Реймонд Карвер

Собор

«Одноэтажная Америка» — сегодня

Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет.

Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сделалось трудно писать свое.

Но при всем том Чехов остался для него не только высшим авторитетом, а тем художником, с которым Карвер чувствует родственность лишь все более глубокую, как бы ни изменялись его писательские интересы и увлечения. Он сам и объясняет, в чем тут причина: Чехов для него — первооткрыватель поэзии обыденной жизни, ее незаметных драм, «скучных историй», в которых обнаруживается содержание поистине неисчерпаемое и вечное. «Прочтя его в первый раз, — признается Карвер, — я как будто начал совершенно иначе воспринимать все, что меня окружало». Томик Чехова случайно попал ему в руки, когда он учился в колледже. «На уроках литературы мы разбирали пьесы, где действовали принцы и герцоги, а интрига развертывалась вокруг борьбы за престол… У персонажей романов, входивших в программу, не было ничего общего с людьми, каких я встречал в жизни. Чехов однажды написал, что нет никакой необходимости изображать исключительных героев, которые совершают необыкновенные поступки. Мне это запомнилось навсегда».

Может быть, все это звучит на наш слух несколько наивно. Но вспомним, что такая вот простота и скромность чеховской прозы, ее подчеркнутая непритязательность, когда немыслимо представить себе персонажей, поставленных на котурны, более всего и привлекли первых зарубежных ценителей «Анны на шее», «Ионыча», «Архиерея»… Теперь Чехова читают по-другому, находя у него философскую масштабность и драматическое напряжение не менее высокое, чем в шекспировских трагедиях, лишь созданные иными средствами. Карвер воспринимает искусство Чехова слегка старомодно, тонкости при этом пропадают, однако главное им уловлено безошибочно. Главное — это внимание к будничной действительности и обыкновенным людям, отказ от любой заданности, любой прямолинейности их изображения. То есть то, что составляет определяющее свойство прозы самого Реймонда Карвера.

Были объективные предпосылки, предуказавшие именно такое восприятие и освоение чеховских уроков, чувствующееся у Карвера с самых первых его рассказов.

Дело в том, что Карвер — это отличает его от большинства других американских прозаиков, дебютировавших в 70-е годы, — не получил солидной филологической подготовки. В литературу он пришел не с университетской скамьи, а из гущи жизни и долго не мог ощутить себя в ней профессионалом. Он в каком-то смысле самоучка. Трудности, с которыми сталкиваются такие писатели, велики, но тут есть и несомненный выигрыш: у них не притуплено чувство новизны своего слова, между ними и действительностью не стоит преграда в виде готового знания, которое почти обязательно скажется у питомцев различных писательских мастерских, какие существуют при любом американском университете. Взращиваемое на семинарах умение владеть самой изысканной поэтикой очень редко подкрепляется задатками самостоятельного видения мира и человека. А у Карвера они как раз выражены вполне отчетливо, сказываясь и на его оценках созданного другими писателями — хотя бы Чеховым, — и, главное, на его прозе.

За ней стоит школа реальной жизни. Сейчас Карверу сорок семь лет, он признан и житейски благополучен, но все это досталось нелегкой ценой. Сын рабочего-лесоруба, он рос в крохотных городках и затерянных на тихоокеанском побережье поселках, рано привыкая к суровому быту и постоянному безденежью. В юности он много скитался по разным глухим углам, был санитаром в больнице, ночным сторожем, дворником на автостанции, оператором бензоколонки, даже собирал ночами горные тюльпаны, утром продавая букеты на бульваре. Когда ему подыскали должность корректора в провинциальном издательстве, выпускающем школьные учебники, он счел это невероятной удачей. Издательство вскоре лопнуло, Карвер оказался безработным и жил на пособие. Тогда им и были написаны почти все рассказы, составившие первую книгу, вышедшую в 1976 году.

Заглавие книги звучало странновато, гротескно — «Прошу тебя, замолчи». Карвер вообще пристрастен к замысловатым заглавиям: второй сборник он назвал «Так о чем мы рассуждаем, рассуждая о любви» (1981), а книгу стихов — «Лосось выплывает ночью». Стихи он пишет давно, впрочем, не считая их своим основным делом. Для них гротесковость заголовков органична — здесь подчеркнуто гротескна каждая метафора. Это своего рода каприччо верлибром. В прозе все по-другому. Прозу Карвера иногда характеризуют как строгую, иногда — как скупую, подразумевая одно и то же: в ней нет ничего лишнего, каждая деталь загружена смыслом, слова на вид просты, диалог построен на обмене самыми будничными репликами, а тем не менее создается контекст, в котором каждая такая реплика и каждое слово значат намного больше, чем говорят впрямую. Как он создается — об этом спорят все, писавшие о Карвере, но едва ли достаточно обойтись указаниями на раннего Хемингуэя, да и на Чехова. Стилистика Карвера действительно имеет вполне определенные точки соприкосновения с прозой обоих этих мастеров, но ведь для серьезного писателя стилистика — не самоцель, вся суть в содержании, которое ею выражено.

А содержание, открывающееся в рассказах Карвера, — это драмы непонимания, отчуждения, одиночества, распада связей, тоски, бесцельности повседневной и на вид сравнительно сносной жизни. В известной мере, разумеется, это вечные человеческие драмы, однако американская реальность самого последнего времени придала им особый колорит, особое наполнение, и вряд ли мы постигнем суть происходящего, не обращая внимания на социальный фон, пусть он не воспроизводится Карвером в подробностях. Решает, впрочем, не обилие штрихов, а их точность, когда фраза, оброненная почти мимоходом, способна воссоздать всю атмосферу, в какой, давно перестав замечать ее подавляющее бездушие, привычно существуют герои, всю систему их ценностей, не выдерживающую первого же серьезного испытания на прочность.

Вероятно, ключевое карверовское слово, которое часто мелькает и в интервью писателя, — эрозия. Это известного рода духовный процесс, в наши дни охвативший американское общество и принявший характер многообразный, а нередко непредсказуемый: распадающиеся семьи, превратившиеся в пустую формальность людские контакты, усталость от бестревожных будней, анемия чувств, депрессия, наступающая без всякого внешнего повода и не преодолеваемая никакими усилиями внести хоть какое-то разнообразие в вяло текущую повседневность, — все то, о чем Карвер рассказывает, создавая ситуации трагикомические, а порой достаточно жестокие, но избегая резких обличений и стараясь прежде всего понять логику поступков своих персонажей, их строй переживаний, их душевный разлад.

Тут можно было бы немало сказать и об эрозии традиционных американских идеалов, и о вакууме надежд. Есть писатели, которые всего этого коснулись непосредственно, — напомним хотя бы о такой книге, как «Кролик разбогател» Апдайка. Если Карвер избегает подобных выводов даже в последнем по времени и наиболее значительном сборнике рассказов «Собор» (1983), не нужно в этом видеть ни уклончивости, ни творческой слабости. Просто у него другой тип дарования, другая литературная ориентация да и сфера изображения. Ему интересен рядовой человек, тот, кого не запишешь в обыватели со всеми одиозными оттенками, которые несет в себе это понятие. Он поэт сегодняшней «одноэтажной Америки», когда-то с блеском описанной Ильфом и Петровым, а теперь, полстолетия спустя, щедро предоставляющей столь внимательному наблюдателю, как Карвер, множество сюжетов, расцвеченных тонами эксцентричными, прихотливыми, печальными, хотя центром повествования неизменно остается та духовная эрозия, которая опознана в его книгах как болезнь времени.

Это большая, можно сказать, неисчерпаемая тема, тем более для писателя, так глубоко усвоившего и своеобразно воплотившего один из коренных принципов Чехова, который считал, что в прозе сюжет должен быть нов, а фабула может отсутствовать. Гротескные заглавия двух первых книг Карвера, разумеется, не произвольны: элемент гротеска, резкого отстранения есть и в этих рассказах, по первому ощущению, подчиненных требованиям достоверности картины, и обычно он возникает как эффектная развязка в общем-то достаточно обыденного события. В «Соборе» этот элемент даже усилен, но, с другой стороны, как раз в этой книге выявилась вся близость Карвера поэтике, которая так хорошо нам знакома по «Черному монаху», «Скрипке Ротшильда» и другим чеховским шедеврам. Картины будничности и здесь остались такими же выразительными, как в сборниках, принесших Карверу репутацию одного из наиболее значительных американских прозаиков нового поколения. Но появилась и уверенно зазвучала тема поисков чего-то истинно человечного, дала себя почувствовать жажда прочной духовной опоры, становящаяся властной и неутолимой, когда способность терпеть, которой никак не обделены персонажи Карвера, иссякает и люди вплотную подходят к черте, означающей конец прежнего существования — или же банкротство, оказывающееся непоправимым.

Вскоре после выхода «Собора» Карвер дал большое интервью, каких обычно удостаивают в США лишь писателей самого первого ряда. Среди многих вопросов заключительный был, пожалуй, самым интересным: «Питаете ли вы надежду, что ваши рассказы окажут на читателей реальное воздействие, заставят их в чем-то изменить ход собственной жизни?» Карвер без колебаний ответил отрицательно; он считает, что искусству это не по силам, не признает, что художник, как некогда мечталось Шелли, способен сделаться «неофициальным законодателем для человечества».

Но вот что он сказал в самом конце: «Хорошая литература — это способ донести истину о каком-то мире до тех, кто его не знает. По-моему, эта цель сама по себе высока и благородна… Литературе, наверное, не стоит взваливать на себя обязанности что-то изменять. Однако она должна быть для того, чтобы мы, ее создающие, испытали все наши муки и весь восторг, а наши читатели переживали особое наслаждение, убеждаясь, что вещь сделана на совесть, что это не однодневка, что в ней есть красота. Что она вроде костра, пусть заливаемого дождем, пусть еле мерцающего, но все равно не гаснущего, — ведь так уж устроен мир, что необходимы искры, разлетающиеся от этого огня».

Думается, не угаснут искры и того костра, который зажег Реймонд Карвер.

А. Зверев

Лихорадка

Карлайл оказался в беде. Ему было трудно все лето, начиная с июня, когда от него ушла жена. Но приходящая няня понадобилась ему лишь недавно, когда до начала занятий в средней школе, где он преподавал, оставалось несколько дней. До этого обязанности няни выполнял он сам. Не отходил от детей ни днем, ни ночью. Их мать, как он им объяснил, отправилась в длительное путешествие.

Первой няней, которую он взял, оказалась толстая девица девятнадцати лет по имени Дебби; она сказала, что выросла в большой семье и малыши ее любят. Дебби назвала несколько фамилий людей, которые могли бы дать ей рекомендацию, и записала их адреса карандашом в блокноте. Карлайл взял листок, сложил его и сунул в карман рубашки. Сказал, что завтра ему надо в школу, поэтому пусть она утром и приходит. Она сказала; «Ладно».

Он понимал, что жизнь его вступает в новую фазу. Айлин ушла, когда он еще проставлял ученикам годовые отметки. Объявила, что уезжает в Южную Калифорнию, где начнет новую жизнь. Она уехала с Ричардом Хоупсом, коллегой Карлайла по школе. Этот Хоупс преподавал драматическое искусство, а заодно вел занятия по стеклодувному делу; судя по всему, отметки ученикам он выставил заранее, быстренько собрал вещички и вместе с Айлин покинул город. Теперь, когда мучительно трудное лето осталось позади и наступал новый учебный год, Карлайл понял наконец, что без приходящей няни ему не обойтись.

Первые его попытки успеха не принесли, и когда он уже почти потерял надежду, ему подвернулась эта Дебби.

Поначалу Карлайл радовался, что она согласилась у него работать. Он вверил ей и дом, и детей, точно это была его родственница. Так что винить ему, кроме себя и собственного легкомыслия, было некого, когда несколько дней спустя он приехал из школы раньше обычного и обнаружил перед домом чей-то автомобиль. С зеркала заднего вида свисала пара побрякушек. В палисаднике, к своему изумлению, Карлайл обнаружил собственных детей — чумазых, в запачканной одежде; они играли с большой собакой, которой ничего не стоило откусить ребенку руку. Его сынишка Кейт икал и имел заплаканный вид. Дочь Сара, увидев вылезавшего из машины отца, тоже захныкала. Оба сидели на траве, а собака лизала им руки и лица. Когда Карлайл подошел к детям, пес зарычал, но все же немного отступил. Карлайл взял Кейта и Сару под мышки и понес к парадной двери. В доме орал проигрыватель — от его рева дрожали стекла.

Трое молодых парней, сидевших в гостиной у кофейного столика, разом вскочили на ноги. На столике стояли бутылки с пивом, в пепельнице дымились недокуренные сигареты. С пластинки со стереозаписью кричал Род Стьюарт. На диване, рядом с четвертым парнем, сидела, поджав под себя ноги, толстуха Дебби. Она молча уставилась на вошедшего Карлайла, будто не веря своим глазам. Кофточка на ней была расстегнута, пальцы рук сжимали сигарету. Табачный дым и музыка заполнили все пространство гостиной. Толстуха и ее дружок поспешно поднялись с дивана.

— Подождите, мистер Карлайл, я все объясню, — сказала Дебби.

— Нечего тут объяснять, — отрезал Карлайл. — Проваливайте ко всем чертям. Все. Пока я сам вас не вышвырнул. — Он крепче прижал к себе детей.

— Вы должны мне за четыре дня, — сказала толстуха, стараясь застегнуть на себе кофточку. Пока она теребила пуговицы, с сигареты, по-прежнему торчавшей у нее между пальцами, сыпался пепел. — Сегодняшний день не в счет. За сегодня вы мне не должны. Мистер Карлайл, все не так, как вам могло показаться. Они просто заехали послушать вот эту пластинку.

— Не надо ничего объяснять, Дебби, — сказал он и опустил детей на ковер. Но они продолжали жаться к нему, разглядывая чужих людей.

Дебби смотрела на них с удивлением, точно впервые увидела, и медленно качала головой.

— Вон отсюда, черт вас возьми! Сию же минуту! Ну? Все! Вон!

Он подошел к парадной двери и отворил ее. Парни двигались нарочито медленно. Не спеша собрали бутылки с пивом и вразвалку зашагали к выходу. Пластинка с записью Рода Стьюарта все еще играла. Один из парней сказал:

— Это моя пластинка.

— Бери. — Карлайл сделал шаг в сторону парня и остановился.

— Только без рук, ладно? — сказал тот. — Без рук. — Он подошел к проигрывателю, поднял звукосниматель и снял пластинку. Диск продолжал крутиться.

У Карлайла дрожали руки.

— Если вы сейчас же не уберете с дороги машину, я вызову полицию. — От гнева его мутило и даже голова кружилась. Перед глазами плыли круги.

— Слышь, дядя, мы уходим, понятно? — сказал тот парень. — Уходим.

Гуськом они прошли мимо него к выходу. На улице девица споткнулась, потом, пошатываясь, пошла к машине. Карлайл видел, как она остановилась и закрыла лицо руками. Один из парней подтолкнул ее сзади и назвал по имени. Она отняла руки от лица и забралась на заднее сиденье.

— Сейчас папа переоденет вас в чистое, — сказал Карлайл детям. Он старался говорить спокойно. — Только сначала помоемся. А потом пойдем есть пиццу. Как вы насчет пиццы?

— А где Дебби? — спросила Сара.

— Ушла.

Вечером, уложив детей спать, Карлайл позвонил своей приятельнице Кэрол, с которой вместе работал в школе, и рассказал, что приключилось с няней:

— Прихожу домой, а дети в палисаднике с собакой. Громадный пес, с волка ростом. А няня — в доме, с компанией каких-то балбесов. Пластинку Рода Стьюарта пробуют, во весь мах пустили, а дети на улице, играют с чужой собакой. — Говоря эти слова, Карлайл зажал виски пальцами свободной руки.

— О господи, — сказала Кэрол. — Миленький, мне так тебя жалко. — Ее голос звучал неясно. Карлайл представил ее у телефона. Она имела привычку держать трубку во время разговора не у рта, а у подбородка. Он уже не раз замечал за ней. Привычка Кэрол вызывала у него глухое раздражение.

Кэрол спросила, не приехать ли ей сейчас к нему. Она готова приехать. Да, да, она приедет. Вызовет няню и приедет. Она хочет приехать, и нечего ему стесняться участия близкого человека…

Кэрол работала секретарем у директора школы, где Карлайл преподавал изобразительное искусство. С мужем она развелась, осталась с ребенком — десятилетним неврастеником, которому отец дал имя Додж — в честь своего автомобиля.

— Не надо, справлюсь, — сказал Карлайл. — Но все равно спасибо. Спасибо, Кэрол. Дети, правда, уже легли, но сегодня мне как-то не совсем удобно принимать гостей.

Она не настаивала.

— Миленький, мне жаль, что так нескладно у тебя получилось. Но я понимаю, тебе хочется сегодня побыть одному. С этим тоже надо считаться. Увидимся завтра в школе.

Она не вешала трубку, ожидая, что он скажет еще что-нибудь.

— Надо же, вторая няня за неделю, — сказал он. — С ума сойти можно.

— Голубчик мой, не падай духом. Что-нибудь придумаем. В ближайший выходной я помогу тебе подыскать человека. Все будет хорошо, вот увидишь.

— Еще раз спасибо. Спасибо за готовность помочь. Знаешь, такие люди, как ты, большая редкость.

— Спокойной ночи, Карлайл.

Когда Кэрол повесила трубку, он с сожалением подумал, что сказал ей совсем не те слова, какие следовало. Никогда в жизни он не разговаривал так, как сейчас. Их отношения не были любовными, он не стал бы так их называть, но она ему нравилась. Она понимала, что ему сейчас трудно, и ничего не требовала.

Весь первый месяц после отъезда Айлин в Калифорнию Карлайл практически не отходил от детей, во всяком случае пока они бодрствовали. Повлияло ли на него потрясение, вызванное изменой жены, но оставлять детей одних он решительно не хотел. Женщины его тогда не интересовали, и он полагал, что вряд ли когда-нибудь снова заинтересуют. Ему казалось, что он носит по кому-то траур. И дни, и ночи проводил с детьми. Еду готовил ради них — у самого аппетита не было. Стирал и гладил их одежду, возил их за город, где они рвали цветы и ели сандвичи, завернутые им дома в пергаментную бумагу. Вместе они ездили в супермаркет, где Карлайл предлагал детям выбирать то, что им нравится. Часто ходили либо в парк, либо в библиотеку, либо в зверинец, где бросали уткам кусочки черствого хлеба. Вечером, перед сном, Карлайл читал им — Эзопа, Ганса Христиана Андерсена, братьев Гримм.

«А когда мама приедет?» — спрашивал кто-нибудь из них, не дослушав сказку.

«Скоро, — отвечал он. — На днях. Слушайте дальше».

Он дочитывал сказку до конца, целовал их и выключал свет. Когда они засыпали, он бродил по комнатам со стаканом в руке, убеждая себя, что Айлин рано или поздно вернется. А через минуту уже твердил: «Я не желаю больше тебя видеть. Я никогда тебе этого не прощу, стервозная тварь!» А еще через минуту беззвучно шептал: «Вернись, любовь моя, пожалуйста, вернись. Я люблю тебя, ты мне очень нужна. И малышам тоже».

Этим летом порой случалось, что он так и засыпал у телевизора, и когда пробуждался, то видел перед собой белый как снег экран. Тогда ему казалось, что если его когда-нибудь и заинтересует женщина, то очень не скоро. Засиживаясь допоздна перед телевизором с книгой или журналом, которые так и оставались нераскрытыми, он часто думал об Айлин. Вспоминал ее ласковый смех и то, как она ему массировала ладошкой шею, если он жаловался на боли. В такие минуты ему хотелось плакать. Он думал: «Господи, и может же с человеком такое случиться!»

Незадолго до истории с Дебби, когда прошли первые приступы отчаяния, он позвонил в бюро по найму прислуги и сообщил, кто и на каких условиях ему требуется. Служащий все записал и обещал позвонить. Он объяснил Карлайлу, что желающих работать одновременно прислугой и няней найти трудно, но все же согласился попробовать. За несколько дней до заседания педагогического совета, на котором Карлайл должен был присутствовать, он позвонил в бюро еще раз. Ему ответили, что утром к нему кого-нибудь пришлют.

Этим «кем-нибудь» оказалась тридцатипятилетняя тетка в растоптанных башмаках и очень волосатая. Она поздоровалась с ним за руку и выслушала, не задав о детях ни одного вопроса и даже не спросив, как их зовут. Он провел ее в садик за домом к игравшим там малышам. Она поглядела на них с минуту, но так ничего и не сказала. Когда она наконец улыбнулась, Карлайл заметил, что у нее не хватает одного зуба. Сара отложила в сторону цветные мелки, подошла к отцу и, ухватив его за руку, уставилась на незнакомую тетку. Кейт тоже поглядел на нее, но потом снова занялся рисованием. Карлайл попросил извинения за беспокойство и сказал, что сообщит о своем решении.

Днем он ездил в супермаркет и увидел прикрепленную к доске объявлений карточку с надписью, гласящей, что некая женщина ищет место приходящей няни. Имена людей, которые могли бы рекомендовать ее, будут названы по первому требованию. Карлайл позвонил по номеру, указанному на карточке, и ему ответила Дебби, та самая толстуха.

В течение лета Айлин прислала детям несколько открыток, писем и фотографий, а также собственные рисунки пером, которые сделала за то время, что находилась в отъезде. Карлайлу она тоже писала; в своих многословных, бестолковых письмах она просила, чтобы он отнесся к этому делу (так и написала: к этому делу) с пониманием, заявив при этом, что она счастлива. Счастлива. Будто личное счастье для человека — это все, подумал Карлайл. Она писала, что если он говорит правду, уверяя ее в своей любви (она ведь тоже его любит, это действительно так, пусть он об этом не забывает), то поймет ее и примет вещи такими, какие они есть. «Узы, скрепленные долгом, порвать невозможно», — писала она. Карлайл так и не понял до конца, что имела в виду Айлин: их отношения или свою новую жизнь в Калифорнии. Слово «узы» ему было ненавистно. Или она считает, что они с Карлайлом заключили некий деловой союз? Видно, Айлин не в своем уме, если болтает такой вздор, думал он. Он еще раз перечитал это место, скомкал письмо и выбросил. Но потом одумался, извлек его из мусорного ведра и положил вместе с другими ее письмами и открытками в коробку, стоявшую в его шкафу на полке. В одном из конвертов была ее фотография — Айлин в шляпе с изогнутыми полями и в купальнике. Там же хранился ее карандашный рисунок, выполненный на листке плотной бумаги: на берегу реки, прикрывая руками глаза и опустив плечи, стоит женщина в просвечивающем платье. Карлайл предположил, что это изображена сама Айлин и поза ее должна выражать глубокую скорбь по поводу случившегося. В колледже она изучала изобразительное искусство и, давая согласие быть его женой, предупредила, что не намерена зарывать свой талант в землю. Карлайл ответил, что вовсе не хочет, чтобы она его зарывала. Таков ее долг перед самой собой, сказал он. Долг перед ними обоими. В те дни они любили друг друга. Он был убежден, что любили. Не мог и представить себе, что сможет полюбить кого-нибудь другого так же сильно, как любил ее. И чувствовал, что и она его любит. И вот через восемь лет супружества Айлин ушла. «По зову таланта», — написала она ему потом.

Поговорив с Кэрол, он заглянул в комнату, где спали дети. Затем прошел на кухню и налил себе выпить. Хотел было позвонить Айлин, рассказать ей об истории с няней, но передумал. Разумеется, ее телефон и адрес у него были. Но звонил за все время только один раз, а писем вообще не писал. Отчасти потому, что растерялся, оставшись один с детьми, отчасти же потому, что был зол и чувствовал себя уязвленным. Однажды, еще в начале лета, изрядно выпив, он не побоялся показаться смешным и позвонил. К телефону подошел Ричард Хоупс. «Привет, Карлайл, — сказал Ричард таким тоном, будто Карлайл — его приятель. Потом, словно опомнившись, добавил: — Одну минуту, хорошо?» И позвал к телефону Айлин. «Как дела, Карлайл? — спросила она. — Как ребята? Расскажи о себе». Он ответил, что ребята здоровы. Не дав ему договорить, она заявила: «Они-то здоровы, я знаю. Сам-то ты как?» Потом стала уверять его, что впервые за долгие годы почувствовала себя в своей тарелке. Ей хотелось знать, как себя чувствует он и какой у него гороскоп. Впрочем, в его гороскоп она уже заглядывала и уверена, что скоро в его судьбе произойдет перемена к лучшему. Карлайл слушал, с трудом веря своим ушам. Потом сказал: «У меня больше нет времени, Айлин» — и повесил трубку. Минуту спустя телефон зазвонил, но он не подошел. Когда звонки прекратились, он снял трубку и не вешал до тех пор, пока не закончил приготовления ко сну.

И вот сейчас у него снова появилось желание позвонить ей, но он боялся. Он все еще скучал по ней и хотел бы поделиться своими переживаниями. Жаждал услышать ее ласковый, спокойный голос — не ту маниакальную чушь о гороскопах, которую слышал несколько месяцев назад; но он опасался, что если наберет сейчас номер, то к телефону опять подойдет Ричард Хоупс. А уж его-то голос Карлайлу совсем не хотелось слышать. Ричарда, прослужившего в одной с ним школе три года, Карлайл считал когда-то в некотором смысле приятелем. Хотя бы потому, что обедал вместе с ним в преподавательской столовой и беседовал о Теннесси Уильямсе и фотографиях Ансела Адамса. Но если бы даже трубку взяла Айлин, разговор она, возможно, снова повела бы об его гороскопе.

И вот, пока он сидел со стаканом в руке, стараясь вспомнить, каково это — быть женатым и обладать женщиной, телефон зазвонил сам. Он снял трубку и услышал характерные шумы на линии. Еще до того как Айлин заговорила, Карлайл догадался, что это она.

— А я как раз о тебе думал, — сказал Карлайл и в тот же миг пожалел об этом.

— Я так и знала, Карлайл. И я о тебе думала. Поэтому и позвонила.

Он вздохнул. А она ведь вправду сходит с ума. В этом, по крайней мере, он не сомневался.

— Слушай, — продолжала Айлин. — Я ведь знаю, что дела там у тебя неважнецкие, потому и звоню. Не спрашивай откуда, но знаю. Мне, право, очень жаль, Карлайл. Но я, собственно, вот что хотела сказать: тебе ведь требуется приличная женщина, которая убирала бы в доме и за детьми заодно присматривала? Так вот, такая есть, и живет она рядом. Впрочем, ты, может, уже кого-то нашел? Хорошо, если так. Тогда, значит, все в порядке. Но если эта проблема еще существует, то есть подходящая женщина, которая когда-то служила у матери Ричарда. Мы с Ричардом об этом говорили, и он взялся тебе помочь. Знаешь, что он сделал? Ты меня слушаешь? Он позвонил своей матери, у которой эта женщина работала экономкой. Ее зовут миссис Уэбстер. До того как к матери Ричарда переехала ее сестра с дочерью, хозяйством в доме занималась миссис Уэбстер. Ричард узнал у матери ее телефон и сегодня ей позвонил. Сам позвонил. Миссис Уэбстер позвонит тебе сегодня вечером. Или завтра утром. Либо сегодня, либо завтра. Во всяком случае, она намерена предложить тебе свои услуги. Кто знает, может, она тебе и пригодится. Даже если у тебя пока все устроилось. Надеюсь, так оно и есть. Но вдруг она тебе все же понадобится. Понимаешь? Если не сейчас, то потом. Идет? Ну, как там ребята? Что они делают?

— Дети в порядке, Айлин, — сказал он. — Сейчас они спят. — Может, сказать ей, что каждый вечер они плачут и зовут ее, да так и засыпают в слезах? Или, наоборот, сказать правду — сказать, что за последние несколько недель они ни разу даже о ней и не вспомнили? Впрочем, лучше не говорить ничего.

— Я уже звонила тебе сегодня, да занят был телефон. Сказала Ричарду, что ты, наверное, со своей подружкой разговариваешь. — Айлин хохотнула. — Думай о чем-нибудь веселом. Что-то грустный у тебя голос.

— Мне некогда, Айлин. — Он собрался положить трубку, но она продолжала говорить:

— Передай Кейту и Саре, что я люблю их. Скажи, что посылаю им новые рисунки. Скажи непременно. Пусть не забывают, что их мама — художница. Правда, пока что не знаменитая, но не в этом дело. Все-таки художница. Важно, чтоб они об этом не забывали.

— Хорошо, я передам, — пообещал Карлайл.

— Привет от Ричарда.

Карлайл мысленно повторил «привет», но вслух ничего не сказал. Ведь это слово ровным счетом ничего не значит.

— Спасибо, что позвонила. Что рекомендовала мне эту женщину.

— Миссис Уэбстер?

— Да. Ну, мне пора кончать. Хочу сберечь твои деньги.

Айлин засмеялась.

— А что деньги? Деньги мало что значат. Всего лишь средство обмена. Есть вещи поважнее денег. Впрочем, ты и сам это знаешь.

Он держал трубку перед собой и смотрел на ту ее часть, из которой доносился голос Айлин.

— Поправятся твои дела, Карлайл. Уверена, что поправятся. Может, ты думаешь, что я свихнулась? Так помни же.

«Что я должен помнить? — с тревогой спросил себя Карлайл. — Или я невнимательно слушал и что-нибудь пропустил?» Он снова поднес трубку ближе ко рту: — Спасибо, Айлин, что позвонила.

— Нам надо общаться, — сказала Айлин. — Сохранять все каналы связи. Думаю, самое худшее позади. У нас обоих. Мне ведь тоже досталось. Но мы оба возьмем от жизни то, что нам положено взять, и от этого в конечном счете станем сильнее.

— Спокойной ночи, — сказал он и повесил трубку. Некоторое время смотрел на телефон. Ждал, что зазвонит опять. Но не дождался. Однако часом позже звонок все же раздался. Он взял трубку.

— Мистер Карлайл. — Это был голос пожилой женщины. — Мы с вами незнакомы. Я миссис Джим Уэбстер. Меня просили позвонить вам.

— Миссис Уэбстер? Ах да. — Карлайл вспомнил, что именно об этой женщине говорила ему Айлин. — Миссис Уэбстер, можете вы прийти сюда завтра утром? Пораньше. Часов в семь?

— Конечно, — ответила женщина. — Я приду ровно в семь. Скажите свой адрес.

— Надеюсь, я могу на вас положиться, — сказал Карлайл.

— Да, вы можете на меня положиться.

— Вы не представляете, как это для меня важно.

— Будьте покойны, — заверила его миссис Уэбстер.

Утром, когда зазвонил будильник, ему не хотелось открывать глаза и расставаться со сновидением. Снилась ему какая-то ферма. И водопад. Незнакомый ему человек шел по дороге, неся что-то в руках. Возможно, корзину с едой для пикника. В этом сне не было ничего тревожного. Наоборот, он вызывал ощущение покоя и благополучия.

Наконец он повернулся на кровати и шлепнул наугад по будильнику, чтобы заставить его замолчать. Полежал еще немного. Потом встал, сунул ноги в шлепанцы и пошел на кухню приготовить кофе. Побрился и надел костюм. Налил себе кофе, закурил и сел за стол. Дети еще спали. Но минут через пять он поставит на стол коробки с кукурузными хлопьями, глубокие тарелки с ложками, разбудит их и позовет завтракать. Он не очень-то верил, что женщина, звонившая накануне вечером, утром и вправду появится, как обещала. Он решил подождать до пяти минут восьмого, а потом позвонить в школу, отпроситься на один день, взять справочник и серьезно заняться поисками надежной прислуги.

Он поднес было ко рту чашку с кофе, но в этот момент услышал, как на улице что-то прогромыхало. Поставив чашку на стол, он выглянул в окно. Перед домом стоял пикап, его мотор, работавший на холостом ходу, сотрясал кузов. Карлайл подошел к парадной двери, открыл ее и помахал рукой. Пожилая женщина помахала ему в ответ и вылезла из кабины. Карлайлу было видно, как водитель пикапа наклонился и голова его скрылась под щитком. Машина судорожно вздохнула еще раз и замерла.

— Мистер Карлайл? — спросила женщина, медленно приближаясь к нему по дорожке. В руке у нее была объемистая сумочка.

— Здравствуйте, миссис Уэбстер. Входите. А это — ваш муж? Зовите его. Я только что приготовил кофе.

— Не беспокойтесь. У него свой термос.

Карлайл пожал плечами и, придержав дверь, пропустил ее в дом. Они обменялись рукопожатием. Миссис Уэбстер улыбнулась. Карлайл кивнул. Они прошли дальше на кухню.

— Значит, вы хотите, чтоб я сегодня же и приступила?

— Сейчас разбужу детей, — сказал он. — Познакомлю вас с ними, а уж потом отправлюсь в школу.

— Это было бы неплохо. — Миссис Уэбстер оглядела кухню. Поставила сумочку рядом с сушилкой.

— Ну так я схожу за ними. Мы быстро.

Минуты через две он привел детей. Оба они были еще в пижамах. Сара спросонок терла глаза. Кейт был свеж и бодр.

— Это Кейт, — объяснил Карлайл, — а это моя Сара. — Не выпуская руки дочери, он повернулся к миссис Уэбстер лицом. — Надо, чтобы кто-то заботился о них. Понимаете, нам нужен человек, на которого можно было бы положиться. В этом все и дело.

Миссис Уэбстер подошла к детям. Застегнула на пижаме Кейта нижнюю пуговицу. Убрала с лица Сары волосы. Малыши не противились.

— Не волнуйтесь, ребятки, — сказала она. — Все будет хорошо, мистер Карлайл. Мы прекрасно поладим. Только дайте нам пару дней, чтобы мы привыкли друг к другу. Ну, раз я остаюсь, то надо сказать об этом мистеру Уэбстеру. Просто помашите ему из окна рукой.

Миссис Уэбстер занялась детьми. Карлайл подошел к окну и отодвинул штору. Старик пил кофе из крышки термоса и разглядывал дом из кабины пикапа. Карлайл помахал рукой, и тот помахал ему в ответ. Карлайл смотрел, как он опускает стекло кабины и выплескивает остатки кофе из крышки термоса. Потом он снова скрылся под приборным щитком, — Карлайл представил себе, как он соединяет руками какие-то провода, — и через минуту пикап зарычал и затрясся. Старик включил передачу и уехал.

Карлайл отвернулся от окна.

— Я рад, миссис Уэбстер, что вы здесь.

— Я тоже, мистер Карлайл. А теперь отправляйтесь-ка на работу, а не то опоздаете. Ни о чем не беспокойтесь. У нас все будет хорошо. Верно, ребятки?

Дети кивнули. Кейт держался рукой за подол ее платья. Большой палец другой руки он засунул в рот.

— Благодарю вас, — сказал Карлайл. — Право, теперь я чувствую себя в сто раз лучше. — Он потряс головой и расплылся в улыбке. Целуя на прощание детей, он ощутил радость. Он сказал миссис Уэбстер, в котором часу вернется, надел пальто, попрощался еще раз и вышел из дому. Впервые за несколько месяцев он почувствовал некоторое облегчение. Он включил радио и, пока ехал в школу, слушал музыку.

На первом уроке, по истории искусств, он слишком затянул показ слайдов с византийской живописью. Долго и подробно рассуждал о колористике и составных элементах темы, об эмоциональной силе и сообразности изображаемого с духом времени. Стараясь определить социальные рамки творчества того или иного безымянного художника, он так увлекся, что некоторые нетерпеливые ученики начали шаркать ногами и покашливать. В итоге они успели пройти лишь треть материала, предусмотренного учебным планом. Уже прозвенел звонок, а Карлайл все еще говорил.

На втором уроке, по акварельному рисунку, он чувствовал себя, против обыкновения, спокойным и сосредоточенным.

— Вот так, вот так, — объяснял он, направляя руку ученика. — Водить кистью надо без нажима, едва касаясь бумаги. Чуть-чуть. Вот так. Понятно? — Карлайл и сам удивлялся своему открытию. — Тут вся сила в оттенках, — говорил он, легонько сжимая пальцы Сью Колвин и водя ее кистью. — Надо работать над своими ошибками до тех пор, пока все тона не начнут казаться естественными. Понятно?

Стоя в очереди за обедом в преподавательской столовой, он заметил впереди себя Кэрол. Она расплачивалась с кассиршей. Карлайл с нетерпением расплатился сам и бросился догонять Кэрол. Она уже успела пройти половину зала. Он подхватил ее под руку и подвел к свободному столику возле окна.

— Господи, Карлайл! Что с тобой? — воскликнула Кэрол, когда они сели. Лицо ее пылало. — Ты видел, как на нас посмотрела миссис Сторр? Все теперь догадаются. — Отхлебнув глоток чая со льдом, она поставила стакан на стол.

— К черту миссис Сторр, — сказал Карлайл. — Послушай-ка, что я скажу, дорогуша. Сегодня я чувствую себя в тысячу раз моложе, чем вчера. Будто гора с плеч.

— Что случилось? Говори же, Карлайл. — Она отодвинула блюдце с фруктовым салатом на край подноса и посыпала сыром спагетти. Но есть не стала, а выжидательно смотрела на него. — Я слушаю, ну?

Он рассказал ей о миссис Уэбстер. И даже об ее муже. О том, как тот манипулировал под щитком проводами, чтобы завести машину. Рассказывая, Карлайл съел кашу из саго, после чего принялся за хлеб. Нечаянно выпил из стакана Кэрол весь чай.

— Ты ненормальный, Карлайл, — сказала она, показывая кивком головы на тарелку с макаронами, к которым он еще не притронулся.

Он покачал головой…

— Ей-богу, это здорово, Кэрол. Еще ни разу за все лето я не чувствовал себя так хорошо. — Он понизил голос: — Приезжай ко мне сегодня вечером, ладно?

Он коснулся под столом ее колена. Она опять покраснела. Подняв голову, оглядела столовую: никто вроде бы не обращал на них внимания. Она быстро кивнула. Потом под столом коснулась его руки своей.

В тот день, возвратившись из школы, Карлайл обнаружил, что дома полный порядок, на детях все чистое. Кейт и Сара на кухне, встав на стулья, помогали миссис Уэбстер делать имбирное печенье. Волосы Сары, скрепленные сзади заколкой, уже не лезли ей в глаза.

— Папа! — радостно, в один голос воскликнули дети.

— Здравствуйте, Кейт и Сара. Миссис Уэбстер, я…

Но она не дала ему договорить.

— Время мы провели прекрасно, мистер Карлайл. — Миссис Уэбстер вытерла пальцы о фартук. Это был старый фартук Айлин с вышитыми на нем голубыми ветряными мельницами. — Ребята у вас просто золото. Очень хорошие, замечательные дети.

— У меня нет слов… — Карлайл постоял немного около сушилки для посуды, наблюдая, как Сара вырезает из теста кружочки. Пахло имбирем и ванилью. Он снял пиджак и сел за стол. Ослабил узел галстука.

— Сегодня мы еще знакомились, — сказала миссис Уэбстер. — А на завтра у нас другие планы. Я думаю, мы сходим в парк. Пока погода хорошая.

— Прекрасная мысль, — одобрил Карлайл. — Очень хорошо. Отлично. Да и вам полезно, миссис Уэбстер.

— Поставлю в духовку печенье, а там и мистер Уэбстер подъедет. Я ведь, как вы сказали, до четырех? Я велела ему приехать в четыре.

Карлайл кивнул. Сердце его таяло от радости.

— А вам сегодня звонили, — сообщила она, подходя с месильным тазом к мойке. — Миссис Карлайл.

— Миссис Карлайл?

— Да. Я назвала себя, но она, как мне показалось, не удивилась тому, что я здесь. Она еще немного с детьми поговорила.

Карлайл взглянул на Кейта и Сару, но те и не думали прислушиваться к их разговору, продолжая раскладывать на противне кружочки из теста.

Миссис Уэбстер продолжала:

— Она просила передать вам… Сейчас, сейчас… Я записала на бумажке, но думаю, что и так вспомню. Да. «Передайте ему, — то есть это вам я должна передать, — что, чему быть, того не миновать». Кажется, я не спутала. Она сказала, что вы поймете.

Карлайл смотрел на нее во все глаза. С улицы донесся рокот автомобиля мистера Уэбстера.

— А вот и мистер Уэбстер. — Она сняла фартук. Он кивнул. — Значит, завтра в семь?

— Чудесно, — сказал он. — Еще раз благодарю.

В тот вечер он выкупал детей, одел в пижамы и почитал им книжку. Послушал, как они читают молитву, подоткнул одеяла и выключил свет. Времени было около девяти. Он приготовил себе выпивку и включил телевизор. С улицы донесся шум подкатившей к дому машины Кэрол.

Часом позже, когда они лежали в постели, зазвонил телефон. Он выругался, но не встал и не взял трубку. Телефон продолжал звонить.

— Может, что-нибудь важное, — сказала она, садясь на кровати. — А вдруг это моя няня? Она знает этот номер.

— Это жена, — сказал Карлайл. — Можешь не сомневаться. С ума сходит баба. Скоро совсем рехнется. Я не возьму трубку.

— Ладно, мне все равно пора ехать, — сказала Кэрол. — Милый, мне так хорошо с тобой было. — Она погладила его по щеке.

К середине первой четверти учебного года миссис Уэбстер проработала у него уже почти шесть недель. За это время жизнь его претерпела немало перемен; он, например, начал привыкать к мысли о том, что Айлин уехала, причем уехала, как он теперь понимал, навсегда, и уже не питал иллюзий, что все поправится. Лишь в поздние ночные часы — ночью Кэрол с ним не было — он мучился сознанием того, что не может избавиться от своей любви к Айлин и все еще горюет по поводу случившегося. Но в целом его жизнь, как и жизнь детей, текла беспечально; благодаря заботам миссис Уэбстер, они прямо-таки расцветали. По заведенному в последнее время порядку, она готовила обед и к приходу Карлайла из школы доставала его из духовки горячим. Уже при входе в дом он вдыхал аппетитные запахи, доносившиеся из кухни, и видел, как дети в столовой помогали миссис Уэбстер накрывать на стол.

Время от времени он спрашивал миссис Уэбстер, согласна ли она поработать у него дополнительно в субботу. Она соглашалась, но только не с утра. Утренние часы по субботам ей нужны самой, да и о мистере Уэбстере позаботиться надо, объясняла она.

Когда выпадали такие субботы, Кэрол оставляла своего Доджа на попечение миссис Уэбстер, и они уезжали обедать в какой-нибудь загородный ресторан. Ему казалось, что он заново начинает жить. Хотя от Айлин не было ни звонков, ни писем уже в течение шести недель, он понял неожиданно для себя, что больше не испытывает ни гнева, ни горечи, вспоминая ее.

В школе они почти уже прошли искусство средневековья — осталась только готика. Курс Возрождения начинался еще не скоро, во всяком случае после рождественских каникул. В это самое время Карлайл заболел. Под утро заложило грудь и разболелась голова. Руки и ноги сделались ватными. Когда он двигался, начинала кружиться голова. Проснувшись в воскресенье в таком состоянии, он подумал, что надо бы позвонить миссис Уэбстер, попросить ее приехать и увезти куда-нибудь детей. Малыши вели себя хорошо, приносили ему сок и содовую воду. Но он не мог за ними присматривать. К утру следующего дня он так расхворался, что ему хватило сил лишь на то, чтобы добраться до телефона и сообщить начальству, что заболел. Женщине, взявшей трубку, он назвал свое имя, школу, в которой служит, предмет, который преподает, и характер заболевания. Посоветовал пригласить на время своего отсутствия Мела Фишера. Фишер был художник. Три-четыре дня в неделю, по шестнадцать часов подряд, он писал маслом абстрактные картины, но никому их не продавал и даже не показывал. Карлайл с ним дружил.

— Возьмите Мела Фишера, — сказал Карлайл женщине, слушавшей его на другом конце провода. — Фишера, — шепотом повторил он.

Он лег в постель, закутался в одеяла и задремал. Сквозь сон услышал, как на улице зарокотал мотор пикапа и потом, дав обратную вспышку, умолк. Через некоторое время за дверью спальни раздался голос миссис Уэбстер:

— Мистер Карлайл?

— Да, миссис Уэбстер. — Он не узнал собственного голоса. Не поднимая век, сказал: — Заболел я. Позвонил в школу. Сегодня полежу.

— Ясно, — сказала она. — Не беспокойтесь, я обо всем позабочусь.

Немного погодя, лежа в полусне, он услышал, как вроде бы открылась и закрылась парадная дверь. Он прислушался. Из кухни доносился тихий мужской голос. Кто-то выдвинул из-за стола стул. Потом раздались голоса детей. А несколько позже — он не мог определить точно, сколько времени прошло, — к двери его спальни подошла миссис Уэбстер и спросила:

— Мистер Карлайл, не вызвать ли врача?

— Не надо, обойдется и так, — ответил он. — Думаю, это всего лишь сильная простуда. Но мне что-то жарко. Наверно, слишком тепло укрылся. Да и в доме духотища. Может, вы отключите отопление? — Сказав это, он почувствовал, что снова впадает в забытье.

Потом услышал, как в гостиной дети разговаривают с миссис Уэбстер. «Пришли они или, наоборот, уходят? — спросил он себя. — И какой сегодня день?»

Он снова задремал. Но звуки открывающейся двери разбудили его. У постели появилась миссис Уэбстер. Она положила руку ему на лоб.

— Да вы весь горите, — сказала она. — У вас температура.

— Ничего, поправлюсь. Мне бы только побольше поспать. Да и отопление надо бы выключить. Будьте добры, пожалуйста, дайте мне аспирина — ужасно болит голова.

Миссис Уэбстер вышла, оставив дверь спальни открытой. Было слышно, как бормочет телевизор.

— Сделай потише, Джим, — попросила она. Тотчас стало тише, и Карлайл заснул.

Но сон его длился недолго, потому что в спальне вдруг снова возникла миссис Уэбстер с подносом в руках. Она присела на край его кровати. Он стряхнул с себя сонливость и попробовал сесть. Она подсунула ему под спину подушку.

— Примите вот это, — сказала она и протянула ему таблетки. — И запейте. — В другой руке она держала стакан с фруктовым соком. — А еще я принесла вам манную кашу. Вы должны поесть. Вам это полезно.

Он взял в рот аспирин и выпил сок. Кивнул головой. Но веки его сомкнулись сами собой. Он опять готов был заснуть.

— Мистер Карлайл.

Он открыл глаза.

— Я не сплю. Извините. — Он немного выпрямился. — Мне жарко, только и всего. Который час? Половина девятого?

— Чуть больше половины десятого.

— Половины десятого, — повторил он.

— А теперь я покормлю вас кашей. Откройте рот. Шесть ложек, не больше. Вот первая. Открывайте. Поедите, и вам будет легче. А потом будете спать. Съедите всю кашу и спите сколько угодно.

Он съел с ее помощью кашу и попросил еще сока. Вдоволь напившись, вытянулся на кровати. Уже засыпая, чувствовал, что она накрывает его еще одним одеялом.

Проснулся он за полдень. О том, что день уже наступил, он догадался по слабому свету, проникавшему через окно. Он протянул руку и немного отодвинул штору: солнца не видно, все небо заволокло тучами. Он медленно поднялся с постели, нащупал ногами шлепанцы и надел халат. Придя в ванную, посмотрелся в зеркало. Умылся и принял еще аспирина. Вытерся полотенцем и прошел в гостиную.

За обеденным столом, покрытым газетой, сидела миссис Уэбстер и помогала детям лепить из глины фигурки. Несколько странных существ с длинными шеями и выпученными глазами они уже успели слепить. Фигурки напоминали не то жирафов, не то динозавров. Миссис Уэбстер подняла глаза.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она.

Карлайл опустился на диван, откуда ему хорошо были видны дети, сидевшие вместе с миссис Уэбстер за столом.

— Спасибо, лучше. Немного лучше. Голова, правда, все еще болит, и жар не совсем прошел. — Он коснулся лба тыльной стороной ладони. — Но все же лучше. Да-да, лучше. Спасибо, что помогли мне утром.

— Дать вам еще чего-нибудь? — спросила миссис Уэбстер. — Фруктового соку, чаю? Думаю, что можно и кофе, но чай, наверно, лучше. А полезней всего фруктовый сок.

— Нет, нет, спасибо. Вот только посижу здесь немножко. Надоело лежать. Небольшая слабость, а так ничего. Миссис Уэбстер!

Она посмотрела на него вопросительно.

— Сегодня утром я вроде бы слышал голос мистера Уэбстера, он и правда заходил? Вы не подумайте, я очень рад. Просто мне жаль, что я не имел возможности познакомиться с ним.

— Да, это был мой муж, — подтвердила она. — Он тоже хотел познакомиться с вами. Вот я и позвала его в дом, да только день мы выбрали неудачный: вы захворали. Я было хотела рассказать вам о наших с мужем планах, но оказалось, что сегодня не время.

— О каких планах? — с тревогой спросил он, и у него екнуло сердце.

Она покачала головой.

— Потом. Это не к спеху.

— О чем рассказать? — спросила Сара. — О чем рассказать?

— Да, о чем? — подхватил Кейт.

Оба они, перестав лепить, ждали ответа.

— Погодите, дети, — сказала миссис Уэбстер и встала из-за стола.

— Миссис Уэбстер, миссис Уэбстер! — закричал Кейт.

— Видишь ли, малыш, мне нужно было поговорить с твоим папой. Но папа сегодня болен. Поэтому успокойся и займись-ка лучше своей глиной. Да поторопись, не то Сара налепит фигурок больше твоего.

Она направилась в гостиную, и в этот момент зазвонил телефон. Карлайл дотянулся до столика, стоявшего рядом с диваном, и взял трубку.

Как и раньше, услышав знакомое попискивание в проводах, он догадался, что это Айлин.

— Да, — сказал он. — Слушаю.

— Карлайл, я узнала — не скажу от кого, — что тебе сейчас плохо. Захворал? И Ричард мой тоже. Что-то с ним непонятное. Желудок ничего не принимает. Уже неделю не ходит на репетиции спектакля, который ставит. Мне приходится заменять его и вместе с помощником режиссера вчерне отрабатывать сцены. Но я вовсе не поэтому тебе звоню. Расскажи, как вы там живете.

— Да нечего и рассказывать-то. Болею. Загрипповал немного. Но уже поправляюсь.

— А в журнале по-прежнему делаешь записи?

Вопрос Айлин поразил его. Несколько лет назад он говорил ей, что ведет журнал. Не дневник, настаивал он, а журнал. Словно это что-нибудь объясняло. Но ни разу не показал ей свой журнал, да и сам не брал его в руки уже больше года. И успел про него забыть.

— Потому что, пока болеешь, записывать особенно полезно. Что чувствуешь, о чем думаешь. Например, что за мысли у тебя в голове. Не забывай, что болезнь — это в некотором роде откровение, она позволяет понять, что значат для человека здоровье и благополучие. Многое объясняет. Записывай. Понимаешь? Когда выздоровеешь, не вредно будет прочесть, что записал, и узнать, что это за откровение. Потом прочтешь, когда болезнь пройдет. Колетт так и делала. Когда у нее случалась лихорадка.

— Кто? О ком ты говоришь?

— Колетт. Французская писательница. Ты про нее знаешь. У нас в доме была ее книга. «Жижи» или что-то в этом роде. «Жижи» я не читала, зато читала другие. С тех пор, как живу здесь. Мне Ричард посоветовал. У Колетт есть одна книжица на тему о том, какие у нее возникали мысли и ощущения, когда у нее был жар. Иногда температура у нее была сорок градусов. Иногда меньше. Может, бывала и выше сорока, но когда она ее мерила, то больше сорока градусов термометр не показывал. И вот, когда температура у нее поднималась, она делала свои записи. И все запечатлевала. Я правду говорю. Попробуй и ты записывать. Может, что-нибудь и получится. — Айлин хихикнула, хотя причин для веселья, по мнению Карлайла, не было. — По крайней мере потом ты сможешь получить почасовую историю своей болезни. На память о прошлом. По крайней мере будет что вспомнить потом. Сейчас у тебя неприятности, а ты возьми и обрати их в нечто полезное.

Он прижал пальцы к виску и закрыл глаза. Но Айлин не вешала трубку и ждала, пока он что-нибудь скажет. Но что он мог ей ответить? Он был уверен, что она не в своем уме.

— Господи, Айлин, — произнес он наконец. — Я просто не знаю, что и сказать. Право, не знаю. И мне пора в постель. Спасибо, что позвонила.

— Пустяки. Нам нельзя не общаться. Поцелуй за меня малышей. Передай, что я люблю их. Вот и Ричард шлет тебе привет. Хотя сам лежит пластом.

— Будь здорова, — сказал Карлайл, повесил трубку и прижал ладони к щекам. Ему вдруг вспомнилась толстая девица, которую он прогнал тогда: идя к машине, она тоже закрыла лицо руками. Он опустил руки и посмотрел на миссис Уэбстер, которая наблюдала за ним.

— Надеюсь, не дурные вести, — сказала она. Потом взяла стул и села ближе к дивану.

Карлайл покрутил головой.

— Ну и слава богу, — сказала миссис Уэбстер. — Это хорошо. Так вот, мистер Карлайл. Сейчас не самый удачный момент для разговора… — Она бросила взгляд на детей: те по-прежнему сидели за столом, склонившись над своей лепкой. — Но поскольку говорить-то все равно скоро придется и поскольку дело касается вас и ваших детей, а вы уже на ногах, то я уж скажу сейчас. Мы с Джимом уезжаем. Нам надо как-то поправить свои дела. Я думаю, вы поймете. Мне трудно говорить с вами на эту тему. — Она покачала головой.

Карлайл медленно кивнул. Значит, она от них уходит. Он сразу догадался, что разговор пойдет именно об этом. Он вытер лицо рукавом халата.

— Сын Джима от первого брака, — продолжала миссис Уэбстер, — его зовут Боб, ему сорок лет, позвонил вчера и позвал нас к себе в Орегон. У него там ферма — норок разводит, и мы можем помогать ему. Джим будет заниматься норками, а я — стряпать, покупать продукты, убираться в доме и все такое. Для нас это удача. Сыты будем, своя крыша над головой и еще немного денег. И мне уже не надо будет беспокоиться о завтрашнем дне. Надеюсь, вы меня понимаете? А сейчас Джим не у дел. На прошлой неделе ему исполнилось шестьдесят два. Он уже довольно давно без работы. Сегодня утром для того и приходил сюда, чтобы самому объясниться, я ведь собиралась заранее вас предупредить. Мы полагали — я полагала, — что при Джиме мне будет легче вам это сказать. — Она выждала немного, думая, что Карлайл что-нибудь ответит, но тот молчал. — Эту неделю я у вас доработаю. Если надо будет, то задержусь еще на пару дней, но больше не могу. Право, нам надо уезжать, так что придется вам пожелать нам удачи. Потому что едем-то мы на своем драндулете, а как на нем доберешься до самого Орегона? Жаль мне, однако, будет расставаться с этими малышами. Очень уж хорошие ребята.

Видя, что Карлайл сидит не двигаясь и молчит, она пересела к нему на диван и коснулась рукой его рукава.

— Мистер Карлайл?

— Я понимаю, — произнес он наконец. — Не скрою, с тех пор как вы появились в этом доме, моя жизнь и жизнь детей сильно переменилась. — Приступ головной боли заставил его зажмуриться. — Голова разламывается, — сказал он. — Мочи нет.

Миссис Уэбстер потрогала его лоб рукой.

— Температура у вас все еще держится, надо сбить. Принесу еще аспирина. Я ведь пока здесь, так побуду у вас за доктора.

— Моя жена советует мне записывать свои ощущения во время болезни, — сказал Карлайл. — Считает, что неплохо бы описать состояние человека, которого бьет лихорадка. Чтобы потом прочесть. И обрести некое откровение. — Карлайл криво усмехнулся. На глаза ему навернулись слезы. Он вытер их ладонью.

— Ну так я схожу за аспирином и соком, а потом пойду погулять с детьми, — сказала миссис Уэбстер. — Как видно, лепка им уже наскучила.

Но Карлайл задержал ее, боясь остаться один. Ему хотелось выговориться перед ней. Он откашлялся:

— Миссис Уэбстер, выслушайте меня. Мы с женой долгое время любили друг друга — любили так, как никто на свете. И этих вот малюток — тоже. Думали… уверены были, что вместе и состаримся. И не сомневались, что будем делать то, что нам нравится, и жить рука об руку. — Он покачал головой. В эту минуту ему казалось, что нет ничего печальнее того, что отныне всё они будут делать врозь.

— Хорошо, хорошо, — сказала миссис Уэбстер и погладила его руку.

Карлайл выпрямился и заговорил опять. А дети между тем подошли к дивану. Миссис Уэбстер погрозила им пальцем и прижала его к губам. Карлайл подумал: «Пусть и они послушают. Их это тоже касается». Дети, казалось, поняли, что от них требуют тишины, и, усевшись у ног миссис Уэбстер, даже сделали вид, будто внимательно слушают. Спустя же минуту стали валяться на ковре и хихикать. Но миссис Уэбстер строго посмотрела на них, и они утихли.

Карлайл продолжал говорить. Сначала ему мешала боль в голове, к тому же как-то неловко было сидеть в пижаме перед этой пожилой женщиной, которая терпеливо его слушает. Но потом боль прошла, и он почувствовал себя непринужденней. Свой рассказ он начал с середины — с того времени, как на свет появились их дети. Но затем вернулся к той поре, когда Айлин было восемнадцать, а ему — девятнадцать, когда оба они были влюблены, просто сгорали от любви.

Он перестал вытирать лоб. Облизал пересохшие губы.

— Продолжайте, — сказала миссис Уэбстер. — Мне это все понятно. Говорите, говорите, мистер Карлайл. Иногда это на пользу. Надо иногда человеку высказать то, что наболело. Да и мне интересно вас послушать. И вы душу облегчите. Один раз и со мной нечто похожее случилось, вроде того, что вы о себе рассказываете. Любовь. Вот она какая.

Дети так на ковре и заснули. Кейт держал большой палец во рту. Карлайл все еще продолжал говорить, когда в дверь постучали: это был мистер Уэбстер, он приехал за женой.

— Присядь, Джим, — сказала миссис Уэбстер. — Не будем спешить. Продолжайте, мистер Карлайл.

Карлайл кивнул старику, тот кивнул в ответ и принес из столовой стул. Поставил его рядом с диваном, сел, вздохнул, снял с головы кепи и с усталым видом закинул ногу на ногу. Но как только Карлайл заговорил, опустил ногу на пол. Дети проснулись и, сев на ковре, стали озираться по сторонам. К этому времени Карлайл уже выговорился и умолк.

— Ну вот и славно, — сказала миссис Уэбстер. — Молодчина. У вас хорошая закваска. И у нее, то есть у миссис Карлайл, тоже. Помните об этом. Все у вас будет хорошо, дайте лишь срок. — Она встала и сняла с себя фартук. Мистер Уэбстер тоже встал и надел кепи.

Карлайл проводил их до двери и попрощался за руку.

— До свидания, — сказал Джим Уэбстер и приложил руку к козырьку.

— Желаю вам удачи, — сказал Карлайл.

Миссис Уэбстер сказала, что утром она придет как обычно.

— Отлично! — произнес Карлайл таким тоном, словно уладил важное дело.

Пожилая чета осторожно прошла по дорожке и уселась в грузовичок. Голова Джима Уэбстера нырнула под щиток. Миссис Уэбстер обернулась и помахала Карлайлу рукой.

Стоя у окна и глядя им вслед, он понял: что-то в нем оборвалось. И это «что-то» имеет отношение к Айлин и к его предшествующей жизни. Махал ли он ей, Айлин, когда-нибудь на прощание рукой? Конечно, махал, он знает точно, что махал, только запамятовал. Но он понимал, что это уже прошлое, и чувствовал, что найдет в себе силы смириться с разлукой. Он был уверен, что их совместная жизнь сложилась именно так, как он только что рассказывал. Но она, эта жизнь, уже прошла. И все же память об этой безвозвратно утраченной жизни — как бы он ни отказывался этому верить — станет теперь частью его самого. Точно так же, как память обо всем остальном, что ему довелось пережить.

Он еще раз поднял руку вслед отъезжавшему пикапу. Видел, как пожилые супруги, трогаясь с места, откинулись немного назад. Потом опустил руку и возвратился к детям.

Консервация

Муж Сэнди не расставался с диваном уже три месяца — с тех пор, как его сократили. В тот день, три месяца назад, он пришел домой бледный и расстроенный. При нем был и сундучок со всеми рабочими принадлежностями.

— Поздравляю тебя с днем святого Валентина, — сказал он Сэнди и поставил на кухонный стол бутылку виски «Джим Бим» и сердцевидную коробку конфет. Потом снял кепку и тоже положил на стол. — Сегодня меня «законсервировали». Что будем делать? А?

Они посидели, выпили, закусили шоколадными конфетами. Потолковали, кем он еще может работать. Но ничего так и не придумали.

— Что-нибудь да подвернется, — сказала Сэнди. Она хотела подбодрить мужа, но ей и самой было страшно.

— Утро вечера мудренее, — сказал он наконец, постелил себе на диване и с тех пор спал только там.

На другой день после увольнения предстояли хлопоты о пособии по безработице. Он поехал в центр, на биржу труда, заполнил бланки, спросил, нет ли работы. Работы не было ни по его специальности, ни по какой другой. Когда он вернулся домой и стал описывать Сэнди жуткую толпу безработных мужчин и женщин, лицо его покрылось испариной.

Вечером он снова расположился на диване. Он вообще стал проводить там все время. Будто нечем ему больше и заняться, раз уж остался без места, подумала Сэнди.

Иногда муж вставал и звонил кому-то насчет работы, а раз в две недели ездил что-то там подписывать и приносил домой пособие. Все же остальное время сидел или лежал на диване. Будто кроме как на диване ему и лечь негде, дивилась Сэнди. Прямо как гость в чужом доме.

Время от времени он просматривал журналы, что она заодно покупала в продуктовом магазине; иногда же Сэнди, придя с работы, заставала мужа за разглядыванием книги под названием «Тайны прошлого», которую она получила бесплатно в виде премии за то, что вступила в клуб книголюбов. Держа книгу в обеих руках, склонив голову над текстом, он, казалось, был погружен в чтение. Но спустя некоторое время Сэнди обнаружила, что он так и застрял где-то на второй главе. Однажды она взяла эту книгу, раскрыла на заложенной странице и прочла рассказ о найденном в Нидерландах человеке, который пролежал две тысячи лет в торфяном болоте. На одной из страниц была помещена фотография. Лоб весь в морщинах, лицо спокойное. На голове кожаная шапка. Человек лежал на боку. Руки и ноги усохли, но в целом он не выглядел страшным.

Сэнди пробежала глазами еще несколько строк и положила книгу на прежнее место, на кофейный столик рядом с диваном, — муж легко мог дотянуться до нее рукой. Проклятый диван! Даже сесть на него теперь неприятно. Подумать только, на этом самом диване они когда-то лежали вместе и занимались любовью.

Газету им приносили ежедневно. Он прочитывал ее от первой до последней страницы. Сэнди сама видела, что он читает все подряд, вплоть до некрологов и сводок погоды в больших городах, а также сообщений о слиянии фирм и процентных ставках, публикуемых в отделе экономической информации.

По утрам он вставал первым и шел в ванную. Потом включал телевизор и варил кофе. В этот час он казался бодрым, деловитым. Но ко времени ее ухода на работу снова занимал привычное место на диване, так и не выключив телевизора. В большинстве случаев телевизор продолжал работать вовсю и тогда, когда она возвращалась домой, а муж либо сидел на диване, либо лежал на нем все в тех же джинсах и фланелевой рубашке, которые обычно надевал, отправляясь на работу. Но случалось и так, что телевизор был выключен, а муж сидел — разумеется, на диване, — держа перед собой книгу «Тайны прошлого».

— Как дела? — спрашивал он, поймав на себе ее взгляд.

— Нормально, — отвечала она. — А у тебя?

— Нормально.

На плите всегда был для нее горячий кофе. Сэнди входила в гостиную, садилась на кресло напротив его дивана и рассказывала, как у нее прошел день. «Попиваем кофе и мирно беседуем, будто у нас и вправду все нормально», — думала Сэнди.

Она все еще любила мужа, хотя видела, что все идет не так, как нужно. Хорошо еще, что у нее у самой есть работа, но надолго ли? А что ждет их и всех остальных людей завтра?

У Сэнди на работе была подруга, которой она однажды рассказала про своего мужа — о том, что он все время проводит на диване. Но та, казалось, не находила в этом ничего особенно странного, и ее реакция поразила и огорчила Сэнди. Подруга, в свою очередь, рассказала ей о своем дяде, проживающем в штате Теннесси: когда этому человеку исполнилось сорок лет, он залег в постель и заявил, что больше с нее не встанет. И стал очень слезлив, каждый день плакал. Это оттого, предположила подруга, что он испугался старости. А может, опасался сердечного приступа или еще какой-нибудь болезни. Но вот ему уже стукнуло шестьдесят три, а ничего такого не случилось.

Эта история потрясла Сэнди. Если подруга говорит правду, то это значит, что ее дядя провел в постели уже двадцать три года. Мужу Сэнди сейчас тридцать один. Тридцать один да двадцать три — получается пятьдесят четыре. Ей и самой будет тогда под пятьдесят. Господи, не может же человек провести всю жизнь на кровати или, что все равно, на диване. Другое дело, если бы муж был ранен, заболел или пострадал в автомобильной катастрофе. Тогда она поняла бы. Смогла бы вынести. Тогда, даже если бы он вовсе не мог подняться с дивана и она должна была бы кормить его с ложечки, в их отношениях присутствовало бы даже нечто романтическое. Но какая может быть романтика в том, что молодой и здоровый, в общем, человек завалился на диван и не желает вставать с него, разве что сходит в туалет или включит телевизор утром и выключит его вечером? Ей было стыдно за мужа; больше она ни с кем уже о нем не заговаривала. Даже с подругой, дядя которой как залег в постель двадцать три года назад, так и не расстается с ней до сих пор.

Как-то раз, уже под вечер, Сэнди вернулась с работы, поставила машину на стоянку и вошла в дом через кухонную дверь. Было слышно, что в гостиной включен телевизор. На плите стоял горячий кофейник. Из кухни, с того места, где она остановилась с сумочкой в руке, ей была видна гостиная, диван, обращенный к ней спинкой, и экран телевизора. По экрану двигались какие-то люди. С одного конца дивана свисали голые ноги мужа, а на другом виднелась его голова на подушке. Ни ноги, ни голова не шевелились. То ли спит, то ли нет. То ли вообще не слышит, что кто-то вошел. Впрочем, вздохнула она, какая разница? Она положила сумочку на стол и открыла дверцу холодильника, чтобы взять стаканчик йогурта. В тот же миг ее обдало теплым, затхлым воздухом. В холодильнике творилось нечто невообразимое. Мороженое, которое она оставила в морозилке, растаяло и стекло на недоеденные рыбные палочки и капустный салат. Часть его попала в миску с рисом по-испански, а на дне холодильника скопилась целая лужа из мороженого. Оно испакостило все. Сэнди открыла дверцу морозилки. Оттуда потянуло такой одуряющей вонью, что Сэнди едва не стошнило. Днище морозилки тоже было залито мороженым, в нем плавал сверток с тремя фунтами мясного фарша. Сэнди нажала пальцем на целлофан, в который был завернут фарш, — палец вдавился в мякоть. Оттаяли и свиные отбивные, и все остальное, в том числе непочатый пакет с рыбными палочками, бифштексы и два набора полуфабрикатов китайской кухни. И сосиски, и соус к макаронам… Она захлопнула дверцу морозилки и взяла с полки холодильника стаканчик с йогуртом. Сняла крышку и понюхала. И тут громко окликнула мужа.

— Что такое? — спросил он, сев на диване и повернув к ней голову. — Ну, чего ты? — Он провел по волосам рукой. По его виду трудно было определить, спал он все это время или нет.

— Этот окаянный холодильник сломался. Вот чего!

Муж встал и уменьшил громкость телевизора. Потом выключил его совсем и прошел на кухню.

— Дай-ка я взгляну, — сказал он. — Не может быть, чтобы совсем сломался.

— Взгляни, взгляни. Теперь все продукты испортятся.

Он заглянул внутрь холодильника, лицо его помрачнело. Потыкал пальцем морозилку. Так и есть. Не работает.

— Час от часу не легче, — сказал он.

Ей вдруг захотелось высказать ему все, что у нее накопилось на душе, но она сдержалась.

— Черт побери, — продолжал муж. — Вот уж не везет так не везет. Этому холодильнику не больше десяти лет. Когда мы его покупали, он был почти новый. У моих родителей холодильник прослужил двадцать пять лет. А потом они его брату подарили, когда тот женился, так он продолжал прекрасно работать. В чем же тут дело? — Он заглянул в щель между стеной и холодильником, покачал головой. — Странно. Вилка в розетке. — Потом ухватился руками за края холодильника и качнул его из стороны в сторону. Потом, упершись плечом, отодвинул на несколько дюймов от стены. Внутри что-то упало и разбилось. — Вот дьявольщина!

Сэнди вдруг осознала, что все еще держит в руке стаканчик. Подошла к бачку для мусора, приподняла крышку и бросила его туда.

— Придется мне все это пережарить… — Она представила себе, сколько мяса ей предстоит сегодня переработать на плите и в духовке. — Нам нужен новый холодильник.

Он промолчал. Снова заглянул в морозилку и покивал головой. Она оттеснила его немного от холодильника и начала выкладывать на стол продукты. Он взялся помогать. Вытащил из морозилки фарш и мясо. Отдельно сложил другие продукты, извлеченные из холодильника. Потом взял несколько бумажных салфеток и тряпку и стал вытирать внутри.

— Фреон вытек, — вдруг сообщил он, перестав вытирать. — Вот в чем дело. По запаху чувствую. Точно, вытек. Помню, такая же история у кого-то из моих знакомых случилась. — Теперь он как-то даже успокоился и снова принялся вытирать. — Ну конечно, фреон.

Сэнди остановилась в раздумье и посмотрела на мужа.

— Нам нужен новый холодильник.

— Легко сказать. А где мы его возьмем? На деревьях они не растут.

— Но ведь нужен же. Или, может быть, нет? Может, нам хранить скоропортящиеся продукты на подоконнике, как это делают жители трущоб? Или приобрести холодильный ящик, чтобы нам каждый день привозили лед? — Она положила на стол рядом с фаршем головку салата и помидоры, села на стул и закрыла лицо руками.

— Ладно, раздобудем другой, — сказал муж. — Вот увидишь. Разве можно нам без холодильника? Никак нельзя. Вопрос лишь в том, где его найти и сколько мы можем за него заплатить. Подержанных холодильников, я думаю, продают сколько угодно. Погоди, посмотрим объявления в газетах.

Она отняла руки от лица и посмотрела на него.

— Вот увидишь, Сэнди, через отдел объявлений подберем что-нибудь. Ведь холодильникам в большинстве случаев износу нет. Вот только с нашим, черт его дери, что-то стряслось. Всего второй раз в моей жизни холодильник вот так сразу вышел из строя. — Он опять уставился на злосчастный агрегат. — Не повезло нам, черт побери.

— Неси сюда газету, — потребовала она. — Посмотрим объявления…

— Минутку. — Он подошел к кофейному столику, перебрал кучу газет и возвратился на кухню. Она отодвинула продукты в сторону, чтобы муж мог расстелить на столе газету. Он сел на стул.

Она взглянула на газету, потом на оттаявшие продукты.

— Свиные отбивные придется на ужин поджарить. А еще сделать котлеты. И обжарить бифштексы. И рыбные палочки. Да и про китайскую еду не забыть бы.

— Все этот фреон, будь он неладен! По запаху чувствую.

Они начали просматривать объявления. Он водил пальцем по строчкам сперва первой колонки, потом второй. Быстро пробежал объявления под рубрикой «Требуются». Она заметила две-три галочки, поставленные им, но не стала вчитываться в текст. Не имеет значения, что он там отметил. Потом шла рубрика «Товары для путешественников» и наконец «Бытовые приборы — новые и подержанные».

— Вот, — сказала она и задержала палец на этой строке.

— Дай я взгляну, — сказал он, отодвигая ее руку. Но она начала читать сама.

— «Холодильники, кухонные плиты, стиральные машины, сушилки и прочее. Аукцион». Аукцион? Ах да, понятно. — Она продолжала читать: — «Новые и подержанные бытовые приборы. Новые поступления вечером, по четвергам. Начало в семь часов». А сегодня как раз четверг. Значит, вечером будет аукцион. И это недалеко от нас. На Пайн-стрит. Я сто раз по ней проезжала. И ты тоже. Ты же знаешь эту улицу. Совсем рядом с магазином «Баскин Роббинс».

Муж молчал. Оттянув двумя пальцами нижнюю губу, он не сводил глаз с объявления.

— Аукцион, — проговорил он наконец.

— Поедем, а? Рассеешься немного. Может, и подберем себе холодильник. Двух зайцев одним выстрелом.

— Вот уж никогда в жизни не бывал на аукционах, — сказал он. — Да и сейчас как-то нет желания.

— Да брось ты, что с тобой? Там интересно. Уж сколько лет я не была на аукционе. Еще девчонкой с отцом ходила. — Ей вдруг ужасно захотелось пойти на этот аукцион.

— С папенькой, — сказал он.

— Да, с папенькой. — Она взглянула на мужа, ожидая, что он скажет еще. Но он молчал.

— На аукционах бывает занятно, — сказала она.

— Может быть. Но я не хочу туда ехать.

— Я бы еще и лампу для ночного столика купила. Они там тоже бывают.

— Мало ли чего нам надо. Но я безработный. Ты что, забыла?

— Я все равно поеду. Без тебя, если на то пошло. Хочешь — поедем вместе. А нет — не надо. Сказать по правде, для меня это несущественно. Вот так.

— И я поеду. С чего ты взяла, что я отказываюсь? — Он взглянул на нее и тотчас отвел глаза в сторону. Взял газету и перечитал объявление. — Я же ничего в этих аукционах не смыслю. Ну ладно, съезжу разок, посмотрю как и что. Кто мог подумать, что нам придется когда-нибудь покупать с аукциона холодильник?

— Никто. А вот мы поедем и купим.

— Ладно.

— Прекрасно, — сказала она. — Только если ты хочешь.

Он кивнул. Она сказала:

— Я, пожалуй, начну готовить. Поджарю сейчас эти треклятые отбивные, и мы поедем. Остальное мясо может подождать. Потом все сразу сделаю. Когда мы вернемся с аукциона. Однако надо поторапливаться. В газете сказано — в семь часов.

— В семь часов, — повторил муж. Он встал из-за стола и ушел в гостиную. Постоял немного у окна. Посмотрел на проезжавший по улице автомобиль. Потрогал пальцем губу. Наблюдая за ним из кухни, жена увидела, как он сел на диван, взял свою всегдашнюю книгу и открыл на странице, заложенной закладкой. Но минуту спустя отложил книгу и улегся на диван сам. Поправил подушку, лег на спину, закинув руки под голову. Полежал некоторое время неподвижно, потом руки его расслабленно вытянулись вдоль тела.

Она сложила газету. Поднялась со стула, тихо вошла в гостиную и через спинку дивана посмотрела на мужа. Он лежал с закрытыми глазами. Его грудь вздымалась и опускалась едва заметно.

Сэнди возвратилась на кухню и поставила на плиту сковороду. Включила плиту и подлила в сковороду масла. Положила отбивные. Вспомнила, как ходила с отцом на аукцион. Там распродавали по большей части домашний скот. Насколько она помнила, отец вечно пытался продать или купить теленка. Иногда распродавали сельскохозяйственный инвентарь и предметы домашнего обихода, но чаще всего — скот. Потом, когда родители разошлись и она уехала с матерью, отец писал Сэнди, что ему стало скучно без нее на аукционах. В своем последнем письме — тогда она уже стала взрослой и вышла замуж — он сообщил, что купил с аукциона за двести долларов прекрасный автомобиль. Если бы Сэнди была с ним, говорилось в письме, то он и ей купил бы машину. А через три недели, глубокой ночью, ей позвонили по телефону и сказали, что отец умер. Оказывается, через днище машины, которую он купил, просачивалась внутрь окись углерода. Он потерял сознание, сидя за рулем. Жил он в глуши, на ферме. Мотор автомобиля работал до тех пор, пока не кончилось горючее. Уже мертвый, отец пробыл в машине несколько дней, прежде чем его там обнаружили.

Сковорода задымила. Сэнди подлила масла и включила вентилятор. Она не была на аукционе уже двадцать лет и вот теперь поедет. Но сначала надо пережарить свинину. Досадно, что сломался холодильник, но она все же радовалась, что поедет на аукцион. Ей было жаль, что уже нет отца, что нет матери, хотя они ссорились между собой все время, пока Сэнди не вышла замуж и не переехала к мужу. Она стояла у плиты, переворачивала куски мяса на сковородке и с тоской думала об отце и матери.

Снимая держалкой сковороду, она все еще думала о родителях. Дым уходил в воздухоочиститель над плитой. Через края сковороды разлетались брызгами масло и сало. Она подошла к двери: в сумерках из-за дивана едва виднелись голова и босые ноги мужа.

— Ну иди, — позвала она. — Мясо готово.

— Иду.

Увидев, что он поднял голову, она поставила сковороду обратно на плиту и достала из шкафчика с посудой две тарелки. Лопаточкой переложила одну из отбивных на тарелку. Мясо вовсе не было похоже на мясо. Скорее — на лопатку старого животного или на обломок садовой лопаты. Но Сэнди-то знала, что это свиная отбивная, и положила на вторую тарелку точно такой же кусок.

Через минуту на кухню пришел муж. Сначала взглянул на холодильник, по-прежнему стоявший с открытой дверцей. Потом обратил внимание на эти отбивные. Открыл было в изумлении рот, но так ничего и не сказал. Она ждала от него каких-то слов, но не дождалась. Поставила на стол соль и перец.

— Садись, — сказала она и протянула ему еду. — Ты должен это съесть.

Он взял тарелку и уставился на нее, продолжая стоять. Она отвернулась и взяла свою тарелку. Потом убрала газету и сдвинула продукты на край стола.

— Садись же, — повторила она.

Он переместил тарелку из одной руки в другую. Но продолжал стоять. И тут Сэнди заметила на столе лужицы воды. Было слышно, как вода капает со стола на линолеум. Сэнди опустила глаза: на полу, рядом с лужей воды, белели босые ноги мужа. Более странного зрелища она не могла себе представить. Но не знала, как с этим быть. Лучше всего, пожалуй, подкрасить губы, надеть пальто и уехать на аукцион. Но Сэнди не могла оторвать взгляда от ног мужа. Поставив тарелку на стол, глядела на них до тех пор, пока они не ушли из кухни и не скрылись в гостиной.

Собор

Этот слепой — старый приятель моей жены — сейчас едет к нам. У него самого жена умерла. Он был в Коннектикуте — навещал родителей покойной. И оттуда позвонил моей жене. Они обо всем договорились. Он приедет поездом — всего часов пять езды, а моя жена встретит его на вокзале. Последний раз они виделись десять лет назад — одно лето она работала у него в Сиэтле, — но все это время не теряли друг друга из виду. Записывали свои письма на магнитофон, а пленки посылали по почте. У меня его визит радости не вызывал. Кто он мне, в сущности? Да и его слепота меня смущала. Слепых я представлял себе только по кинофильмам. Они там еле двигались и никогда не смеялись. Иногда их водили собаки-поводыри. Словом, слепой человек в доме — не подарок.

В то лето в Сиэтле ей очень нужна была работа. Деньги кончились. Парень, за которого она в конце лета собиралась выйти замуж, учился в офицерской школе. Денег и у него не было. Но она любила его, и он любил ее… дальнейшее понятно. В газете она наткнулась на объявление: ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩНИК — чтение для слепого и телефонный номер. Она позвонила, ее пригласили зайти и сразу же наняли. Она работала у него целое лето. Читала ему документы, отчеты и тому подобное. Помогла ему наладить работу в окружном отделе социального обеспечения. Они, моя жена и этот слепой, подружились. Откуда я знаю? Она сама мне рассказала. Рассказала и еще кое-что. Когда она работала последний день, слепой спросил, можно ли ему потрогать ее лицо. Она разрешила. Он трогал щеки, нос… и даже шею! Она до сих пор не может этого забыть. Даже пыталась написать об этом стихи. Она пишет стихи раза два в год, после особенно важных для себя событий.

Когда мы с ней начали встречаться, она показала мне это стихотворение. Там описывались его пальцы и как они ощупывали ее лицо. И что она чувствовала, и какие у нее возникали мысли, когда слепой дотрагивался до ее носа и губ. Помню, стихотворение мне не понравилось. Ей я этого, конечно, не сказал. Может, я вообще не понимаю поэзии. Во всяком случае, если я и беру что-нибудь почитать, то уж, ясное дело, не стихи.

Первого своего мужа, а тогда — будущего офицера, она любила с детства. Ну да ладно. Речь о том, как напоследок она разрешила слепому ощупать свое лицо, рассталась с ним, вышла замуж за своего возлюбленного — его к тому времени уже произвели в офицеры — и уехала из Сиэтла. Но она и слепой не забывали друг друга. Она дала о себе знать примерно через год. Позвонила ему ночью с военно-воздушной базы в Алабаме. Ей хотелось поговорить. Поговорили. Он попросил ее записать на магнитофон, как она живет, а пленку прислать ему. Она так и сделала. Рассказала ему о муже, об их гарнизонной жизни. Говорила, что написала стихотворение, в котором есть строки и о нем. Рассказала про другое стихотворение — о том, каково быть женой военного летчика. Стихотворение, правда, еще не закончено. Слепой тоже записал рассказ о себе на магнитофон и отослал ей. Она ответила тем же способом. И так продолжалось несколько лет. Военного летчика перевели на новую базу, потом на другую. Она присылала магнитофонные ленты с военно-воздушных баз Муди, Мак-Гир, Мак-Коннел и, наконец, с базы Трэвис, близ Сакраменто, где однажды ночью она почувствовала себя бесконечно одинокой, оторванной от людей, с которыми ее сводила кочевая жизнь. Больше мне не вынести, решила она и проглотила все таблетки из аптечки, запив их целой бутылкой джина. Затем легла в горячую ванну и потеряла сознание.

Умереть она не умерла, зато тяжело заболела. Ее рвало. Офицер — стоит ли называть его имя? достаточно того, что она была влюблена в него с детства, чего же еще? — вернулся домой, нашел ее в ванной и вызвал «скорую помощь». Позднее она и это все записала на магнитофон, а пленку отослала слепому. Год за годом она записывала на магнитофон самые разные вещи и отсылала слепому. Если не считать того, что пару раз в год она писала стихи, говорящие письма слепому были ее единственным развлечением. Потом она рассказала слепому, что решила пожить одна, без своего офицера. Потом — о том, что развелась. Мы с ней начали встречаться — она рассказала ему и об этом. Похоже, она ему вообще все рассказывала. Однажды она предложила мне послушать пленку, которую получила от своего слепого. Это было около года назад. Там есть и о тебе, сказала она. Хорошо, решил я, послушаю. Я налил ей и себе виски, и мы устроились в гостиной. Она поставила пленку на магнитофон, покрутила пару ручек. Нажала кнопку. Что-то скрипнуло, и раздался громкий голос. Она уменьшила громкость. Сначала он нес какую-то ахинею, а потом я услышал свое имя — его произнес слепой, которого я и в глаза-то не видел! Он сказал: «Из всего, что ты рассказала о нем, можно сделать вывод…» Тут постучали в дверь, что-то там случилось, и больше мы эту пленку не слушали. Может, оно и лучше. Я услышал все, что хотел.

И теперь этот самый слепой ехал ко мне домой.

— Может, мне взять его с собой в кегельбан? — спросил я жену.

Стоя около раковины, она резала картофель. Отложив нож, повернулась ко мне.

— Непременно! Если ты любишь меня, — сказала она. — Ну, а если не любишь, то что ж… Но вот если бы у тебя был друг, какой угодно, и он бы приехал к тебе, то я бы в лепешку разбилась, чтоб ему угодить. — Она вытерла руки кухонным полотенцем.

— У меня нет слепых друзей, — сказал я.

— У тебя вообще нет друзей. Вот так-то. Кроме того, у него, черт возьми, недавно умерла жена! Ты что, не понимаешь? У человека жена умерла!

Я промолчал. Она немного рассказала о жене слепого. Ее звали Бьюла. Бьюла! Надо же! Такие имена только у цветных и бывают.

— Он был женат на негритянке? — спросил я.

— Ты что, рехнулся? Спятил, да? — Она взяла картофелину. Картофелина выскользнула у нее из рук и закатилась под плиту. — Что с тобой? Напился?

— Просто спросил, — сказал я.

Вот тогда жена и обрушила на меня массу подробностей, до которых мне, собственно, и дела не было. Но я налил себе виски с содовой и сел у кухонного стола: слушать. Постепенно получилась такая картина.

Бьюла начала работать у слепого в то лето, когда моя жена уехала из Сиэтла. Очень скоро Бьюла и слепой поженились, сочетались церковным браком. Свадебная церемония была очень скромной — кому охота идти на такую свадьбу? — новобрачные да священник с женой. Но это все же был настоящий церковный брак. Он говорил, что так захотела Бьюла. Видимо, уже и тогда у Бьюлы был рак горла. Восемь лет они были неразлучны — неразлучны, это словечко моей жены, — а потом здоровье Бьюлы резко ухудшилось. Она умерла в больнице Сиэтла. Слепой сидел у кровати и держал ее за руку. Они поженились, вместе жили и работали, спали вместе, — как же без этого-то? — а потом ему пришлось похоронить ее. И при всем этом слепой, черт бы его побрал, понятия не имел, как выглядит эта женщина. Это выше моего разумения. Мне стало даже жаль его. А потом я подумал, до чего же тяжело приходилось его жене. Вообразите женщину, которую возлюбленный никогда не видит. Женщину, которой не говорят даже самого простого комплимента. Женщину, муж которой никогда не знает, грустное у нее лицо или веселое. Она могла вообще не пользоваться косметикой — а какая ему разница? Взбреди ей такое в голову — и она могла бы выкрасить лицо зеленой краской, засунуть булавку в нос, носить желтые брюки с розовыми туфлями — все едино! И вот она умирает, слепой держит ее руку, из невидящих глаз льются слезы — я будто сейчас вижу это; может, перед смертью она подумала: скоро я умру, а он так и не узнает, как я выгляжу. После смерти жены у Роберта осталось немного денег, полученных по страховке, и половинка мексиканской монеты в двадцать песо. Другая половинка легла в могилу, вместе с покойной. Очень трогательно.

В назначенный день моя жена поехала на вокзал встречать своего слепого. Ждать было тоскливо — в этом, естественно, я винил его. Когда послышался шум машины, я со стаканом в руке сидел у телевизора. Не выпуская из рук стакана, я встал с дивана и подошел к окну.

Я видел, как, останавливая машину, жена смеялась. Потом вышла из машины и захлопнула дверцу. Улыбка так и не сошла с ее лица. Поразительно! Она подошла к противоположной стороне, где слепой уже открыл дверцу. Вы только подумайте, у слепого была борода! Слепой с бородой! Черт-те что! Слепой наклонился и вытащил чемодан с заднего сиденья. Моя жена взяла его под руку, захлопнула дверцу и, оживленно болтая, повела по дорожке к крыльцу. Я выключил телевизор. Допил виски, сполоснул стакан, вытер руки. Подошел к входной двери.

Жена сказала:

— Познакомься, это Роберт. Роберт, это мой муж. Я тебе много о нем рассказывала. — Она сияла, держась за его рукав.

Слепой поставил чемодан на пол и протянул мне руку.

Я пожал ее. Он крепко сжал мою, подержал в своей, отпустил.

— У меня такое чувство, будто мы уже давно знакомы, — прогудел он.

— У меня тоже, — сказал я. И замолчал, не зная, что говорить дальше. Добавил: — Добро пожаловать. Наслышан о вас.

Мы медленно пошли по прихожей в гостиную, моя жена вела его под руку. В другой руке слепой нес свой чемодан. Жена то и дело приговаривала: «Здесь налево, Роберт. Хорошо. Осторожно, кресло. Вот так. Садись вот сюда. На диван. Мы его купили всего две недели тому назад».

Я было хотел рассказать ему о старом диване, который мне нравился. Но так ничего и не сказал. Потом мне захотелось поговорить о прекрасных видах, когда едешь по берегу Гудзона в Нью-Йорке. По дороге туда надо сидеть справа, а оттуда — слева.

— Как доехали? — спросил я. — Кстати, с какой стороны вы сидели?

— Ну что за вопрос, с какой стороны! — сказала моя жена. — Какое это имеет значение?

— Я просто спросил, — сказал я.

— Справа, — сказал слепой. — Не ездил на поезде почти сорок лет. С детства. Тогда ездил еще с родителями. Как давно это было. Я уж почти забыл. А теперь у меня седая борода. Так мне, во всяком случае, говорили. Ну как, солидный у меня вид? — обратился слепой к моей жене.

— Очень солидный, Роберт, — сказала она. — Как же здорово, что ты приехал, Роберт.

В конце концов жена оторвала взгляд от слепого и посмотрела на меня. Мне показалось, что я ей не понравился. Я пожал плечами.

Мне раньше не приходилось иметь дела со слепыми. Этому было под пятьдесят, крепкий, лысоватый, сутулый — будто придавленный тяжелым грузом. Одет прямо как пижон: коричневые брюки, коричневые туфли, светло-коричневая сорочка, галстук, спортивная куртка. И еще эта большая борода. Зато палкой он не пользовался, темных очков не носил. Я всегда думал — раз слепой, так темные очки. Даже жаль, что у него их не было. С первого взгляда его глаза ничем не отличались от нормальных. Но если присмотреться, отличия все же были. Во-первых, радужка слишком светлая, а, во-вторых, зрачки — вроде как неуправляемые. Бр-р-р! Гадость какая! Пока я смотрел на слепого, один зрачок у него сместился к носу, а второй пытался удержаться на месте. Куда там! Вот он уже беспорядочно забегал, чего слепой, понятно, не замечал.

Я сказал:

— Давайте выпьем. Что вы предпочитаете? У нас есть всего понемножку. Мы любим иной раз расслабиться.

— Я и сам не прочь выпить шотландского виски, дружище, — тотчас ответил он своим низким голосом.

— Вот и хорошо, — сказал я. Ишь ты! «Дружище»! — Пожалуйста!

Он дотронулся до своего чемодана, который поставил рядом с диваном. Чтобы сориентироваться, наверно. Ничего плохого я не подумал.

— Я отнесу его в твою комнату, — сказала моя жена.

— Нет, не надо, — громко сказал слепой. — Сам потом отнесу.

— Вам виски с содовой? — сказал я.

— Да, совсем немного, — сказал он.

— Пожалуйста, — сказал я.

Он сказал:

— Вы помните ирландского актера Барри Фицджеральда? Так вот я похож на него. Если я пью воду, — говорил Фицджеральд, — так уж воду. А если виски, так виски.

Моя жена засмеялась. Слепой засунул руку под бороду и разгладил ее изнутри. Борода поднялась и опустилась.

Я разлил виски в три больших стакана, плеснув в каждый немного воды. Устроившись поудобнее, мы заговорили о путешествии Роберта. Сначала о долгом перелете с Западного побережья в Коннектикут. Потом о поездке по железной дороге из Коннектикута к нам. За вторую часть путешествия мы выпили отдельно.

Где-то я читал, будто слепые не курят, поскольку не видят выдыхаемого дыма. Мне казалось, что уж это-то я знаю наверняка. Но наш слепой выкурил одну сигарету и тут же закурил другую. Он быстро наполнял пепельницу окурками, и жене приходилось выбрасывать их.

За обедом мы снова выпили. На тарелку Роберта жена положила большую отбивную, горку жареного картофеля и зеленой фасоли. Я сделал ему два бутерброда с маслом.

— Бутерброды, пожалуйста. — Я отхлебнул немного виски. — А теперь помолимся, — сказал я, и слепой склонил голову.

Жена смотрела на меня разинув рот.

— Помолимся, чтобы телефонный звонок не оторвал нас от застолья и не испортил нам обед, — сказал я.

Мы навалились на еду. Съели все, что было на столе. Мы ели так, будто завтра конец света. Никто не произнес ни слова. Мы ели. Жрали. Подмели все подчистую. Вот уж ели так ели. Слепой очень быстро разобрался, где что лежит на его тарелке. Я с восхищением наблюдал, как он ловко орудует ножом и вилкой. Он отрезал кусочек мяса, клал его вилкой в рот, потом отправлял туда же картофель с фасолью и, наконец, отламывал и съедал кусочек хлеба с маслом. Все это он запивал большим глотком молока. Когда ему требовалось, он не стеснялся брать еду руками.

Мы подъели все, включая половину клубничного пирога. Некоторое время сидели как оглушенные. На лицах блестели капли пота. Наконец мы встали. Из столовой вышли, не оглядываясь на грязную посуду. Дойдя до гостиной, плюхнулись на свои прежние места. Роберт и жена сели на диван. Я устроился в большом кресле. Пока они говорили о самом важном, что произошло в их жизни за последние десять лет, мы выпили еще два-три раза. Я большей частью слушал. Изредка все же встревал. Чтобы он не подумал, будто я ушел из комнаты, и чтобы ей не показалось, будто я чувствую себя лишним. Они рассказывали друг другу, что интересного за эти десять лет случилось с ними — с ними! Напрасно я ждал, когда моя разлюбезная женушка скажет: «И здесь в мою жизнь вошел мой дорогой супруг» — или что-нибудь в таком роде. Ничего подобного я не дождался. Зато без конца слушал разговоры о Роберте. Роберт умел все понемногу, эдакий слепой мастер на все руки. Но в последнее время он и его жена распределяли социальные пособия, этим, насколько я понял, и зарабатывали себе на жизнь. Слепой был еще и радиолюбителем. Своим громким голосом он рассказывал о радиолюбителях с острова Гуам, с Филиппин, с Аляски и даже с Таити. Он сказал, что в тех краях, надумай он туда поехать, у него нашлось бы немало друзей. Время от времени он поворачивал ко мне свое бледное лицо, совал руку под бороду и задавал какой-нибудь вопрос. Сколько времени я работаю в этой должности? (Три года.) Нравится ли мне работа? (Нет.) Долго ли я собираюсь оставаться тут? (А куда я денусь?) Когда мне показалось, что слепой начинает выдыхаться, я встал и включил телевизор.

Жена зло посмотрела на меня. Чувствовалось, что вот-вот взорвется. Повернувшись к слепому, она сказала:

— Роберт, у тебя есть телевизор?

Слепой сказал:

— У меня их два, дорогая, — цветной и старый черно-белый. Причем если я включаю телевизор, а делаю я это регулярно, то всегда включаю цветной. Правда, смешно?

Я не знал, что ответить. Мне было абсолютно нечего ему сказать. Никакого мнения на этот счет. Поэтому я молча смотрел программу новостей, вслушиваясь в слова диктора.

— У вас цветной телевизор, — сказал слепой. — Не спрашивайте, как я определяю, — сам не знаю.

— Он у нас уже давно, — сказал я.

Слепой отхлебнул виски. Приподнял бороду, понюхал и отпустил. Выпрямился. Нащупал пепельницу на журнальном столике, поднес зажигалку к сигарете. Откинулся на спинку дивана и скрестил ноги.

Жена прикрыла рот рукой и зевнула. Потянулась. Сказала:

— Пойду наверх переоденусь. Роберт, устраивайся поудобнее.

— Мне удобно, — сказал слепой.

— Я хочу, чтобы тебе было удобно у нас, — сказала она.

— Мне действительно удобно, — сказал слепой.

Когда она ушла, мы прослушали прогноз погоды и спортивные новости. Жены так долго не было, что я засомневался, вернется ли она вообще. Наверно, легла спать, подумал я. Оставаться вдвоем со слепым не хотелось. Я спросил, не хочет ли он еще выпить, и он ответил «конечно». Потом я спросил, хочет ли он покурить травки. Я, мол, только что скрутил сигаретку. На самом деле сигарету с гашишем я еще не приготовил, но как раз собирался.

— С вами за компанию покурю, — сказал он.

— Правильно, черт возьми, — сказал я. — Это дело стоящее.

Я налил виски и подсел к слепому на диван. Затем свернул две большие сигареты. Прикурил одну и передал ему. Поднес к самым его пальцам. Он взял ее и затянулся.

— Задерживайте дым как можно дольше, — сказал я. По всему было видно, травку он курит впервые.

Моя жена спустилась к нам в розовом халате и розовых шлепанцах.

— Чем это пахнет? — спросила она.

— Балуемся травкой, — сказал я.

Жена зверем посмотрела на меня. Затем повернулась к слепому и сказала:

— Роберт, а я не знала, что ты куришь травку.

Он сказал:

— Как видишь, закурил. Все когда-нибудь бывает в первый раз. Только я пока ничего не чувствую.

— Эта штука мягкая, — сказал я. — Слабенькая. Мозги не вышибает.

— Согласен, дружище, не вышибает. — Он засмеялся.

Жена села на диван между слепым и мной. Я протянул ей сигарету с травкой. Она взяла ее, затянулась и вернула мне.

— Кто следующий? — сказала она. Потом добавила: — Зря я курю с вами. И так глаза слипаются. Обед меня доконал. Нельзя так много есть.

— Это все из-за клубничного пирога, — сказал слепой. — Это все из-за него. — Он громко засмеялся. Потом покачал головой.

— У нас еще половина осталась, — сказал я.

— Роберт, хочешь еще клубничного пирога? — сказала моя жена.

— Попозже, — сказал он.

Мы уставились в телевизор. Жена снова зевнула. Потом сказала:

— Я тебе постелила, Роберт, так что, когда захочешь, можешь идти спать. День у тебя сегодня был нелегкий. Ты скажи, если устал. — Она тронула его за руку. — Роберт?

Он очнулся и сказал:

— Я прекрасно провел время. Это гораздо лучше магнитофонных записей, верно?

Я сказал: «Ваша очередь» — и сунул сигаретку в его пальцы. Он затянулся, задержал дыхание и выпустил клуб дыма так, словно курил травку с детства.

— Спасибо, дружище, — сказал он. — Пожалуй, мне достаточно. Кажется, начинает разбирать, — сказал он. И протянул сигарету моей жене.

— И мне тоже достаточно, — сказала она. — Хорош. — Она взяла окурок и передала его мне. — Я посижу здесь с закрытыми глазами. Если, конечно, вам не мешаю, ладно? Если мешаю, так и скажите. А если нет, я посижу здесь с закрытыми глазами, пока вы не захотите спать, — сказала она. — Я тебе уже постелила, Роберт. Твоя комната наверху, рядом с нашей. Мы покажем, когда ты захочешь спать. Ладно, если засну, разбудите. — Она закрыла глаза и тут же заснула.

Программа новостей закончилась. Я встал и переключил телевизор на другой канал. Потом снова сел на диван. Жаль, что жена вырубилась. Ее голова лежала на спинке дивана, рот был открыт. Она пошевелилась во сне, и пола халата соскользнула, обнажив аппетитное бедро. Я потянулся, чтобы поправить халат, но в этот момент взглянул на слепого. Какого черта! Я снова откинул полу халата.

— Скажите, когда захотите клубничного пирога.

— Обязательно, — сказал он.

Я сказал:

— Вы не устали? Может, наверх отвести? На боковую, наверно, пора?

— Еще не пора, — сказал он. — Я останусь с вами, дружище. Если, конечно, не возражаете. Пока вам не захочется спать. Мы ведь так с вами и не поговорили. Как-то неловко, мы с ней совершенно забыли о вас. — Он поднял и отпустил бороду. Потом нащупал свои сигареты и зажигалку.

— Ничего страшного, — сказал я. — Рад, что вы решили посидеть со мной.

Похоже, я и впрямь был этому рад. Каждый вечер я курил травку и сидел внизу, пока не начинали слипаться глаза. Мы с женой почти никогда не ложились спать одновременно. Когда же я все-таки ложился и засыпал, то начинались эти жуткие сны. Иногда я просыпался весь в холодном поту, сердце колотилось как сумасшедшее.

По телевизору показывали что-то о средневековой церкви. Тема, конечно, серьезная. Но хотелось чего-то другого. Я попробовал другие каналы, но они уже не работали. Я извинился и снова включил первую программу.

— Все в порядке, дружище, — сказал слепой. — Я не против. Что бы вы ни смотрели. Всегда чему-нибудь учишься. И учебе этой нет конца. Я и сегодня не прочь узнать что-нибудь новенькое. Слух-то у меня нормальный, — сказал он.

Мы сидели молча. Он подался вперед, лицо его было обращено ко мне, а правое ухо — к телевизору. Зрелище идиотское. Время от времени он закрывал веки, а потом — раз! — открывал снова. Иногда запускал пальцы в бороду и пощипывал ее, будто обдумывал услышанное.

На экране появились монахи в сутанах с надвинутыми капюшонами; на монахов напали скелеты и черти. У людей в масках, изображавших чертей, были рога и длинные хвосты. Маскарад был частью карнавального шествия. Англичанин, который рассказывал о карнавале, сообщил, что он устраивается в Испании ежегодно. Я попытался все это объяснить слепому.

— Скелеты? — сказал он. — Скелеты я знаю, — и кивнул.

Показали собор. Потом долго и медленно показывали другой. На экране появился знаменитый собор в Париже с контрфорсами и шпилями до облаков. Камера взяла общий план — весь собор на фоне неба.

Иногда англичанин, который вел передачу, замолкал, и камера медленно показывала соборы со всех сторон. Или же — сельскую местность и людей в полях, идущих следом за волами.

Я молчал сколько мог. Потом понял — надо хоть что-то сказать. Я сказал:

— Теперь показывают собор снаружи. Горгульи. Такие резные страшилища. А теперь, кажется, уже Италия. Точно, это Италия. Какие-то рисунки на стенах церкви.

— Это что, фрески, дружище? — спросил он и отхлебнул из своего стакана.

Я потянулся к своему. Пустой. Старался вспомнить все, что мне известно.

— Вы спрашиваете, фрески это или не фрески? — сказал я. — Вот вопрос так вопрос. Не знаю.

Камера показывала собор неподалеку от Лиссабона. Португальский собор был похож на французский и итальянский. Разница небольшая. Главным образом, внутри. Тут меня как стукнуло, и я сказал:

— Мне пришла в голову одна идея. Вы знаете, как выглядит собор? То есть на что он похож? Как бы вам объяснить? Вы представляете, о чем речь, когда говорят «собор»? Допустим, чем он отличается от баптистской церкви?

Он выпускал дым изо рта тоненькой струйкой.

— Я знаю, что их строили сотни людей и на это уходило полвека или век. Это только что сказал ведущий. Собор строили несколько поколений — деды, отцы и внуки. Это я тоже только что услышал по телевизору. Люди начинали дело всей своей жизни и никогда не доживали до его завершения. В этом смысле, дружище, они ничем не отличаются от нас, верно? — Он засмеялся. Тут веки у него снова сомкнулись. Голова склонилась. Казалось, он задремал. А может, представил себя в Португалии. На экране был уже другой собор. На этот раз где-то в Германии. Англичанин продолжал басить.

— Соборы, — сказал слепой. Он сел прямо и покачал головой. — По правде говоря, дружище, все, что я о них знаю, я только что услышал. А может, вы мне опишете собор? Ну, пожалуйста. Мне очень хочется. Я действительно почти ничего о них не знаю.

Я уставился на экран. Как же начать-то? Ну а если бы от этого зависела моя жизнь? Скажем, какой-нибудь псих требует, чтобы или я описал собор, или он меня прикончит.

Я глазел на эти соборы, пока на экране снова не появился сельский пейзаж. Ни черта не получалось. Я повернулся к слепому и сказал:

— Ну, во-первых, они очень высокие. — Я оглядел комнату в поисках какой-нибудь подсказки. — Тянутся вверх. Выше и выше. К самому небу. Некоторые из них такие большие, что нужны опоры. Так сказать, для поддержки. Опоры называются контрфорсами. Не знаю почему, но мне они напоминают виадуки. А может, вы и виадуков не представляете себе? Иногда на стенах вырезают чертей или другую нечисть. А иногда святых. Если бы я еще знал для чего!

Он кивал. Казалось, раскачивался всем телом.

— Что-то у меня не очень получается, — сказал я.

Он перестал кивать и подвинулся на самый краешек дивана. Слушая меня, он постоянно теребил бороду. Мой рассказ, видно, мало что объяснил ему. Тем не менее он явно ждал продолжения и снова закивал, словно пытаясь меня подбодрить. Я мучительно соображал, что бы еще сказать.

— Они очень большие, — сказал я. — Массивные. Их делают из камня. И из мрамора тоже. В те далекие времена, когда люди строили соборы, они хотели быть поближе к богу. Бог тогда, наверно, был самым главным в их жизни. Это видно по тому, как строили собор. Извините, — сказал я, — но, кажется, это все, что я могу. Никудышный из меня рассказчик.

— Все прекрасно, дружище, — сказал слепой. — Вы только не обижайтесь на меня. Могу я вас кое о чем спросить? Я задам очень простой вопрос, чтоб можно было ответить «да» или «нет». Мне просто интересно, только и всего. Я бы не хотел быть неблагодарным по отношению к хозяину. Но скажите мне, пожалуйста, вы — верующий? Ничего, что я спросил?

Я покачал головой. Хотя видеть этого он не мог. Слепому что кивок, что улыбка — все едино.

— Не верю я в бога. Ни во что не верю. Иногда от этого паршиво. Вы понимаете?

— Конечно, конечно.

— Вот так, — сказал я.

Англичанин все еще что-то рассказывал. Жена вздохнула во сне. Вздохнула, но не проснулась.

— Извините меня, — сказал я. — Но я не могу описать собор. Не умею, и все тут. Больше и пытаться не стоит.

Слепой сидел неподвижно, опустив голову, и слушал меня.

Я сказал:

— Дело в том, что соборы меня не интересуют. Абсолютно. Соборы… Их и показывают-то по телевизору поздно ночью. Чего уж там.

Слепой откашлялся. Он что-то задумал. Вытащил носовой платок из заднего кармана. Потом сказал:

— Понял, дружище. Все нормально. Это бывает. Не переживайте, — сказал он. — Окажите мне услугу. Мне кое-что в голову пришло. У вас найдется плотная бумага? И ручка. Мы сейчас кое-что сделаем — вместе нарисуем собор. Надо только найти ручку и плотную бумагу. Поищите, дружище.

Пришлось идти наверх. Ноги подгибались от слабости. Будто я долго бежал. Поискал в комнате жены. В корзиночке на столе нашел несколько шариковых авторучек. Но где достать бумагу, которую он просит?

Внизу, на кухне, нашелся пустой бумажный пакет из-под лука. Вытряхнув шелуху, я принес пакет в гостиную и присел у ног слепого. Сдвинув какие-то вещи, положил пакет на кофейный столик и разгладил.

Слепой встал с дивана и сел на ковер рядом.

Он ощупал бумагу. Сверху, снизу, с боков. Края, даже края. Ощупал углы.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Начнем.

Он нащупал мою руку, в которой я держал ручку. Сжал мою руку своей.

— Вперед, дружище, рисуйте, — сказал он. — Рисуйте. У вас получится. Я буду рисовать с вами. Все будет в порядке. Начинайте, говорю вам. У вас получится. Рисуйте.

Вот я и начал. Сначала нарисовал коробочку, похожую на дом. Это вполне мог быть и мой дом. Потом подрисовал крышу. Над крышей нарисовал два шпиля. Умора, так и психом стать недолго!

— Великолепно, — сказал он. — Фантастика. Вы молодец, — сказал он. — Наверняка даже не подозревали, что способны на такое, верно, дружище? В нашей жизни вообще много странного. Продолжайте. Смелее.

Я прорезал арочные окна. Нарисовал контрфорсы. Навесил большие двери. Все рисовал и рисовал. Телевизионные передачи закончились. Я отложил ручку и размял пальцы. Слепой начал ощупывать бумагу. Он притрагивался кончиками пальцев к рисунку и кивал головой.

— Хорошо получается, — сказал слепой.

Я снова взял ручку, а он снова нащупал мою руку. Я продолжал. Я рисовать не умею. Но тем не менее рисовал.

Жена проснулась и наблюдала за нами. Она сидела на диване в распахнутом халате. Потом сказала:

— Что это вы делаете? Можете объяснить?

Я ничего не ответил.

Слепой сказал:

— Рисуем собор. Вдвоем, — сказал он ей. — Нажимайте сильнее, — сказал он мне. — Вот так. Хорошо. Прекрасно. У вас, дружище, получается. Знаю, получается. Вы и не подозревали, что можете. Но ведь можете, правда? Осталось совсем немного. Понимаете? Потерпите еще немножко. Есть у нас еще порох в пороховнице, — сказал он. — Теперь нарисуем людей. Что же это за собор без людей?

Жена сказала:

— Что происходит, Роберт, что вы делаете? Что происходит?

— Все в порядке, — сказал он ей. — Теперь закройте глаза, — сказал он мне.

Я закрыл. Сразу же, как он сказал.

— Закрыли? — сказал он. — Не подсматривайте.

— Закрыл, — сказал я.

— Не открывайте, — сказал он. — Не останавливайтесь. Рисуйте.

Мы продолжали рисовать. Его пальцы оседлали мои. Ничего подобного я в жизни не испытывал.

— Кажется, все. Вроде получилось, — сказал он. — Взгляните. Нравится?

Но мне хотелось еще немного посидеть с закрытыми глазами. Мне казалось, что открывать их пока не следует.

— Ну? — сказал он. — Видите?

Я все еще не открывал глаз. Я был у себя дома. Это я знал. Но у меня появилось ощущение, будто стен вокруг не осталось.

— Вот это да, — сказал я.

Как же много воды вокруг

Мой муж сидит и ест. Но я сомневаюсь, что он по-настоящему голоден. Поставив локти на стол, он жует и смотрит в одну точку. Переводит взгляд на меня и отворачивается. Вытирает рот салфеткой. Пожимает плечами и продолжает жевать.

— Чего ты на меня уставилась? — говорит он. — В чем дело? — и откладывает вилку в сторону.

— Я и не думала на тебя смотреть, — говорю я и качаю головой.

Звонит телефон.

— Не подходи, — говорит он.

— Может, это твоя мать, — говорю я.

— Тогда послушай, но сразу не отвечай, — говорит он.

Я поднимаю трубку и слушаю. Мой муж перестает жевать.

— Ну что, опять? — говорит он, когда я молча кладу трубку на рычаг. Снова принимается за еду. Но вдруг швыряет салфетку прямо в тарелку. — Черт возьми, почему люди не могут не совать нос в чужие дела? Может быть, ты мне скажешь, в чем я не прав? Я там был не один. Мы все обсудили и решили сообща. На кой дьявол нам было тащиться целых пять миль до машины? И нечего корчить из себя судью! Ты слышишь?

— Ты же знаешь, — говорю я.

Он говорит:

— Что я знаю, Клэр? Скажи, что я должен знать. Я знаю только одно. — Он, как ему кажется, выразительно смотрит на меня. — Она уже была мертвая. О чем я, конечно, как и все мы, весьма сожалею. Но она была мертвая.

— В том-то и дело, — говорю я.

Он снимает локти со стола. Отшвыривает стул. Вытаскивает сигареты и, прихватив банку пива, уходит в сад. В окно я вижу, как он усаживается в шезлонг и снова берет газету.

Его имя напечатано на первой полосе. Вместе с именами его друзей.

Я стою с закрытыми глазами и крепко держусь за край раковины. Одним махом сметаю всю посуду из сушилки на пол.

Он не шевелится. Я уверена, что он слышал. Он едва приподнимает голову, словно прислушивается. Но даже не оборачивается.

Он, и Гордон Джонсон, и Мел Дорн, и Верн Уильямс любят покер, боулинг и рыбалку. На рыбалку они ездят весной и в начале лета, пока еще не прибыли на отдых многочисленные родственники. Все четверо — приличные люди, примерные мужья и отцы, хорошие работники. У всех есть сыновья или дочери, которые ходят в школу вместе с нашим сыном Дином.

Так вот, в прошлую пятницу эти примерные мужья и отцы отправились на речку Начес. Оставив машину в горах, они пошли к месту рыбалки пешком. С собой захватили спальные мешки, еду, карты и виски.

Девушку они заметили еще до того, как разбили лагерь. На нее наткнулся Мел Дорн. Она была совершенно голая. Запутавшись в низко склонившихся ветвях дерева, она лежала у самого берега.

Мел позвал остальных. Они обсудили, что делать дальше. Один из них — мой Стюарт не говорит кто — сказал, что они должны немедленно ехать назад. Другие, отводя взгляд в сторону, сказали, что они против. Они-де устали, время позднее, и девушка эта никуда не денется.

В конце концов решили разбить лагерь. Разожгли костер и выпили. Когда взошла луна, заговорили о девушке. Кто-то сказал, что тело может унести течением. Они взяли фонари и отправились к реке. Один из них, скорее всего Стюарт, вошел в воду. Он взял ее за пальцы и подтащил к самому берегу. Потом обвязал ее запястье веревкой, а веревку прикрепил к дереву.

Утром они позавтракали, сварили кофе, выпили виски и разошлись рыбачить. Вечером пожарили рыбы с картошкой, сварили кофе, выпили виски, а грязную посуду помыли в реке прямо рядом с той девушкой.

Потом сели играть в карты. Играли, наверно, дотемна. Верн Уильямс пошел спать. Остальные посидели еще немного. Гордон Джонс сказал, что форель на сей раз жестковата — очень уж вода холодная.

На следующее утро они встали поздно, выпили виски, еще немного порыбачили, потом сложили палатки, свернули спальные мешки, взяли вещи и пошли к машине. На машине доехали до ближайшей телефонной будки. Говорил Стюарт, а остальные сгрудились вокруг на солнцепеке. Он продиктовал шерифу их имена. Скрывать им было нечего. И нечего стыдиться. Они согласились подождать полицейских, чтобы показать дорогу и подписать показания.

Когда он вернулся домой, я уже спала. Проснулась я, только услышав шум на кухне. Встала и вышла к нему — опираясь на холодильник, он пил пиво. Потом обнял меня своими ручищами и погладил по спине. В постели он снова обнял меня и вдруг застыл, словно о чем-то задумался. Я повернулась к нему и тоже обняла его. После он, кажется, так и не заснул.

В то утро он встал гораздо раньше меня. Видимо, хотел проверить, не появилось ли что-нибудь в газетах.

Телефон зазвонил сразу после восьми.

— Идите к черту! — закричал он в трубку.

Не успел он ее положить, как телефон зазвонил снова.

— Мне нечего добавить к тому, что я уже рассказал шерифу!

Он с силой бросил трубку на рычаг.

— Что происходит? — спросила я.

И тогда он рассказал мне эту историю.

Я сметаю в совок осколки разбитой посуды и выхожу из дома. Он теперь лежит на траве, газета и банка пива валяются рядом.

— Стюарт, давай поедем куда-нибудь, — говорю я.

Он переворачивается на живот и смотрит на меня.

— Да, надо купить пива, — говорит он. Потом встает и, проходя мимо, касается моего бедра. Говорит: — Я сейчас.

Мы едем по городу молча. Он останавливается около супермаркета купить пива. Внутри магазина я вижу большую пачку газет. На верхней ступеньке крыльца толстая женщина в ситцевом платье протягивает маленькой девочке леденец на палочке. Потом мы пересекаем речушку Эверсон и сворачиваем на проселок. Речушка пробегает под мостом и через несколько сотен метров впадает в большой пруд. На берегах пруда полно народа. Все ловят рыбу.

Как же много воды вокруг.

Я говорю:

— Зачем вам понадобилось ехать на рыбалку в такую даль?

— Не зли меня, — говорит он.

Мы садимся на залитую солнцем скамейку. Он открывает пиво себе и мне. Говорит:

— Расслабься, Клэр.

— Они говорили, что не виноваты. Говорили, что на них нашло умопомрачение.

Он говорит:

— Кто? О чем это ты?

— Братья Мэддоксы. Это у нас там… Они убили девушку, которую звали Арлин Хабли. Отрубили ей голову, а тело бросили в речку Кис Элм. Я тогда еще совсем девчонкой была.

— Ты мне начинаешь здорово действовать на нервы, — говорит он.

Я не отрываю глаз от речушки. Я там, лежу в воде лицом вниз, с открытыми глазами, смотрю на плауны, мертвая.

— Я не знаю, что с тобой происходит, — говорит он по дороге домой. — С каждой минутой ты меня бесишь все больше и больше.

Мне нечего ему сказать.

Он пытается сосредоточиться на дороге. Но все время поглядывает в зеркало заднего вида.

Он знает.

Стюарт считает, что сегодня дает мне поспать. Но я проснулась задолго до звонка будильника. Лежала на краю постели, подальше от его волосатых ног, и думала.

Он отправляет Дина в школу, потом бреется, одевается и уходит на работу. Дважды он заглядывает в спальню и тихонько покашливает. Но я делаю вид, что сплю.

На кухне я нахожу записку. В конце ее стоит: «Твой любящий муж».

Я пью кофе и кладу на записку кольцо. Просматриваю лежащую на столе газету. Потом читаю внимательно. Тело девушки опознали, родных нашли. Но сначала тело понадобилось осмотреть, что-то там отрезать, взвесить и измерить, потом вложить обратно и зашить.

Задумавшись, я долго сижу с газетой в руках. Потом звоню в парикмахерскую.

Пока сушатся волосы, Марни делает мне маникюр.

— Завтра иду на похороны, — сообщаю я.

— Искренне вам сочувствую, — говорит Марни.

— Ее убили, — говорю я.

— Господи, страсти какие, — говорит Марни.

— Я ее не очень-то хорошо знала, — говорю я. — Но вы же понимаете.

— Сейчас мы все сделаем как надо, — говорит Марни.

Вечером я ложусь спать на диване, а утром встаю раньше всех. Пока он бреется, я варю кофе и готовлю завтрак.

Он появляется в дверях, на голом плече висит полотенце.

— Кофе готов, — говорю я. — Яйца выну через минуту.

Я бужу Дина, и мы втроем садимся завтракать. Как только Стюарт поворачивается ко мне, я начинаю спрашивать Дина, не хочет ли он молока, гренков, еще чего-нибудь…

— Я позвоню тебе днем, — говорит Стюарт, открывая входную дверь.

Я говорю:

— Меня сегодня, скорее всего, не будет дома.

— Хорошо, — говорит он. — Ладно.

Я тщательно одеваюсь. Примеряю шляпу и придирчиво оглядываю себя в зеркало. Пишу Дину записку.

Дорогой, у мамы сегодня днем дела, она вернется поздно. Никуда не уходи, дождись кого-нибудь из нас.

Любящая тебя мамочка.

Я смотрю на слово «любящая» и подчеркиваю его. Потом замечаю слово «кого-нибудь». Интересно, оно пишется вместе или через черточку?

Я еду мимо ухоженных ферм, посевов овса и сахарной свеклы, яблочных садов и лугов. Потом картина меняется: вместо домов — лачуги, вместо садов — леса. Появляются горы, а справа, далеко внизу, проглядывает речка Начес.

Меня догоняет зеленый пикап и долгое время держится за мной. Я время от времени неожиданно сбрасываю скорость, надеясь, что он обгонит меня. Потом резко жму на газ. И тоже ни с того ни с сего. Приходится до боли сжимать руль.

На длинном прямом отрезке он начинает обгонять меня. Какое-то время едет рядом. Стриженный «ежиком» мужчина в синей рабочей блузе. Мы внимательно оглядываем друг друга. Потом он машет мне рукой, сигналит и уезжает вперед.

Я ищу место, где можно остановиться. Останавливаюсь и выключаю мотор. Снизу доносится шум реки. Потом я слышу, что пикап возвращается.

Я запираю дверцы и поднимаю стекла.

— У вас все в порядке? — спрашивает мужчина. Он стучит по стеклу. — Что-нибудь случилось? — Опираясь на машину, наклоняется к боковому стеклу.

Я смотрю на него. А что мне еще делать?

— У вас там все в порядке? С чего это вы заперлись?

Я качаю головой.

— Опустите стекло. — Он тоже качает головой, потом бросает взгляд на шоссе и снова смотрит на меня. — Сейчас же опустите стекло.

— Прошу вас, — говорю я. — Мне надо ехать.

— Откройте дверь, — орет он, словно не слыша меня. — Вы задохнетесь.

Он разглядывает мою грудь, ноги. Разглядывает совершенно откровенно.

— Эй, красотка, — говорит он. — Я ведь только помочь хочу.

Гроб завален гирляндами цветов. Едва я сажусь, раздаются звуки органа. Входящие рассаживаются. Я замечаю мальчика в расклешенных брюках и рубашке с короткими рукавами. Открывается дверь, в зал плотной группой входят родные усопшей и идут в занавешенный правый придел. Скрипят стулья, люди устраиваются поудобнее. Красивый блондин в красивом черном костюме встает перед сидящими и просит нас преклонить головы. Сначала он молится о нас, живых, а потом и о душе покойной.

Вместе с другими я подхожу к гробу. Потом медленно иду к выходу, и вот я уже снаружи, где ярко светит солнце. Передо мной по лестнице, прихрамывая, спускается женщина. Внизу она оборачивается ко мне и говорит:

— Поймали его. Слабое, конечно, утешение. Арестовали сегодня утром. Я по радио слышала. Парень из нашего же городка.

Мы делаем несколько шагов по нагретой солнцем дорожке. Присутствовавшие на отпевании уже заводят машины. Я хватаюсь за столбик. Отполированные капоты и крылья машин слепят глаза. У меня кружится голова.

Я говорю:

— Всех не переловят. Их не так уж мало.

— Я эту девочку знала еще совсем крохой, — говорит женщина. — Она частенько заходила ко мне, я пекла для нее печенье, а она ела его и смотрела телевизор.

Когда я возвращаюсь домой, Стюарт сидит у стола со стаканом виски. Мне вдруг кажется, что с Дином случилось что-то страшное.

— Где он? — говорю я. — Где Дин?

— На улице, — говорит мой муж.

Он допивает виски и встает. Говорит:

— Я, кажется, знаю, чего тебе не хватает.

Одной рукой он обнимает меня за талию, а другой начинает расстегивать жакет, а потом и блузку.

— Все остальное потом, — говорит он.

Говорит что-то еще. Но я уже не прислушиваюсь. Я ничего не слышу, когда так много воды вокруг.

— Правильно, — говорю я, помогая ему расстегивать пуговицы. — Пока не пришел Дин. Скорее.

Уздечка

Из окна мне видно, как старый «универсал» — судя по номеру, из Миннесоты — въезжает на нашу стоянку. Впереди сидят мужчина и женщина, сзади — двое мальчишек. На дворе июль, в тени под сорок. Приехавшие вконец измучены. Машина набита чемоданами, коробками, свертками и прочим. Позднее мы с Харли узнали, что в Миннесоте банк забрал у них за долги дом, пикап, трактор, весь фермерский инвентарь и коров.

Люди в машине, будто собираясь с силами, минуту сидят неподвижно. Кондиционер в нашей квартире гудит от натуги. Харли во дворе косит газон. На переднем сиденье что-то обсуждают, потом он и она выходят из машины и направляются к крыльцу. Я проверяю, в порядке ли прическа, и жду, когда они во второй раз позвонят в дверь. Затем иду открывать.

— Вы хотите снять квартиру? — спрашиваю я. — Входите, здесь прохладно. — Я провожаю их в гостиную. В гостиной я занимаюсь делами. Здесь я принимаю квартплату, выписываю квитанции и говорю с клиентами. А еще я делаю прически. Я — мастер-модельер. Так написано на моей визитной карточке. Не люблю слова парикмахер. Несовременное оно какое-то. В углу гостиной стоит специальное кресло, есть у меня и сушка для волос, которая крепится к спинке кресла. Там же и раковина, которую Харли установил несколько лет назад. Рядом с креслом — столик с журналами. Журналы старые. Некоторые уже без обложек. Но пока сушатся волосы, человеку безразлично, что листать.

Мужчина называет свое имя:

— Меня зовут Холитц.

Он говорит, что она его жена. Но она на меня не смотрит. Она разглядывает свои ногти. Оба — она и Холитц, — несмотря на приглашение, продолжают стоять. Он говорит, что хотел бы снять меблированную квартиру.

— Сколько вас? — Вопрос этот я задаю по привычке. Я знаю, сколько их. Я видела двух ребят на заднем сиденье. Два и два — четыре.

— Я, жена и мальчики. Им тринадцать и четырнадцать, они, как всегда, будут жить вместе, в одной комнате.

Она скрестила руки на груди, вцепилась в рукава своей блузки. На кресло и раковину посмотрела так, будто ничего подобного в жизни не видела. Может, и не видела.

— Я делаю прически, — говорю я.

Она кивает. Потом оценивающе смотрит на мой фикус. На нем ровно пять листьев.

— Надо полить, — говорю я. Подхожу и трогаю листья. — Здесь все надо поливать. Воздух тут очень уж сухой. В хороший год дождь идет всего раза три. Ничего. Привыкнете. Мы же привыкли. Но кондиционеры у нас в каждой квартире.

— Сколько стоит квартира? — спрашивает Холитц.

Я отвечаю, и он оборачивается к ней — хочет узнать, что она думает. С тем же успехом он мог обратиться к стене: жена его не замечает.

— Давайте сначала посмотрим, — говорит он.

Я беру ключи от семнадцатой, и мы выходим.

Я слышу Харли гораздо раньше, чем вижу его.

Вот он появляется между домами с газонокосилкой. На нем шорты, майка и соломенная шляпа, которую он купил в Ногалесе. Как правило, Харли косит газоны или занимается мелким ремонтом. Мы оба работаем на фирму «Фултон-террас инкорпорейтед». Ей здесь принадлежит все. Если выходит из строя что-нибудь серьезное, например, кондиционеры или канализация, мы сообщаем об этом по телефону — фирма снабдила нас длинным списком номеров.

Я машу рукой. Так уж у нас заведено. Харли снимает руку с рычага газонокосилки и машет в ответ. Затем надвигает шляпу на лоб и продолжает работу. Доходит до конца лужайки и поворачивает обратно.

— Это Харли. — Мне приходится кричать. Мы входим в парадное и поднимаемся по лестнице. — Чем вы занимаетесь, мистер Холитц? — спрашиваю я.

— Он фермер, — отвечает она.

— Уже нет, — говорит он.

— В нашей округе фермерством не прокормишься, — говорю я опрометчиво.

— У нас была ферма в Миннесоте. Мы пшеницу выращивали. И держали коров. А еще Холитц любит лошадей. Он все про них знает.

— Да ладно, Бетти.

Тут я начинаю кое-что понимать. Холитц — безработный. Конечно, не мое это дело, и мне очень жаль, если я окажусь права — потом выяснится, что я права, — но, когда мы останавливаемся у двери квартиры, молчать дальше уже неловко. Поэтому я говорю:

— Если вы решите остаться, то надо сразу заплатить за первый и последний месяц плюс сто пятьдесят долларов залога. — Произношу эти слова и смотрю на бассейн. Несколько человек сидят в шезлонгах, кто-то купается.

Холитц вытирает лицо тыльной стороной руки. Газонокосилка Харли с тарахтеньем удаляется. Вдалеке, по Калле-Верде, проносятся машины. Мальчишки выбрались из «универсала». Один из них вытягивается по стойке «смирно» — руки по швам, пятки вместе. Потом начинает махать руками и подпрыгивать, будто собирается взлететь. Другой делает приседания рядом с водительской дверцей.

Я поворачиваюсь к Холитцу.

— Давайте посмотрим, — говорит он.

Я открываю дверь ключом. Небольшая квартира с двумя спальнями и гостиной. Любой видел десятки подобных. Холитц идет в ванную и дергает за ручку сливного бачка. Ждет, пока он снова наполнится водой. Потом говорит:

— Вот тут, наверно, будет наша комната.

Он говорит о спальне, окна которой выходят на бассейн. В кухне женщина, держась за край сушилки, уставилась в окно.

— А это бассейн, — говорю я.

Она кивает.

— Иногда мы останавливались в мотелях с бассейном. Правда, в одном была не вода, а сплошная хлорка.

Я жду, может, она еще что скажет. Но она молчит. Да и мне ничего путного на ум не приходит.

— Я думаю, чего зря время тянуть. Думаю, мы остаемся, — говорит Холитц и смотрит на нее. На этот раз она отвечает на его взгляд. Кивает. Он облегченно вздыхает. Тут она начинает… начинает щелкать пальцами. Одной рукой по-прежнему держится за сушилку, а пальцами другой щелкает. Щелк, щелк, щелк — будто подзывает собаку или пытается привлечь чье-то внимание. Потом перестает щелкать и начинает постукивать ногтями по столешнице.

Мне становится не по себе. Холитцу, кажется, тоже: он переминается с ноги на ногу.

— Пойдемте в контору, — говорю я, — и там оформим все. Я рада.

Я и впрямь была рада. У нас пустовало многовато квартир для этого времени года. А приехавшие казались надежными людьми. Просто им не повезло. А в этом позора нет.

Холитц платит наличными — за первый месяц, за последний и сто пятьдесят задатка. Я смотрю, как он отсчитывает пятидесятидолларовые бумажки. Харли называет их «грантами»[1], хотя видеть их ему приходится не часто. Я выписываю квитанцию и даю Холитцу два ключа.

— С новосельем вас.

Он смотрит на ключи. Один протягивает ей.

— Вот мы и в Аризоне. Ты, наверно, и не думала, что увидишь Аризону?

Она кивает головой. Трогает лист фикуса.

— Надо полить, — говорю я.

Она отпускает лист и поворачивается к окну. Я подхожу к ней. Харли все еще косит траву. Но уже перед домом. Вспомнив разговор о ферме, я на минуту представляю, как Харли идет за плугом, а не за электрокосилкой фирмы «Блэк энд Декер».

Я смотрю, как они сгружают свои коробки, чемоданы, одежду. В руках у Холитца странная штука со свисающими ремешками. Проходит минута, прежде чем я догадываюсь, что это уздечка. Не знаю, чем себя занять. Ничего не хочется. Вынимаю из кассы пятидесятидолларовые «гранты». Только что их туда положила, а теперь снова вынимаю и держу в руках. Банкноты приехали из Миннесоты. Кто знает, где они окажутся через неделю? Могут, например, попасть в Лас-Вегас. О Лас-Вегасе я знаю только то, что видела по телевизору, — то есть почти ничего. Я могу представить, как одна из бумажек попадает в Уайкики-Бич или еще куда. В Майами или Нью-Йорк. В Новый Орлеан. Я думаю, как эти деньги будут в пасху переходить из рук в руки. Они могут оказаться где угодно и натворить бог знает что. Я чернилами пишу свое имя на высоком морщинистом лбу Гранта: МАРДЖ. Пишу печатными буквами. На каждой банкноте. Прямо над густыми бровями. Люди возьмут в руки эти деньги и удивятся. Кто такая эта Мардж? Именно так они и спросят: кто такая эта Мардж?

Входит Харли и моет руки над моей раковиной. Он знает, что я этого не люблю. Знает, а все равно делает.

— Эти люди из Миннесоты, — говорит он. — Шведы. Далеко же они забрались. — Он вытирает руки бумажным полотенцем. Хочет, чтобы я рассказала ему о них. Но я сама ничего не знаю. На шведов они не похожи и говорят совсем не как шведы.

— Они не шведы, — говорю я ему.

Но он будто бы и не слышит меня.

— Так чем он занимается?

— Он фермер.

— А ты откуда знаешь? — Харли снимает шляпу и кладет ее на мое кресло. Ерошит волосы. Потом, поглядев на шляпу, снова водворяет ее на место. Похоже, она у него клеем к голове приклеена. — В наших местах фермеру делать нечего. Ты сказала ему об этом? — Он достает из холодильника стаканчик мороженого и садится в свою качалку. Берет переключатель, нажимает там на что-то, и телевизор начинает шипеть. Он продолжает нажимать на кнопки, пока не находит то, что ищет. Передачу о больнице.

— А чем еще швед занимается? Кроме фермы?

Я не знаю и потому молчу. Но Харли уже прилип к телевизору. Он, наверно, забыл о своем вопросе. Звучит сирена. Я слышу скрип шин. На экране машина «скорой помощи» останавливается у приемного покоя больницы, мелькают красные огни. Из кабины выскакивает человек и бежит открывать заднюю дверь машины.

На следующий день мальчики берут шланг и принимаются мыть «универсал». Моют его снаружи и внутри. Чуть позднее замечаю, как она садится в машину и уезжает. На ней туфли на высоких каблуках и нарядное платье. Поехала искать работу, говорю я себе. Через какое-то время вижу мальчишек в плавках около бассейна. Один из них ныряет с трамплина и проплывает весь бассейн под водой. Выныривает на противоположной стороне, выплевывая воду и тряся головой. Другой, тот, что делал накануне приседания, лежит на полотенце у дальнего бортика бассейна. Первый мальчик все плавает из одного конца бассейна в другой, слегка отталкиваясь от стенки при поворотах.

Кроме мальчишек, около бассейна еще двое. Они сидят в шезлонгах на противоположных сторонах. Один — это Ирвинг Кобб, повар из ресторана «Денни». Он называет себя Коротышкой. Люди привыкли звать его так, Коротышкой, а не Ирвом или как-нибудь еще. Коротышке пятьдесят пять, он лысый. Хотя кожа его уже напоминает цветом вяленое мясо, в тень он не уходит. Его новая жена, Линда Кобб, сейчас на работе, она продавщица. Коротышка работает в вечернюю смену. Но они с Линдой Кобб сумели устроить, что по субботам и воскресеньям у обоих выходные. В другом шезлонге сидит Конни Нова. Натирает ноги кремом для загара. Она почти голая — эти две узенькие полосочки и купальником-то не назовешь. Конни работает официанткой в баре. Она приехала сюда полгода назад со спившимся адвокатом — «женихом», как она его называла. Но вскоре отделалась от него и теперь живет с длинноволосым студентом, которого зовут Рик. Рик сейчас в отъезде — укатил к своим родителям. И Коротышка, и Конни в темных очках. Конни включила приемничек.

Коротышка овдовел незадолго до того, как поселился здесь, около года назад. Но, пожив несколько месяцев холостяком, он женился на Линде. Рыжей Линде тридцать с хвостиком. Как они познакомились — не знаю. Но приблизительно два месяца назад Коротышка и новоиспеченная миссис Кобб пригласили нас с Харли на ужин, устроенный женихом. После прекрасного ужина мы сидели в их гостиной и пили вино из больших бокалов. Коротышка спросил, не хотим ли мы посмотреть его любительские фильмы. Мы сказали, что хотим. Тогда Коротышка принес экран и проектор. Линда Кобб налила нам еще вина. «Ничего плохого в этом нет», — сказала я себе. Коротышка показал фильм о путешествии на Аляску, которое совершил когда-то со своей первой женой. Фильм начинался с того, как она садилась в Сиэтле на самолет. Коротышка давал пояснения. Его покойная жена оказалась очень приятной женщиной лет пятидесяти — пятидесяти пяти, разве что чуть полноватой. Волосы у нее — залюбуешься.

— Это первая жена Коротышки, — сказала Линда Кобб. — Первая миссис Кобб.

— Это Эвелина, — сказал Коротышка.

Первая жена долго оставалась на экране. Чудно было видеть ее и слышать, как они говорят о ней. Харли посмотрел на меня так, что я поняла — и он думает о том же. Линда Кобб спросила, хотим ли мы еще вина или печенья. Мы не хотели. Коротышка снова заговорил о первой миссис Кобб. Она все еще стояла у самолетного трапа, улыбаясь и шевеля губами, хотя, кроме стрекота проектора, ничего услышать было нельзя. Чтобы попасть в самолет, людям приходилось обходить ее. Она махала камере, махала нам, сидящим в комнате Коротышки. Все махала и махала.

— А вот снова Эвелина, — говорила новая миссис Кобб, как только первая миссис Кобб появлялась на экране.

Коротышка был готов показывать фильмы всю ночь, но мы сказали, что нам пора. Предлог придумал Харли.

Какой — не помню.

Конни Нова лежит откинувшись в шезлонге, темные очки закрывают пол-лица. Ноги и живот блестят от крема. Однажды, вскоре после своего приезда, она устроила вечеринку. Это было еще до того, как она выгнала адвоката и связалась с длинноволосым. Вечеринку она назвала новосельем. Вместе с другими пригласила и нас с Харли. Мы пошли, хотя никого из ее компании не знали. Нашли место у двери, да так и просидели там до ухода. Впрочем, недолго мы там и пробыли. Друг Конни, адвокат, устроил лотерею. Разыгрывались его профессиональные услуги — проведение одного бесплатного развода. Любого. Каждый желающий вытаскивал карточку из вазы, которую адвокат пустил по кругу. Когда ваза дошла до нас, все засмеялись. Мы посмотрели друг на друга. Я не стала тянуть. Харли тоже. Правда, сначала он долго смотрел на карточки. Потом покачал головой и передал вазу тому, кто сидел рядом. Даже Коротышка и новая миссис Кобб тянули карточки. На обороте той, что выиграла, было написано: «Податель сего имеет неоспоримое право на один бесплатный развод», а также подпись адвоката и число. Адвокат был, конечно, пропойцей, но все же нельзя так к жизни относиться. Все, кроме нас, тянули карточку — нашли над чем смеяться! Женщина, которая выиграла, захлопала в ладоши. Как в лотереях по телевизору. «Черт возьми, первый раз в жизни я выигрываю в лотерее!» Говорили, что ее муж военный. Теперь уж мне, наверно, не узнать, развелась она с ним или нет, потому что Конни Нова после разрыва с адвокатом завела себе новых друзей.

Мы ушли с вечеринки сразу после розыгрыша лотереи. На нас это произвело такое впечатление, что мы и разговаривать-то не могли, только один из нас сказал: «Черт-те что, очуметь можно».

Может, это и я сказала.

Неделю спустя Харли спрашивает, нашел ли швед — это он про Холитца — работу. Мы только что пообедали, и Харли сидел в своем кресле со стаканчиком мороженого. Но телевизор он еще не включил. Я говорю, что не знаю. А я и впрямь не знала. Подождала, может, он еще что скажет. Но он больше ничего не сказал. Покачал головой, будто задумался о чем-то. Потом нажал кнопку, и телевизор ожил.

А она нашла работу. Устроилась официанткой в итальянский ресторанчик, что в нескольких кварталах отсюда. Работает в два приема: днем, а потом еще и вечером. Так она и снует между домом и работой. Мальчишки целый день купаются, а Холитц почти что никогда и не выходит из квартиры. Не знаю, чем уж он там занимается. Однажды, когда я делала ей прическу, она мне кое о чем рассказала. Например, о том, что стала работать официанткой сразу после школы. Что тогда-то и познакомилась с Холитцем. Где-то у себя в Миннесоте. Она подала ему заказанные блины.

В то утро она подошла ко мне и спросила, могу ли я оказать ей услугу. Ей надо было успеть уложить волосы в перерыв между дневной и вечерней работой. Я ответила, что проверю по записной книжке. Пригласила ее войти. На улице было уже под сорок.

— Я понимаю, мне бы пораньше вас следовало предупредить, — сказала она. — Но вчера вечером после работы взглянула на себя в зеркало и вижу, что волосы надо подкрасить. Ну я и решила: «Пора привести себя в порядок». А других мастеров в округе я не знаю.

Я нашла в книжке август, четырнадцатое. Страничка была чистой.

— Можем начать в два тридцать или в три, — сказала я.

— Лучше в три, — сказала она. — А сейчас мне надо бежать. У меня не хозяин, а зверь. До встречи.

В два тридцать я говорю Харли, что у меня сегодня будет клиент, поэтому бейсбол ему придется смотреть в спальне. Он ворчит, но сматывает провод и откатывает телевизор в спальню. Закрывает за собой дверь. Я проверяю, все ли готово. Кладу журналы так, чтобы они были под рукой. Потом сажусь возле сушилки и начинаю пилкой подравнивать ногти. На мне розовый рабочий халатик, в котором я всегда делаю прически. Я продолжаю заниматься своими ногтями, время от времени поглядывая в окно.

Она проходит под окнами и звонит в дверь.

— Входите, — кричу я. — Открыто.

На ней черно-белая форма официантки. Значит, сегодня мы обе в рабочих формах.

— Садитесь, дорогая, давайте начнем.

Она смотрит на пилки для ногтей.

— Я и маникюр делаю, — говорю я.

Она усаживается в кресло и вздыхает.

Я говорю:

— Откиньте голову назад. Вот так. Глазки закройте. Расслабьтесь. Сначала помоем голову, а потом подкрасим корни. Вот отсюда примерно, да? Сколько у вас времени?

— Я должна быть на работе в половине шестого.

— Успеем.

— Я-то могу поесть и на работе. А вот что на ужин будут есть Холитц и ребята, ума не приложу.

— Они прекрасно без вас обойдутся.

Я открываю кран с горячей водой и тут замечаю, что Харли оставил в раковине грязь и травинки. Чищу раковину и начинаю все сначала.

— Если захотят есть, вполне могут прогуляться до закусочной. Ничего с ними не случится, — говорю я.

— Не пойдут они ни в какую закусочную. Да мне бы и не хотелось, чтобы из-за меня им пришлось идти куда-то.

Меня это совсем не касается, поэтому я замолкаю. Взбиваю мыльную пену и приступаю к работе. Вымыв, подкрасив и уложив ей волосы, я включаю сушку. Глаза ее закрыты. Она, наверно, заснула. Беру ее руку и начинаю обрабатывать ногти.

— Маникюра не надо. — Она открывает глаза и прячет руку.

— Не беспокойтесь, дорогая. Первый маникюр я делаю бесплатно.

Она снова протягивает мне руку, берет журнал и пристраивает его на коленях.

— Это его сыновья, — говорит она. — От первого брака. Когда мы познакомились, он уже развелся. Но я люблю ребят как своих собственных. Сильнее и любить-то нельзя. Даже если бы я была им родной матерью.

Я чуть убавляю мощность фена, и он теперь лишь слабо урчит. Продолжаю заниматься ее ногтями. Рука ее потихоньку расслабляется.

— Она сбежала от них, от Холитца и от мальчиков, десять лет тому назад на Новый год. С тех пор о ней ни слуху ни духу.

Я вижу, что ей хочется рассказать мне об этом. Ради бога. С удовольствием послушаю. Люди любят поговорить у парикмахера. Я продолжаю орудовать пилочкой.

— Холитц добился развода. Потом мы с ним стали встречаться. Потом поженились. Долгое время все у нас шло как у людей. Всякое бывало — и похуже, и получше. Но мы знали, ради чего живем. — Она покачала головой. — А потом что-то произошло. С Холитцем. Ну, во-первых, у него проснулась страсть к лошадям. Он купил скаковую лошадь… часть заплатил наличными, а остальное в рассрочку. Начал ездить на скачки. Но вставал по-прежнему затемно, всю работу по хозяйству делал исправно. Я думала, что все нормально… Дура я, дура!.. Если уж говорить начистоту, официантка из меня никудышная. Мне кажется, эти итальяшки выгонят меня после первой оплошности. Или просто так! Что будет, если меня уволят? Что с нами будет?

— Не беспокойтесь, дорогая, — говорю я. — Никто вас не уволит.

Вскоре она берет другой журнал. Но не открывает его. А просто держит на коленях и продолжает говорить:

— Да, так вот о его лошади. Бетти-Молния. Бетти — это в шутку. Дескать, если он назовет ее моим именем, победы ей обеспечены. Победы так победы. Но она везде проигрывала. Каждую скачку. Бетти-Кляча — вот как ее следовало назвать. Вначале я тоже ездила на скачки. Но на нашу лошадь никогда не ставили больше одного доллара против девяноста девяти. Такие вот дела. Но Холитц упрям как осел. Ни за что не отступится. Он все ставил и ставил на нашу лошадь. Двадцать долларов. Пятьдесят долларов. Да и содержание такой лошади денег стоит. С первого взгляда вроде бы и не очень большие деньги. Но со временем набегает. И вот при таких ставках на нашу лошадь — один к девяносто девяти — он иногда покупал билет сразу на несколько призеров. И спрашивал меня, понимаю ли я, какой куш нас ожидает, если наша лошадь выиграет. Но она все не выигрывала, и я перестала ходить на скачки.

Я продолжаю делать свое дело. Занимаюсь ее ногтями.

— У вас прекрасные ногти, — говорю я. — Вот, посмотрите. Видите вот эти лунки? Значит, у вас кровь хорошая.

Она подносит свою руку к глазам.

— Откуда вы это знаете? — И пожимает плечами. Снова протягивает мне руку. Она еще не выговорилась. — Когда я училась в школе, меня однажды пригласила к себе в кабинет директриса. Она по очереди всех девушек приглашала. «О чем ты мечтаешь? — спросила она у меня. — Кем ты хочешь быть через десять лет? А через двадцать?» Мне было шестнадцать или семнадцать. Совсем еще ребенок. И я не знала, что ответить. Я просто сидела перед ней как истукан. Директрисе было приблизительно столько, сколько мне сейчас. Мне она казалась старой. Она старая, говорила я себе. Я понимала, что ее жизнь наполовину прошла. И у меня было чувство, будто я знаю что-то такое, чего она не знает. Чего она никогда не узнает. Чего никто знать не может и о чем нельзя говорить. Вот я и молчала. Только качала головой. Но сказать ничего не могла. Она, должно быть, приняла меня за дурочку. Но я ничего не могла сказать. Понимаете? Мне казалось, что я знаю такое, о чем она и не догадывается. А теперь если бы меня снова спросили, о чем я мечтаю и так далее, то я бы ответила.

— Что бы вы ответили, дорогая? — Я уже держу ее другую руку. Маникюр не делаю, а просто держу. Жду, что она ответит.

Она подается вперед. Пытается отнять у меня свою руку.

— Что бы вы ответили?

Она вздыхает и снова откидывается на спинку кресла. Перестает вырывать руку.

— Я бы сказала: «Мечты — это то, что с годами проходит». Вот что я сказала бы. — Она разглаживает юбку на коленях. — Если бы меня спросили, я бы так и ответила. Но меня не спрашивают… — Она снова вздыхает. — Долго еще? — говорит она.

— Уже скоро, — отвечаю я.

— Такого не объяснишь.

— Отчего же, — говорю я. Придвигаю стул к ее ногам и начинаю рассказывать, как мы жили до переезда сюда и как теперь живем. Но Харли приспичило выйти из спальни именно в этот момент. Он не смотрит на нас. Я слышу, как за дверью бормочет телевизор. Он подходит к раковине и наливает стакан воды. Закидывает голову и пьет. Кадык ходит вверх-вниз.

Я поднимаю колпак сушилки, слегка притрагиваюсь к прическе. Поправляю один локон и говорю:

— Вы будто бы заново родились, дорогая.

— Именно этого мне и хотелось.

Мальчики плавают целыми днями до начала школьных занятий. Бетти, как и прежде, работает. Но волосы укладывать почему-то больше не приходит. Может, ей не понравилась моя работа. Иногда мне не спится — рядом Харли лежит как колода, — и я пытаюсь представить себя на месте Бетти. Интересно, что бы я делала.

Первого сентября Холитц присылает одного из сыновей заплатить за квартиру. И первого октября тоже. Он по-прежнему платит наличными. Я беру у мальчика деньги, пересчитываю их у него на глазах, а затем выписываю квитанцию. Холитц нашел себе работу. Так мне, по крайней мере, кажется. Теперь он каждый день ездит куда-то на своем «универсале». Я вижу, как он уезжает рано утром и возвращается ближе к вечеру. Бетти проходит мимо моего окна на работу в половине одиннадцатого, а с работы — в три. Она машет рукой, когда замечает меня. Но не улыбается. Потом я вижу ее в пять — она снова идет в ресторан. Холитц приезжает чуть позже. Так продолжается до середины октября.

Холитцы знакомятся с Конни Нова и ее длинноволосым другом Риком. А также с Коротышкой и новой миссис Кобб. Иногда по воскресеньям я вижу их всех вместе: они сидят возле бассейна, пьют и слушают приемник Конни. Однажды Харли сказал, что видел их всех за домом, там, где у нас площадка для костра, на котором жарят мясо. Они все были в купальных костюмах. Харли сказал, что швед этот здоров как бык. А еще он сказал, что все они ели вареные колбаски и пили виски. И что все перепились.

Была суббота, двенадцатый час ночи. Харли спал в кресле. Вскоре мне надо будет встать и выключить телевизор. И тогда Харли обязательно проснется и скажет: «Зачем ты его выключила? Я же смотрел эту передачу». Именно это он всегда и говорит. Как бы то ни было, телевизор работал, я сидела в бигуди, пристроив журнал на коленях. Время от времени поглядывала на экран телевизора, но не могла сосредоточиться на передаче. Они все были у бассейна — Коротышка и Линда Кобб, Конни Нова и длинноволосый, Холитц и Бетти. По правилам, после десяти купаться запрещено. Но в тот вечер им было наплевать на правила. Если бы Харли проснулся, он бы, конечно, вышел и сказал им. Я понимаю, людям надо иногда расслабиться, но пора было и честь знать. Я то и дело вставала и подходила к окну. Все, кроме Бетти, были в купальных костюмах. Она так и не сняла свою форму, но уже скинула туфли и пила наравне со всеми. Я все медлила и не выключала телевизор. Вдруг один из них что-то выкрикнул, другой подхватил и засмеялся. Я посмотрела в окно и увидела, как Холитц выпил залпом свой стакан. И поставил его на землю. Потом пошел к раздевалке. Подтащил стол, влез на него. Потом — без малейших усилий — перебрался на крышу раздевалки. А он и вправду силен, подумала я. Длинноволосый захлопал в ладоши, будто все это ему очень нравилось. Остальные тоже подбадривали Холитца. Я поняла, что мне пора выйти и прекратить это безобразие. И пошла к двери.

Харли по-прежнему спал в кресле. Телевизор работал.

Я открываю дверь, выхожу наружу, дверь за мной захлопывается. Холитц стоит на крыше раздевалки. Они подзадоривают его. Говорят: «Смелее, ты сможешь». — «Только пузом не шмякнись». — «Не трусь». И тому подобное.

Затем я слышу Бетти:

— Холитц, думай что делаешь.

Но Холитц просто стоит на краю крыши. Смотрит вниз, на воду. Вроде бы прикидывает, как ему надо разбежаться, чтобы допрыгнуть до воды. Потом отступает к дальнему краю. Плюет на ладони и потирает руки. Коротышка кричит:

— Молодчина! Вот увидите, он обязательно допрыгнет.

Я вижу: Холитц грохнулся прямо о деревянный настил на краю бассейна.

— Холитц! — кричит Бетти.

Все бросаются к нему. Пока я подбегаю, его успевают усадить, поддерживая за плечи. Рик орет ему в лицо:

— Холитц! Эй, дружище!

На лбу у Холитца глубокая рана, глаза остекленели. Коротышка и Рик перетаскивают его в шезлонг. Кто-то дает ему полотенце. Холитц держит его так, словно не знает, зачем вообще нужны полотенца. Кто-то другой протягивает ему стакан с виски. Но Холитц не знает, что делать и с виски. Люди наперебой говорят ему что-то. Холитц прижимает полотенце к лицу. Потом отнимает его и смотрит на кровь. Смотрит и смотрит. Но кажется, ничего не понимает.

— Дайте-ка взглянуть на него. — Я подхожу поближе. Дело дрянь. — Как вы себя чувствуете, Холитц?

Холитц бессмысленно смотрит на меня и вдруг закатывает глаза.

— Его надо отвезти в больницу, — говорю я.

Бетти смотрит на меня и качает головой. Потом снова смотрит на Холитца. Дает ему другое полотенце. По-моему, она трезвая. Зато остальные пьяны вдрызг. И это еще слабо сказано.

До Коротышки наконец доходит, что произошло, и он повторяет мои слова:

— Давайте отвезем его в больницу.

Рик говорит:

— Я тоже поеду.

— Мы все поедем, — говорит Конни Нова.

— Лучше держаться вместе, — говорит Линда Кобб.

— Холитц, — снова обращаюсь я к нему.

— Мне не осилить, — говорит Холитц.

— Что он сказал? — спрашивает меня Конни Нова.

— Он сказал, что ему не осилить, — отвечаю я ей.

— Чего не осилить? О чем он говорит? — допытывается Рик.

— Чего-чего! — говорит Коротышка. — Я не расслышал.

— Он говорит, что ему не осилить. По-моему, он сам не понимает того, что говорит. Лучше отвезите его в больницу, — говорю я. И тут вспоминаю о Харли и правилах. — Здесь нельзя было находиться в такое время. Никому. Это запрещено. А теперь отвезите его в больницу.

— Давайте отвезем его в больницу, — говорит Коротышка так, будто эта мысль только что пришла ему в голову. Его, кажется, развезло больше всех. Прямо на ногах не стоит. В свете прожекторов, висящих над бассейном, волосы на его груди совершенно седые.

— Пойду пригоню машину. — Это говорит длинноволосый. — Конни, дай мне ключи.

— Мне не осилить, — говорит Холитц. Полотенце съехало ему на подбородок. А на лбу зияет рана.

— Принесите ему купальный халат. Не повезем же мы его в больницу в таком виде. — Это говорит Линда Кобб. — Холитц! Холитц, это мы. — Она тщетно ждет ответа, потом берет стакан с виски из рук Холитца и отпивает из него.

Я замечаю, что на нас смотрят люди. В квартирах вспыхивает свет. Освещенных окон все больше.

— Не мешайте спать, — орет кто-то.

Наконец длинноволосый выезжает на «датсуне» из-за дома и подруливает прямо к бассейну. Фар он не выключил. То и дело жмет на газ.

— Ради всего святого, не мешайте спать, — орет тот же самый голос.

Зрителей в окнах прибавляется. В любую минуту может появиться разгневанный Харли в своей неизменной шляпе. Потом понимаю, нет, Харли все это благополучно проспит. Пес с ним, с Харли.

Коротышка и Конни Нова ведут Холитца под руки. Можно сказать, волокут. Его шатает. Отчасти, конечно, из-за выпитого. Но, без сомнения, он еще и здорово расшибся. Его сажают в машину, потом туда втискиваются все остальные. Последней влезает Бетти. Ей приходится сесть кому-то на колени. Наконец они уезжают. Тот, кто истошно орал, с треском захлопывает окно.

Всю следующую неделю Холитц не выходит из дома. И мне кажется, что Бетти тоже бросила работу, поскольку мимо моего окна она больше не ходит. Завидев их мальчишек, я выхожу на улицу и спрашиваю напрямик:

— Как ваш отец?

— Голову ушиб, — говорит один из них.

Я жду, не скажут ли они что-нибудь еще. Но они молчат. Молча пожимают плечами и идут себе в школу, держа в руках портфели и сумки с завтраком. Позднее я пожалела, что не справилась об их мачехе.

Когда я вижу Холитца на балконе с забинтованной головой, он мне даже не кивает. Держит себя так, будто мы незнакомы. Будто он не знает меня или не хочет знать. Харли говорит, что с ним он ведет себя точно так же. Харли это не нравится.

— Что это с ним? — хочет знать Харли. — Проклятый швед. Что это у него с башкой? Избили его, что ли?

Я не отвечаю. Говорить об этом не хочется.

И вот в воскресенье вижу, как один из мальчиков выносит из дома коробку и укладывает ее в «универсал». Потом возвращается в дом. Но вскоре появляется еще с одной коробкой и опять оставляет ее в машине. Тут до меня доходит, что они готовятся к отъезду. Но с Харли я своим открытием не делюсь. Скоро сам все узнает.

На следующее утро Бетти присылает к нам одного из мальчиков. Он передает записку, в которой Бетти сообщает, что очень жаль, но им надо уезжать. Там же адрес ее сестры в Индайо, по которому мы можем переслать остаток денег. Ведь они уезжают на восемь дней раньше оплаченного срока. Она надеется, что, хотя они и не предупредили о своем отъезде за месяц, как полагается, остаток им все же вернут. И в конце: «Спасибо за все. Спасибо за то, что вы мне тогда сделали прическу. Искренне ваша, Бетти Холитц».

— Как тебя зовут? — спрашиваю я мальчика.

— Билли.

— Передай ей, Билли, что мне очень, очень жаль.

Харли читает записку и говорит, что они дождутся денег из «Фултон-террас», когда рак на горе свистнет. Он говорит, что не понимает таких людей: «Живут, будто все им обязаны». Потом спрашивает у меня, куда они уезжают. Понятия не имею, куда они уезжают. Может быть, возвращаются в Миннесоту. Откуда мне знать? Но все же не думаю, чтобы в Миннесоту. Наверно, попытают счастья где-нибудь еще.

Конни Нова и Коротышка сидят в шезлонгах на своих обычных местах, по разные стороны бассейна. Время от времени поглядывают на мальчиков Холитца, которые носят вещи в машину. Потом появляется и сам Холитц, через руку у него перекинута какая-то одежда. Конни Нова и Коротышка приветственно кричат и машут руками. Холитц смотрит на них так, будто видит впервые. Но потом поднимает свободную руку. Просто поднимает. Они машут ему. И Холитц начинает махать рукой. Они уже перестали давно, а он все машет и машет. Бетти спускается вниз и берет его за руку. Она не машет. Она даже не глядит на этих людей. Она что-то говорит Холитцу, и тот идет к машине. Конни Нова откидывается в шезлонге и тянется к своему приемничку. Коротышка еще какое-то время держит в руках темные очки и смотрит на Холитца и Бетти. Затем надевает очки и, устроившись поудобнее, возвращается к прерванному занятию — копчению своего немолодого дряблого тела.

Наконец они погрузились и готовы к отъезду. Мальчики сидят на заднем сиденье. Холитц — за рулем, Бетти — справа от него. Точно так же, как они сидели, когда приехали.

— Что ты там разглядываешь? — спрашивает Харли.

Он отдыхает. Сидит в кресле и смотрит телевизор. И все же встает и подходит к окну.

— A-а, уезжают. Ни куда, ни зачем, конечно, не знают. Чокнутый он все-таки, этот швед.

Я наблюдаю, как они выезжают со стоянки и сворачивают на улочку, которая выведет их к шоссе. Затем снова смотрю на Харли. Он устраивается в своем кресле. В руках у него стаканчик мороженого, на голове — соломенная шляпа. Словно ничего не произошло и произойти не может.

— Харли!

Но он, конечно, не слышит меня. Я подхожу и становлюсь прямо перед его креслом. Он удивлен. Он не понимает, что все это значит. Он откидывается на спинку кресла и молча смотрит на меня.

Звонит телефон.

— Ты что, не слышишь? — говорит он.

Я не отвечаю. Не обязана.

— Ну и пусть звонит, — говорит он.

Я иду за шваброй, тряпками, мочалками и ведром. Телефон замолкает. Харли все так же сидит в кресле. Но телевизор он выключил. Я беру ключи, выхожу и поднимаюсь к квартире 17. Открываю дверь и через гостиную иду на кухню Холитцев — на их бывшую кухню.

Полки вытерты, раковина и шкафчики чистые. Неплохо. Кладу свои тряпки и мочалки на плиту и отправляюсь проверить ванную. Все в порядке, надо только помыть хорошенько. Затем открываю дверь в спальню, окна которой выходят на бассейн. Жалюзи подняты, белье с кроватей убрано. Полы сияют. «Спасибо», — говорю я вслух. Куда бы она ни уехала, я желаю ей счастья. «Счастливого пути, Бетти». Один из ящиков комода выдвинут, и я подхожу закрыть его. В дальнем углу ящика замечаю уздечку, которую он нес, когда приехал сюда. Должно быть, забыли в спешке. А может, и нет. Может, он специально ее оставил.

«Уздечка», — говорю я. Подношу ее к окну и рассматриваю на свету. Это не игрушка, а настоящая старая уздечка из потемневшей кожи. Я в таких вещах не особенно разбираюсь. Но знаю, что вот это — мундштук — вставляют лошади в рот. Его делают из железа. Поводья идут вверх, за голову, всадник держит их в руке и тянет то за один, то за другой: лошадь поворачивает. Очень просто. Мундштук тяжелый и холодный. Когда у тебя во рту такая штуковина, начинаешь быстро соображать. Как почувствуешь, что тянут, значит, пора. Значит, куда-то едешь.

И что же вы делали в Сан-Франциско?

Речь вовсе не обо мне, меня это не касается. Речь о той паре с тремя детьми, которая поселилась в доме Коулов, как раз в моем районе. Они приехали в самые первые дни прошлого лета. С чего бы мне из-за них голову ломать, да вот взялся за воскресную газету, а там — снимок: молодой парень из Сан-Франциско. Убил свою жену и ее дружка бейсбольной битой. Тоже с бородой, как тот, из дома Коулов, но не он, конечно. И все-таки я о нем подумал. Уж очень похожая история.

Зовут как? Меня-то зовут Генри Робинсон. Почтальон я, на государственной службе с 1947-го. На Западе всю жизнь прожил, кроме, конечно, трех лет, что в армии оттрубил. Во время войны. Разведенный. Давно, двадцать лет уж как развелся. И детей своих — двое у меня, — почитай, столько же не видал. Да нет, не могу сказать, что такой уж я легкомысленный, но и больно серьезным себя, пожалуй, не назову. Считаю, в человеке всего должно быть намешано, и того, и другого. Еще считаю, очень важно в жизни работать, чем больше, тем лучше. А человек, которому делать нечего, только и знает, что в себе копаться. Времени-то девать некуда.

Знаете, я просто вот как уверен, что в том-то все и было дело. Ну, может, и не все, да похоже на то. Этот парень, который тут поселился, он ведь не работал, ничего не делал. Ну и она, жена его, тоже не без вины. Она-то ведь это одобряла.

Битники. Я думаю, если б вы их увидали, так бы и определили. Битники. У парня была такая бородка, остренькая, только подбородок закрыт, волосы шатенистые. Посмотришь на него и думаешь: неплохо бы ему сесть да как следует пообедать, а после — сигару хорошую. А жена его — а может, и не жена… Словом, женщина эта очень даже была привлекательная, ничего не скажешь. Волосы темные, длинные, матовая кожа. Но точно могу сказать, голову дам на отсечение, хорошей женой она не была. А уж матерью и подавно. Художница. Парень-то не знаю, чем занимался, может, по той же части. Ни тот, ни другая нигде не работали. Но за квартиру платили, это точно. И как-то перебивались, во всяком случае, в то лето.

Первый раз я их увидел утром в субботу, так примерно в одиннадцать или в четверть двенадцатого. Разносил почту. Почти две трети своих домов обошел. Завернул в их квартал, Пайн называется. Смотрю — во дворе у Коулов машина, «форд» старый, пятьдесят шестого года, с большим открытым прицепом. В квартале всего три дома, этот последний, а рядом — Мерчисоны, они в Аркате меньше года, и Гранты, эти уже два года у нас живут. Мерчисон работает на деревообделочном у Симпсона, а Джин Грант — поваром в ресторане Денни в дневную смену.

Их два дома, потом незастроенный участок и дом Коулов, в самом конце квартала. То есть это раньше в нем Коулы жили.

Парень этот стоял за прицепом во дворе, а она как раз выходила из парадного, во рту сигарета. Белые джинсы в обтяжку, мужская майка, тоже белая. Увидела меня, остановилась и стоит смотрит, как я иду по дорожке. Ну, дошел я до их почтового ящика, сбавил ход и говорю:

— Устраиваетесь? Все в норме?

— Ну, чтобы все было в норме, нужно время, — говорит она и убирает рукой со лба волосы, да не прядку какую-нибудь, целую пригоршню. И все курит.

— Вот и хорошо, — говорю. — Добро пожаловать к нам в Аркату.

Сказал так и почувствовал себя не в своей тарелке. Не знаю почему. Но рядом с этой женщиной я всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Может, поэтому и настроился сразу против нее.

Она будто нехотя мне улыбнулась, и я было двинулся дальше, да тут этот парень — Марстон его звали — вышел из-за прицепа с большой коробкой игрушек в руках. Ну, понимаете, Арката — не деревня, это точно, но и городом ее не назовешь. Думаю, правильно будет сказать про нее — городок, да скорее маленький, чем средний. Но не захолустье какое-нибудь, вот уж нет. Не край света. Большинство наших работают на лесопилке или на рыбозаводе, некоторые в больших магазинах в центре города. И знаете, наши не привыкли к таким бородкам. И к таким парням, которые не работают, тоже не привыкли.

— Привет, — говорю ему. Он ставит коробку на бортик прицепа, и я протягиваю ему руку. — Генри Робинсон меня зовут. Только приехали?

— Вчера днем, — отвечает.

— Ну и поездочка! — говорит эта женщина. — Четырнадцать часов тащились из Сан-Франциско из-за этого чертова прицепа.

— Ну и ну! — говорю и качаю головой. — Из Сан-Франциско? А я как раз прошлый год ездил в Сан-Франциско, дай бог памяти, в апреле или в марте.

— Вот как? — говорит она. — Правда? И что же вы делали в Сан-Франциско?

— Да ничего особенного. Езжу туда раза два в год. Посмотреть бейсбол, я за «Гигантов» болею, или на Рыбачью Пристань[2]. А больше вроде и ничего.

Помолчали. Марстон что-то выковыривал из травы носком ботинка. Я было двинулся прочь. А тут вдруг детишки. Приспичило им в тот момент выскочить из двери и гнать по веранде со всех ног, наперегонки. Да с криком. Когда грохнула стеклянная дверь веранды, Марстон так и вздрогнул, чуть из штанов не выпрыгнул. А женщина стоит себе, руки на груди скрестила и даже бровью не поведет. Холодная как ледышка. Марстон — он паршиво выглядел.

Что-то с ним было нехорошо. Знаете, возьмется что-нибудь делать, засуетится, тыща ненужных движений, да все как-то срыву, с маху, а дело ни с места. И взгляд странный, то на вас остановится, то в сторону скользнет, то снова на вас.

Детишек трое — две девчушки кудрявенькие, лет четырех-пяти, и парнишка, совсем малыш, за ними хвостиком.

— Какие ребятишки симпатичные, — сказал я. — Ну ладно, надо мне дальше двигать. Вам, думаю, захочется фамилию на почтовом ящике сменить.

— Верно, — сказал Марстон, — верно. Займусь этим через денек-другой. Но мы не ждем пока писем ниоткуда. Во всяком случае, не скоро.

— Ну, как знать, — говорю, — всякие штуки выкидывает эта старая почтовая сумка, когда и не ждешь. Не вредно и подготовиться. — Я было двинулся прочь. — Кстати, если ищете работу, я могу подсказать, к кому обратиться на деревообделочном у Симпсона. Там у меня друг мастером. Он может за вас словечко замолвить… — Я стал спускать на тормозах, потому, вижу, им это все до лампочки.

— Да нет, спасибо, — говорит.

Тут она вставляет:

— Да не ищет он работу.

— Ну ладно, тогда до свиданья.

— Пока, — говорит Марстон.

А она — ни словечка.

Это, значит, было в субботу, как раз накануне Дня памяти[3]. В понедельник нам дали выходной, и я не был в том квартале до самого вторника. Не скажу, чтоб я очень удивился, когда увидел, что прицеп во дворе как стоял, так и стоит. Но что до сих пор не разгружен — это уж ни в какие ворота! Какие-то вещички, примерно треть того, что там было, перекочевали на веранду: кресло, кухонный хромированный стул и большой картонный ящик с одеждой. Он стоял открытый. Еще какая-то часть, думаю, была внесена в дом, а остальное — не меньше половины — так и ни с места. Ребятишки подбирали с земли какие-то палочки, стучали по крыльям прицепа, вроде гвозди забивали, лазали в него через откинутый задний борт, снова вылезали. Папочки и мамочки нигде и видно не было.

В четверг я опять увидел этого парня во дворе и напомнил про почтовый ящик.

— Никак не соберусь, — говорит. — Все руки не доходят.

— Ну да, — говорю. — Все-таки времени требует. Когда переезжаешь на новое место, столько всего надо. Коулы — это те, что раньше здесь жили, выехали всего за два дня до вашего приезда. Ему предложили хорошую работу в Юрике. В Управлении по делам рыболовства и охоты.

Марстон погладил бородку и отвел глаза, вроде занят своими мыслями.

— Ну, увидимся, — говорю.

— Пока, — отвечает.

Ну, коротко говоря, он так и не собрался поменять табличку на ящике. Приду, бывало — а уж времени порядком прошло, — с каким-нибудь почтовым отправлением на их адрес, а он посмотрит:

— Марстонам? — скажет. — Ну да, это нам, наша фамилия Марстон… Надо будет как-нибудь сменить табличку на ящике. Или просто достану банку краски и закрашу старую. Как их там звали — Коулы? — а глаза все время туда-сюда, туда-сюда. Потом посмотрит на меня как-то искоса и дернет подбородком. И все. Так и не собрался сменить табличку на ящике. А мне что? Я наплевал и забыл.

Хочешь не хочешь, а сплетни до тебя доходят. То, слышу, рассказывают, что он — тюремная пташка, что вроде отпущен под честное слово и должен был уехать из Сан-Франциско — обстановка там нездоровая. Поэтому, мол, и поселился у нас в Аркате. Женщина эта, говорили, и вправду его жена, только все дети — не от него. Другие говорили, что преступник-то он преступник, только в тюрьме ни в какой не сидел и в Аркате скрывается от полиции. Только у нас немногие бы подписались под этим. Не похож он был на такого, не мог бы настоящее преступление совершить. Зато, мне кажется, большинство у нас приняло как истину самую страшную сплетню. Во всяком случае, именно эта история в Аркате больше всего была в ходу. Женщина-то — наркоманка, как утверждали сплетники, и муж привез ее сюда избавиться от страшной привычки. В подтверждение рассказывали, как Салли Уилсон нанесла Марстонам визит. Салли Уилсон из добровольного общества «Поздравляем с приездом». Она зашла к ним как-то за полдень и после рассказывала, честное слово, ужас, какое странное это семейство. Особенно женщина. То сидит и слушает, что ей рассказывает Салли, ну прямо вся в слух обратилась, то — буквально в ту же минуту — уже стоит у мольберта работает, вроде Салли тут и не было никогда. А Салли-то еще продолжает говорить! Ну и опять же с ребятишками: то она их целует и милует, вдруг — хлоп! — уже верещит на них неизвестно за какую провинность. Да и вообще — просто в глаза ей взглянуть попристальней, так сразу видно, говорила Салли. Только эта Салли Уилсон уже сто лет как свой нос всюду сует, вынюхивает да выискивает не знаю чего. Она ведь из общества «Поздравляем с приездом», вот и лезет куда не просят, а считается, что так и надо.

— Ну кто их знает, — бывало, говорю в ответ на эти россказни. — Не скажите. Ему бы на работу устроиться.

Что там ни говори, а только я уверен, там, в Сан-Франциско, у них хватало неприятностей. Неважно каких. Вот они и решили смотать удочки. Хотя зачем им было в Аркату ехать, не могу понять. Ведь не работу искать они к нам приехали.

Первые недели не очень-то много им почты приходило, и говорить не о чем: в основном рекламные проспекты из всяких фирм. Потом изредка стали приходить письма, одно-два в неделю. Когда я к их дому подходил, порой видел кого-нибудь из них у крыльца или во дворе. А порой — никого. Зато ребятишки вечно тут крутились. Забегут в дом на минутку — и опять во двор. Или на соседнем незастроенном участке играют. Надо сказать, еще когда они въезжали, дом и участок не больно-то хорошо выглядели, это верно. Но уж теперь! Жалкие остатки газона пожелтели и высохли, повсюду повылезали здоровенные сорняки… Смотреть противно. Я так понял, что старик Джесопп приходил пару раз, говорил, включите, мол, воду, полейте лужайку, Они сказали, что у них шланга нет и купить не могут. Ну он им оставил свой. Потом смотрю, ребятишки с этим шлангом играют на пустыре. Тем дело и кончилось. Пару раз видел около дома белый спортивный автомобиль. Маленький. И номер не наш.

Один-единственный раз мне довелось с самой этой женщиной дело иметь. Письмо им пришло, доплатное, пять центов доплаты. Ну и пришлось позвонить у двери. Открыла одна из девчушек, впустила меня и побежала свою мамочку звать. В доме был беспорядок: старая мебель расставлена как попало, одежки тут и там разбросаны. Но нельзя сказать, что грязно. Может, не прибрано, только не грязно, нет. У стены большой комнаты — кушетка и кресло. Под окном — кирпичи, на них — доски: книжная полка, вся книгами забита, дешевыми, в бумажных обложках. В углу — лицом к стене — груда картин. А чуть сбоку — мольберт, и на нем — еще одна картина, простыней закрыта.

Я свою сумку поудобней приладил и стою себе с места не сходя. Только уж жалею, что сам этот пятак не уплатил. Поглядываю на мольберт, на закрытую простыней картину. Совсем уж было собрался пододвинуться и приподнять простыню, да тут услышал шаги.

— Чем могу быть полезна? — произносит, выходя в переднюю. Дружелюбия — ни на грош.

Отдаю честь, как положено, и говорю:

— Вам письмо доплатное, пять центов доплаты, будьте любезны.

— Разрешите взглянуть? От кого же это? A-а, это от Джерри! Вот чудак! Прислал письмо без марки! Ли, — позвала она, — иди сюда. Пришло письмо от Джерри.

Марстон пришел, только радости на его лице не больно-то много было. Я переступил с ноги на ногу. Ждал.

— Пять центов, — сказала она. — Придется заплатить, раз уж нам пишет старина Джерри. Вот, возьмите. А теперь — всего хорошего.

Так оно и шло, таким манером. А по правде сказать, какие уж там манеры! Не скажу, что все тут к ним привыкли, не такой народ были эти Марстоны, чтоб к ним можно было привыкнуть. Просто со временем перестали обращать на них внимание. Ну, конечно, некоторые по-прежнему глазели на его бороду, если он попадался им навстречу где-нибудь на улице или в супермаркете. Но этим дело и ограничивалось, историй разных про них в Аркате уже не рассказывали.

И вдруг в один прекрасный день Марстоны эти исчезли. К тому же в разных направлениях. Я после узнал, что она-то снялась с места на неделю раньше, да не одна, а с дружком. А он — Марстон — уже потом повез детишек к своей матери в Рединг. Целых шесть дней, с четверга до следующей среды, почту никто из ящика не вынимал. Шторы были задернуты, и никто точно не мог сказать, насовсем они слиняли или еще вернутся. Но в ту среду я заметил, что «форд» опять стоит во дворе и, хотя шторы по-прежнему задернуты, почтовый ящик пуст.

А назавтра он ждал меня у почтового ящика, ждал писем. И все дни после этого тоже. Либо стоял у калитки, пока я не приду, либо сидел на ступеньках крыльца, курил. Ждал, это было ясно как божий день. Увидит меня, поднимется со ступенек, отряхнет брюки и идет к ящику. Если случалось, что я не пустой приходил, увидит письма и — я еще вручить их не успею — старается прочесть обратный адрес. Мы с ним и словом не обмолвимся, кивнем друг другу, если глазами встретимся, да и то не больно часто. Но он здорово переживал, всякому дураку понятно было. И мне хотелось парню помочь. Только как? И что сказать? Ничего в голову не приходило.

Ну вот, как-то утром, примерно неделю спустя, как он вернулся, вижу, ходит взад-вперед у почтового ящика, руки в задних карманах брюк. Ладно, думаю, все-таки скажу ему что-нибудь, какие-нибудь слова. Что — еще не знаю, но скажу. Иду по дорожке к ящику, а Марстон впереди идет, ко мне спиной. Подхожу ближе, он поворачивается, и лицо у него такое, что у меня язык как приморозило к глотке. Встал я как вкопанный, в руке — письмо. Он сделал пару шагов ко мне, и я вручил ему конверт, а сам молчу, как глухонемой. Он тоже не лучше, уставился на письмо, будто его чем огорошили.

— Владельцу, — говорит.

А это рекламный проспект был из Лос-Анджелеса, призывающий вносить деньги на больничное обслуживание. Я их в то утро штук семьдесят уже вручил. Сложил он его пополам и ушел в дом.

На следующий день он ждал меня на улице как обычно. Выглядел как всегда, видно, взял себя в руки, не то что прошлый раз. А у меня было предчувствие, что уж сегодня в сумке моей лежит именно то, чего он ждет. Я еще когда на почте письма разбирал, обратил внимание. Простой белый конверт, почерк женский, крупный и с завитушками, так что на конверте и места свободного не осталось. Портлендская марка и обратный адрес: Портленд, такая-то улица и инициалы: Дж. Д.

— С добрым утром, — говорю и протягиваю письмо.

Он берет конверт, и ни слова. А сам побелел как полотно. Потоптался с минутку и пошел к дому, конверт на свет рассматривает.

А я ему вслед:

— Послушай, ничего хорошего от нее не дождешься. Я сразу понял, как ее увидел. Забудь ее, друг. Займись делом каким-нибудь и забудешь. Думаешь, не получится? Может, работы боишься? Работать надо. Я ведь тебе добра желаю. Сам в такой же луже сидел. Во время войны. Не упрямься. Только работа, работа, день и ночь работа. И я забыл. А ведь там, где я был, война шла…

После этого он не ждал меня больше на улице возле почтового ящика. Да и прожил в доме Коулов после этого всего дней пять. Правда, я все равно видел, что он ждет моего появления, каждый день стоит у окна и смотрит из-за шторы. Не выходил, пока я не пройду мимо, а потом слышно было, как отворяется дверь. Оглянусь, а он делает вид, что и не торопится к ящику.

В последний раз он стоял у окна, занавески не задернуты, и я видел, что он выглядит спокойным и вроде как отдохнувшим. Шторы были сняты, и ясно было, что он укладывается, уезжает. Еще было ясно — такое было у него лицо, — что он больше меня не поджидает. Он смотрел прямо сквозь меня и вроде бы куда-то выше меня, можно даже сказать, выше крыш и деревьев. Куда-то на юг. Так и смотрел, не отводя глаз и не шевелясь, когда я поравнялся с домом и прошел мимо по тротуару. Я обернулся. Он все стоял. Там же, у окна. Чувство, что он видит что-то там, далеко, было таким сильным, что я повернулся и тоже посмотрел в ту сторону. Но конечно, свалял дурака: ничего я там не увидел. Все тот же лес, те же горы, то же небо.

На следующий день он уехал. Не оставил адреса, куда пересылать почту. До сих пор приходят иногда письма, то ему, то жене, то обоим вместе. Если письмо настоящее, не проспект какой-нибудь, мы его держим день-два, потом отсылаем по обратному адресу. Не так уж их много. Да мне и не трудно. Это ведь моя работа, что ни говори, а я всегда рад, когда есть чем заняться.

Ну как?

Оптимизм, в радужные цвета окрасивший его побег из города, испарился в первый же вечер. Еще когда они ехали мимо темных на закате стволов огромных секвой, все дальше и дальше на север. А теперь бесконечные пастбища, стада коров, далеко друг от друга разбросанные хутора, казалось, не могли сломать броню его равнодушия, а ведь именно этого он хотел, этого ждал. Он вел машину вперед, и чем дальше от города они уезжали, тем сильнее охватывало его чувство безнадежности и несправедливости происходящего.

Спидометр показывал пятьдесят, больше на такой дороге не выжмешь. На лбу и над верхней губой выступили капельки пота, а воздух был насквозь пропитан оглушающим запахом трав, клевера и кашки. Пейзаж вокруг менялся. Шоссе неожиданно нырнуло глубоко вниз, они переехали через заключенный в бетонную трубу ручей, снова взобрались на холм, и тут кончился асфальт и оказалось, что машина катит по немощеной дороге, волоча за собой невероятный хвост пыли. Проехали мимо заброшенного участка, где поодаль от дороги, между старыми кленами, виден был фундамент сгоревшего когда-то дома. Эмили сняла темные очки и, обернувшись, долго не могла оторвать от него глаз.

— Посмотри, вон там когда-то жили Оуэны, — сказала она. — Мой отец был очень с ними дружен. У себя на чердаке Оуэн держал перегонный куб. А еще он держал лошадей-тяжеловозов, довольно много, и участвовал во всех ярмарках округи. Умер он от гнойного аппендицита, мне тогда было лет десять. А через год, на рождество, сгорел дом и Оуэны переехали в Бремертон.

— Вот как, — сказал он, — на рождество. — И спросил: — Где поворачивать, здесь? Налево? Направо? Эмили! Налево или направо?

— Налево, — сказала она. — Налево.

Она снова надела очки, но через минуту снова их сняла.

— Поезжай по этой дороге, Гарри, не сворачивая, до следующего перекрестка. Потом направо. Осталось совсем чуть-чуть.

Она курила, не переставая, одну сигарету за другой и теперь молчала. Глядела на расчищенные поля, на купы деревьев, разбросанные там и сям, на редкие, изрядно потрепанные временем дома.

Он сбавил скорость, свернул направо. Дорога плавно спускалась в поросшую редким лесом лощину. Далеко впереди — Канада, подумал он, глядя на двойную — первая пониже и посветлее — гряду гор на горизонте.

— Там, в самом низу, увидишь узенькую дорогу, — сказала Эмили. — Это она и есть.

Он осторожно свернул на распаханный колесами проселок, ехал медленно, вглядывался: вот-вот появится дом. Хотелось не пропустить, увидеть первым. Эмили рядом с ним была напряжена до предела, он это чувствовал. Опять курила сигареты одну за другой, тоже ждала, когда покажется дом. Он непроизвольно прикрыл глаза, когда низкие ветви хлестнули по ветровому стеклу. Она слегка наклонилась вперед и положила руку ему на плечо:

— Сейчас.

Он поехал совсем медленно, пересек небольшой прозрачный ручей, выбегавший из высокой травы слева и растекшийся мелкой лужицей на дороге. Справа ручей убегал в гущу кизиловых зарослей, колючие ветки заскребли по машине, застучали, словно пальцами, по эмали, когда дорога пошла вверх.

— Вот он, — сказала Эмили и убрала руку с колена.

Он посмотрел и сразу отвел взгляд. Ужасно. Теперь он смотрел только на дорогу. На дом он взглянул снова, когда подъехал к крыльцу и остановил машину. Провел языком по пересохшим губам и попытался улыбнуться.

— Ну вот и приехали, — сказал он.

Она смотрела на него, на дом она вовсе не смотрела.

Гарри всегда жил в городе. Последние три года в Сан-Франциско, до этого — в Лос-Анджелесе, Чикаго и Нью-Йорке. Но уже очень давно мечтал уехать из города и поселиться где-нибудь на природе, в деревенском доме. Сначала он не вполне ясно представлял себе, куда хотел бы уехать; он знал только, что надо уехать из города, начать все сначала. Жить проще, вот что было ему нужно; только самое необходимое с собой, без чего никак не обойдешься. Чтобы тебя окружали только самые необходимые вещи, ничего лишнего. Так он говорил.

Ему было тридцать два года, и он был писателем. Во всяком случае, хотел быть. Еще он был немного музыкантом и актером: играл на саксофоне и участвовал в спектаклях труппы «Бэй-Сити Театр». И писал свой первый роман. Роман он начал, еще когда жил в Нью-Йорке.

Как-то в марте, в пасмурный вечер, он снова заговорил о необходимости перемен; надо жить честнее, сказал он, надо уехать из города, быть ближе к земле. Тогда она сказала, сначала будто в шутку: дом отца в северо-западной части штата Вашингтон так и стоит заброшенный.

— Господи, — сказал Гарри, — а ты не против? Жить вот так, без удобств, терпеть лишения? А? Я хочу сказать, жить в деревне?

— Я там родилась, — сказала она и засмеялась. — Ты забыл? Я жила в деревне. Ничего страшного. Даже есть свои преимущества. Я бы хотела пожить там. А вот как тебе понравится… Не знаю, Гарри. Если бы только тебе пришлось по душе…

Она не отрывала от него глаз. Теперь она была совершенно серьезна. В последнее время он часто замечал, как она серьезно и пристально следит за ним глазами.

— Ты не пожалеешь? Что все здесь бросила? — спросил он.

— Не так уж много придется здесь бросить, верно, Гарри? — пожала она плечами. — Но я не хочу тебя уговаривать.

— А твои картины? Ты сможешь там писать?

— Я могу писать везде, какая разница? Да там недалеко Беллингем и колледж. Да и Сиэтл и Ванкувер тоже рядом. — Она все смотрела на него. Села перед неоконченной картиной — размытые силуэты, мужчина и женщина, словно тени на холсте — и катала в ладонях две отмытые от красок кисти, взад-вперед, взад-вперед.

Это было три месяца назад. Обсуждали, обсуждали и вот — приехали.

Он постучал костяшками пальцев по стене рядом с входной дверью:

— Прочно. Прочный фундамент. Главное в жизни — прочный фундамент.

Он избегал ее взгляда. Она была умна и наблюдательна и могла прочесть его мысли по глазам.

— Я ведь тебе говорила, не следует ждать слишком многого, — сказала она.

— Да, конечно. Я хорошо это помню. Четко, — ответил он, по-прежнему не поднимая глаз. Снова постучал по некрашеной доске и подошел поближе, туда, где стояла Эмили. Рукава его рубашки были закатаны — так прохладней; белые джинсы, легкие сандалии на ногах. — Как здесь тихо, ты заметила?

— Да, совсем не так, как в городе.

— Господи, да конечно же! И довольно красиво: холмы… — Он попытался улыбнуться. — Конечно, тут есть над чем поработать. Немного. Можно все это привести в порядок, если захотим остаться. Будет совсем неплохо. Ну и не приходится опасаться, что нас часто станут беспокоить соседи.

— У нас были соседи, когда я жила здесь девчонкой. В гости ездили на машине, но все же это были соседи.

Открыли дверь, она косо повисла на одной петле, верхняя отошла. Не так страшно, решил Гарри. Очень медленно они переходили из одной комнаты в другую. Он старался как-то скрыть свое разочарование. Пару раз снова постучал по стене и произнес:

— Прочно! — Потом: — Теперь уже домов так не строят. Из него игрушку можно сделать.

Она остановилась в дверях большой комнаты и вздохнула, как всхлипнула.

— Твоя?

Она отрицательно покачала головой.

— А мы сможем взять нужную нам мебель у твоей тетушки Элси?

— Все что понадобится. Конечно, если это нужно — нам здесь остаться. Если мы этого хотим. Не хочу подталкивать тебя к решению, каким бы оно ни было. Еще не поздно вернуться. Мы ведь ни на чем еще не поставили крест.

В кухне они обнаружили дровяную плиту и прислоненный к стене пружинный матрац. Вернулись в большую комнату. Он осмотрелся и спросил:

— А где же камин?

— А я и не говорила, что здесь есть камин.

— Ну, у меня почему-то создалось впечатление, что здесь должен быть камин… И дымоходов-то нет, — добавил он через минуту. — И электричества тоже!

— И теплого туалета, — сказала она.

Он провел языком по губам, казалось, они совсем пересохли.

— Ну, — сказал он, отвернувшись и рассматривая что-то в дальнем углу комнаты, — я думаю, мы могли бы приспособить одну из комнат, поставить там ванну и все такое и пригласить кого-нибудь подвести трубы. Но электричество! Это ведь совсем другое дело, правда? Я хочу сказать, не надо закрывать на все это глаза. Только эти проблемы надо решать по очереди. Не все сразу. Одну за другой, так ведь? Как ты думаешь? И знаешь, не нужно, чтобы все это портило нам настроение, хорошо?

— А ты не можешь немного помолчать? — Эмили повернулась и вышла из дома.

Через минуту он спрыгнул с крыльца, глубоко вдохнул душистый воздух. Закурили. С дальнего конца луга поднялась стая ворон и медленно, беззвучно исчезла в лесу.

Прошли к сараю, мимо засыхающих яблонь. Он отломил веточку, совсем сухую, вертел ее задумчиво в пальцах. Постояли под деревьями. Она все курила. Здесь и в самом деле было покойно. Место оказалось довольно привлекательным. И приятно было думать, что ты можешь обладать чем-то поистине непреходящим. Вдруг его охватила щемящая нежность к засыхающему саду.

— Снова будут плоды давать, — сказал он. — Всего-то и надо чуть-чуть воды и заботы, и оживут.

Он уже видел, как выходит из дома с плетеной корзиной и снимает крупные красные яблоки, еще влажные от утренней росы. Картина показалась ему вполне привлекательной.

Подошли к сараю. Гарри чувствовал, что настроение постепенно улучшается. Просмотрел, не очень внимательно, автомобильные номерные знаки, прибитые к двери один над другим. Зеленые, желтые, белые пластинки с номерными знаками штата Вашингтон, сильно заржавевшие. 1922—23–24—25—26–27—28—29–34—36—37–40—41—1949. Он снова вернулся к ним взглядом, пробежал даты, словно в их последовательности мог скрываться некий многозначащий код. Отодвинул деревянный засов и толкал тяжелое полотнище двери, пока дверь не подалась. Внутри пахло запустением. Но ему подумалось, что пахнет не так уж неприятно.

— Зимой здесь часто идут дожди, — сказала она. — И что-то не помню, чтоб стояла такая жара в июне.

Сквозь щели крыши пробивались солнечные лучи, словно застревали в узких отверстиях.

— Помню, отец как-то подстрелил оленя, а сезон охотничий еще не начался. Мне было, не помню, не то шесть, не то семь, я носилась где-то там, — и показала рукой. Гарри стоял внутри сарая, у самой двери, рассматривал старую упряжь, что висела на гвозде, вбитом в стену. Эмили вся повернулась к нему. — Папа был здесь, в сарае, возился с оленем, и вдруг во двор въезжает инспектор. По охране дичи. Уже стемнело. Мама послала меня за отцом, сюда, в сарай, и этот инспектор, массивный, коренастый, отправился вслед за мной. На нем еще такая шляпа была. Отец нес в руке фонарь, как раз спустился с сеновала. Они недолго поговорили. Туша оленя была подвешена прямо тут, в сарае. Но инспектор ни слова не сказал. Он предложил отцу табак — пожевать. Но папа отказался. Он не любил жевать табак и не изменил себе даже тогда. Потом инспектор потрепал меня за ухо и уехал. Не хочу об этом думать, — вдруг прервала себя она. — Уже столько лет ни о чем таком не вспоминала. Не хочу сравнивать. Нет, — сказала она и покачала головой. — Не собираюсь плакать. Я знаю, все это похоже на мелодраму и выглядит глупо. Извини, пожалуйста. Я не хотела. Но если по правде… — Она снова покачала головой. — Не знаю, Гарри. Может быть, возвращение сюда — ошибка. Я же чувствую — ты разочарован.

— Ты не понимаешь, — сказал он.

— Ты прав, не понимаю, нет, — ответила она. — И прости, пожалуйста, но я правда не хочу никак влиять на тебя. Какое бы решение ты ни принял. Только мне кажется, ты не захочешь здесь жить. Правда?

Он пожал плечами. Достал сигарету. Она взяла сигарету из его пальцев и держала в губах, ожидая, чтобы он предложил ей огня, чтобы над огоньком спички встретились их глаза.

— Когда я была совсем маленькая, — снова заговорила она, — я мечтала поступить в цирк. Не хотела быть медицинской сестрой или учительницей. Или художницей. Тогда я не собиралась быть художницей. Я мечтала стать Эмили Хорнер, Танцовщицей На Канате, канатоходкой. Мне казалось, лучше, важнее быть ничего не может. И вот тут, в сарае, я тренировалась — ходила по балкам под крышей. Вон по той балке, наверно, тыщу раз прошла.

Она хотела было еще что-то сказать, но затянулась сигаретой и бросила ее на земляной пол, тщательно затоптала каблуком.

Снаружи долетел зовущий голос какой-то птицы; наверху, на сеновале, кто-то маленький затеял суетливую беготню по голым сухим доскам. Она молча обошла мужа, шагнула из мглы на свет и медленно побрела сквозь высокую траву к дому.

— Что будем делать, Эмили? — крикнул он ей вслед.

Она остановилась, подождала, пока он ее нагонит.

— Жить. — Покачала головой, еле заметно улыбнулась. — Господи, ну и попали мы с тобой в историю, а? Но это все, что я могу тебе сказать.

— Но мы же должны решить, — сказал он, не вполне уверенный, что именно имеет в виду.

— Решай ты, Гарри, если еще не решил. Тебе решать. Я готова сейчас же поехать обратно, если тебе так легче. Можно пожить у тетушки Элси денек-другой, а потом уехать в город. Хочешь? Только дай мне, пожалуйста, сигарету. Я иду в дом.

Он подошел к ней совсем близко и подумал: сейчас обниму ее. Ему очень хотелось ее обнять. Но Эмили не двинулась, только смотрела на него не отрываясь. Так что он лишь коснулся кончиком пальца ее носа и сказал:

— Я тоже приду чуть погодя.

Он смотрел, как она уходит. Взглянул на часы и пошел через пастбище к лесу. Трава доходила до колен. На опушке леса, там, где трава начала редеть, Гарри заметил что-то вроде тропинки. Он потер переносицу под седлом темных очков и обернулся. Постоял, посмотрел на дом и сарай и медленно двинулся дальше. С ним вместе, ореолом над головой, двинулось облачко мошкары. Он приостановился, чтобы зажечь сигарету, помахал рукой, отгоняя мошкару, и снова поглядел назад. Но теперь не видно было ни дома, ни сарая. Гарри не пошел дальше, так и стоял, курил и смотрел. Теперь он ощущал тишину; она лежала на траве и окутывала деревья, пряталась в лесной тени, уходя вместе с деревьями в глубь леса. Разве не к этому он стремился? Он пошел дальше.

Сел на сухую хвою под деревом, прислонился спиной к нагретому солнцем стволу и снова закурил. Курил, крошил в пальцах сухую веточку — поднял ее с мягко пружинившей под ногами земли, — думал. Вспомнил, что в машине, поверх беспорядочно сваленных на заднем сиденье вещей, лежит томик пьес Гельдерода[4]; потом подумал о городках, которые они сегодня утром проехали. Ферндэйл, Линден, Кастор, Нуксак[5]. Вдруг представил себе прислоненный к стене кухни матрац. И понял, что все это порождает в нем страх. Что он просто боится. Попробовал представить себе, как Эмили идет по балке под крышей сарая. Это тоже было страшно. Гарри снова закурил. На самом-то деле он спокоен, гораздо спокойнее, чем можно было бы ожидать, если учесть все обстоятельства. И он не собирался оставаться здесь жить, это он теперь понял. И его не огорчало то, что он понял. Теперь не огорчало. Все будет в порядке, решил он. Ему всего тридцать два. Не так много. Не старость. Конечно, со всем этим он здорово сел в лужу. Надо это признать. Но в конце концов, подумал он, это и есть жизнь, верно? Он погасил сигарету. Посидел немного и закурил следующую.

Завернув за угол дома, он увидел, что Эмили довольно успешно пытается пройтись колесом. Собственно, уже завершает переворот. Она легко встала на ноги, чуть спружинив в коленях, и увидела Гарри.

— Эй! — крикнула она, невесело усмехнувшись. Поднялась на цыпочки, подняв руки над головой, перевернулась вверх ногами и снова пару раз прошлась колесом. Он смотрел. Потом она крикнула: — Ну как? — Легко встала на руки. Не теряя равновесия, пошла на руках к нему, покачиваясь и болтая в воздухе ногами. Лицо ее пылало, блузка свисала на подбородок, но она шла. — Ну, ты решил? — спросила она, встав на ноги и едва переводя дух.

Он кивнул.

— И что?

Она бросилась на траву, легла на бок, потом повернулась на спину, прикрыв от солнца глаза согнутой в локте рукой. От этого движения обнажилась нежная грудь. Нарочно?

— Гарри? — сказала она.

Он прикуривал сигарету от последней спички. Рука дрогнула. Спичка погасла. Он остался стоять с сигаретой и пустым спичечным коробком в руке, глядя на безбрежную зелень леса за ярким в солнечных лучах лугом.

— Гарри, нам всего-навсего нужно любить друг друга, — сказала она. — Любить. Всего-навсего.

Прошу тебя, замолчи!

1

Когда Ральфу Уайману исполнилось восемнадцать и он впервые покидал родной кров, отец его, директор джефферсонской начальной школы и первая труба в оркестре клуба «Уивервилльские Лоси», все ему объяснил. Жизнь, объяснил он, весьма серьезное дело, рискованное, можно сказать, предприятие, с первых шагов требующее от юноши напора и целеустремленности. Тяжкое испытание — это, можно сказать, известно всем и вся. Тем не менее жизнь — дело стоящее и в конце концов приносит свои плоды. Так полагал отец. Так он и сказал сыну.

Однако в университете Ральфу не сразу удалось четко определить цель, к которой следовало стремиться. Он подумывал стать врачом, а еще ему хотелось быть адвокатом. Поэтому он посещал подготовительные курсы при медицинском факультете и одновременно — лекции по истории юриспруденции и коммерческому праву. Очень скоро он обнаружил, что не обладает ни самоотверженностью, необходимой, чтобы врачевать чужие недуги, ни усидчивостью, потребной для изучения законов, особенно тех, что касались проблем собственности и наследования. Правда, Ральф время от времени еще посещал лекции по истории науки, по теории управления, но к ним добавились занятия по философии и литературе, и он вдруг почувствовал, что стоит на пороге открытия, великого открытия о самом себе. Но шагнуть за этот порог он так и не сумел. Открытие не состоялось. Именно тогда, в «период самой низкой воды», как Ральф потом называл это тяжкое время, он чуть было не сорвался. Он не пропускал ни одного сборища студенческого землячества и напивался каждый вечер. Так пил, что приобрел совершенно скандальную репутацию и прозвище Джексон, по имени бармена из студенческого бара «Бочонок».

Позже, уже на третьем курсе, Ральф попал под влияние преподавателя, обладавшего удивительной силой убеждения. Звали его Максвелл. Ральф запомнил его на всю жизнь. Максвелл был красивый, изящный человек лет сорока, с изысканными манерами и легкими, почти незаметными интонациями южанина в мягком, хорошо поставленном голосе. Он учился в университете Вандербильта[6], завершал образование в Европе, был еще как-то связан с двумя-тремя литературными журналами Запада. Ральф потом утверждал, что буквально в одни сутки решилась его судьба: он станет преподавателем. Он бросил пить, поднажал с учебой и в тот же год добился избрания в «Омега Пси» — национальное общество журналистов. Стал членом Английского клуба, был приглашен в камерный студенческий оркестр — а ведь он уже три года как забросил свою виолончель. И успешно провел избирательную кампанию: стал старостой старшего курса. Вот тут-то он и встретил Мариан Росс — завлекательно бледную, стройную девушку, которая однажды села рядом с ним на семинаре по Чосеру[7].

У Мариан Росс были длинные волосы, она предпочитала свитеры с высоким горлом, и появлялась всюду с кожаной сумкой, свисавшей с плеча на длинном ремне. Ее огромные глаза, казалось, могли вобрать в себя и в один миг осознать все окружающее. Ральфу нравилось появляться с Мариан на людях. Они вместе ходили в «Бочонок» и в другие места, где бывали все их сокурсники, но не допускали, чтобы эти развлечения и даже помолвка, не замедлившая последовать в весенние каникулы, помешали занятиям.

Оба проявили себя как весьма серьезные студенты, поэтому и те, и другие родители дали добро грядущему браку. Весной Мариан и Ральф проходили практику в одной и той же школе в Чико[8], а в июне вместе сдали выпускные экзамены. Две недели спустя они обвенчались в епископальной церкви св. Иакова. Накануне свадьбы, держась за руки, они поклялись в браке своем до конца дней сохранить волнующую тайну любви.

Медовый месяц они провели в Гвадалахаре[9]: отправились туда на машине. С удовольствием бродили по дурно освещенным музеям и разваливающимся храмам, делали покупки в магазинчиках и лавчонках и обследовали рынок. Однако втайне Ральф испытывал тягостное отвращение к грязи и убожеству, к откровенной похоти, бросавшимся в глаза, и всей душой стремился назад, в безопасность и благополучие Калифорнии. Но одно впечатление, которое осталось в его памяти на всю жизнь и тревожило душу больше всего, не имело отношения к мексиканским обычаям и уровню жизни. К Мексике вообще.

Как-то под вечер, уже темнело, Ральф возвращался домой. Поднимался по пыльной дороге наверх к «касите» — домику, который они снимали. Мариан стояла, облокотившись о чугунные перила балкона, совершенно неподвижно. Длинные волосы спадали прядями по плечам, переливались на грудь. Мариан не заметила мужа, смотрела в другую сторону, куда-то далеко. На ней была белая блузка, шею обвивал легкий алый шарф. Ральф видел, как напряжена под белой тканью ее грудь, упруго рвется наружу. Он шел, неся под мышкой бутыль темно-красного дешевого вина, и вся эта картина показалась ему сценой из какого-то фильма, полной драматического значения; главным действующим лицом была Мариан; ему же в этой сцене роли не нашлось.

Перед отъездом в Мексику они оба получили работу в средней школе в Юрике — есть такой город на северо-западе Калифорнии. Год спустя, когда оба почувствовали, что эта школа и этот город — именно то, что им нужно, они решили здесь обосноваться и сделали первый взнос за дом в районе Файер Хилл. Ральфу казалось, хотя он и не особенно задумывался об этом, что он и Мариан прекрасно понимают друг друга, по крайней мере настолько, насколько это возможно между мужем и женой. Более того, Ральфу казалось, что он понимает и себя, знает, на что способен, на что не способен и к чему стремится в меру своих скромных возможностей.

Подрастали детишки. Дороти было уже пять, Роберту — четыре. Вскоре после того как родился Роберт, Мариан предложили место преподавателя французского и английского языков на младших курсах колледжа, на окраине города. А Ральф продолжал работать в школе. Они считали свой брак счастливым, и только один эпизод омрачал безоблачное небо их семейной жизни. Впрочем, это было в далеком прошлом, два года тому назад, зимой. Они с тех пор не говорили о случившемся, но Ральф иногда думал об этом. Более того, признавался он себе, думал об этом все чаще и чаще. Все чаще и чаще отвратительные видения, немыслимые подробности вставали перед его взором. Потому что его преследовала мысль, что однажды жена изменила ему с человеком по имени Митчел Андерсон.

А теперь было воскресенье, ноябрьский вечер, и дети уже спали. Ральф клевал носом над ученическими тетрадками под тихие звуки музыки, доносившейся из кухни. Там было включено радио и Мариан гладила белье. Ральф чувствовал, что беспредельно счастлив. Какое-то время он еще сидел, невидящим взором уставившись на расплывающиеся строчки, потом сложил тетрадки стопкой и выключил настольную лампу.

— Все, дорогой? — с улыбкой спросила Мариан, когда он появился в дверях кухни. Она сидела на высоком табурете, а утюг поставила на попа, как будто заранее знала, что муж сейчас войдет.

— Какое там! — ответил он и, скорчив страшную рожу, швырнул тетрадки на кухонный стол. — Ни черта подобного!

Мариан рассмеялась. Смех у нее был удивительно приятный — веселый и какой-то светлый. Она подставила ему щеку для поцелуя, он легко коснулся губами теплой кожи. Вытащил из-под стола стул, сел и откинулся на спинку; стул закачался на задних ножках. Ральф смотрел на жену. Она улыбнулась ему и опустила глаза.

— Совсем засыпаю, — сказал он.

— Кофе хочешь? — спросила она, потянулась к кофеварке, пощупала блестящий бок тыльной стороной ладони. Он помотал головой.

В пепельнице дымилась сигарета. Мариан поднесла ее к губам, затянулась, по-прежнему глядя в пол, и положила сигарету обратно в пепельницу. Взглянула на мужа, и глаза ее потеплели. Высокого роста, с гибким, податливым телом и упругой грудью, она была очень хороша. Узкие бедра, нежный цвет лица, чудесные, широко раскрытые глаза…

— Ты когда-нибудь вспоминаешь о той вечеринке? — спросила она вдруг, подняв на него глаза.

Он был ошеломлен. Стул опустился на все четыре ножки.

— О какой вечеринке? О той, два или три года назад?

Она кивнула.

Он подождал немного, и когда дальнейших комментариев не последовало, спросил:

— Ну и что там было? Раз уж ты сама заговорила об этом, что там было? — Помолчали. Ральф снова начал: — В общем, он тебя все-таки поцеловал тогда, верно? Я хочу сказать, я все равно ведь знаю. Попытался он тебя поцеловать или нет?

Мариан сказала:

— Просто я думала об этом, вот и спросила. Больше ничего. Просто я иногда вспоминаю этот вечер.

— Ну, он тебя все-таки поцеловал, да? Ответь же мне, Мариан.

— А ты часто вспоминаешь этот вечер?

— Да нет, не очень, — ответил он. — Это ведь давно было. Три или четыре года назад. Можно уже рассказать. Давай рассказывай. Я ведь по-прежнему добрый старина Джексон — забыла?

Они оба засмеялись. Потом она сказала:

— Да. Он поцеловал меня. Раза два-три. — И улыбнулась.

Он понимал, что и ему следует точно так же улыбнуться, но не мог. Сказал:

— А раньше ты говорила, что нет. Ты говорила, что он просто обнял тебя одной рукой, когда вел машину. Что же было на самом деле?

— Зачем ты это сделал? — говорила она, словно во сне, глядя на него снизу вверх.

— Где ты шаталась всю ночь? — визжал он, едва держась на трясущихся ногах; снова занес кулак для удара. Потом она сказала:

— Я ни в чем не виновата, зачем ты меня ударил? За что?

— Ты сама начала этот разговор.

Она покачала головой.

— Не знаю, с чего вдруг вспомнила об этом. — Закусила губу, глядела в пол. Потом выпрямилась и подняла на него глаза: — Если ты уберешь эту гладильную доску, дорогой, я приготовлю чего-нибудь горяченького выпить. Ромовый грог с маслом. Как, звучит?

— Прекрасно.

Она ушла в гостиную, включила свет, наклонилась и подняла с пола журнал. Он смотрел, как плавно движутся ее бедра под тонкой тканью клетчатой юбки. Мариан подошла к окну и остановилась, вглядываясь в расколотую светом фонарей темноту. Ладонями сверху вниз разгладила юбку, потом заправила поглубже блузку. Он подумал: интересно, она чувствует, что я за ней наблюдаю?

Он убрал гладильную доску в специальную нишу на веранде и снова сел, а когда Мариан вернулась в кухню, спросил:

— Ну а еще что произошло у тебя с Митчелом Андерсоном в тот вечер?

— Да ничего. Я уже совсем о другом думаю.

— О чем другом?

— О детях. Хочу купить Дороти платье к пасхе. О завтрашнем занятии: подумала, в случае чего — прочту стихи Рембо, — она вдруг засмеялась, — рифма плохая, да я и не собиралась рифмовать, правда, Ральф, и правда, ничего больше не произошло. И мне очень жаль, что я вообще заговорила об этом.

— Ладно, — сказал он.

Он встал, прислонился спиной к стене возле холодильника и смотрел, как она отмеряет ложкой сахар, насыпает в чашки и растирает сахар с ромом. На плите закипала вода.

— Слушай, девочка, — сказал он, — мы ведь уже начали этот разговор, и все это действительно случилось четыре года назад, и я вовсе не вижу причины, почему бы нам не поговорить об этом, если нам так хочется. Как ты думаешь?

— Да и говорить-то не о чем, — сказала она.

— Но я хотел бы знать.

— Что знать?

— Ну, как он себя вел с тобой после поцелуя. Мы же взрослые люди, и с Андерсонами не встречались уже целую вечность, может, и вообще никогда больше не встретимся, и произошло это сто лет тому назад, так почему же нам не говорить об этом? — Он сам удивился своей рассудительности и убедительному тону. Снова сел, стал рассматривать скатерть на столе. Потом сказал: — Ну?

— Ну, — сказала она с лукавой усмешкой и по-девичьи откинула голову немного назад и вбок, вспоминая. — Нет, Ральф, правда… Давай лучше не будем. Мне не хочется.

— Ради бога, Мариан! Я хочу знать! — сказал он и вдруг сам понял, что действительно хочет.

Она выключила газ под чайником и оперлась рукой на высокий табурет. Потом снова забралась на него, зацепила каблуки туфель за нижнюю перекладину. Сидела, наклонившись вперед, сложив на коленях руки. Грудь упруго натягивала тонкую ткань блузки, рвалась наружу. Пальцы одной руки теребили ниточку на юбке. Наконец Мариан подняла глаза.

— Помнишь, Эмили Андерсон отправилась домой вместе с семейством Битти, а Митчел почему-то задержался. Впрочем, начать надо с того, что он в тот вечер казался расстроенным, не похожим на себя. Не знаю, может, у них с Эмили не все ладилось, только, видно, что-то выбило его из колеи. Оставались ты, я, Франклины и он — Митчел Андерсон. Все были чуточку пьяны. Не помню, как это вышло, только почему-то мы с Митчелом оказались на минуточку одни в кухне. Виски больше не было, оставалось совсем немного белого вина, которое, помнишь, все с таким удовольствием пили. Должно быть, было уже около часу ночи, потому что Митчел сказал что-то вроде: «На гигантских крыльях если лететь, до закрытья винных можно успеть!» Ты ведь знаешь, Ральф, как артистически он умел разыгрывать всякие штуки: идти не сходя с места, строить всякие смешные гримасы, словно мим, помнишь? Очень здорово у него получалось. И остроумно. Во всяком случае, так тогда казалось. И надо добавить, он был в тот вечер ужасно пьян. Я тоже, между прочим. Это был какой-то порыв, Ральф, какой-то импульс. Не знаю, как это произошло, почему я это сделала — не спрашивай, все равно не смогу ответить. Только, когда он сказал: «Бежим?», я сразу согласилась. Мы прошли черным ходом туда, где стояла машина. Выбежали прямо в чем были, даже пальто не взяли с вешалки, думали, ведь всего на несколько минут. Не знаю, что мы думали, я думала именно так. Не знаю, почему я с ним пошла, Ральф. Просто подчинилась порыву. Вот все, что я могу сказать. Это был дурной порыв. — Мариан помолчала. — Я сама виновата в этом. Прости меня, Ральф, я жалею о том, что случилось. И я хорошо понимаю, что этого не следовало делать.

— О господи, — вырвалось у него, — да в тебе всегда это было. — И вдруг почувствовал, что в этих словах кроется некая новая глубочайшая истина.

В мозгу его буквально роились страшные обвинения. Ральф пытался сосредоточиться на чем-то одном. Он взглянул на свои руки, и они показались ему мертвыми, лишенными жизни. Так уже было когда-то: совершенно безжизненными показались ему его руки, когда он увидел Мариан на балконе каситы в Гвадалахаре. Он взял со стола красный карандаш, которым ставил отметки, и тут же положил его обратно.

— Я тебя слушаю, — сказал он.

— Слушаешь? Что? — спросила Мариан. — Ты ругаешься и огорчаешься, Ральф, а, право же, не из-за чего. Не из-за чего, родной, поверь мне. Ничего больше не было.

— Продолжай, — сказал он.

— Что с нами такое, господи, — сказала Мариан. — Как это все началось? Ты можешь мне объяснить? Потому что я не могу взять в толк, как это началось.

Он сказал:

— Мариан, продолжай.

— Это все, Ральф, — ответила она. — Я уже говорила. Мы поехали на машине. Разговаривали. Он меня поцеловал. До сих пор не могу понять, как это нас не было три часа или сколько ты там сказал.

— Скажи мне, Мариан, — снова заговорил он, чувствуя, что произошло гораздо больше того, что она ему рассказала, и что он всегда это знал. Внутри у него все противно дрожало. Он сказал: — Нет. Если не хочешь, не рассказывай. В самом деле, думаю, лучше мне не настаивать. — И мельком подумал: если бы только он не был женат, он сегодня был бы где-нибудь в другом месте и занимался бы чем-нибудь другим. И в этом другом месте было бы очень тихо.

— Ральф, — сказала она, — ты правда не будешь сердиться? Мы ведь просто разговариваем, и все. Не будешь? — Она слезла с табурета и села на стул у стола.

Он сказал:

— Не буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она закурила. Ему вдруг ужасно захотелось пойти и взглянуть на детей, взять их на руки из теплых постелек, сонных, тяжеленьких, разметавшихся во сне, усадить на колени и подкидывать, пока совсем не проснутся. Он переключил внимание на самую последнюю черную карету в узоре скатерти. Каждую из таких карет влекли четыре белые лошади, скачущие во весь опор. Кучер на облучке поднял обе руки, погоняя лошадей, а на крыше были крепко привязаны чемоданы и баулы. Сбоку висело что-то, отдаленно напоминавшее керосиновый фонарь, и то, что он теперь слушал, доносилось вроде бы изнутри этой черной кареты.

— …Мы поехали сразу в винный магазин, и я ждала в машине, пока он вернется. Он вышел с бумажным пакетом в одной руке, а пластиковый мешочек со льдом держал в другой. Покачиваясь, шел к машине. Я и не поняла, насколько он пьян, пока он не взялся снова за руль. Тогда я заметила, как он ведет машину. Ужасно медленно. И весь согнулся над рулем. Глаза словно стеклянные. Говорили мы о каких-то вещах, совершенно бессмысленных, даже не могу припомнить. О Ницше говорили. О Стриндберге[10]. Митчел собирался ставить «Фрёкен Юлию» в следующем семестре. И еще что-то о Нормане Мейлере[11], который ударил свою жену ножом в грудь. Потом он остановил машину прямо посреди дороги. И мы оба глотнули из бутылки. Эн сказал, как больно ему думать, что меня кто-нибудь мог бы ударить ножом в грудь. Сказал, ему хотелось бы целовать мою грудь. Он отогнал машину к обочине. Положил голову мне на колени.

Она продолжала говорить, торопливо и сбивчиво, а он сидел — стиснутые руки на столе, глаза пристально следят за движениями ее губ. Потом взгляд его скользнул по кухне, задержался на мгновение на плите, потом на салфеточнице, снова на плите, на чашках, на плите, на тостере, снова на ее губах, снова на черной карете в узоре скатерти. Он вдруг подумал: как хочется, чтобы она положила руку мне на колено, представил, как касаются его, лаская, ее пальцы, потом ощутил мерное покачивание кареты, и ему захотелось крикнуть изо всех сил:

— Стой! — И тут он услышал, что она говорит:

— …он сказал: слушай, а почему бы нам не попробовать? — И продолжала: — Я сама виновата. Я одна виновата. Он сказал, решай сама, все от тебя зависит, как хочешь, так и поступай.

Ральф закрыл глаза. Помотал головой, попытался представить себе какие-то иные возможности, иную ситуацию, иные последствия. Ему в самом деле вдруг показалось возможным вернуться в ту ночь два года назад, и он представил себе, как входит в кухню — они уже на пороге, открывают дверь, чтобы уйти, — услышал, как сам он этак добродушно, сердечно говорит: да нет, нет, никуда ты с этим Митчелом не пойдешь ни за каким виски парень совершенно пьян и вдобавок отвратительно водит машину даже когда ни в одном глазу а тебе надо отправляться в постель и выспаться как следует встанешь завтра вместе с малышами рано утром и остановись! О господи, остановись! Остановись, пока не поздно!

Он открыл глаза. Мариан громко всхлипывала, пряча лицо в ладонях.

— Зачем ты это, а, Мариан? — спросил он.

Не убирая от лица ладоней, она помотала головой.

И вдруг он понял. В мозгу у него что-то вроде бы щелкнуло, как будто щелчком соединились два конца пряжки. Мгновение он мог лишь молча созерцать свои стиснутые ладони. Все встало на свои места. Теперь он знал. Знание это наполнило мир ревом и грохотом.

— Господи! Нет! Мариан, ради бога! — произнес он, вскакивая со стула. — Господи! НЕТ, МАРИАН!

— Да нет же, нет, — сказала она, поднимая к нему лицо.

— Ты согласилась! — Голос его сорвался на визг.

— Нет же, нет. — Теперь она молила его поверить.

— Ты согласилась! Попробовать! Разве нет? Разве нет? «Попробовать» — ведь так он выразился? Отвечай, так? — Собственный голос показался ему чужим. — Ты позволила ему? Ты позволила ему попробовать?

— Послушай же меня, Ральф! Послушай! — рыдала она. — Я клянусь тебе, ничего не было. Не было ничего больше. Не было! — Мариан в отчаянии качалась из стороны в сторону.

— О господи, будь ты проклята! — выкрикнул он.

— Боже мой, — сказала она, поднимаясь и протягивая к нему руки, — мы что, сошли с ума? Совсем потеряли разум? Ральф? Прости меня, Ральф! Прости…

— Не прикасайся ко мне! Убирайся прочь! — кричал он. Не кричал — визжал.

Она задыхалась от ужаса. Пыталась остановить его. Отвлечь. Он схватил ее за плечо и отшвырнул в сторону.

— Прости меня, Ральф! Пожалуйста! Пожалуйста, прости! — Теперь кричала и она.

2

Ему пришлось остановиться и прислониться к машине, прежде чем он смог двинуться дальше. Навстречу по тротуару шли нарядно одетые парочки. Какой-то мужчина громко рассказывал анекдот. Еще не закончил, но остальные уже смеялись. Ральф оторвался от машины и пересек улицу. Через несколько минут он вошел в бар Блейка, он бывал там довольно часто. Заходил вместе с Диком Кёнигом по дороге в детский сад, когда шли забирать домой детишек.

В баре было почти темно. Вдоль одной стены тянулся ряд столиков. Трепетало пламя свечей, вставленных в высокогорлые бутылки. Ральф смутно различал за столиками силуэты мужчин и женщин, тесно сблизивших головы, тихо толковавших о чем-то. Когда он вошел, двое у самой двери замолкли и посмотрели на него. Наверху под потолком медленно вращалось нечто, напоминавшее небольшой ящик с прорезями. Из прорезей струились тоненькие, как иглы, лучики света, сражавшиеся с темнотой то по одну, то по другую сторону зала. У дальнего конца стойки сидели на высоких табуретах двое мужчин. Еще одна темная, словно из черной бумаги вырезанная, мужская фигура склонилась над автоматическим проигрывателем. На прозрачно светящемся пластике крышки видны были темные руки — широкие ладони с растопыренными пальцами. Этот человек собирается включить музыку, подумал Ральф, словно сделал неожиданное открытие, и как вкопанный встал посреди зала, не в силах оторвать от человека взгляд.

— Ральф! Мистер Уайман, сэр!

Он огляделся. Это Дэвид Паркс окликал его из-за стойки. Ральф медленно подошел, постоял, опершись локтями на стойку бара, потом взобрался на табурет.

— Нацедить вам стаканчик? А, мистер Уайман? — Паркс улыбался, держа в руке стакан. Ральф кивнул, стал смотреть, как Паркс наливает стакан, наклонно подставив его под кран. Стакан медленно наполнялся.

— Ну как они там, а, мистер Уайман? — Паркс поставил ногу на перекладину под стойкой. — Кто, по-вашему, победит на этот раз? На следующей неделе? А, мистер Уайман?

Ральф помотал головой, поднес стакан к губам. Паркс легонько кашлянул.

— Этот стакан за мой счет, хорошо, мистер Уайман? Я угощаю. — Он снял ногу с перекладины, кивнул, как бы подтверждая сказанное, и полез под белый фартук, в карман брюк.

— Вот, — пробормотал Ральф. — Вот у меня есть, вот тут. — И он вытащил какую-то мелочь, стал рассматривать монетки на ладони. Двадцать пять центов, пятак, две монетки по десять центов, две монетки по центу. Он тщательно их сосчитал, словно расшифровывая очень важный код. Положил на стойку двадцать пять центов и поднялся, заталкивая мелочь обратно в карман. Черный человек по-прежнему склонялся над проигрывателем, ладони с растопыренными пальцами — на прозрачной крышке.

На улице Ральф в нерешительности повернул сначала в одну сторону, потом в другую, пытаясь привести в порядок мысли. Сердце колотилось, словно после долгого бега. За спиной у него открылась дверь, из бара вышли мужчина и женщина. Он шагнул в сторону, пропуская их, они сели в машину, машина стояла у обочины, и Ральф заметил, как женщина, усаживаясь, тряхнула волосами: ничего ужаснее этого жеста он в жизни своей не видал.

Он дошел до конца квартала, пересек улицу и прошел еще целый квартал, прежде чем решил направиться прочь от центра. Шел торопливо, засунув сжатые в кулаки руки глубоко в карманы штанов, гулко стуча каблуками по тротуару. Глаза его часто моргали, время от времени он встряхивал головой. Думал: не может быть, что я живу в этом городе, в этом районе. Надо бы сесть где-нибудь, тихонько посидеть и подумать обо всем. Но он понимал, что не в силах сейчас сидеть тихонько и думать ни о чем не в силах. Вспомнил, как однажды увидел — на обочине сидит человек, это было в Аркате, — сидит на обочине старик, давно не бритый, на голове шерстяная вязаная шапка, руки свесил между колен, просто сидит и руки свесил между колен. Тут Ральф подумал: Мариан! Дороти! Роберт! Невозможно. Невыносимо. Попробовал представить себе, как все это будет выглядеть лет через двадцать. Но ничего не смог представить. И вдруг представил себе, как выхватывает из рук ученика записку, которая ходит по классу: «А почему бы нам не попробовать?» Потом он больше уже не мог думать. Потом ему все стало глубочайшим образом безразлично. Потом он подумал о Мариан. О Мариан, какой он видел ее всего час или два назад. С лицом сморщенным, залитым слезами. Потом — Мариан на полу, с окровавленным ртом: «За что ты меня ударил?» Потом Мариан, расстегивающую пояс! Мариан, всю выгнувшуюся назад! Мариан, кричащую в экстазе: ну же, ну, НУ!

Он остановился. Кажется, его сейчас вырвет. Отошел к краю тротуара. Несколько раз сглотнул. Поднял голову и посмотрел на машину, набитую вопящими подростками: проезжая мимо, ребята посигналили ему, гудок у машины был особый, музыкальный. Ральф подумал: где-то за тонкой оболочкой нашей жизни бьется, рвется к нам великое зло. И нужна лишь узенькая щелочка, небольшое отверстие, чуть приоткрытый вход.

Он пришел на Вторую улицу, в ту часть города, которую называли «Двуулок». Она начиналась здесь, в Шелтоне, под фонарем у последнего доходного дома и спускалась к пирсу. Пройдешь три-четыре квартала, и можно увидеть привязанные к причалу рыбачьи лодки. Он когда-то уже забирался сюда, лет шесть тому назад, приходил в букинистический магазин покопаться в старых книгах, которыми завалены были пыльные полки. Напротив, через улицу, он увидел винную лавку. Внутри, за стеклянной дверью, какой-то человек просматривал газету.

Когда Ральф открывал дверь, жестяно звякнул колокольчик. Ральф чуть не разрыдался, так растрогал его этот звук. Купил сигареты, вышел и снова пошел вдоль улицы, заглядывая в витрины. Кое-где к стеклу были липкой лентой прикреплены объявления: танцы; бродячий цирк Шрайна — это осталось еще с прошлого лета; предвыборная афиша: «ФРЕДА УОЛТЕРСА — В ГОРОДСКОЙ СОВЕТ!» В одной витрине беспорядочно громоздились раковины и соединительные муфты для канализационных труб, и у него при виде их опять навернулись слезы на глаза. Гимнастический зал Вика Тэнни был погружен во мрак. Только между неплотно задернутыми шторами в огромном окне пробивался луч света. Ральф слышал плеск воды в бассейне и веселые голоса, приглушенные стеклом дверей и окон. Теперь на улице стало светлее — витрины кафе и баров по ту и другую сторону были ярко освещены. Стало больше прохожих — люди шли группками по трое-четверо, но попадались и одиночки, то мужчина, а то и женщина в ярких модных брючках торопливо бежала мимо. Ральф остановился перед окном кафе. В ярком свете лампы несколько негров играли в бильярд. Долго смотрел, как они гоняют шары, как поднимается к лампе над бильярдом табачный дым и плавает над головами игроков. Один из мужчин, в шляпе и с сигаретой в углу рта, натирая мелом кончик кия, сказал что-то своему партнеру, и оба ухмыльнулись. Потом первый остро глянул на раскатившиеся по зеленому сукну шары, склонился над бильярдным столом.

Ральф остановился перед Домом Джима Ойстера. Здесь он никогда еще не был, вообще в этом районе города никогда не бывал. Над дверью желтыми лампочками горела вывеска: «ДОМ ДЖИМА ОЙСТЕРА». Над нею на металлической решетке прикреплена была огромная, пылавшая неоновым огнем устричная раковина[12], из которой торчали две мужские ноги. Тело пряталось внутри раковины, а ноги то вспыхивали красным светом, то гасли, зажигались то вверху, то внизу, и казалось, что поглощаемый раковиной человек дрыгает ногами. Ральф прикурил новую сигарету прямо от старой и толкнул дверь.

Внутри было людно, на площадке для танцев яблоку негде упасть, пары стояли обнявшись, тесно прижавшись друг к другу. Ждали, чтоб снова заиграл оркестр. Ральф протолкался к бару. По дороге ему пришлось отдирать от своего пиджака руки какой-то совершенно пьяной женщины. Табуретов у стойки не было, и он протиснулся между служителем береговой охраны и сморщенным человечком в комбинезоне из чертовой кожи. В зеркало за стойкой видно было, как поднимаются из-за столика музыканты, идут на эстраду. В белых рубашках, темных брюках, красные шнурки вместо галстуков. Сбоку от эстрады Ральф увидел камин — газовое пламя лизало металлические поленья. Один из музыкантов тронул струны электрогитары, сказал что-то остальным и ухмыльнулся многозначительно. Оркестр заиграл.

Ральф поднес к губам и разом осушил стакан. Услышал, как женщина у противоположного конца стойки сердито сказала: — Скандал, вот что я вам скажу, будет страшный скандал. — Музыканты закончили одну мелодию и начали другую. Один из них, бас-гитара, подошел к микрофону, запел, но Ральф не мог разобрать слов песни. Когда оркестр снова ушел на перерыв, Ральф поискал глазами, где может быть туалет. Разглядел в другом конце зала двери, которые то и дело открывались и закрывались, и направился к ним. Его шатнуло, и он понял, что пьян. Над одной из дверей прикреплены были оленьи рога. Какой-то мужчина потянул дверь на себя, вошел, другой поймал ее на лету и вышел. Пришлось встать в очередь — он оказался третьим. Над автоматом, продающим расчески, Ральф заметил непристойный рисунок с объяснительной надписью, а под нею кто-то добавил: Бетти М. — лучше всех! — и номер телефона. Человек в очереди перед ним двинулся вперед. Ральф тоже шагнул. Сердце его сжало тяжкое бремя сочувствия к этой Бетти. Подошла его очередь. Облегчение, неожиданное и резкое, словно удар молнии, заставило его прислониться лбом к холодному кафелю стены. О Бетти! — подумал он. Жизнь его изменилась так внезапно, что он готов был все понять, все простить. Он глубоко вздохнул. Есть ли на земле еще люди, в пьяном тумане размышлял он, способные в одном событии разглядеть признаки надвигающейся катастрофы и направить свою жизнь в совершенно иное русло? Он еще постоял над писсуаром, опустил глаза: оказалось, что у него мокрые пальцы. Подошел к умывальнику, вымыл руки, пустив посильнее воду и по здравом размышлении решив не пользоваться грязным обмылком. Развертывая бумажное полотенце, он близко придвинулся к щербатому зеркалу, всмотрелся в свое лицо. Лицо как лицо — ничего особенного. Потрогал стекло и двинулся прочь. Какой-то человек толкнул его, протискиваясь к раковине.

Закрыв за собою дверь, он заметил еще одну, в другом конце коридора. Подошел и заглянул сквозь стекло в комнату. За столом, крытым зеленым сукном, четверо играли в карты. Ральфу показалось, что там внутри необычайно покойно и тихо, молчаливые движения игроков исполнены тайны и значения. Он прислонился к стеклу и стал смотреть. Смотрел до тех пор, пока не почувствовал, что люди в комнате исподтишка наблюдают за ним.

В баре наяривали гитары, сидевшие за столиками люди отбивали ладонями такт и насвистывали мелодию вслед за оркестром. Толстая пожилая женщина пыталась влезть на эстраду, ей помогали, подталкивали. Белое вечернее платье мешало ей, она делала вид, что ее втаскивают на эстраду силком. Ральф ясно видел — нарочно притворяется. Наконец она согласилась взять протянутый ей микрофон и слегка поклонилась публике. Публика приветственно свистела и топала ногами. Ральф вдруг понял: единственное, что может его спасти, это тишина и покой той комнаты, где играли в карты. Нужно быть там, сидеть, смотреть. Он вытащил бумажник и высоко поднял руки, стремясь получше рассмотреть, сколько у него там денег. За его спиной женщина начала петь низким, хрипловатым, словно сонным голосом.

Человек, сдававший карты, поднял глаза.

— Решили присоединиться? — спросил он, оглядев Ральфа с головы до ног и снова опуская взгляд на карточный стол. Остальные на мгновение оторвались от порхавших над зеленым сукном карт, глянули вскользь на непрошеного гостя, вновь погрузились в свое занятие. Взяли только что сданные карты. Игрок, сидевший к Ральфу спиной, внушительно засопел, обернулся и уставился на Ральфа.

— Бенни, еще один стул! — крикнул сдающий старику уборщику. Сдающего звали Клайд. Он был человек крупный, белая рубашка расстегнута у ворота, рукава слегка отвернуты, оголенные выше кистей руки поросли густой черной шерстью. Ральф длинно вздохнул.

— Выпьете чего-нибудь? — спросил Бенни, подтаскивая к столу стул. Ральф дал старику доллар и стал выпрастывать из рукавов пиджака руки. Бенни взял пиджак, повесил его у двери и вышел. Два игрока подвинулись, и Ральф сел за стол напротив сдающего.

— Ну как оно? — спросил тот у Ральфа, не поднимая глаз.

— Нормально, — ответил Ральф.

По-прежнему не поднимая глаз, Клайд сказал мягко: — Играем по малой, сдаю по пять карт. Плюсуем не больше пяти долларов. Банк на столе.

Ральф кивнул и, когда партия закончилась, купил на пятнадцать долларов фишек. Внимательно смотрел, как скользят по сукну карты, падают перед ним одна на другую, взял их тем же движением, каким брал когда-то отец, складывая веером, поднял глаза и посмотрел на лица других игроков. Подумал: а с ними такое случалось?

Через полчаса он выиграл уже две партии и, не считая фишек, которые горкой лежали перед ним, подумал, что у него должно еще быть долларов пятнадцать или даже двадцать. Заплатил еще за одну порцию виски — фишкой — и неожиданно понял, какой долгий путь прошел всего за один вечер, какой долгий жизненный путь. «Джексон, — подумал он. — Могу стать Джексоном».

— Вы играете или нет? — спросил кто-то из сидевших за столом. — Клайд, сколько ставить? Отвечай, ради всего святого!

— Ставка — три доллара, — ответил Клайд.

— Играю, — сказал Ральф. — Я играю. — И положил в банк три фишки.

Клайд поднял глаза и снова опустил их на карты. — Если хотите большой игры, можем потом пойти ко мне, — предложил он.

— Да нет, все нормально, — сказал Ральф. — На сегодня с меня хватит. Сегодня как раз кое-что выяснилось. Про игру. Супруга моя поиграла немножко с одним парнем пару лет назад. Сегодня как раз выяснилось. — Он откашлялся.

Один из игроков положил на стол карты и закурил сигару. Пристально поглядел на Ральфа, попыхивая, раскуривал сигару, потом помахал спичкой, чтобы погасла. Снова взялся за карты. Клайд поднял глаза на Ральфа. Его тяжелые руки лежали на столе, ладони распластались, словно отдыхали на зеленом сукне, жесткие черные волоски на кистях блестели в свете лампы.

— Работаете здесь, в городе? — спросил он.

— Живу здесь, — ответил Ральф. Он чувствовал себя совершенно опустошенным, поразительно легким и пустым.

— Играем мы или нет? — сказал один из игроков. — А, Клайд?

— Засохни, — сказал Клайд.

— О господи боже мой!.. — тихонько сказал игрок.

— Что такое сегодня выяснилось? — спросил Клайд.

— Про жену, — сказал Ральф. — Сегодня выяснилось.

В переулке было темно. Ральф вытащил бумажник, на ощупь сосчитал, сколько там осталось. Два доллара. И должна быть какая-то мелочь в кармане, подумал он. Как раз чтоб перекусить. Но есть ему не хотелось; он всем телом привалился к стене дома, пытаясь сосредоточиться, привести в порядок мысли. В переулок завернула машина, остановилась и снова, задом, выехала обратно. Ральф двинулся в путь. Он шел той же улицей, которой пришел сюда. Держался поближе к домам, подальше от шумных компаний, от мужчин и женщин, заполнивших тротуар. Услышал, как какая-то женщина в длинном пальто сказала своему спутнику: — Вовсе не так это было, Брюс, вовсе не так. Ты не понимаешь.

Он остановился у винной лавки. Вошел. Встал у прилавка, изучая аккуратные ряды бутылок. Купил полпинты рома и еще сигарет. Пальмы на ярлыке бутылки, их разлапистые, наклоненные вниз ветви и лагуна на заднем плане бросились ему в глаза, только потом уж до него дошло: ром. И купил. Подумал: сейчас потеряю сознание. Продавец, худой, лысый человек в подтяжках, положил бутылку в бумажный пакет, получил деньги, выбил чек — звонок кассового аппарата мелодично прозвучал в пустом магазине — и сказал: — Посошок на дорожку, а?

На улице Ральф постоял немного и направился к пирсу. Подумал, хорошо бы посмотреть на воду и как огни в ней отражаются. Подумал, как бы профессор Максвелл справился с подобной ситуацией? Запустил руку в пакет, на ходу извлек бутылку, отвинтил крышку, на каком-то крыльце прислонился к двери и, запрокинув голову, сделал длинный глоток. Подумал, а вот профессор Максвелл просто сидел бы — весьма элегантно — на берегу у воды. Ральф пересек ржавые трамвайные рельсы, свернул в какую-то совсем темную улочку и услышал плеск волн у пирса. И в тот же момент почувствовал, как кто-то подошел к нему сзади. Невысокий негр в кожаной куртке обошел Ральфа сбоку, встал перед ним и произнес: — Минуточку, парень.

Ральф попробовал обойти препятствие, но негр в кожаной куртке сказал:

— Полегче, мальчик, ты отдавил мне пальчик! — И прежде чем Ральф успел опомниться и броситься прочь, он получил резкий удар кулаком в живот, застонал и стал падать вперед. Но тут негр двинул его раскрытой ладонью по носу, Ральфа отбросило к стене, и он со стоном сполз на землю. Одна нога у него подвернулась, и пока он размышлял, как бы ему половчее подняться с земли, негр залепил ему здоровую оплеуху. Ральф растянулся плашмя на мостовой.

3

Он пристально смотрел в одну точку и видел их — десятки, сотни птиц, кружащихся под самыми тучами или камнем падающих вниз, а после снова резко взмывающих к низко нависшему небосклону. В этот ранний утренний час сюда, к берегу, из океанских просторов слетались морские птицы. Улица чернела в густом тумане, и Ральф ступал осторожно, стараясь не раздавить улиток, тащившихся по мокрому тротуару. Мимо проехала с включенными фарами машина, замедлила ход рядом с ним. Еще одна, потом еще. «Рабочие с деревообделочного», — подумал он. Наступил понедельник. Ральф свернул за угол, прошел мимо бара Блейка: шторы задернуты, у закрытой двери, словно часовые, выстроились пустые бутылки. Сильно похолодало. Теперь он шагал быстро, время от времени тесно обхватывая себя руками крест-накрест, растирая плечи. Добрался наконец до дома: свет над входом горит, в окнах темно. Пересек лужайку, обогнул дом, повернул ручку двери черного хода, дверь беззвучно отворилась, и он вошел. В доме было очень тихо. На кухне рядом с сушилкой стоял высокий табурет. Вот стол, у которого они сидели. Он тогда поднялся, прошел на кухню и сел у стола. Что еще он тогда сделал? Вроде больше ничего. Ральф посмотрел на часы над плитой. Через открытую дверь видна была столовая: стол, на нем кружевная скатерть, посредине — фигурка, розовые фламинго из тяжелого стекла. Плотные шторы на окне позади стола не задернуты. Что же она, стояла у окна, ждала, когда он вернется? Он прошел в гостиную, ступил на ковер. Ее пальто лежало на кушетке, брошенное небрежно, словно второпях, и в бледном свете утра он разглядел, что большая пепельница полна окурков. На журнальном столике — раскрытая телефонная книга. Ральф не задерживаясь прошел дальше. Остановился у приоткрытой двери в спальню. Ему показалось — все в доме раскрыто настежь. Очень захотелось взглянуть на нее спящую. С минуту он противился этому желанию, потом осторожно, одним пальцем толкнул дверь, она открылась пошире. Мариан спала, голова съехала с подушки, темные волосы казались еще темнее на белой простыне. Лежала на боку, лицом к стене, свернувшись калачиком, одеяло скомкано у плеч, стянуто от изножия кровати, мягкими складками прячет бедра. Ральф стоял и смотрел. Что же все-таки ему делать? Собрать свои вещи и уйти? Переехать в гостиницу? Готовиться к разводу? Как следует поступать в таких обстоятельствах? Раньше ему было ясно, что он может, что должен, как поступать в том или ином случае. Теперь же он не знал, что делать, как быть. В доме было очень тихо.

В кухне он сел у стола и уронил голову на руки. Он не знал, как быть. Не только сейчас, в данный момент. Не только в этой ситуации. Не по этому поводу. Не только сегодня или завтра, но всегда, в каждый день жизни на земле. Потом он услышал, в детской зашевелились детишки, затопали к кухне. Он выпрямился, попытался улыбнуться им навстречу.

— Папочка, папочка, — лепетали оба, прижимаясь к нему, сонные, тепленькие.

— Расскажи сказку, — потребовал сынишка, забираясь к отцу на колени.

— Он не может, потому что нельзя, — сказала дочь. — Очень рано, сказки так рано не рассказывают. Правда?

— Па-апочка, что это у тебя на лице? — сказал сынишка, показал пальчиком.

— Ой, дай я посмотрю! — сказала дочь. — Дай посмотрю! Папочка!

— Бедный наш папочка! — сказал сын.

— А что ты сделал со своим лицом? — спросила дочь.

— Это пустяки, ничего, — ответил Ральф девочке. — Все нормально, моя хорошая. Ну-ка, Роберт, слезай, я слышу, мама встала.

Ральф быстро шагнул в ванную и запер дверь. Услышал, как Мариан спросила:

— Папа здесь? Где он? В ванной? Ральф? — окликнула она.

— Мама, мам, а папа лицо ушиб, — громко сказала Дороти.

— Ральф! — Мариан подергала ручку двери. — Ральф, впусти меня, пожалуйста, прошу тебя, дорогой. Ральф? Пожалуйста, впусти меня, дорогой. Мне нужно тебя увидеть. Ральф, ну пожалуйста!

Он ответил:

— Уйди, Мариан.

Она снова сказала:

— Ральф, открой, пожалуйста. Я не могу уйти. Открой на минуточку, дорогой. Я хочу на тебя посмотреть. Ральф! Ну Ральф же! Дети говорят, ты ушибся. Что случилось, дорогой? А, Ральф?

Он ответил:

— Уходи.

Она сказала:

— Ральф, пожалуйста, открой.

Он ответил:

— Пожалуйста, прошу тебя, замолчи!

Слышно было, что она не отошла от двери, ждала. Ручка снова повернулась. Потом он услышал, как она ходит по кухне, готовит детям завтрак, старается спокойно отвечать на их вопросы. Ральф взглянул на себя в зеркало и долго смотрел не отрываясь. Строил сам себе рожи. Гримасничал. Потом перестал. Отвернулся от зеркала, сел на край ванны и принялся расшнуровывать ботинки. Долго сидел с ботинком в руке и вглядывался в парусники, плывущие вдаль по синим морским волнам на пластике душевой занавески. Вспомнил маленькие черные кареты на скатерти кухонного стола и чуть было не крикнул себе: «Стой!» Расстегнул рубашку, наклонился, вздохнул и закрыл пробкой спуск. Пустил горячую воду, и скоро над ванной поднимался пар.

Ральф постоял раздетый, босиком на холодных плитках пола, прежде чем опуститься в воду. Оттянул пальцами кожу, слегка обвисшую на боках. Снова принялся изучать свое лицо в запотевшем зеркале. Испугался и вздрогнул, когда Мариан окликнула его из-за двери:

— Ральф! Дети играют в своей комнате. Я позвонила Ван-Уильямсу и сказала, ты не выйдешь сегодня. Я тоже собираюсь остаться дома. — Помолчала. Потом: — Я тебе приготовила вкусный завтрак, дорогой. Он на плите. Поешь, когда выкупаешься. А, Ральф?

— Замолчи, пожалуйста, — ответил он.

Он сидел в ванной до тех пор, пока не услышал, что Мариан в детской собирает детей гулять. Одевает их, спрашивает, разве они не хотят поиграть с Уорреном и Роем? Он прошел через весь дом в спальню и закрыл дверь. Долго смотрел на постель, прежде чем забраться под одеяло. Лег на спину и уставился в потолок. Он поднялся, прошел в кухню. Сел у стола… Ральф плотно смежил веки. В комнату вошла Мариан. Он отвернулся к стене. Мариан сбросила халатик и села на край постели. Протянула руку и стала гладить его спину под одеялом. Сказала:

— Ральф?

Он весь сжался от прикосновения ее пальцев. Потом позволил себе расслабиться, совсем немного. Так было легче. Рука гладила спину, потом бедро, живот. Мариан легла рядом. Он долго не поворачивался к ней. Он после вспоминал об этом: очень долго, сколько мог. Потом повернулся и будто провалился, опрокинулся в забытье, в огромный, оглушающий, замечательный сон, и во сне изумлялся переменам, наплывавшим словно волны, переменам невозможным и чудесным, словно волны переворачивавшим его самого и всю его жизнь.

Вас бы на мое место

Телефон зазвонил, как раз когда он уже обработал почти всю квартиру пылесосом и теперь возился в большой комнате — щелевой насадкой пытался добраться до кошачьих шерстинок, забившихся между диванными подушками. Остановился, прислушался, выключил пылесос. Отправился к телефону.

— Алло, — сказал он. — Майерс слушает.

— Майерс, — сказала она. — Ну как ты? Что ты там делаешь?

— Ничего, — ответил он. — Привет, Пола.

— Слушай, у нас в редакции сегодня праздничный вечер. Тебя приглашают. Карл тебя приглашает.

— Боюсь, я не смогу прийти, — сказал Майерс.

— А Карл буквально минуту назад сказал: звони своему старикану. Тащи его сюда, что он там заперся в башне из слоновой кости. Тащи его к нам, в реальный мир, пусть выпьет с нами! Карл очень смешной, когда выпьет. Майерс?

— Я слушаю, слушаю, — сказал Майерс.

Когда-то Карл был его начальником. Всегда говорил, уеду в Париж, засяду за роман. А когда Майерс ушел с работы, чтобы засесть за роман, Карл сказал, ну, подождем, когда твое имя появится в списке бестселлеров.

— Не могу я прийти, — сказал Майерс.

— Слушай, у нас тут ужасная новость, — Пола продолжала разговор, будто он ничего и не говорил, — сегодня утром узнали. Помнишь Ларри Гудинаса? Он еще работал у нас, когда ты поступил. Помогал редактировать книги по науке. А потом его повысили, стал работать самостоятельно, а потом вдруг взяли да выгнали. А сегодня утром он покончил с собой. Выстрелил себе в рот. Можешь себе представить, а, Майерс?

— Я слушаю, слушаю, — сказал Майерс. Он попытался вспомнить Ларри Гудинаса. Высокий, сутулый, залысины, очки в стальной оправе, яркие галстуки. И он мог себе представить резкий рывок и откинутую назад голову.

— Господи, — сказал Майерс. — Что тут скажешь. Очень жаль.

— Приезжай в редакцию, а, дорогой? — сказала Пола. — Поболтать, немножко выпить, музыку послушать. Ведь рождество. Приезжай, а?

С другого конца провода к нему доносились и музыка, и голоса.

— Не хочу туда, — сказал он. — Пола?

За стеклом медленно плыли снежинки. Он смотрел, как они уплывают прочь, потом провел пальцами по стеклу. Вывел свое имя. Ждал.

— Что? — спросила она. — Я слышала. Хорошо. Слушай, а давай забежим к Войлю и чего-нибудь выпьем, а, Майерс?

— Ладно, — сказал он. — К Войлю. Ладно.

— Все тут будут ужасно разочарованы, что ты не придешь, — сказала Пола. — Особенно Карл. Карл просто восхищается тобой, ты ведь знаешь. Правда-правда. Просто восхищается. Он сам мне сказал. Твоим мужеством. Он говорит, если б ему твое мужество, он бы ушел с работы. Сто лет назад. Карл говорит, чтобы поступать, как ты, нужно мужество. Ты меня слышишь? Майерс?

— Слышу, слышу, — сказал Майерс. — Думаю, мне удастся запустить мотор. Если нет, я тебе перезвоню.

— Хорошо, — сказала Пола. — Увидимся у Войля. Если ты не позвонишь, я выхожу через пять минут.

— Передай Карлу привет, — сказал Майерс.

— Обязательно, — сказала Пола. — Он только о тебе и говорит.

Майерс убрал на место пылесос. Спустился вниз по лестнице — два пролета — и подошел к машине. Она стояла на последней площадке и вся была в снегу. Майерс забрался внутрь, поработал педалью, потом включил зажигание. Мотор фыркнул. Майерс сильнее надавил на педаль.

Он ехал и поглядывал на прохожих. Со свертками и сумками в руках, люди спешили куда-то, а с серого неба на них сыпались легкие хлопья. Снег выбелил карнизы и подоконники высоких зданий, белыми хлопьями был полон воздух. Майерс глядел и старался запомнить все это, сберечь, отложить в памяти на будущее. Ужасное время — время меж двух рассказов. Майерс чувствовал себя презренным и жалким. Он отыскал маленький бар Войля рядом с магазином мужской одежды. Поставил машину за углом и вошел. Немножко посидел у стойки, потом взял свой бокал и сел за маленький столик недалеко от входа.

Пола вошла и сказала:

— Светлого рождества тебе, дорогой! — Он встал и поцеловал ее в щеку. Подал ей стул. Спросил:

— Виски?

Она ответила:

— Шотландского. — Потом добавила: — Шотландского виски со льдом, — это уже официантке, которая подошла взять заказ. Потом взяла его бокал и выпила все до дна.

— И мне принесите, — сказал девушке Майерс. — Я тоже выпью. — Официантка ушла, и он сказал: — Мне не по душе этот бар.

— Чем это? — спросила Пола. — Наши все сюда ходят. Всегда.

— Просто не по душе, и все, — ответил он. — Давай выпьем и уйдем куда-нибудь в другое место.

— Как хочешь, — сказала она.

Появилась официантка с бокалами. Майерс расплатился. Поднял бокал и чокнулся с Полой.

Смотрел ей в глаза не отрываясь.

— Карл шлет привет, — сказала она.

Майерс кивнул.

Пола потихоньку пила свой виски.

— Ну как ты провел день?

Майерс пожал плечами.

— Чем занимался?

— Ничем. Пылесосил.

Она коснулась его руки:

— Все тебе шлют привет.

Они допили виски.

— Слушай, у меня идея, — сказала она. — Почему бы нам не заехать к Морганам? Всего на несколько минут. Мы же с ними так и не познакомились, а они уже сто лет как вернулись. Честное слово, мы можем просто заехать и сказать: привет, мы Майерсы, те самые. Они ведь нам прислали открытку, приглашали зайти на праздники. Они ведь нас пригласили! Не хочется домой, — вдруг сказала она и стала рыться в сумочке, выуживая сигарету.

Майерс подумал, что когда выходил из дому, отопление он включил, а свет всюду выключил. Потом подумал про снежные хлопья, плывущие за окном.

— Ты забыла про оскорбительное письмо, которое они нам тогда прислали. Что мы завели кошку, — сказал он, — что кошку в их доме держим.

— Да они уж про это давным-давно и думать забыли, — сказала она. — Да и не могли они всерьез на это сердиться. Ну давай к ним заедем, Майерс, а? Все равно ведь мимо ехать!

— Ну, тогда надо им хоть позвонить сначала, раз мы к ним собираемся, — сказал он.

— Ну вот еще! В этом же весь смысл! Давай не будем звонить. Просто возьмем и постучим в дверь и скажем: привет, мы тут когда-то жили. Хорошо? А, Майерс?

— Мне кажется, надо бы все-таки позвонить сначала, — сказал он.

— Праздник же, — сказала она. — Пошли, дорогой.

Она поднялась, взяла его под руку, и они вышли в снег. Она сказала: поедем в моей машине, твою захватим на обратном пути. Он открыл ей дверь, потом обошел машину и сел на пассажирское место.

Что-то сжалось у него внутри, когда он увидел освещенные окна, увидел снег на крыше, машину перед подъездом. Шторы не были задернуты, и елочные огоньки подмигивали им из окна.

Вышли из машины. Он взял Полу за локоть — пришлось перебираться через сугроб, — и они направились к парадному. Успели сделать всего несколько шагов: навстречу им из-за гаража вынесся огромный лохматый пес и бросился прямо к Майерсу.

— Господи боже мой, — произнес тот, вдруг сгорбившись, сделал шаг назад и поднял к лицу руки. Дорожка была скользкой, он поехал на каблуках и упал, взмахнув полами пальто. Лежа на промерзшей траве, с ужасающей уверенностью подумал: сейчас схватит за горло. Пес рыкнул и принялся обнюхивать Майерсово пальто.

Пола схватила ком снега и швырнула в собаку. На крыльце зажегся свет, дверь отворилась, и мужской голос позвал:

— Баззи!

Майерс поднялся на ноги и отряхнул пальто.

— Что происходит? — спросил мужчина, не покидая дверного проема. — Кто там? Баззи, сюда. Сюда, дурачина.

— Мы — Майерсы, те самые, — сказала Пола. — Мы пришли пожелать вам счастливого рождества.

— Майерсы? — сказал тот, в дверях. — Пошел вон! Убирайся в гараж, Баззи! Пошел, пошел! Это Майерсы, — сказал мужчина, обернувшись к женщине, которая выглядывала из-за его плеча.

— Те самые Майерсы? — сказала женщина. — Ну так зови их в дом, ради бога, зови их в дом. — Женщина вышла на крыльцо и сказала: — Заходите, пожалуйста, холодно ведь. Я — Хильда Морган, а это — Эдгар. Мы очень рады. Заходите, пожалуйста.

Обменялись торопливыми рукопожатиями, стоя на крыльце. Майерс и Пола вошли в дом, и Эдгар захлопнул дверь.

— Давайте помогу вам раздеться, — сказал Эдгар Морган. — Снимайте пальто. Ну как вы, в порядке? — спросил он у Майерса, внимательно его разглядывая. Майерс кивнул. — Я знал, что наш пес — дурачина, но такого он еще никогда не отчебучивал. Я все видел — в окно смотрел.

Майерс подумал: странное дело, и взглянул на Моргана. Тому было за сорок. Лысина, довольно большая. Мешковатые брюки, свитер, кожаные шлепанцы.

Хильда Морган объявила:

— Его зовут Баззи. — Состроила гримаску: — Это Эдгара пес. Я-то не могу, когда в доме животные, но Эдгар купил собаку и обещал держать ее в гараже.

— Баззи и спит в гараже, — сказал Эдгар Морган. — Просится в дом, но мы, знаете, не можем этого допустить. — Морган усмехнулся. — Да садитесь, садитесь, если только найдете себе местечко. Набросано, накидано… Хильда, милая, сдвинь, пожалуйста, вон те вещички на кушетке, пусть мистер и миссис Майерс присядут.

Хильда Морган принялась расчищать на кушетке место для гостей, сняла и положила на пол упаковочную бумагу, готовые уже свертки, ножницы, коробку с лентами и тесьмой, искусно вывязанные бантики.

Майерс заметил, что Морган снова рассматривает его, теперь уже без улыбки.

Пола сказала:

— Майерс, дорогой, у тебя что-то запуталось в волосах.

Майерс пощупал пальцами волосы на затылке и вытащил сухую веточку. Положил ее в карман.

— Ну и пес, — сказал Морган и снова усмехнулся. — Мы как раз приготовились выпить чего-нибудь горячительного. Заворачивали последние праздничные дары. Может, выпьете с нами ради праздничка? Что будете пить?

— Горячительного? Это прекрасно. Все равно что, — сказала Пола.

— Все равно что, — сказал Майерс. — Как жаль, что мы вам помешали.

— Чепуха какая, — сказал Морган. — Мы очень… Нам очень… хотелось посмотреть, какие это такие Майерсы. Хотите грога, сэр?

— С удовольствием.

— А вы, миссис Майерс?

Пола кивнула.

— Два грога на подходе, — сказал Морган. — Милая, я думаю, мы тоже созрели, правда? — обратился он к жене. — Во всяком случае, появился повод. Это ведь событие в своем роде.

Он взял ее чашку и отправился на кухню. Майерсу слышно было, как грохнула дверца буфета и как Морган пробормотал что-то, очень похожее на ругательство. Майерс на мгновение зажмурился. Потом взглянул на Хильду Морган. Она поудобнее устраивалась в кресле у противоположного конца кушетки.

— Садитесь здесь, с этого конца, вы оба, — сказала она и похлопала ладонью по подлокотнику. — С этого конца, поближе к камину. Попросим Моргана подбросить дровишек, когда он вернется из кухни.

Они сели. Хильда Морган сложила руки на коленях, сплела пальцы и наклонилась вперед, всматриваясь в лицо Майерса.

Гостиная была все такой же, как он ее помнил. Только на стене, над креслом Хильды Морган, появились три гравюры в рамках. Небольшие. На одной мужчина во фраке и крахмальной манишке приветствовал двух дам, приподнимая цилиндр. Дамы держали в руках кружевные зонтики. Все это происходило на широкой площади, по которой сновали люди, лошади, экипажи.

— Ну, как ваше путешествие по Германии? — спросила Пола. Она сидела на самом краешке кушетки, держа сумочку на коленях.

— Нам ужасно понравилось в Германии, — сказал Эдгар Морган, входя из кухни с подносом в руках. На подносе стояли четыре большие чашки. Майерс сразу же узнал эти чашки.

— А вы бывали в Германии, миссис Майерс? — спросил Морган.

Пола сказала:

— Мы собираемся, правда, Майерс? Может, в будущем году. Будущим летом. Или через год. Как только сможем себе это позволить. Может, как только Майерсу удастся что-нибудь опубликовать. Майерс ведь пишет.

— Полагаю, путешествие в Европу могло бы оказаться весьма благотворным для писателя, — произнес Эдгар Морган. Поставил чашки на специальные подставки. — Угощайтесь, пожалуйста.

Он сел в кресло напротив жены и уставился на Майерса.

— В своем письме вы упоминали, что уходите с работы, чтобы писать.

— Так оно и было, — сказал Майерс и отпил из чашки.

— Он почти каждый день что-нибудь пишет, — сказала Пола.

— Неужели? — сказал Морган. — Это впечатляет. Могу ли я спросить, что именно вы написали сегодня?

— Ничего, — сказал Майерс.

— Так праздники же, — сказала Пола.

— Вы должны им гордиться, миссис Майерс, — сказала Хильда Морган.

— А я и горжусь, — ответила Пола.

— Рада за вас, — сказала Хильда Морган.

— Я тут на днях слышал кое-что такое, что могло бы вас заинтересовать, — сказал Эдгар Морган. Достал табак, стал набивать трубку. Майерс закурил сигарету, поискал взглядом, где может быть пепельница. Не нашел и уронил спичку за кушетку. — На самом деле это ужасная история. Но может быть, вы сумеете ее как-то использовать, мистер Майерс. — Морган зажег спичку и пыхнул трубкой. — Моя вода да на вашу мельницу, знаете ли, и всякое такое… — сказал Морган и засмеялся. Помахал спичкой в воздухе, чтобы погасла. — Парень этот — примерно моего возраста. Коллегой моим был, года два или вроде того. Естественно, мы немного были знакомы, и друзья у нас были общие. А потом он ушел из фирмы, получил место в университете, где-то в провинции. Ну и знаете, как это бывает иногда, завел роман с одной студенткой.

Миссис Морган неодобрительно пощелкала языком. Протянула руку, взяла с пола маленький сверток в зеленой бумаге и стала прикреплять к нему красный бант.

— Ну, как все полагали, это был роман до невозможности страстный. Длился он несколько месяцев, — продолжал Морган. — Фактически, до совсем недавнего времени. Точнее говоря, и недели еще не прошло. И вот, около недели тому назад, вечером это было, он объявляет своей жене — а они уже двадцать лет как женаты, — объявляет своей жене, что хочет разводиться. Можете себе представить, как эта идиотка прореагировала. Да и по правде сказать, для нее ведь это было как гром с ясного неба. Скандалище был! Вся семейка участвовала. Жена выставила его из дому в тот же момент. И вот как раз когда этот мой знакомый уходил, его сынок швырнул ему вслед банку помидорового супа и угодил папочке прямо по затылку. Теперь папочка в больнице с сотрясением мозга. И состояние крайне тяжелое.

Морган пыхнул трубкой и снова уставился на Майерса.

— В жизни ничего подобного не слыхала, — заявила миссис Морган. — Эдгар, это отвратительно.

— Кошмар какой-то, — сказала Пола.

Майерс ухмыльнулся.

— Ну вот вам. Каков рассказец? А, мистер Майерс? — Морган успел заметить ухмылку и недовольно сощурился. — Подумайте, какой рассказ вы бы написали, если бы могли проникнуть в мысли этого человека.

— Или в мысли его жены, — сказала миссис Морган. — Подумайте, что она могла бы рассказать. Такое предательство — после двадцати лет совместной жизни! Подумайте, что она должна была пережить!

— А представьте себе, что с мальчиком творится, — сказала Пола. — Представьте — чуть не убил собственного отца!

— Да, конечно, все это так, — сказал Морган. — Только, мне кажется, есть одна вещь, о которой никто из вас не подумал. Ни на минуту не задумался. Вот о чем подумать надо. Мистер Майерс, вы слышите? Ну-ка, что вы скажете на это? Поставьте себя на место этой восемнадцатилетней девочки-студентки, которая влюбилась в женатого человека. Задумайтесь о ней, хоть на минутку, и тогда поймете, какие возможности открывает перед вами этот сюжет.

Морган кивнул и удовлетворенно откинулся в кресле.

— Боюсь, я не испытываю к ней никакого сочувствия, — сказала миссис Морган. — Могу себе представить, что это за особа. Всем известно, какие девицы охотятся на мужчин много старше себя. Он, впрочем, тоже не вызывает сочувствия: взрослый человек, а гоняется за юбками… Нет, он никакого сочувствия не вызывает. Боюсь, мои симпатии в этом случае целиком на стороне жены и сына.

— Да, чтобы все это описать, и описать правильно, нужен был бы Толстой, — сказал Морган. — Толстой, не более и не менее. Мистер Майерс, вода еще не остыла.

— Нам пора, — сказал Майерс.

Он поднялся с кушетки и бросил сигарету в огонь.

— Останьтесь, — сказала миссис Морган. — Мы ведь еще толком не познакомились. Вы даже не представляете, как мы… размышляли о вас. А теперь, когда мы наконец собрались вместе, вы спешите уйти. Побудьте еще немножко. Такой приятный сюрприз, этот ваш визит!

— Большое спасибо вам за открытку и поздравление, — сказала Пола.

— Какую открытку? — сказала миссис Морган.

Майерс снова сел.

— Знаете, мы решили в этом году не посылать поздравительных открыток, — сказала Пола. — Я вовремя не собралась ими заняться, а потом мы подумали, что смысла нет посылать их в последнюю минуту.

— Еще грогу, миссис Майерс? — спросил Морган. Он стоял перед Полой и уже взялся за ее чашку. — Подайте пример своему мужу.

— Грог у вас замечательный. Так согревает, — сказала Пола.

— Точно, — сказал Морган. — Согревает. Точно изволили заметить. Милая, ты слышала, что сказала миссис Майерс? Согревает! Отлично сказано! А вы, мистер Майерс? — спросил Морган. — Присоединитесь? — Он подождал ответа. — Выпьете с нами?

— Ладно, — сказал Майерс и отдал Моргану чашку.

На крыльце заскулила собака и стала царапаться в дверь.

— Уж этот пес. Просто не знаю, какой бес в него вселился, — сказал Морган. Он отправился в кухню, и на этот раз Майерс совершенно отчетливо услышал, как Морган выругался, грохнув на плиту чайник.

Хильда Морган замурлыкала какую-то песенку. Подняла с пола полузавернутый пакетик, отрезала кусок скотча и принялась заклеивать нарядную обертку.

Майерс закурил сигарету и бросил спичку в подставку для чашки. Посмотрел на часы.

Миссис Морган подняла голову.

— Кажется, поют, — сказала она. Прислушалась. Поднялась с кресла, подошла к окну. — Поют, Эдгар! — крикнула она мужу.

Майерс и Пола тоже подошли к окну.

— Сто лет христославов не видела, — сказала миссис Морган.

— Что там? — спросил Морган. Он нес поднос с чашками. — Что там? Что случилось?

— Ничего не случилось, милый. Это христославы. Вон они, на той стороне улицы, — объяснила миссис Морган.

— Миссис Майерс, — сказал Морган, протягивая к ней поднос. — Мистер Майерс. Милая.

— Спасибо, — сказала Пола.

— Muchas gracias, — сказал Майерс.

Морган поставил поднос и подошел к окну с чашкой в руке. На дорожке перед домом напротив собралась группка молодых ребят и девушек. Паренек постарше и повыше, в зимнем пальто и с шарфом на шее, явно руководил поющими. Майерс хорошо видел лица в окнах дома напротив — все семейство Ардри. Когда христославы кончили петь, Джек Ардри вышел на крыльцо и дал что-то высокому парнишке. Группка двинулась по тротуару дальше, размахивая фонариками, и остановилась перед следующим домом.

— К нам они не придут, — помолчав, сказала миссис Морган.

— Что? Почему это к нам не придут? — повернулся к жене Морган. — Что за глупости ты мелешь? Почему не придут? С чего ты взяла?

— Просто я знаю. Не придут, — сказала миссис Морган.

— А я говорю, что придут! — сказал Морган. — Миссис Майерс, придут христославы сюда или не придут? Как по-вашему? Вернутся они, чтобы благословить этот дом? Оставляем это на ваше усмотрение.

Пола прижалась лбом к стеклу. Но христославы были уже далеко, в конце улицы. Она промолчала.

— Ну, теперь, когда все волнения уже позади… — сказал Морган и прошел к своему креслу. Сел, нахмурил брови и принялся набивать трубку.

Майерс и Пола вернулись на свои места на кушетке. Последней от окна отошла миссис Морган. Села в кресло. Улыбалась, глядя в чашку. Потом поставила чашку и разрыдалась.

Морган протянул жене свой носовой платок. Не глядя: он смотрел на Майерса. Забарабанил пальцами по ручке кресла. Майерс вдруг почувствовал, что ему некуда девать ноги. Пола искала в сумочке сигарету. Морган сказал:

— Видите, что вы наделали. — И все смотрел в какую-то точку на ковре, рядом с ботинками Майерса. Майерс собрался с силами и встал.

— Эдгар, принеси им еще выпить, — сказала миссис Морган, промокая глаза платком. Вытерла платком нос. — Я хочу, чтобы Майерсы послушали про миссис Этенборо. Мистер Майерс — писатель. Я думаю, он правильно оценит то, что произошло. Подождем, пока ты вернешься из кухни, и тогда уж расскажем.

Морган собрал чашки. Отнес их в кухню. Майерсу слышно было, как звякает посуда, грохают дверцы буфета. Миссис Морган взглянула на Майерса и слегка улыбнулась.

— Нам надо идти, — сказал Майерс. — Надо идти. Пола, где твое пальто?

— Нет, нет, мистер Майерс. Мы просто настаиваем, чтобы вы остались, — сказала миссис Морган. — Вам обязательно нужно послушать про миссис Этенборо. Бедняжка миссис Этенборо. И вам обязательно понравится этот рассказ. Вы сможете оценить его по достоинству. И вы, миссис Майерс, тоже. Вам представляется возможность увидеть, как ум писателя, ум вашего мужа обрабатывает сырой материал.

Из кухни вернулся Морган, вручил им чашки с грогом и поскорее сел в кресло.

— Расскажи им про миссис Этенборо, милый, — сказала миссис Морган.

— Этот ваш пес чуть мне ногу не оторвал, — вдруг сказал Майерс и сам удивился. Поставил чашку на подставку.

— Да бросьте, ничего такого и в помине не было, — сказал Морган. — Я все видел.

— Ох уж эти писатели! — сказала Поле миссис Морган. — Обожают все преувеличивать.

— Сила пера и всякое такое, — сказал Морган.

— Вот-вот, — сказала миссис Морган. — Перекуем перо на орало, мистер Майерс!

— Пусть миссис Морган расскажет нам про миссис Этенборо, — сказал Морган, не обращая внимания на Майерса, который в этот момент снова встал. — Миссис Морган связывает с этой историей, можно сказать, интимнейшие воспоминания. Я уже рассказал вам про человека, который за прогулочки в тишке заработал по башке. — Тут Морган хихикнул. — А эту историю пусть миссис Морган расскажет.

— Лучше ты расскажи, милый, — сказала миссис Морган. — А вы, мистер Майерс, вы слушайте внимательно.

— Нам надо идти, — сказал Майерс. — Пола, пойдем.

— Поговорим о честности, — сказала миссис Морган.

— Поговорим, — сказал Майерс. Потом повернулся к Поле: — Ты идешь?

— Я желаю, чтобы вы послушали этот рассказ. — Морган повысил голос. — Вы нанесете оскорбление миссис Морган, вы оскорбите нас обоих, если откажетесь выслушать этот рассказ. — Морган сжал трубку в кулаке так, что побелели костяшки пальцев.

— Майерс, ну пожалуйста, — дрожащим голосом сказала Пола. — Я очень хочу послушать. А потом пойдем. А, Майерс? Пожалуйста, мой хороший, посидим еще минутку.

Майерс поглядел на нее. Она сделала движение пальцами, словно подавая ему какой-то знак. Он поколебался, потом сел рядом с ней на кушетку.

Миссис Морган начала:

— Однажды в Мюнхене мы с Эдгаром пошли в Дортмундский музей. В ту осень в Мюнхене была выставка школы «Баухауз»[13], и вот Эдгар сказал: наплюем на все, устроим себе выходной день. Он как раз работал над своим исследованием, вы, может, помните, так вот он и говорит, наплюем на все и устроим себе выходной день. Сели на трамвай и поехали через весь Мюнхен к музею. Мы пробыли там несколько часов, и на выставке побывали, и в других залах. В других-то залах мы и раньше бывали, но нам хотелось еще разок постоять у картин наших давних любимцев, старых мастеров. Собрались уходить, я зашла в дамскую комнату. И забыла там свою сумочку. В сумочке были квитанция на денежный перевод — Эдгар каждый месяц получал от фирмы перевод, и последний как раз пришел накануне — и сто двадцать долларов. Я собиралась в банк положить. И все мои документы, удостоверение личности и всякое такое. Я и думать про нее забыла, пока мы домой не пришли. Эдгар сейчас же позвонил в дирекцию музея. Но он еще и трубку не успел положить, смотрю в окно — подъехало такси. Выходит седовласая женщина, прекрасно одетая. Полная. И с двумя сумочками в руках. Зову Эдгара, а сама иду к двери. Женщина представляется — миссис Этенборо, отдает мне мою сумочку и объясняет, что она тоже была сегодня в музее и, зайдя в дамскую комнату, заметила в мусорном ящике сумочку. Она, разумеется, открыла сумочку, чтобы выяснить, кто владелец. Там она обнаружила документы, а в них наш адрес. Миссис Этенборо немедленно покинула музей, поймала такси и приехала вручить мне сумочку лично. Квитанция на перевод была цела, но деньги исчезли. Сто двадцать долларов. Тем не менее я была очень благодарна и рада, что все остальное оказалось нетронутым. Было почти четыре часа, и мы пригласили эту женщину выпить с нами чаю. Она приняла приглашение, села и через некоторое время рассказала нам о себе. Она родилась и выросла в Австралии, вышла замуж очень молодой, родила троих детей — все сыновья, потом овдовела. Сейчас живет в Австралии с двумя сыновьями, рассказывала она. Они разводят овец, и земли у них много — более двадцати тысяч акров пастбищ, овцам раздолье. И множество работников — пастухов, стригалей. И сезонников они нанимают когда надо. В Мюнхене она тогда была проездом — возвращалась в Австралию из Англии, где навещала своего младшего сына. Он барристер[14] в Лондоне. Когда мы с ней познакомились в нашей мюнхенской квартире, она как раз возвращалась в Австралию, — повторила миссис Морган. — И заодно решила посмотреть мир. У нее была обширная программа, ей еще много нужно было увидеть.

— Переходи к сути дела, милая, — сказал Морган.

— Да, конечно. Вот что тогда случилось. Мистер Майерс, я перехожу прямо к кульминационному пункту, как вы, писатели, выражаетесь. После того как мы целый час очень мило беседовали, после того как эта женщина рассказала нам о себе и о своей полной приключений жизни в нижней половине нашего шарика, она собралась уходить. И вдруг, когда она передавала мне свою чашку, рот ее широко раскрылся, чашка выпала из рук, а сама она рухнула поперек кушетки и умерла. Умерла! Прямо в нашей гостиной. Это было ужасно. В жизни с нами не случалось ничего более отвратительного.

Морган мрачно кивнул.

— Боже! — сказала Пола.

— Сам злой рок послал ей смерть на кушетке в нашей гостиной в Германии, — сказала миссис Морган.

Майерс расхохотался.

— Сам… злой… рок… послал… ей… смерть… на кушетке… в вашей… гостиной? — пробормотал он сквозь приступы смеха.

— Вам смешно, сэр? — спросил Морган. — Вы находите это забавным?

Майерс кивнул. Он смеялся, не мог остановиться. Утирал слезы рукавом рубашки.

— Простите меня, пожалуйста, — сказал он. — Ничего не могу с собой поделать. Эта строка: «Сам злой рок послал ей смерть на кушетке в нашей гостиной в Германии»… Простите меня, мне правда очень жаль. Что же случилось потом? — как-то ухитрился он выдавить из себя. — Мне очень интересно, что же случилось потом.

— Мистер Майерс, мы просто не знали, что делать, — сказала миссис Морган. — Мы были просто в шоке. Эдгар попытался нащупать ее пульс, но так и не смог: она не подавала признаков жизни. И потом, она прямо на глазах стала менять цвет. Да! Она меняла цвет. Ее лицо и руки стали серыми. Эдгар пошел звонить по телефону, чтобы вызвать кого-нибудь. А потом говорит мне: «Открой ее сумочку, может, найдешь адрес, где она остановилась». Стараясь не глядеть на кушетку, где лежала эта бедняжка, я взяла ее сумочку. Представьте, как я была удивлена, да нет, ошеломлена, когда первым делом увидела в этой сумочке мои сто двадцать долларов, по-прежнему сколотые скрепкой. В жизни я не была так поражена.

— И так разочарована, — сказал Морган. — Не забывай об этом. И совершенно разочарована.

Майерс фыркнул.

— Если бы вы были настоящим писателем, как вы утверждаете, вы бы не смеялись, мистер Майерс, — сказал Морган, поднимаясь на ноги. — Вы бы не посмели хихикать! Вы бы попытались понять. Вы бы исследовали глубины души этого несчастного существа и постарались понять. Но вы не писатель, сэр!

Майерс смеялся.

Морган трахнул кулаком по журнальному столику, и чашки звякнули на своих подставках.

— Самый главный сюжет — здесь, в этом доме, в этой гостиной, и пора уже его изложить! Главный сюжет здесь, мистер Майерс, — сказал Морган. Теперь он шагал взад-вперед по яркой оберточной бумаге: рулон развернулся, и блестящая полоса протянулась поперек ковра. Наконец Морган остановился и уперся злым взглядом в Майерса. Майерс содрогался от смеха, спрятав лицо в ладонях. — Примите во внимание вот какую тему, мистер Майерс, — визжал Морган. — Примите во внимание! Некто, назовем его мистер Икс, находится в дружеских отношениях с… скажем, с мистером и миссис Игрек, а также с мистером и миссис Зет. Семья Игрек и семейство Зет, к сожалению, не знакомы друг с другом. Я говорю, к сожалению, потому что если бы они знали друг друга, сюжет этот никогда не появился бы на свет. Просто потому, что не мог бы иметь места. Так вот, Икс узнает, что Игреки уезжают в Германию на целый год. Им нужно, чтобы кто-нибудь пожил в их доме, пока их не будет. Зеты, в свою очередь, ищут подходящее жилье, и мистер Икс сообщает им, что может им помочь. Однако прежде чем Икс успевает познакомить Игреков с Зетами, Игрекам приходится уехать. Иксу, как другу дома, поручается найти жильцов по своему усмотрению. Это могут быть и Игреки… То есть, я хочу сказать, Зеты. Ну вот. Мистер и миссис… Зет въезжают в дом и привозят с собой кошку. Об этом Игреки узнают уже потом, из письма мистера Икс. Вообразите себе: семейство Зет привозит в дом кошку, несмотря на то что в условиях четко сказано, что держать в доме кошек, собак и прочих животных запрещается, — у миссис Игрек астма! Настоящий сюжет, мистер Майерс, кроется именно в этой ситуации. Которую я только что описал. Семейство Зет, то есть, я хотел сказать, Игрек, въезжает в дом Зетов, вторгается в дом Зетов, если быть точным… Одно дело — спать в зетовской кровати, но совсем другое — отпирать зетовские бельевые шкафы, пользоваться их постельным бельем, варварски обращаться с их вещами — это, позвольте вам сказать, шло вразрез с духом и буквой договора о сдаче квартиры. И это самое семейство, эти Зеты вскрыли ящики с кухонными принадлежностями, презрев надпись «Не открывать!». И поразбивали посуду, хотя в договоре четко было обусловлено, что они не имеют права пользоваться личными вещами хозяев дома. Я повторяю, личными вещами семейства Зет! Личными!

Губы у Моргана побелели. Он снова шагал взад-вперед по сверкающей полосе оберточной бумаги, время от времени останавливаясь и бросая на Майерса злой взгляд. С губ его тогда слетали странные глухие звуки: пуфф-пуфф. Потом снова: пуфф-пуфф.

— И все наши вещички в ванной, милый, не забудь сказать про наши вещички в ванной, — напомнила миссис Морган. — Не говоря уже о том, что они пользовались нашими простынями и одеялами, то есть Зетов, я хотела сказать. Они еще влезли в туалетные шкафчики в ванной и переворошили личные вещи, которые хранились на чердаке! Где-то же должен быть предел!

— Вот вам главный сюжет, мистер Майерс, — сказал Морган и попытался набить трубку. Руки у него тряслись, и табак просыпался на пол. — Вот главный сюжет, который так и просится в рассказ!

— И здесь уж Толстой не понадобится. Любая бездарность сможет все это описать, — сказала миссис Морган.

— Здесь Толстой не понадобится, — эхом откликнулся ее муж.

Майерс смеялся. Они одновременно поднялись с кушетки — он и Пола — и двинулись к двери. Майерс сказал весело: — Спокойной вам ночи.

Морган шел за Майерсом. Сказал из-за спины:

— Были б вы в самом деле писателем, вы бы об этом написали, и без обиняков. Без всяких там эвфемизмов.

Майерс смеялся. Взялся за ручку двери.

— И вот что еще, — сказал Морган, — я не собирался вытаскивать все это на свет божий, но вы так себя повели сегодня… Должен вам сообщить, что у меня пропали два альбома пластинок «Джаз и филармония». Пластинки эти имеют для меня очень большое значение, поскольку с ними связаны некоторые воспоминания. Я приобрел их в 1955 году. Я настаиваю, чтобы вы, прежде чем покинете наш дом, сообщили мне, что с ними произошло!

Миссис Морган помогала Поле надевать пальто. Она сказала:

— Надо по справедливости, Эдгар: после того как ты проверил все пластинки, ты сам сказал, что не помнишь, когда видел эти альбомы в последний раз.

— А теперь я вспомнил, — возразил Морган. — Теперь я совершенно уверен, что видел эти пластинки незадолго до отъезда. И сейчас, в данный момент, я требую, чтобы этот, извините за выражение, писатель назвал точное местонахождение этих альбомов. Вы меня слышите, мистер Майерс?

Но Майерс уже спустился с крыльца и, схватив за руку жену, бежал по заснеженной дорожке к машине. По пути они наткнулись на Баззи. Пес тявкнул в испуге и отпрыгнул в сторону.

— Я настаиваю на ответе! — кричал им вслед Морган. — Я жду, сэр!

Майерс втащил Полу в машину и запустил мотор. Снова взглянул на пару, так и стоявшую на крыльце. Миссис Морган помахала им рукой, потом вошла в дом. Морган последовал за ней. Дверь закрылась.

Майерс выехал на дорогу.

— Они ненормальные, — сказала Пола.

Майерс погладил ее руку.

— Они просто страшные, — сказала Пола.

Он не отвечал. Голос жены, казалось, звучал где-то очень далеко. Майерс вел машину, и снежные хлопья спешили ему навстречу, ударялись о ветровое стекло. Он молчал, внимательно следил за дорогой. Заканчивал новый рассказ.

Реймонд Карвер родился в 1939 году в штате Орегон на Тихоокеанском побережье США. Сын лесоруба, он самостоятельно выбивался в люди, прошел суровую жизненную школу. Первая книга Карвера вышла в 1974 г. С тех пор он выпустил три сборника рассказов, три поэтических сборника и сборник эссе. Его произведения неоднократно отмечались различными литературными премиями, много раз переиздавались. В современной американской новеллистике Р. Карвер стоит на одном из первых мест. Его рассказы отличает удивительное внимание к слову, емкость внешне простых лексических понятий, тонкий психологизм, умело выраженный скупыми и точными средствами языка.

В этом отношении его часто сравнивают с Хемингуэем, которого и сам Карвер воспринимает как своего учителя. Другим своим учителем — в плане пристального внимания к обычному человеку с его заботами — Карвер считает Чехова.

На русском языке произведения Реймонда Карвера публикуются впервые.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

На пятидесятидолларовой банкноте США изображен У. С. Грант (1822–1885), главнокомандующий войсками северян в Гражданской войне (1861–1865), восемнадцатый президент США (1869–1877). (Здесь и далее — примечания переводчиков.)

2

Рыбачья Пристань — большой рыбный рынок в Сан-Франциско.

3

День памяти — 30 мая, в США — День памяти погибших в войнах.

4

Мишель Гельдерод (Адемар Адольф Луи Мартенс), 1898–1962. Известный бельгийский писатель. Русское издание пьес в сборнике: Мишель Гельдерод. Театр. М.: Искусство, 1983.

5

Папоротниковая Долина, Липы, Бобровая Шапка, Погребок.

6

Один из крупнейших старых университетов в США; основан в 1872 году в городе Нэшвилл, штат Теннесси.

7

Джеффри Чосер (1340–1400) — английский поэт. Особенно широко известны его «Кентерберийские рассказы». На русский язык наиболее полно переведены И. Кашкиным и О. Румером.

8

Чико — городок в штате Калифорния, около 20 тысяч жителей.

9

Гвадалахара — город в Мексике на юго-западе Мексиканского нагорья, 1500 метров над уровнем моря.

10

Юхан Август Стриндберг (1849–1912) — шведский писатель. В начале XX века, наряду с Ибсеном, был властителем дум европейской интеллигенции. «Фрёкен Юлия» (1888) — пьеса, в которой автор воплощает принципы философской драмы, обоснованные в предисловии к ней.

11

Норман Мейлер (род. 1923) — современный американский писатель. На русском языке выходили романы «Нагие и мертвые» (1972), «Майами и осада Чикаго» (1971) и некоторые другие.

12

Ойстер — устрица (англ.).

13

«Баухауз» — Высшая школа строительства и художественного конструирования в Германии. Основана в 1919 году архитектором Гропиусом в Веймаре, в 1925 году переведена в Дессау, в 1933 году упразднена фашистами. Не только учебное заведение, но и архитектурно-художественное объединение, в котором преподавательскую и творческо-экспериментальную работу вели крупные архитекторы, дизайнеры, художники. Например, X. Мейер, И. Иттен, В.В. Кандинский.

14

Барристер — адвокат, имеющий право выступать в высших судах Англии.

Content

Реймонд Карвер
Собор

«Одноэтажная Америка» — сегодня

Лихорадка

Консервация

Собор

Как же много воды вокруг

Уздечка

И что же вы делали в Сан-Франциско?

Ну как?

Прошу тебя, замолчи!

1

2

3

Вас бы на мое место

Примечания