. — Андрей налил себе чаю в большую чашку. — Есть, конечно, такие, для кого и вправду рай в шалаше, но это быстро проходит. И еще, — добавил он, помолчав, — Москва — это не только шанс на лучшую жизнь, но еще и архитектура, театры с мировым именем, музеи…

— Так это все можно в Интернете посмотреть, — усмехнулся Данте.

— Посмотреть-то можно, — кивнул отец, — а вот прикоснуться, в полной мере почувствовать атмосферу не получится.

— У Интернета синтетический привкус, — подхватил Андрей. — И чувства там синтетические. Мне кажется, в Сети присутствует некое извращение чувственности, Сеть меняет восприятие…

— Андрюш, я вот сегодня обсуждал на форуме последние политические события. И вдруг какой-то пользователь начал меня оскорблять! — пожаловался отец.

— Да ладно, пап. Безнаказанность виртуального мира способствует проявлению самых мерзких человеческих наклонностей. Тебя провоцировали на скандал, только и всего.

— Но зачем?

— Понимаешь, моральному уроду не понять, что существуют по-настоящему интеллигентные люди. О других он судит со своей колокольни и считает непохожих на него лицемерами. Задушил бы парочку собственными руками.

— Ты, Летов, какой-то агрессивный сегодня. Не выспался? Скажи лучше, когда вы выберетесь в Москву? — спросил Марк.

— В Москву? Ну, если только ради тебя, Марик.

— О-о-о… — Марк посмотрел на часы. — Нам пора. Где мой пиджак?

Андрей показал в сторону коридора, и они вышли.

— Я рад, что познакомился с вами, дядя Володя! — Голос Данте дрогнул. — Вы мудрый и сильный человек. У меня в Москве такой же дед, как вы. Он и Марк — самые главные люди в моей жизни. А теперь еще и вы с Андреем Владимировичем.

ГЛАВА 36

Полоса отчуждения

Теперь я жила в соответствии с загадочной таблицей, расчерченной таинственным Некто на ровные столбцы: прием эмоций, завтрак, сон, обед и «двачасапередсном». К последнему пункту я относилась особенно бережно. «Двачасапередсном» включали в себя тетрадные листы, на которых я записывала малюсенькие истории, выжимая их из памяти… Эти истории, состоящие из разнообразных сюжетов, крутились вокруг удивительной Ведьмы… Сперва я не помнила ее имени и поэтому называла N. Впрочем, что говорить… я умудрилась забыть точную дату своего безумия, но зато хорошо помнила причину!.. Она заключалась в том, что я не дождалась чего-то важного, что должно было изменить мою жизнь.

@

Я напоминала себе трансформер, сложенный, как детский конструктор, из разноцветных деталей, очень ненадежный и подвижный. Все дело в основе, на которой построена эта конструкции. Основа и есть душа, тонкая, но прочная материя. Какой бы тонкой она ни была, она удержит любую конструкцию, если ее построили с любовью. В моем случае любовью были наполнены лишь отдельные детали, а в целом конструкция сложилась в уродливое творение. Все дело в душе, и теперь поздно задавать вопросы. Я превратилась в абстракцию, хотя простое объяснение всему этому было где-то рядом. Его нужно было найти, но мозг отказывался искать. Ирония заключалась в том, что управление моей конструкцией было бесконтрольным. Это и был мой главный секрет, и я не собиралась никому его доверять.

@

Уткнувшись в поле, ограниченное квадратом, ты вдруг осознаешь себя хозяином маленькой вселенной. Ты властен создавать и уничтожать, ты властен насыщать свое эго маленького властителя игры воображения. Опасность заключается в его ненасытности — сначала оно причмокивает, радуясь лакомству, а потом жадно требует еще и еще. И чем больше ты даришь ему власти, тем больше оно алчет. А что может быть слаще власти? Свобода? Но свобода капризная штука и дается не всем. Прежде ее нужно осознать в полной мере и только потом пользоваться… В моем случае осознание свободы не привело ни к чему, кроме как к одиночеству… К черту свободу! Слишком много свободы губительно действует на конструкцию под названием «Человек». В сознании все подчиняется законам Иллюзии и Воображения… Рисуй сколько угодно! Сады Эдема, например. А хочешь — погрузись в глубину мироздания, придумывая неизвестные миры… Главное — уметь рисовать! И краски тут не нужны!.. Фантазия послужит чистым листом, а инструментом — слова…

Еще у меня были идол и жертвенник, переполненный эмоциями, выраженными в строчках… Идол всегда должен быть сыт, а жертвенник — полон, иначе наступит тишина, от которой можно оглохнуть или умереть, а за ней придет забвение. Я опоздала и в наказание оказалась тут. Быстро и надежно, как в самом примитивном рекламном слогане.

@

Они называли это здание «учреждение», а вместо больничного слова «укол», употребляли другое — «инъекция». «Инъекции подарят тебе доброе настроение на целый день», — с широкими улыбками говорили мне. Оставалось совсем немного — определить, где этот день начинается и где заканчивается.

Этот их «позитив» я получала четыре раза в сутки. Препараты отодвигали скудную больничную жизнь в сторону, эмоции впадали в летаргический сон, а я погружалась в свою нирвану, качаясь на ласковых волнах полного спокойствия. Ничего не хотелось. Странное состояние, когда нет желаний.

За мной ухаживала старуха санитарка, навещая по поводу и без… Кажется, она жила здесь. Я бы предложила администрации сделать ее лицом «учреждения», как Одри Хепбёрн в свое время была лицом Дома Живанши. Забежав «на минутку», санитарка садилась у меня в ногах и, вероятно думая, что я не могу уснуть, начинала тихонько петь… Она любила петь, даже говорила нараспев, но я почему-то не могла запомнить ее голос.

Для старухи она выглядела неплохо. Возраст выдавали руки — дубленые, морщинистые, с толстыми жилами и артритными узлами на суставах. И глаза у нее были странные — стертые, будто кто-то провел по ним ластиком; совершенно безликие глаза — прозрачная радужная оболочка и черные жучки зрачков в обрамлении белесых ресниц.

Каждое утро она приносила мне по два яблока и молча оставляла на столе. Четыре инъекции и два яблока — невероятное количество позитива!

Как-то, войдя в палату, старуха торжественно объявила:

— К тебе гостья. Собирайся гулять.

Я растерялась… Разве в гости ходят без приглашения?

— Мне никто не звонил! — смело заявила я и сама испугалась своей смелости.

— И не позвонит! — Санитарка развела руками. — Телефон-то у меня. Лежит себе выключенный. Домой пойдешь — отдам.

Я разволновалась, и старуха обняла меня. Внутри нее что-то хлюпало и клокотало, пахло потом и кислятиной, похожей на больничный суп.

Она ласково взяла меня за руку и повела за собой. Мы вошли в холодное помещение с единственным окном. Против света стояла женщина, почти как в съемке с заполняющей вспышкой. И тут я все поняла.

— Ты пришла! — закричала я и кинулась к ней. — Я знала, что ты меня не бросишь! Марго! Ведьма моя!

От нее веяло холодом и Délice. Бог мой, могла ли я забыть этот острый пряный запах счастья? Вероятно, поэтому я не могла сосредоточиться на ее лице. Она отчаянно прижимала меня к себе, внюхивалась, проникала под кожу, плакала и страдала. Я чувствовала и ее страдания, и ее вину. Но почему? Мне не за что было ее винить — с ней было весело. Ведьма продолжала рыдать, руки ее дрожали. А старуха стояла в дверях и укоризненно качала головой. Вероятно, я что-то забыла по своему обыкновению, а вспоминать бесполезно — старухины песни не давали сосредоточиться. Они вертелись в голове, создавая примитивный монохромный орнамент. Это плохой орнамент — тусклый и скучный.

В конце концов санитарка нас оставила. Маргарита стала одевать меня, подолгу застегивала каждую пуговицу пальто. Устав от ее неумелых попыток, я потребовала немедленных превращений, но… она опять разрыдалась. Это было так не похоже на нее, что я притихла, стараясь определить изменения, которые произошли в ней. Она постарела. У нее тряслись руки, нервные, прежде умевшие танцевать пальцы с трудом распутывали шнурки на ботинках. Очевидно, она решила забрать меня из «учреждения», и я вдруг испугалась, что она передумает. Мы гуляли по старому больничному скверу, вдыхая морозный осенний воздух. Сухие листья вились под ногами рыжими змейками. Маргарита останавливалась и согревала своим дыханием мои пальцы. Немного кружилась голова, скорее всего от воздуха. Она поддерживала меня и вдруг, остановившись, прошептала:

— Прежде чем открыть новую дверь, обязательно нужно закрыть старые.

Я чувствовала — она готова помочь мне. Поэтому улыбнулась, согласно кивнув. Маргарита тут же успокоилась и начала что-то рассказывать, бурно жестикулируя. В какой-то момент показалось, что рядом со мной мама, и я вспомнила о ней, о любимой ею Европе, о высоком искусстве и о том, что опять забыла ей позвонить. Но разве у нас нет высокого искусства, как в Европе? Я поделилась этой мыслью с Марго. Ведьма странно отреагировала — поцеловала меня, заявив, что я и есть для нее самое высокое искусство. Она просила напомнить ей о последних наших приключениях, чем удивила до глубины души. Я принялась перечислять все, что всплыло в памяти: наш маленький островок со старыми часами и сундуком, прошлое, запрятанное в спальне, винтовую лестницу на чердак, где сидела кошка, скользкую крышу и ветер, — но было что-то главное, что я упустила из виду — мысли рассыпались, как конфетти на яркие блестящие квадратики. Внезапно меня осенило — если Маргарита заподозрит меня в безумии, она обязательно уйдет и я вновь останусь со старухой. Больше я не проронила ни слова. Пусть думает что хочет.

Ведьма по-своему расценила мое молчание и предложила начать все сначала, закрыв все счета. Но ведь всегда остается хотя бы один неоплаченный, о котором забываешь по случайности или нарочно, а со стороны подобная забывчивость обычно выглядит некрасиво и тебя могут не простить. Я наконец вспомнила о своей Мечте… о том, как стерла грани между реальностью и другим измерением и попала в это «учреждение». Но я молчала, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Бедная моя! Бедная! — шептала Маргарита.

Она присела на единственную скамейку и зарылась в воротник пальто. Ее состояние передавалось и мне. Марго крепко держала меня за руку, так крепко, словно меня могли отнять у нее. С ней было хорошо и совсем не холодно. Она что-то шептала мне на ухо, но я устала и, понимая значение каждого слова в отдельности, переставала понимать смысл в целом.

@

Мы вернулись. Старуха ждала нас на пороге. Схватив в охапку мою одежду, она ушла.

Марго навещала меня еще несколько раз — приходила, стараясь приободрить, а потом не выдерживала и плакала. Но меня слезами не обманешь. Я-то знаю, на что она способна, нужно лишь набраться смелости и попросить у нее чудес, и тогда она мгновенно преобразится в чертову Ведьму и предложит тысячу вариантов счастья на выбор. Нужно ли мне это? Ведь я так и не научилась просить и все еще надеюсь собрать свою историю в роман о большой и безгрешной любви. Ведь в виртуальности не может быть греха, потому что нет прикосновений. Разве прикосновения словом — это грех?..

Мысленно послано в блог. Ноябрь 2035 г.

…знаешь, мама, иногда так хочется стать кошкой — своенравной, свободной, а значит, сильной… разливать свое одиночество в бокалы на изогнутых ножках, курить кальяны молочные, менять занятия как перчатки, бросать мужчин, равнодушно кивая на двери…

…а иногда — замереть посреди дороги в позе лотоса и медитировать, расслабляясь медленно, каждой клеткой, течь рекой вдоль ломкого берега, слизывая камни, играя с глупыми рыбами… поблескивать стразами в пенке волны бесшабашной и, кинувшись вдруг на гальку, разбиться миллиардами капель…

…стать бы зевающим облаком, пролиться ленивым дождиком над твоей Невой или Москвой-рекой, оставляя круги, на ловушки похожие, улыбаться случайным прохожим, отражаясь в питерских лужах, ну, или в московских… прожить бы в других жизнях по сто лет и в каждой купать звезды в бездонном корыте, и чтоб ночи белые, а дни в шквале фонтанов и меди… и чтоб карусель, как в детстве, — в лошадках и носорогах…

…а еще сломать бы крылья на перья, найти слова самые нужные, такие, чтоб сразу в сердце…

…знаешь, мама, я ужасно скучаю.

ГЛАВА 37

Пробуждение

— Ну что, дорогая моя… хочу вас обрадовать… Завтра готовимся к выписке! — Глеб Викторович улыбался, демонстрируя качественную работу дорогого стоматолога.

Мой закадычный враг и ненавистный исцелитель, я постараюсь простить тебя в максимально короткие сроки. Постараюсь забыть ампутацию части моих мыслей. Постараюсь… Улыбаясь чистой утренней улыбкой выздоровевшей Весны, я лицемерно выставляю напоказ бодрость духа и здоровье.

— Вы удивительно хороши… Вам к лицу выказывать доброе расположение духа!.. Надеюсь, лечение в нашем учреждении пошло вам на пользу. — Не поднимая глаз, он принялся читать мою историю болезни.

— Спасибо, Глеб Викторович, — только и смогла прошептать я.

Иногда он напоминал мне английского литературного лорда. Такой холеный избалованный бог, снизошедший до общения с людьми.

Он сидел, развалившись, в кожаном кресле, увлеченно перелистывая страницу за страницей.

— Читаю историю вашей болезни как роман, — самодовольно усмехнулся он. — Дарецкая Ева Юрьевна… год рождения… опустим, так… поступила с реактивной астенией… назначено было… та-а-ак-с… глюкоза плюс витамины капельно… ноотропил… инъекции… электросон… глицин… и… спасительное трио… тоже опустим… Мы победили? — Глеб Викторович высокомерно улыбнулся, поправляя очки в тонкой золотистой оправе.

Я молчала, чувствуя себя сиротой, оставленной родителями в приюте. Мне ли не помнить триколор всех этих препаратов! Красно-бело-желтые горошины возвращали мне состояние синтетического покоя и уверенности.

— Что, испугал вас?.. — Ему осталось лишь ласково потрепать меня по волосам.

Я сидела на краешке стула и отчаянно пыталась не смотреть ему в глаза, чувствуя себя жертвенным агнцем.

— Мне необходимо вас протестировать… еще раз перед выпиской. Мы с вами поиграем в игру. Я буду задавать вопросы, а вы коротко отвечать. — Доктор продолжал улыбаться, и мне показалось, что его очарование превращается в свинцовый волчий оскал. — Этот тест — простая формальность. Процедура не займет много времени. Я прошу вас сосредоточиться и односложно отвечать на поставленные вопросы.

Меня накрыла мутная волна паники… Только бы не проколоться!.. Господи… святые… помогите! Я старательно не показывала своего волнения, но меня предательски била дрожь. Ладони мгновенно заледенели, а голова, наоборот, горела огнем. Я обернулась к спасительному окну — ждала ее. И она не обманула моих ожиданий. Там, в небесном далеке, мелькнули знакомая ухмылка и средний палец с кровавым топазом. Паника улетучилась, и я расслабилась. С ней все было понятно и просто. Маргарита возникла в кабинете.

— Итак… приступим. — Доктор поглубже уселся в кресло и вперился в меня взглядом энтомолога, решающего судьбу коллекционной бабочки. — Я буду задавать вопросы, касающиеся последнего периода вашего пребывания в клинике. Ну-у-у… скажем, мы обсудим ваше эмоциональное состояние за минувшие десять дней. Постарайтесь отвечать быстро, не задумываясь. Расслабьтесь и смотрите мне в глаза.

Он ворвался в мой мозг, как всегда, бесцеремонно, расталкивая и так не слишком стройный поток мыслей. Я подумала, что Глеб Викторович был ниспослан мне свыше в наказание за Мечту. Не слишком ли дорогая плата за «безбилетный» проезд? Мое сознание должно было покориться, с готовностью выполнить все предъявляемые требования. Но все ли? Глеб Викторович прекрасно справлялся с задачей ликвидировать любые эмоции, приводящие к фантазиям. По его мнению, я была хорошим художником… талантливым «виртуальным реалистом», как он меня называл. Однако на этот раз со мной Ведьма, с которой он уже имел честь познакомиться… Она готовилась защитить мое неуправляемое сознание от агрессии извне. Доктор растерялся буквально на долю секунды, а потом собрался и ринулся в атаку:

— Как часто за последние десять дней своего пребывания здесь вы обнаруживали желание вновь оказаться в Интернете?

Маргарита мгновенно отразила удар:

— Крайне редко, доктор!..

— Часто ли за этот же отрезок времени вы замещали мысли о реальной жизни утешительными мыслями об Интернете?

Она обольстительно улыбнулась:

— Иногда, Глеб… эээ… Викторович. Мне хотелось бы посмотреть электронную почту на предмет предложений работы, к примеру.

— Не нужно пространно отвечать. Мы не беседуем с вами. Я вас тестирую.

— Иногда, доктор, — холодно ответила Маргарита.

— Часто ли вы ощущали, что жизнь без Интернета скучна и безрадостна? — Кажется, он начинал злиться. Видимо, темпераментные монстры быстро раздражаются.

— Никогда за последнее время. Жизнь прекрасна! — Ведьма веселилась вовсю.

Он смотрел на меня удивленно — вероятно, не ожидал столь скорого выздоровления.

— Что для вас является приоритетом в данный момент: пребывание в Сети или интимное общение с партнером?

— Конечно интим! Я соскучилась по мужскому вниманию, доктор! — Ведьма кривлялась, изображая стриптизершу из клуба.

— Сколько раз вы предвкушали, чем займетесь в Интернете, пока находились офлайн?

— За последние две недели — ни разу. У меня скопилось много дел.

— Я не спрашиваю вас о делах! Извольте коротко отвечать на мои вопросы. — Мне стало жаль его, а Маргарита, чувствуя себя богиней победы, ликовала.

— Ни разу за последние две недели.

Я видела, как она парит вокруг него, очаровывая и увлекая. Его удивление граничило с восхищением моей Ведьмой. Она куражилась, и он сменил тактику:

— Послушайте!.. Я не могу быть уверенным в том, что вы, вернувшись домой, первым делом не шагнете в вирт… Я не верю, что вы ни разу не фантазировали здесь о своих виртуальных историях… — Он пересел на край стола и продолжил доверительным тоном: — Кстати, весьма красивых и увлекательных.

— Но я не рассказывала вам о своих виртуальных историях!.. Я еще в своем уме… — Я запнулась.

Фраза прозвучала двусмысленно, и мы рассмеялись.

— В процессе диагностики… вам пришлось рассказать кое-что. Мне понравилась история… о…

Перебив его, я покраснела:

— Может быть, поговорим о чем-нибудь другом?.. Мне не хочется слушать параноидальный бред вашей пациентки, Глеб Викторович!

Мы опять рассмеялись.

Ведьма беспардонно оттолкнула меня. Для нее он был сильным мужчиной и желанной добычей. Она излучала волнующее тепло покорной пленницы.

— Ну-у-у… мы можем поговорить, например, о грядущей весне, о воздухе, который наполняет легкие. О том, что, по сути, все бренно, кроме впечатлений и эмоций… эмоций от возбуждения первым теплым ветром, первым запахом созревающих почек, от…

— От?.. От чего? Продолжайте… — Он слабо улыбнулся.

— От первого «Привет!.. как ты?». Разве не так, док?! Разве вы не испытываете подобного волнения, когда включаете свой компьютер? У вас, несомненно, есть виртуальная пассия, и не одна… Вы ведь известный профи в области зависимостей… Вы… Вы не могли не подойти к черте. Вы достигли высот в профессии, потому что достигли высот в экспериментах. Разве ваше воображение не рисовало пальцы, танцующие за экраном, нервное дыхание, тонкую кожу?..

Наваждение исчезло вместе с Ведьмой. Он смотрел прямо мне в глаза:

— Вы действительно хотите сказать…

— Доктор, дайте мне прийти в себя. — Я жалостливо смотрела сквозь него. — Согласитесь, терапия, которую я получила тут… она… она вымотала меня… я устала, Глеб Викторович! Я хочу домой…

— Хорошо, я отпущу вас. Я почти поверил. — Он помолчал и продолжил: — Мне бы хотелось увидеть вас, Ева. Вот теперь он выглядел человеком. Я собралась ответить ему… Но Ведьма приложила палец к губам и тихонько покачала головой… Пришлось промолчать.

Я рисовала — ничто не могло убить во мне художника. Я читала его образ, образ узурпатора. Охотник, который легко превращается в хищника… От него несло азартом, превосходством и победой. Я слышала звон натянутых нервов. Я видела лопающиеся сосуды в стальных холодных глазах. Рот искажали влажные клыки. От него шли смешанные испарения угрозы, страсти и равнодушия. Его общение, как общение профессионала, было безупречным!.. Он великолепно владел навыками своей профессии и получал удовлетворение от результата применения собственной методики лечения зависимостей. Он гордился своими трудами, с маниакальным упорством добиваясь заданного результата. И я была его гордостью, положительным результатом. «Мой случай» был красив эстетически. Но Ведьма… Я читала его мысли. Это было несложно. Мы слишком много времени провели вместе. Ведьма, смеясь, кинула ему под ноги шелковую перчатку. И ему ничего не оставалось, как принять вызов. Принять, чтобы вновь доказать себе, что нет такой величины, которая могла бы переиграть его эго.

— Я правда могу быть свободна?

— Завтра… завтра я награжу вас свободой!..

Он смотрел мне вслед равнодушными глазами зверя.

ГЛАВА 38

Ад, кошка и человек

Осень хмурилась густыми дымными облаками, грозила дождем и даже, может быть, снегом. Глеб смотрел прямо перед собой в темный проем окна и думал о ней.

Все, что происходило в последние несколько дней, выглядело полным бредом и поэтому не укладывалось в голове. Последние результаты работы с ней говорили о прогрессе. Он чувствовал ее почти физическую неприязнь к Интернету, или, как называют его геймеры, вирту. Слово-то какое — вирт, цепкое и мертвое…

Глеб расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и открыл фрамугу. Пахнуло свежестью и морозцем. Он подышал на холодное стекло, и оно тут же запотело туманным облачком. Интересная девушка и с фантазией. Ей бы книги писать, а она вцепилась в свою «цифровую мечту». Он инстинктивно вывел на стекле букву «М» и тут же стер, словно испугавшись своей слабости. Не к лицу ему… и не к месту. Он врач, хороший врач, со степенью и положением, ворохом монографий на тему зависимостей и последствий. Должен же он разобраться во всей этой чехарде, путанице образов, гуляющих в ее сознании, — в конце концов, это его обязанность. Ему захотелось увидеть ее — сейчас же, немедленно войти в палату, присесть на кровать поверх грубого одеяла и начать неспешный разговор, постепенно подводя ее к тому, что засело в ее хорошенькой головке.

Он взглянул на часы и, вздохнув, направился к двери. Что-то не давало ему покоя, ускользая от внимательного взгляда. Но что? Последние два сеанса с ней закончились обильной рвотой, потом она лежала на узкой больничной кушетке, безразличная и подавленная. Бледность ей шла. На следующий день она не смела глаз на него поднять, сидела втянув голову в плечи, словно ожидая удара. Он щадил ее. После гипноза ее настроение становилось ровнее, она стала нормально есть и даже разговаривать на отвлеченные темы. Но сегодня он опять получил по щеке крепкой ладошкой ее Ведьмы. Дрянь баба. Но притягательная дрянь. Глеб улыбнулся — прием известный: внешне пай-девочка, этакий домашний ребенок, продукт бабушкиного воспитания, но стоит заглянуть глубже, как обнаруживается эта ее стерва, или, как она сама ее называет, Маргарита, надменная, холодная сука. Он до крови прикусил губу. Солоноватый привкус во рту вызвал раздражение. Завтра он собирался ее выписывать, и вдруг на тебе… ее Ведьма вернулась. Больше всего он был недоволен собой — принял игру и перестал контролировать ситуацию. Имеет ли он право отпустить ее… или все-таки еще один сеанс? Пройти глубже, снимая генетическую память пласт за пластом?

Глеб бесшумно покинул свой кабинет и направился в отделение. Дверь ее палаты была приоткрыта. Ева лежала на спине, укрытая до подбородка колючим синим пледом, вытянув руки вдоль туловища. Глаза ее были плотно закрыты, но это не значило, что она спала. Он неплохо ее изучил. Каштановые локоны змейками вились по подушке, создавая своеобразный узор. На лбу выступили капельки пота. Ему захотелось прижать ее к себе и укачать так, чтобы на лице ее заиграла улыбка, но не гримаса отчаяния.

Она страдала от духоты. Глеб поискал глазами оконную ручку, но не нашел. В его отделении больным разрешалось выходить в коридор, открывать окна и даже гулять. Странно… Он топтался возле ее кровати, не решаясь начать сеанс, потом снова ринулся к окну, пытаясь открыть его, но ничего не получалось. Склеенная тройная рама, решетка и осень за стеклом. Да уж, негусто для впечатлительной натуры.

Глеб вышел в коридор, но сестер не было, и он вернулся в палату. Рядом с ней он удивительным образом преображался — ему хотелось шутить, смущая ее, или молчать, пристально разглядывая легкую фигурку, острые коленки и руки с тонкими нервными пальчиками. Он опять разозлился на себя — ну какого черта придумывать то, чего нет на самом деле? По сути, их двое, и непонятно, кто ему приглянулся больше — его пациентка или… Маргарита. Он поймал себя на мысли, что называет ее Ведьму по имени, тем самым персонифицируя. Но ведь человеку свойственна двойственность натуры. Это норма, принятая психологией, и искать тут патологию глупо, другое дело — двуличность. Внешне похожие, эти явления имеют абсолютно разные причины возникновения и по-разному действуют. Двуличие относится к поведенческим началам, тогда как двойственность зависит от перемен настроения и поведения по ситуации. Человек двойственен сам по себе, и две его противоположные сущности проявляются при разных обстоятельствах. В случае Евы, кроме зависимости, наблюдается четко выраженное раздвоение, или, другими словами, диссоативное расстройство идентичности, когда второе «я» полностью отделяется и выходит из-под контроля первого. Возможно, тут сыграла роль травма, перенесенная ею относительно недавно, возможно, стресс… Хотя не исключено, и, скорей всего, это так, она выдумала свою Маргариту, чтобы выползти из депрессии, но при этом она жестко контролирует Ведьму, продолжая, таким образом, играть. Определенно, в ее случае клиника ни при чем.

Он присел на кровать и осторожно коснулся запястья, проверяя пульс. Красивая девушка, жаль… Она вся была словно из хрупкого стекла, тронешь — и разлетятся осколки… кажется, она сама говорила ему об этом. Глеб улыбнулся. Ева приоткрыла глаза, посмотрела на него без удивления и снова закрыла, словно дала понять, что можно начинать. «Неужели в ней спит некто, кто может препятствовать моей терапии?» — он в сотый раз задал себе этот вопрос. Да нет, бред! Хотелось бы посмотреть на того, кто может противостоять его методике подавления. Ему показалась, девушка усмехнулась, словно читала его мысли. А может быть, наоборот, следует спровоцировать ее Ведьму, вытащить наружу, изучить… а там… там, как карта ляжет…

Он заговорил вполголоса, не меняя тона, чуть растягивая гласные, и она безропотно покорилась его воле.

Ад.

— Где ты?

— Мне назначен ад.

— Тебе страшно?

— Нет.

— Расскажи, что с тобой происходит.

— Здесь не лучше и не хуже, чем в земной жизни. Два странных крылатых парня только что подвели меня к массивной двери. Они стоят за спиной, переминаются с ноги на ногу и поглядывают на часы. Знаете, такая смешная парочка лоботрясов, у которых всегда найдутся «срочные дела». Такие обычно строят из себя деловых в случае, когда им неинтересна ситуация. Это и есть мой случай — ситуация абсолютно банальная. Рослая девушка с правильным прикусом, стильная и дерзкая, свела счеты с жизнью, ушла по-английски. — Она рассмеялась сухим нехорошим смешком.

— Ты можешь назвать причину своего суицида. — Он старался не выдавать своего волнения. Такую находку нужно было записать. Он вытащил из кармана миниатюрный диктофон и включил запись.

— Скучно, — вдруг вскричала она, — в один прекрасный момент мне стало скучно. Там, в жизни, я была капризной и взбалмошной женой высокородного австрийского барона Гюнтера фон Баха, развращенная вниманием и любовью. О, как я ненавидела одинокие серые вечера и по-собачьи преданные глаза своего мужа. Ску-у-у-чно… — Она помолчала, облизывая потрескавшиеся губы, а затем, набрав в легкие воздуха, заговорила с жаром, словно боялась не успеть досказать всю историю своего падения. — В один из таких вечеров я затолкала в себя десятка два белых таблеток… а затем запила их виски с водкой. Мерзкий микс. Но ничего не поделаешь, не всегда под рукой алкоголь, которым хочется насладиться в последний раз… Потом снова таблетки и… глотками дурное пойло. Сначала ничего не происходило, немного кружилась голова, подташнивало, а потом появилась слабость и захотелось спать, но проклятая тошнота и холод не давали уснуть. Руки тряслись… я перестала чувствовать тело. Теряя сознание, я тут же приходила в себя, и все повторялось снова. Когда кислород прекратил поступать в легкие, я умерла.

— Что происходит сейчас?

— Какой-то белобородый старичок задает странные вопросы. Я не хочу отвечать. Он вежливо улыбается и зачитывает мои земные деяния. Я устала… Все это напоминает плохое телевизионное шоу. — Ева замолчала и вдруг заговорила снова, порывисто дыша: — Вредный старикашка! Из его слов я поняла, что не заслужила ничего положительного и гореть мне в аду. Фу, не переношу жару… Теперь я знаю, что ад — это то, что ты ненавидишь… Ненавидишь, но вынужден терпеть.

— Расскажи, что конкретно ты видишь. — Его просьба прозвучала настойчиво, но мягко.

— Парни-лоботрясы вытолкали меня в узкий коридорчик и подвели к странной двери, обитой медными листами. Сейчас начнется…

Ева стала метаться по кровати, и ему пришлось надеть на нее резиновые держатели. Он закрепил их на металлической прикроватной раме и вернулся к окну.

Она сникла и горько усмехнулась:

— Ну вот и всё. Двери открылись. Я слышу шум. Ощущение, словно одновременно играют как минимум три симфонических оркестра. Свет режет зрачки. Я ничего не вижу, кроме расплывчатых силуэтов каких-то чудиков, снующих повсюду.

Из ее глаз потекли слезы. Она сильно вспотела. Глеб поморщился и, достав из нагрудного кармашка носовой платок, промокнул ей лоб.

— Дым забивается в ноздри, выедая слизистую. Вытащите меня отсюда! Ай! — Она вздрогнула. — Кто-то из «добродетельных» ангелов толкнул меня внутрь, и двери закрылись. Как можно называть добродетельными тех, кто толкает тебя в преисподнюю? Пусть они и ангелы.

Она забилась, потом, захрипев, обмякла.

— Тебе ничего не угрожает, Ева, это всего лишь сон. Рассказывай свой сон.

— Теперь я вижу стену из живых человеческих голов. Они кричат от боли и ужаса. — Она сморщила личико и уже спокойнее продолжила: — Я стою на балюстраде, усыпанной купюрами разных эпох. Кажется, я званая гостья… я отражаюсь в зеркале. На мне головной убор танцовщицы Crazy Horse… Я обнажена, и мне есть чем гордиться. У меня красивое тело. Правда?

— Ты красивая. Рассказывай.

— Не могу! Снимите с меня этот проклятый обруч. Перья слишком тяжелы. — Она состроила недовольную мину. — Ко мне боком приближается волосатый тип с закрученными рогами, похожий на фавна. В лапах он держит здоровенный микрофон. Кажется, сейчас начнет орать. Сделайте потише звук, прошу вас…

— Не бойся его. Что он хочет от тебя?

Подражая неведомому фавну, она опять закричала. Вены на ее шее вздулись и потемнели.

— Достопочтимые ПадонГГи!.. Ур-р-роды и Ур-р-родки! Встречаем долгожданную баронессу Еву фон Бах!.. Приготовили украшения и… трижды: «Ур-р-р-ра-а-а!» Оркестр, туш! Ничего себе обращение? М-м-м? Ой! — Она изогнулась, пытаясь освободиться от резиновых наручников. — Он тычет мне раскаленным прутом в бок и просит улыбнуться. Из его волосатой пасти жутко разит нечистотами. Мне больно!

— Тебе не больно! Ты видишь сон и скоро вернешься домой. — Глеб обвел палату взглядом.

Совсем обессилевшая, Ева заговорила шепотом, словно доверяла ему самую сокровенную тайну:

— Уроды скандируют мое имя, взрывая хлопушки в виде гигантских фаллосов. Огонь похож на маленький пожар… Помещение наполняется дымом и гарью. Кажется, в голове лопаются сосуды. Мои попытки стянуть проклятый обруч приводят к еще большей боли, он впивается в лобовую кость так, что глаза выскакивают наружу, и я теряю сознание… В чувство меня приводит фавн. Он подносит к моему носу кусок розовой губки, пропитанной горячим крепом венской канализации, и я возвращаюсь к реальности. Абсурд!

— Дальше. Рассказывай!

— Конферансье подает мне два стакана — один, наполненный наполовину таблетками, и второй, с бледно-желтой жидкостью. Я все поняла. Что ж, остается сожалеть о Марго.

— Кто такая Марго?

Девушка улыбается кому-то в своем сне и причмокивает:

— Марго — это вино. Chateau Margaux… Каждый уважающий себя человек пьет шато. — Она хихикнула.

Он зловеще скрипит:

— А вот любимое вино нужно заслужить, дорогая! Когда вы преодолеете три тысячи восемьдесят пятый раз процедуры, возможно — я говорю, возможно, заметьте, — вам будет предложено великолепное Chateau Margaux… Год урожая на ваше усмотрение, баронесса!

— Что-о? Вы слышали? — Ева испуганно завертела головой. — На три тысячи восемьдесят пятый?.. — Потом подавленно добавила: — Он жонглирует стальными пиками, и мне придется подчиниться, да?

— Продолжай! — Глеб испытывал почти экстаз. Теперь перед ним лежала та, вторая, только притихшая. Поделом тебе, дрянь!

— Я… пью виски с водкой, глотая таблетку за таблеткой… и снова запиваю смертельным пойлом… и опять таблетки. Мне плохо. Мутит. Озноб… я перестаю что-либо чувствовать… Кислород прекращает поступать в легкие, и я, кажется…

— Хорошо, Ева, — он старался не выдавать своего возбуждения, — рассказывай дальше.

— Я невидимая личинка, прилепившаяся ко дну глубокой карстовой пещеры. Покой и ровная радость…

Она снова превратилась в его пациентку, и ему стало скучно.

— Вокруг безмолвные мертвые сталактиты. Мы привыкаем друг к другу. Когда я наконец погибну, рядом не окажется никого, только скучные натечные образования. Гармония сосуществования и вечный покой… — Она замолчала, растягивая пересохшие губы в улыбке.

— Что с тобой? Не молчи, говори.

— О, опять этот фавн. Он будит меня, предупреждая, что я умерла лишь в первый раз, а впереди… — она запнулась, — а впереди у нас еще три тысячи восемьдесят четыре… Я постепенно прихожу в себя. Уродливые создания скачут вокруг моего несчастного холодного тела, а ненавистный фальцет кричит в огромный микрофон: «Достопочтимые ПадонГГи!.. Ур-р-роды и Ур-р-родки! Встречаем долгожданную баронессу Еву… Приготовили украшения и… трижды… Туш…»

@

— Вы постепенно и мягко выходите из дискомфортного состояния. Вы слушаете меня… слушаете и выполняете мои пожелания. Во всем теле появляются ощущения спокойствия и тишины, дыхание постепенно восстанавливается, становится ровным и спокойным, сердце бьется ритмично, мысли исчезают, становятся вялыми, их меньше и меньше, почти нет. Все путается, стирается и исчезает. Вам становится все приятнее и приятнее. Вы больше не думаете ни о чем, ничто вас не пугает… Вы ничего не знаете и не видите. Слышите только что-то невнятное и будто бы издалека… Сон… Сон… Вы спите…

Кошка.

— Расскажи мне, где ты сейчас?

— Я кошка, полуголодная и замерзшая, трусь о продавленную ступеньку старого крыльца и зову хозяйку этого прекрасного домика. Но помощь не приму, если только молоко, которое возвращает к жизни. Я вижу, как открывается дверь дряхлой веранды. На пороге стоит женщина, закутанная в толстый шерстяной платок. Меня обдает спасительной струей теплого воздуха. Женщина тяжело спускается со ступенек и направляется в глубину двора. В руке у нее ведро. Я еще в прошлый раз заметила — она выходит на улицу по нескольку раз на день. Не понимаю, зачем человеку столько воды… Я стрелой влетаю на веранду, а потом в комнату. Спасение. Женщина возвращается и наливает мне молока в неглубокую удобную миску, а потом крошит хлеб. Урчу от удовольствия… Я почти уверена, что, кроме молока и хлеба, у нее ничего нет. С охотой принимаю ее угощение. Она смотрит на меня грустными глазами и что-то говорит вполголоса, качая головой. Я не понимаю ее языка. Знаю только, что ничего плохого она не сделает, если, конечно, не полезет гладить. Но этого не случится и в этот раз… Когда я пришла к ней впервые, она попыталась меня приласкать. Но я никогда никому этого не разрешаю, потому что знаю — за лаской последуют побои… Это закон.

Я жадно пью молоко и ем размякший хлеб… Сегодня хлеб серый и кислый. Видимо, дела у нее не очень. Но выбирать не приходится. Она сидит напротив и смотрит, как я ем. У нее кошачьи глаза. Она сама кошка. Просто не знает об этом. Странная. Я заползаю под круглую черную печку, скручиваюсь в клубок и засыпаю. Блаженство…

Меня будит чувство тревоги. Я протискиваюсь в полуоткрытую дверь. Женщина сидит перед светящимся окном и плачет, тихонько всхлипывая. Я не могу ничем ей помочь, разве что… дать себя погладить… Ее это успокоит. Она ласково сажает меня на колени и начинает проводит ладонью по спине. Я испытываю отвращение до дрожи. Как же все-таки отвратительны человеческие руки! Она продолжает что-то шептать. Ее голос успокаивает меня. Я начинаю верить ей и перестаю дрожать. Утром я ухожу, чтобы вернуться через несколько дней.

Тяжелыми хлопьями валит снег на мертвую белую землю. Я голодна и очень устала. Знакомая калитка… Я зову ее. Сначала, как обычно, потом долго и отчаянно. Но в окнах нет света. Под толстым слоем снега пропали крыльцо и дорожка в глубь двора. И я вдруг отчетливо понимаю, что ее тоже больше нет. Нет и не будет. А значит, не будет и меня.

@

— Вы постепенно и спокойно возвращаетесь в состояние сна. Слушаете меня и выполняете мои пожелания. Вы слушаете только меня. Во всем теле появляются ощущения покоя, тепла и тишины. Дыхание постепенно восстанавливается, становится спокойным, ровным, сердце бьется ритмично, мысли исчезают, их меньше и меньше… их почти нет. Все путается, стирается, забывается и исчезает. Вы обо всем забываете… Вы забыли обо всем. Вам становится все приятнее и приятнее. Вы больше не думаете ни о чем, и ничто вас не пугает. Вы ничего не знаете. Вы не видите ничего. Слышите только что-то невнятное и откуда-то издалека… Сон… Сон… Вы спите…

Человек.

— Откуда ты черпаешь силы?

— Я сильна своей верой. Верой дофину и Франции.

— Где ты? Рассказывай подробно. Не торопись.

— Меня раздевают какие-то женщины в монашеской одежде, и сама леди Бедфорд освидетельствует мою девственность. Больно и холодно. Низ живота сводят судороги. Горячо только лицу. Я обязана доказать свою чистоту, чистоту тела и чистоту помыслов.

— Рассказывай все… Дальше!..

— Сегодня, в теплый весенний день, меня привели к святым отцам на трибунал. Несколько часов подряд меня уговаривают подписать покаянную формулу, признав вероотступничество. Мне зачитывают документ за документом. Суд признает мои видения ангелов и святых исходом от злых духов и дьявола. Также суд признает безрассудным мое утверждение, что я узнавала ангелов и святых по получаемым от них наставлениям и ободрениям. Суд признает еретичным мое убеждение, что это и есть проявления веры Христовой. Меня обвиняют в ношении мужской одежды и коротких волос, расценивая это как богохульство, оскорбление таинств, нарушение Божественного Закона, Священного Писания и канонических постановлений. У меня кружится голова от голода и возбуждения. Трибунал настаивает на признании вины во множестве грехов, также я должна немедленно отречься от своих преступных заблуждений. Но я в сотый раз кричу: «Non!!!» Святые отцы называют меня закоснелой еретичкой и отлучают от Церкви. Постепенно я успокаиваюсь. Я знаю, что святая Маргарита за мной. Я слышу шорохи ее одежд и чувствую ласковое дыхание в затылок. Вердикт: «Сжечь!»

Нет страха. Мое сердце осталось распятым на пыльных дорогах тяжелыми ботинками солдат. Я кашляю кровью, и каждая капля кричит: «Не отступай!» Да поможет мне Бог!

— Дальше! Говори, что видишь!

— Солнце слепит глаза. Торжественно и светло. Меня ведут на эшафот. Три помоста. Один из них завален дровами. И я перестаю что-либо видеть — только место своей казни. Оглашают приговор. На голову надевают бумажную митру. Там что-то написано. Но я не умею читать, да если бы и умела, не смогла бы и слова прочитать от волнения. Я молюсь и прошу Силы Небесные принять душу мою. Знаю, что палач не ускорит мою смерть. Знаю, что сгорю заживо. Помогите мне, святая Маргарита и архангел Михаил! В ровных солнечных лучах появляется архангел Михаил. Святая благодать! Он рядом. Я вижу его и, улыбаясь, прошу дать мне крест. Красный палач сует мне в руки две хворостины. Я скрещиваю их над головой и больше не слышу шума на площади, не вижу рыдающего Кошона и откровенное горе плебеев. Я чувствую только свое окровавленное сердце, переполненное любовью к дофину и моей стране!

@

Он стоял в растерянности. Расщепление идентичности или все-таки что-то другое? Времени на размышления не оставалось. Нужно выводить ее на поверхность. Или?.. Или оставить сознание рассыпаться? Нагрузка, которую она перенесла сейчас, гигантским прессом давила на ее сознание, состояние ее было сродни тяжелому наркотическому небытию… Он вновь почувствовал себя богом. В его силах вернуть ей разум или… лишить его. Перед ним пластилин, с которым можно и нужно работать. Как он мог просмотреть подобный психический феномен?..

Ева лежала перед ним, спокойная и мертвенно-бледная. На лице отражалась упрямая насмешка той, другой, которая откровенно издевалась над ним. Он попытался представить их вместе — серенькую художницу и плод ее воображения. На ум пришло интересное сравнение из лепидоптерологии — бабочки данаида-монарх и вице-король относятся к разным подсемействам, однако внешне схожи. Одна из них, кажется монарх, ядовита, и умница вице-король использует мимикрию, чтобы походить на первую. Птицы не трогают ни ту, ни другую, боясь ошибиться. Но с ним этот номер не пройдет. Он разберется, кто именно из этих двух ядовит.

На лице его подопечной появилась слабая улыбка.

— Да она смеется надо мной!..

Глеб проводит пальцем по ее лицу, и у него мгновенно возникает желание обладать ею. Это желание настолько острое, что он, отдернув руку, буквально вылетает из палаты.

ГЛАВА 39

Лес

Это осеннее утро ничем не отличалось от предыдущих. Может быть, оттого, что почти перестало греть еще сонное солнце, или все дело было в настроении. Он подтягивался на турнике, и с каждым рывком вверх перед глазами возникала старая, вырезанная ножиком надпись. Надрезы совсем затянулись, а капелька, повисшая у основания сердечка, затвердела и превратилась в нарост. Он еще раз посмотрел на корявую формулу и усмехнулся. Уж лучше оставлять шрамы на дереве. Шрамы на душе не украшают мужчину… они показатель его глупости.

Посмотрев на часы, Андрей побежал в сторону дома. Злость улеглась, но на смену ей пришло замешательство. И вопросов возникло еще больше.

На что он надеялся? Что она все бросит и примчится к нему? С какой стати? Ведь при каждом удобном случае она уверяла его, что у нее не жизнь, а сплошной творческий праздник. А может быть, она просто играла с ним… и он, как последний идиот, повелся на ушлую столичную чиксу? Почему она вдруг исчезла? И почему напоследок решила унизить его, демонстративно закрутив интрижку с мутным троллем?

И все-таки нет. Ева не была похожа на взбалмошную девицу с претензией на интеллект. Он не мог ошибиться! И она была настоящая. Или он что-то упустил?

Сомнения ему не нравились. Сомневаться мог слабый человек… или творческий. Он не причислял себя ни к первым, ни ко вторым. Однако Ева зацепила его, и он — в сотый раз, наверное, за последнее время — вынужден был признаться самому себе, что по-прежнему хочет увидеть ее, что ему не хватает общения с ней.

Общения? Андрей ухмыльнулся. Похоже на плохонькую мелодраму. Какое общение! Сколько раз он представлял, как сгребет в охапку эту сумасшедшую, вопьется в ее полные податливые губы, ощутит дрожь ее тела… Ева торчала в голове как гвоздь, но… Но если они пересекутся, что он скажет ей при встрече, да и нужно ли вообще что-то говорить?

За спиной послышался нарастающий гул. Он оглянулся и увидел, что на него летит внедорожник. Сквозь дымчатое лобовое стекло виднелся силуэт лысой головы. «Наконец-то решились», — ухмыльнулся Андрей и взял правее, где не было асфальта и тянулась гравийная дорожка.

Джип свернул за ним и резко затормозил. Андрей успел перепрыгнуть через капот и замер, уперев руки в колени. Мысль пришла самая обыденная: «Определенно, надо бросать курить».

Дымчатое стекло плавно опустилось.

— Какой-то ты, Андрюха, неповоротливый стал. Стареешь? — Лысый довольно ухмыльнулся.

— Чья бы корова мычала. — Андрей сплюнул. — Ты-то вообще ходить разучился.

— Чё, испугался?

— Не вижу причин. — Дыхание постепенно восстанавливалось, пульс выравнивался.

— Ладно, разговор есть, — прищурился Лысый. — Глянь-ка сюда.

Андрей подошел к машине и заглянул в салон. На заднем сиденье лежал вчерашний программист, руки его были связаны, лицо разбито в кровь. Андрей неодобрительно покачал головой. Проводив Данте и Марка, он лично вывез парня с его братцем-наркоманом за город, настоятельно порекомендовав не возвращаться.

Лысый был явно доволен произведенным эффектом.

— Я ему ничего не сказал! — крикнул программист и тут же получил тычок по зубам.

— Ну чё, Андрюха, узнаешь дружка?

— Я с дебилами не общаюсь. Так ты что хотел сказать?

— Уши закрыл! — бросил Лысый парню.

Посеревший от страха программист показал глазами на связанные руки и сжался, ожидая очередного удара. Лысый достал из-под сиденья нож-бабочку, раскрыл его и одним движением полоснул лезвием по веревке.

«Да уж… вляпался малыш», — сочувственно подумал Летов.

— Давай затыкай, и чтоб без обмана!

Парень выполнил указание, руки у него тряслись.

— Может, пройдемся? — предложил Андрей.

Лысый молча вылез из машины, закрыл ее и вразвалочку направился к ближайшей скамейке. Сев, достал сигареты и протянул пачку Андрею.

— Бросил, — усмехнулся тот.

Щелкнув зажигалкой, бандит прикурил и с наслаждением вытянул ноги:

— Ох и устал я, Андрюха. Набегался, блин! Знаешь, а я ведь почти поверил…

Андрей прикрыл глаза, подставив лицо солнечному лучу, пробившемуся сквозь все еще густую листву. Разговор не сулил ничего хорошего. Он знал Лысого — тот еще персонаж, выросший из девяностых. Таких, как он, называют «пехотинцами», и эти головорезы за бабло пойдут на все.

— Может, ты сам создал себе проблемы? — негромко спросил он.

— Да я-то чё? Ты же знаешь, я — пес! На кого хозяин покажет, того и грызу! Я тебе так скажу — лично мне вся эта байда сразу не понравилась.

— Охотно верю, — рассмеялся Андрей.

Докурив, Лысый бросил бычок в урну:

— У тебя, Андрюха, есть то, что тебе не принадлежит.

— Да ну? — Андрей насмешливо вскинул брови. — Может, раздача и ваша была, но я, считай, в бинго выиграл.

— Хорошо сказал про раздачу. Не хочешь еще партейку? Или взять вас в оборот?

— Не советую — сильно хлопотно, — буднично произнес Андрей. — Сами полезли в чужой огород, хотя и свое хозяйство не маленькое. Ты пословицу слышал? После драки кулаками не машут.

— Кстати, а как поживают твои московские гости? — парировал Лысый. — Как их там… Марк и этот… с собачьей кличкой, Данте, кажется? На самом деле, Андрюх, Москва не так уж и далеко…

— Они неприкасаемые, и на этот раз я серьезно, — сухо произнес Андрей. — Дернетесь в ту сторону, и всю вашу шайку в сортире замочат. Понимаешь, о чем я?

Лысый задумчиво кивнул:

— Ну-у-у… и как нам разрулить эту тему?

В метре от скамейки голодные голуби дрались за камешек, приняв его за сухую горбушку. Один, самый крупный, отгонял четырех поменьше. Вдруг неизвестно откуда появилась голубка, явно не уличная. Клюнув пару раз камень и сообразив, что он не съедобен, она спланировала на спинку скамейки. Вспомнив Еву, Андрей усмехнулся и миролюбиво сказал Лысому:

— Верный пес не только выполняет команды, но и защищает своего хозяина. Бывает и так, что от него самого.

— Хозяин думает, что эти уроды его на бабки кинули. — Лысый кивнул в сторону внедорожника. — Всю эту суету затеял его братец. Сам вышел на нас. Хозяин, кстати, долго не решался. Но подержать конкурентов за жопу — бо-о-ольшой соблазн, сам понимаешь. А теперь, хочешь не хочешь, разборки начнутся.

— Ну, если мы правильно себя поведем, все спокойно доживут до глубокой старости и умрут в своей постели. — Посмотрев на голубку, Андрей добавил: — И если ты будешь играть на моей стороне, информация нигде не всплывет. Обещаю.

— С нариком уже порешили. Лысый рубанул рукой воздух. — На днях ему кишки выпустили. Почти до Питера дополз, крыса. — Помолчав, он сказал: — Ладно, Летов, я не с тобой, но мы вместе.

Голубка чистила перышки, аккуратно, по-женски, и тихо ворковала. «Такую в клетку не посадишь, — подумал Андрей. — А Еве я могу предложить только клетку. — Он удивился этой простой мысли. — Нужно было ее отпустить. Просто отпустить, и все».

— Ты чё, не слышишь меня?

Андрей пожал плечами:

— С чего ты взял? Ты парня-то отпусти.

— А если дрищ этот клювом щелкать начнет?

— Не начнет. Ему впечатлений на всю жизнь хватит. Покажи, какой ты добрый дядя.

— Да пошел ты! — Лысый встал. — Я позвоню еще.

Он подошел к автомобилю, открыл заднюю дверцу, выволок программиста, достал из кармана нож, приставил к горлу парня и зарычал:

— Не думай, что я такой добрый. Времени тебе до завтра, урод! Еще раз увижу в городе, глаза вырву. Не тебе — бабе твоей.

Лысый толкнул парня, и тот рухнул на землю. Потом вскочил и, не оглядываясь, побежал вперед.

— Как ты на ботаника этого вышел? — спросил Андрей.

— Любовь, братан. Губят людей не деньги, губит сука любовь. — Он сел в машину и достал новую пачку сигарет: — Покурим?

— Я же сказал — бросил, — ответил Андрей.

ГЛАВА 40

Carte blanche

Последняя ступенька и дверь. Я никогда сюда не вернусь. Старинная латунная ручка. И… я свободна. Вечная старуха. Мы успели привыкнуть друг к другу. Тоска…

@

Меня выписывали долго, а я торопилась, словно дома ждал праздник со свечами и шампанским.

Две угрюмые медсестры небрежно сунули мне в руки выписку и помогли быстро собраться. Доктор Истомин не вышел меня проводить, как это принято в подобных случаях. И я тут же простила его. Я умею прощать в максимально сжатые сроки. Может быть, он надеялся на скорую встречу, а может, я стала неинтересна ему, потому что прочитана полностью и брошена на пыльную полку? А как же Ведьма?.. Тоска…

Я осталась совершенно одна в промозглой осени. Нет, я ни в коем случае не жалела себя, не считала раны и потери. В последний момент, перед тем как выйти из здания клиники, я передала записку доктору с одним словом: «Жду» — и попросила свою старуху передать ему лично в руки. Не уверена, что он не даст о себе забыть. А нужно ли мне это?.. Не знаю. Тоска…

Сумка с больничными пожитками била по ногам, возвращая к действительности. Мне захотелось выбросить все, к чему я прикасалась в стенах этого «учреждения». Пройдя метров триста, я спустилась в подземный переход. Прямо на асфальте спала нищенка, выкинув бледную ногу с синими дорожками вен. Я поставила свою неудобную ношу рядом с ней и, облегченно вздохнув, направилась к выходу.

Сильный порыв ветра ударил в спину и тут же залез под воротник. Страшно хотелось домой — скинуть с себя одежду, пропахшую больницей, залезть в ванну и, вылив на себя все тюбики с шампунями, гелями, мылом, греться… греться… греться. Я зажмурилась от представленного удовольствия.

Резко пошел дождь, и я забежала в небольшой магазинчик напротив остановки. Увидев свое отражение в витрине, я рассмеялась, испугав сонную продавщицу. Осунулась и помолодела. Не зря же говорят, что сумасшедшие выглядят моложе своих лет… Странный способ помолодеть…

Интересно, я так и буду теперь приглядываться и прислушиваться к себе, пугаясь своей ненормальности? Или?.. Или нужно успокоиться и жить дальше? Жить… просто, как в раю…

Наконец-то подошел автобус, и я ринулась к нему, перескакивая через лужи. Мокрое грязное окно. А за ним блестящая серебристая улица, полная эмоций и жизни.

Я возвращалась домой, задавая себе один и тот же вопрос: появится ли у меня желание погрузиться в другой мир?

Мои размышления прервал телефон, завибрировавший в кармане пальто. Сердце ухнуло и… вернулось на место.

— Здравствуй, Ева, — холодно поздоровалась мама. — Когда тебя выписывают, детка? Я прилечу на день встретить тебя. — Она говорила громко, пытаясь перекричать ровный гул голосов.

— Спасибо, мам! — прошелестела я. — У меня все хорошо. Я еду домой.

@

Я до сих пор не сделала ничего выдающегося. Абсолютно ничего, если не считать Ведьму, которую придумала и нарисовала, чтобы коротать время долгими печальными вечерами, сидя у компьютера. Почему Ведьму? В нас всегда сидит кто-то, кто приходит помочь в критических ситуациях — или покрутить пальцем у виска… или просто погримасничать, снимая напряжение после тяжелого дня. Я выбрала полную противоположность себе или… свой здравый смысл заключила в облик «плохой девочки», наделив ее храбростью и цинизмом… Я написала несколько ее портретов в разной технике, составила коллажи и даже попыталась положить все это на музыку… Благодаря ей я обрела Мечту, и у меня появилась надежда. Я прожила со своей Мечтой девяносто шесть дней и восемнадцать часов виртуальной жизни, а потом… поняла, что обманулась и обманула абсолютно чужого человека, надарив ему кучу пустых блестящих фантиков.

Я блуждала по закольцованным лабиринтам своего сознания в поисках счастья, пока не сошла с ума…

Когда ее не было, я отчаянно скучала, оставаясь верной ей всей душой вплоть до нелепой трагической фантазии, решившей мою судьбу. Я подарила ей жизнь, которой была лишена в реальности, не понимая простой истины: глупо искать то, что лежит на поверхности. Любовь, которую я ждала, была совсем рядом — только протяни руку…

Я хотела бы увидеть ее сейчас, немедленно… Но дом мой был пуст. Лэптоп тоскливо лежал на письменном столе тоненькой книжицей, вмещающей в себя вселенную иллюзий. Я никогда не падала перед ним на колени… лишь споткнулась на мгновение. Но теперь все закончилось… Все будет по-другому? Правда?

— Ты права… Тысячу раз права! Вирт стал для нас мал, и нужно выходить в реал, моя девочка. Заставим всех заплатить по счетам!

Маргарита кружилась по комнате в белом воздушном платье. Руки и ноги ее были в порезах, и кровь лилась на белую ткань…

— Мы?! После всего, что натворили? — Я была ей несказанно рада… — Ты потеряла рассудок?

— Можно я не буду отвечать на этот вульгарный вопрос?.. — Продемонстрировав вертикальную растяжку, Ведьма спросила: — А что тебя так удивило в моем предложении? Теперь у нас будут свои правила! Свои! Понятно?

Она подлетела ко мне и, грубо схватив за шею, заставила кивнуть.

— Ну вот, умница… ты согласна. И учти, я хочу оторваться по полной. Я тебя вела по вирту, а теперь ты меня выведешь в реал.

— Чего ты хочешь? — устало спросила я.

— Для начала — красавчика дока. Мне показалось, он не глуп, а значит… Пожалуй, он единственный, кого мне, — она озорно улыбнулась, — то есть тебе не удалось обмануть. Который день не могу спокойно спать! Я еще в больнице подумывала, как бы его совратить.

Она расхохоталась.

— Что ты несешь?! Я там чуть не погибла!

— Это место навевало мне какое-то фригидное состояние, — она не слушала меня, — и я решила подождать, пока мы вернемся домой.

— Ты меня не слышишь?

— Как и ты его.

— Кого?

— Это хорошо, что ты забыла… А кто это так жалобно повизгивает?

— Мой телефон…

Я бросилась к трубке. На панели высветился неизвестный номер.

Я ответила. Звонил Глеб… Викторович.

— Это он! — прошептала я, закрыв мембрану ладонью.

— Красавчик! Он читает наши мысли. Что хочет?

— Встретиться.

— Вот видишь, наш Глебушка уже соскучился. Поломайся для приличия и соглашайся… Стой! — крикнула она. — Не сегодня… потом… пусть помучается. Учить тебя всему нужно…

— Глебушка?! — Я сморщилась. — Фу…

— Ну, хорошо, хорошо! Будем называть его Док.

@

Я вошла в Сеть… Почта была переполнена. Я просматривала каждое письмо, улыбаясь или морщась. Писанины минимум на вечер, даже больше… По крайней мере, будет чем занять себя в ближайшее время.

Вкладка «Архив сообщений». Я заплакала. Мне было почти физически больно. Как же так получилось? Почему?..

Маргарита))) (21:35)

Благодарю за дружбу))

Брат по разуму* (21:35)

и что дальше?))

Маргарита))) (21:35)

А ничего!.. Я теперь твой друг! Можешь этим гордиться! Вопреки законам жанра, финал нашего романа не соответствовал ожидаемому хеппи-энду. А вот и эпитафия…

Брат по разуму* (06:13)

Спасибо за урок, Ева. Я надеялся, что мы останемся близкими людьми. Действительно жаль…

Я не помню, сколько времени просидела перед экраном. Я не помню, сколько раз прочитала эти сообщения. Я не могу сказать, сколько раз я их не прочитала… И сколько могла бы прочесть…

Я набрала полную грудь воздуха… и на выдохе написала, продолжая наш последний диалог:

всё последнее — это тебе…

я выхожу лишь дышать… ты знаешь, как это больно — вставать и плестись к балкону, как взбухшие вены глотают иголки и высыхает мгновенно рот… а впрочем… впрочем, тебе все равно…

все откровения — тебе…

грубости строк, подковырки, топорные звуки под языком, на ужин вчерашний мартини, оливки и сыр — все, что ты любишь… любить до безумия просто… сложнее потом — на безусловных рефлексах, от края до края, по колее… статус «не беспокоить»…

не хочу в монитор, как в окно… ловить твои взгляды и вздохи, пустые слова в дополнение к дыму… не срослось… ну что ж, се ля ви… тот, кто рушил, поймет… в доме запах прогорклого кофе и чьих-то стихов, а впрочем, мне по… мне все равно.

все последнее — это кому-то…

поезда, пересадки, попутки… на засвеченных снимках потухшее солнце на уровне зума… помнишь, глаза той собаки?.. а впрочем, забудь… мы говорили о разном, балансируя между… я выходила дышать.

и… больше не буду…

Все ложь! Марго права. Я не знаю правильных слов и не хочу больше ждать. Поспешно стерев текст, я набрала новый.

Послесловие

…на подоконнике стоял раскрытый ноутбук. Андрей выглянул в окно. Двор жил своей жизнью. Он вспомнил крапчатую голубку на скамейке, и сердце защемило. «А если она появится? — подумал он, сам не понимая о ком. — Ну уж нет, мой нездоровый эгоизм не приведет ни к чему хорошему. Нужно успокоиться и принять единственное верное решение — отпустить ее».

Словно в ответ его мыслям, компьютер звякнул своим нутром, оповещая о новом сообщении. Андрей перенес ноутбук на стол и провел пальцем по клавишам. Экран ожил — перед ним висело сообщение от Марго.

Маргарита))) (07:15!)

Привет! Ничего не изменилось… Почти не изменилось. Я вернулась, а ее больше нет. Не отвечай мне. Извини, но я не хочу больше тебя видеть и ничего не хочу объяснять. Прощай, Мечта((

@

Я поставил точку и задумался о продолжении этой истории. Все, о чем я промолчал, теперь архивируется в моем сознании и готово выплеснуться на чистые страницы. Иногда мне кажется, что еще немного, и голова моя лопнет.

Я всего лишь приоткрыл завесу тайн моих героев, которые скрываются за аватарами. По сути, это даже не тайны, а нереализованные желания или забытые мечты. И почти не уделил внимания троллям, людям, зависимым от Интернета, часто социопатам, не способным к живому полноценному общению… Хотя, с другой стороны, я не ставил перед собой цель вытащить на свет грязное белье вирта. Человек всегда остается человеком, даже в мире, состоящем из единиц и нулей.

Моя книга о людях. Об их отношениях, виртуальных или нет… Дело ведь не в этом… Любовь она есть или…

— Андрюш, я позвала тебя ужинать десять минут назад! — Маргарита приняла выжидательную позу. Коротенький шелковый халатик и волосы, убранные в косу. Кажется, я становлюсь рассеянным.

— И кстати, я посмотрела твою почту, милый.

Она включила свет и задернула шторы.

— Вот объясни мне, почему я должна вместо тебя общаться с твоими поклонницами?

— Это просто. У меня нет на них времени.

— Просто? Но они меня, то есть тебя… — она рассмеялась, — то есть меня, самым наглым образом клеят! Одна твоя Ирина чего стоит!

— Моя? — Мне стало смешно.

— Да! Она хочет от меня, то есть от тебя, ребеночка! Может быть, дать ей адрес? Где-нибудь в районе Камчатки?

— Будь милосердна! Она и так больна. Интернет-зависимость — не безобидное увлечение. — Я попытался обнять ее. — Ну, хочешь, я сам буду с ними общаться?

— Ну уж нет… лучше я! — Жена погрозила кулачком.

— Ты же не ревнуешь, дорогая?

— Вот еще! — Маргарита состроила забавную рожицу. — Андрюш, а Ева сумела его забыть?

Она протиснулась между мной и компьютером, присев на край стола.

— Трудно сказать однозначно. Твой любимый Летов — Фома Неверующий, понял все буквально. А девочка… переиграла себя. Не понимаю, зачем нужно было все так усложнять? Художник, одним словом.

— Ну как ты не понимаешь! Она же женщина. Устала ждать своего счастья и искренне хотела понравиться.

— Так хотела, что перестаралась.

— Не заводись! Хорошо, что ты заклеймил только Ведьму… Ева не пережила бы… видеть это каждый день…

— Заклеймил?

Маргарита подняла край халатика, продемонстрировав знакомую татуировку. Я хотел дотронуться до нее, но жена, угадав дальнейшие мои действия, хлопнула меня по руке:

— Дети за дверью!..

Я откинулся на спинку стула и посмотрел в ее смеющиеся глаза:

— А что произошло на самом деле?

— Э, нет! Это было бы слишком просто. Если я тебе все расскажу, твоя фантазия станет аморфной. Я буду дозировать информацию по каплям. Ты сам-то как считаешь?

— Я поставил точку, а радости нет… наоборот, испытываю некоторое беспокойство.

— Не беспокойся. Моя Ева будет счастлива!

— Но не теперь?

— Не теперь…

В. Виджани (V.VIGIANI)

Москва, 2014 год

Content

В. Виджани
МЕЧТ@

Пролог

ГЛАВА 1 Братец

ГЛАВА 2 Привет

ГЛАВА 3 Умник

ГЛАВА 4 Сиамка

ГЛАВА 5 Это мой город!

ГЛАВА 6 Пича-а-алька

ГЛАВА 7 Гений

ГЛАВА 8 Гоп-арт

ГЛАВА 9 «Повиновение Велесу»

ГЛАВА 10 Кузнечик

ГЛАВА 11 Андрей

ГЛАВА 12 Побочный эффект

ГЛАВА 13 Цугцванг

ГЛАВА 14 Моя прекрасная амнезия

ГЛАВА 15 Аватар

ГЛАВА 16 Чувства в формате Word

ГЛАВА 17 Мечта

ГЛАВА 18 Жыводер

ГЛАВА 19 Сука-любовь

ГЛАВА 20 Страсти-мордасти

ГЛАВА 21 Между небом и землей

ГЛАВА 22 «Я начинала писать тебе сотни раз…»

ГЛАВА 23 Сердце к сердцу

ГЛАВА 24 Метаморфозы

ГЛАВА 25 Эффект бабочки

ГЛАВА 26 Врушка

ГЛАВА 27 ЧП

ГЛАВА 28 Просто как в раю

ГЛАВА 29 Саспенс

ГЛАВА 30 OUPS!

ГЛАВА 31 Близнец

ГЛАВА 32 Время собирать камни

ГЛАВА 33 Что это было?

ГЛАВА 34 Пять, четыре, три

ГЛАВА 35 А в городе N…

ГЛАВА 36 Полоса отчуждения

ГЛАВА 37 Пробуждение

ГЛАВА 38 Ад, кошка и человек

ГЛАВА 39 Лес

ГЛАВА 40 Carte blanche

Послесловие