Теодор Парницкий

Серебряные орлы

Святослав Бэлза

Служитель музы Клио

Кратко эту книгу можно охарактеризовать так: самое популярное произведение крупнейшего современного польского исторического романиста. Вот уже свыше тридцати пяти лет продолжается победное парение «Серебряных орлов» в зените читательского интереса. Из двадцати с лишним романов, созданных Теодором Парницким (писатель родился в 1908 году), на долю именно этого выпал наибольший успех: он переиздавался добрый десяток раз.

Надо добавить, что это уже не первое знакомство советских читателей с творчеством выдающегося польского мастера исторической прозы — в 1969 году издательством «Прогресс» был выпущен на русском языке его ранний роман «Аэций — последний римлянин».

Пушкин завещал нам судить художника по законам, им самим над собой поставленным. В случае с Парницким выявление этих законов не представляет особой сложности благодаря многочисленным высказываниям писателя в печати и циклу лекций, читавшихся им в 1972–1973 годах студентам Варшавского университета. Лекции эти, где писатель подробно рассказал о своем творчестве, о теоретических взглядах и эстетических пристрастиях, были изданы отдельной книгой под названием «Литературная родословная».

Откуда же берет начало литературная родословная Теодора Парницкого? Истоки ее восходят, как и у любого автора исторических романов, к основоположнику этого жанра — Вальтеру Скотту — и его талантливейшим последователям — в частности, французским писателям-романтикам. Эта родословная вбирает в себя, разумеется, богатые традиции отечественной исторической прозы, представленной столь значительными именами, как Юзеф Крашевский, Генрик Сенкевич, Болеслав Прус, Стефан Жеромский. Приятно отметить, что в круг литературных привязанностей Парницкого входит также много русских и советских писателей — от Пушкина и Льва Толстого до Тынянова и Алексея Толстого; чрезвычайно близка ему наша поэзия. Для понимания писательской манеры Теодора Парницкого весьма существенно то, что он опирается в своем творчестве не только на достижения польских и зарубежных корифеев исторической романистики, но также на художественные открытия мировой литературы XX века, использует новейшие приемы письма и психологического анализа.

Парницкий, особенно в молодые годы, много выступал в качестве литературного критика, рецензента. Им опубликованы, в частности, статьи о творчестве Л. Толстого, Ф. Достоевского, И. Тургенева, М. Горького, М. Шолохова, Л. Леонова. Уроки этих мастеров были восприняты Парницким.

«В любой момент я способен открыть страницы «Войны и мира», и Толстой дает мне наибольшее ощущение действительности, — говорит Парницкий. — Если идеалом романа является создание иллюзии, что ты имеешь дело с реальностью, а не вымыслом, то ни один писатель не доставляет мне такого ощущения. Кроме Толстого. Помню, как когда-то, еще мальчишкой, я взял в руки эту книгу, оставленную родителями, и до сих пор она не перестает меня волновать…» Большое впечатление произвел в 30-е годы на начинающего польского прозаика леоновский «Вор», где как одно из действующих лиц выступает писатель Фирсов, воссозданные пером которого другие персонажи жаждут обрести «надежду на бессмертие». Вероятно, не без влияния этого произведения Л. Леонова начал позже Парницкий в романах вводить читателя в собственную творческую лабораторию, знакомить с обстоятельствами своей биографии и эволюцией мировосприятия.

В лекциях, прочитанных Парницким студентам Варшавского университета, есть любопытные рассуждения о роли эпиграфа в романе. Он рассматривает там эпиграфы, взятые Толстым к «Анне Карениной» и Пушкиным к «Евгению Онегину». Объясняет, как выбирались им самим эпиграфы (а от них нередко происходят и названия книг) к трилогии «Лунный лик» (1961–1967), романам «Аэций — последний римлянин» (1937), «И у сильных славный» (1965), «Грозящий перст» (1970). Вот только к «Серебряным орлам» нет никакого эпиграфа. Хотя, думается, им вполне могла бы стать (а возможно, и ко всему творчеству Парницкого) строка Циприана Норвида: «Прошедшее — оно сейчас, но чуть подале».

Весьма показательно, что дебютом двадцатипятилетнего Парницкого стал литературно-критический очерк «Генрик Сенкевич и Александр Дюма-отец». Сам писатель признавался впоследствии: «Говоря о моем отношении — а, я думаю, также и других исторических романистов — к наследию и традициям романа В. Скотта, Г. Сенкевича и других, я бы отметил: мы никогда не стали бы авторами исторических романов, если б некогда не были увлечены тем или иным произведением В. Скотта, А. Дюма или «Саламбо» Флобера, и конечно, Сенкевичем и «Фараоном» Пруса. Это была наша школа, она нас воспитала, сделала нас тем, чем мы являемся…»

Однако, пройдя «школу» классического исторического романа, Теодор Парницкий не стал на путь слепого подражания прославленным учителям. Касаясь, например, вопроса о связи своего творчества с наследием Сенкевича, он уподобляет себя Иакову из библейской притчи, боровшемуся с ангелом. Признавая создателя «Камо грядеши» своим «ангелом» и ощущая, что находится в его власти, Парницкий — Иаков тем не менее страстно желает освободиться от этой власти.

Такая «богоборческая» тенденция объясняется не просто честолюбивым стремлением обновить классические каноны жанра, но глубокой убежденностью в том, что «время неизбежно накладывает отпечаток на паше нравственное или эмоциональное отношение как к проблемам, так и к отдельным личностям, в какое бы время они ни жили», а это в свою очередь влечет за собой видоизменения художественной формы исторического романа. Порою, а особенно в последних книгах, она становится у Парницкого довольно изощренной, что требует изрядной подготовленности от читателя. Но эта усложненность отнюдь не дань преходящей литературной моде, а следование особенностям своего таланта. Писатель не раз заявлял интервьюерам, что был бы безмерно рад, если бы сумел содержание таких, скажем, произведений, как «Гибель «Согласия народов» (1955), «Слово и плоть» (1960), облечь в форму авантюрного романа в духе Дюма, однако это ему не удается. Сказанное вовсе не означает, что книги Парницкого начисто лишены увлекательности, — напротив, она им присуща в высокой степени, только вызвана, как правило, не остротой сюжета, а напряженностью приключений мысли, в которые вовлекает читателя своим мастерством автор.

Требуется много истории, чтобы получилось немного литературы, считал Генри Джеймс. Наблюдения над творчеством Теодора Парницкого полностью подтверждают это. Его романы буквально поражают беспредельностью эрудиции автора, какой обладает, вероятно, далеко не всякий профессиональный ученый-историк. Между тем Парницкий подчеркивает, что он именно писатель, а не историк, не историограф или историософ (и шутливо добавляет: уж скорее — «историоман»).

В упоминавшихся лекциях автор романа обрисовал свой метод как перековывание истории в литературу. Он хорошо помнит, что покровительница истории Клио, дочь всесильного Зевса и богини памяти Мнемосины, — тоже муза, и потому художник обладает не меньшим правом служить ей, чем ученый. Недаром наука эта — вспомним «отца истории» Геродота — начиналась с литературы. «Останься пеной, Афродита, и, слово, в музыку вернись!..» — призывал поэт. Теодор Парницкий возвращает историю в литературу.

Каждой его книге предшествовала большая подготовительная работа, доскональное изучение источников. По свидетельству самого автора, например, роман «Только Беатриче» (1962) он писал следующим образом: в течение пяти лет собирал материалы, две недели писал первые три страницы, а все остальное (то есть еще четыреста страниц) написал за двадцать четыре дня, работая подчас по шестнадцать часов в сутки. «Мне кажется, — полагает писатель, возражая на раздающиеся иногда упреки по поводу сложности восприятия его романов, — если автор вложил огромный труд в создание произведения — я имею в виду интеллектуальный труд, — то он вправе ожидать, что и читатель тоже пожелает принять на себя труд, хотя бы в степени десятикратно меньшей».

Движимый желанием облегчить этот читательский труд, Парницкий нередко даже перечисляет в преамбулах к своим романам те научные труды, на которые он опирался. В преамбуле к книге «И у сильных славный» дается знаменательное определение: «Историческим романом является такой роман, основная концепция которого родилась в результате оплодотворения интеллекта и фантазии автора подлинным историческим событием (или совокупностью этих событий), каковое стало известно автору в процессе знакомства с информацией, заключенной в научных трудах по истории».

Такая дефиниция заметно отличается от привычных нам формулировок, и выдвинута она Парницким в ответ на суждения, будто некоторые его романы нельзя уже считать историческими, так как они представляют собой по существу, некую разновидность «современного» романа — психологического, философского и т. д. Действительно, опыт «современного» романа в полной мере освоен автором «Серебряных орлов». Он смело экспериментирует в области формы, вводя элемент условности. В последних его книгах немало искрящихся иронией воображаемых диалогов, которые ведут порой персонажи из весьма отдаленных эпох, порой сам писатель с гипотетическими оппонентами. А шеститомный цикл «Новое предание» (1962–1970) завершается своего рода судом, который учиняют над автором его герои, причем «разбирательство» существенно способствует прояснению авторской позиции. Часто присутствует в его книгах и определенный момент литературной игры, но игра эта тоже несет смысловую нагрузку, рождая у читателя необходимые ассоциации. Для этого Парницкий виртуозно инкрустирует иногда свою прозу цитатами из поэтических произведений Словацкого и Конопницкой, латинскими сентенциями, прибегает к топким реминисценциям. Он дерзновенно вводит на страницы своих повествований почтенного пана Яна Онуфрия Заглобу из трилогии Сенкевича, шекспировского Гамлета, а также д’Артаньяна и графа Монте-Кристо из романов Дюма. Герои романа «Тождество» (1970) находятся на жюльверновском «Наутилусе». Не только литературные герои, но и творцы литературы попадают в орбиту образного мышления Парницкого: Данте и Гомер, Шекспир и Марло, Вальтер Скотт и Шиллер, Мицкевич и Словацкий, Жуковский и Ломоносов, Загоскин и многие другие. К тому же некоторые персонажи Парницкого переходят из одной книги в другую, повторяются мотивы, встречаются «отсылки» к предыдущим произведениям, что указывает на известную целостность создаваемого им художественного мира и словно бы подтверждает мысль автора «Улисса». «В чернильнице у человека есть только один-единственный роман… а когда их написано несколько, это все-таки тот же самый роман, более или менее измененный».

Романы Парницкого по своим внутренним параметрам складываются в определенное целое наподобие «Человеческой комедии», несмотря на их внешнее — тематическое и жанрово-стилевое — разнообразие. Хронологически его книги охватывают свыше двух тысячелетий, а их действие свободно перемещается из одной эпохи в другую, с одного континента на другой. Писателя особенно привлекает проблема взаимоотношений, взаимопроникновения различных культур, в чем он видит плодотворный путь к умножению духовных ценностей, развитию человеческой цивилизации.

Бальзак сказал о Вальтере Скотте, что он возвысил роман до степени философии истории. Из мозаики романов Парницкого вырисовывается грандиозный замысел попытаться осмыслить, репродуцировать через свое художественное сознание весь ход движения истории, включая историю искусства, историю философских и религиозных учений.

Такой замысел требует овладения огромным количеством фактов и знания того, как эти факты интерпретируются учеными. К тому же писатель последователен в том, что не ограничивается материалом европейской истории: мысленным взором он хочет соотнести его с событиями в других частях света — Азии, Африке, Америке. Парницкий придерживается принципа, что в целом художник обязан следовать исторической правде, то есть тому, что подтверждается документальными свидетельствами. Однако там, где существуют пробелы в исторических источниках, или в тех случаях, когда мнения специалистов по какому-либо вопросу расходятся, он считает себя вправо воспользоваться творческой фантазией.

С течением времени пропорции исторической достоверности и художественного вымысла менялись у Парницкого. Он все чаще начал вызывать «демона старины» ради наслаждения занимательной интеллектуальной игрой. И потому книгам его все в большей степени становится присущ герметизм.

С середины 60-х годов его увлекла идея писания историко-фантастических романов. На вопрос, как возникла у него потребность обращения к этому необычному жанру, Парницкий отвечает так: «Я нишу историко-фантастические романы. Извлекая из здания истории один кирпичик, снабженный печатью достоверности, я на его место кладу совсем другой, размышляя о всех последствиях такой операции… Мы привыкли к историческому роману, который является как бы сюжетным учебником популярной версии отечественной истории. Писатель выполняет лишь роль историка-популяризатора. Я вижу в своих фантастических «если бы» иной смысл.

…После многолетнего опыта работы в области исторического романа писатель в какой-то момент начинает испытывать то, что я некогда назвал бунтом наркомана против наркотиков или, другими словами, бунтом человека, занимающегося всю жизнь историей, против того, что с такой легкостью называют историческим документальным свидетельством. Чем больше имеешь дело с какими-либо историческими персонажами или проблемами, тем отчетливее возникает желание проделать с ними нечто похожее на эксперимент: как бы выглядели и вели себя люди в ситуациях, присущих данной эпохе, не анахроничных ей, но тем не менее, если речь идет о фактах, отличающихся от существовавших в действительности».

Так, в романе «Муза дальних странствий» (1970) Парницкий исходит из предположения, что восстание 1830–1831 годов не потерпело поражения, и пытается домыслить, как сложились бы в этой ситуации судьбы величайших поэтов польского романтизма — Мицкевича, Словацкого и Красиньского.

«Если бы нос Клеопатры был покороче, мир был бы иным…» Анализируя нашу собственную жизнь или историю нашей страны, мы часто испытываем искушение привести эту фразу Паскаля. Крошечные факты, поразительные совпадения были причиной драм, которые мы наивно приписываем волшебству неотвратимого рока», — заметил Андре Моруа в «Письмах к Незнакомке» и сделал точный вывод: «Если бы нос Клеопатры был покороче, Рим все равно изведал бы сначала величие, а после — падение».

Благодаря Плутарху и Шекспиру всем известна история роковой любви знаменитого римского полководца Марка Антония и египетской царицы Клеопатры. Во время решающей морской битвы у мыса Акций в 31 году до н. э. Антоний бросил на произвол судьбы свой флот и войско, последовав за галерой обратившейся в бегство Клеопатры. Поэты вслед за Шекспиром окружили романтическим ореолом поступок Антония. В посвященном ему стихотворении Валерий Брюсов писал:

Победный лавр, и скиптр вселенной,

И ратей пролитую кровь

Ты бросил на весы, надменный, —

И перевесила любовь!

Когда вершились судьбы мира

Среди вспененных боем струй, —

Венец и пурпур триумвира

Ты променял на поцелуй…

А что, если бы Антоний и Клеопатра вышли победителями в этом сражении? Если бы они не должны были покончить жизнь самоубийством? Или если бы они стали врагами? Или один из них погиб бы, а другой продолжал жить? Какая участь ожидала бы их в каждом из подобных случаев и какой отпечаток наложило бы это на течение мировой истории? Такими и многими другими вопросами, представляющими собой «вариации на тему Паскаля», задается Теодор Парницкий в диптихе «Убей Клеопатру» (1968) и «Другая жизнь Клеопатры» (1969). Это своего рода «антироманы», где сознательно жертвуется фабулой: в них речь идет лишь как бы о возможности создания произведений под теми названиями, что вынесены на обложки книг, художественная ткань которых сложна и причудлива. Обе книги типичны для позднего Парницкого, когда он далеко отходит от классических образцов, отдавая явное предпочтение жанру историко-фантастического романа.

Что касается «Серебряных орлов», то это произведение писалось еще в русле вполне добротных традиций, требующих максимальной верности изображаемой эпохе, хотя, конечно, оно тоже не может быть причислено к романам вальтер-скоттовского или сенкевичевского типа. Собственно интриге здесь отводится весьма мало места. Роман захватывает не стремительностью сюжетного потока, а притягивает, словно манящая глубина колодца, на дно которого по волшебству возникают видения далекого прошлого, но вместе с тем отражается и встревоженное лицо автора на фоне грозового неба второй мировой войны.

Замысел «Серебряных орлов» возник и начал реализовываться Парницким в 1942–1943 годах в Куйбышеве, где он находился тогда в качестве культурного атташе польского посольства.

Нет сомнения, что время создания существенно отразилось на выборе темы романа и на его содержании. Не случайно уже на первой странице романа возникает грозное слово «война». Устами просвещенного Герберта война клеймится как страшное зло, как «проклятое Каиново наследие», порицаются германские князья и графы, которые громче других кичливо лязгают железом. И делается вывод: мудрость, а не сила должна править миром. Не случайно также в годы гитлеровской агрессии Парницкий обратился именно к эпохе первых Пястов, эпохе становления польской государственности, когда молодая славянская держава успешно противостояла германскому натиску на восток. Автор углубился в события тысячелетней давности, движимый патриотической идеей утверждения национальной независимости Польши.

Действие романа происходит на рубеже X–XI веков, в период правления Болеслава I Храброго (967–1025), польского князя с 992 года, современника Владимира Красное Солнышко и Ярослава Мудрого. Довершив дело своего отца Мешко I (принявшего в 966 году христианство по латинскому обряду), Болеслав Храбрый добился объединения польских земель, сильной централизации власти и незадолго перед смертью был увенчан королевской короной. Он прославился как мудрый политик и бесстрашный воитель, который вел упорную многолетнюю борьбу с немецкими феодалами. Успешности этой борьбы немало способствовала христианизация Польши, что было в ту пору несомненно прогрессивным явлением. С одной стороны, христианизация помогала упрочению феодального уклада в древнепольском государстве, а с другой — ощутимо укрепляла его позиции на международной арене, препятствуя, в частности, усилению германской экспансии под видом искоренения язычества. Помимо вооруженных столкновений, эта экспансия продолжала проявляться в попытках подчинить польскую церковь Магдебургскому архиепископству. В ответ Болеслав Храбрый пригласил в Польшу бывшего пражского епископа миссионера Войцеха-Адальберта, а после его убийства язычниками-пруссами и канонизации сумел добиться учреждения в месте захоронения «святого» — городе Гнезно — самостоятельной архиепископской кафедры. Таким образом Польша была избавлена от притязаний на германский диктат через церковные каналы.

То была блестящая победа польской дипломатии. На Гнезненский съезд по случаю образования архиепископства пожаловал сам император Священной Римской империи Оттон III (980–1002). Энергичный и умный Болеслав сумел настолько понравиться юному императору, мечтавшему стать во главе универсальной монархии (куда должна была войти и Польша), что тот вознамерился даже как будто сделать его своим преемником. Во всяком случае, польский князь был провозглашен римским патрицием (знак высокой милости императора), и ему был обещан королевский титул. Такие намерения и действия Оттона вызвали крайнее неудовольствие германской знати, и, видимо, ее стараниями предназначавшаяся Болеславу корона была отдана Стефану (Иштвану) Венгерскому (определенную роль тут сыграло и предательство посланца польского князя — Астрика Анастазия, о котором пишет Парницкий). Неожиданная смерть Оттона III нарушила все планы, заставила Болеслава еще почти четверть века дожидаться королевской короны, отстаивая тем временем независимость отчизны то в вооруженной, то в дипломатической борьбе с новым императором — Генрихом II.

Болеслав Храбрый, бесспорно, главный герой книги, хотя и не се центральный образ. Парницкий подает его в соответствии с летописными свидетельствами, которые он тщательно изучил. Составитель первой польской хроники Галл Аноним восторженно пишет о Болеславе, именуя его «великим» и «славным», подчеркивая его доблесть и справедливость: «Деяния Болеслава более велики и многочисленны, чем могли бы мы их описать или рассказать о них безыскусной речью…» «Великим» и «смышленым» благородно называет этого опасного и удачливого противника киевского князя также русский летописец. Только немецкий хронист Титмар (Дитмар) Мерзебургский (он, кстати, выведен как действующее лицо в «Серебряных орлах»), отражавший настроения германских феодалов, не удерживается от бранных эпитетов по отношению к Болеславу, упрекая его в коварстве и хитрости, а заодно осуждая и Оттона за благоволение к польскому правителю.

Польша Болеслава Храброго вписывается Парницким в широкий европейский контекст. В книге показала взаимосвязь событий, происходящих в отдаленных друг от друга странах, возрастающая роль славянства в мировой истории. «История — цельнотканый гобелен», — утверждает американский прозаик Торнтон Уайлдер. В «Серебряных орлах» Парницкий не довольствуется воспроизведением и без того достаточно сложного рисунка на лицевой стороне этого «гобелена» — он стремится взглянуть и на его изнанку, разобраться в сплетении нитей, узелков, связующих времена и пространства, судьбы всемирные и личные.

Бурная эпоха Средневековья воссоздается им в борении политических замыслов и страстей, в столкновении государственных интересов, власти светской и духовной, в соперничестве Рима и Константинополя, в прозрениях человеческого ума и его заблуждениях. Не прибегая к нарочитой архаизации слога, Парницкий реконструирует восприятие мира средневековым человеком. Это восприятие носило тогда религиозную окраску, однако писатель отнюдь не выступает в романе апологетом католицизма. Не раз выясняется, что побуждения, которые определяют действия духовных лиц, имеют весьма мало общего с религией. Парницкий объективно повествует об ожесточенной борьбе за папский престол, когда одновременно с Григорием V — саксонцем Бруно — объявился антипапа Иоанн XVI — итальянец Джованни (Иоанн) Филагат; рассказывает о восстании римского люда под предводительством консула Кресценция против германского папы и германского императора («война вина с пивом»); с очевидностью демонстрирует все более углублявшуюся зависимость «наместника святого Петра» от соотношения политических сил. Он затрагивает также проблемы, связанные с движением за церковную реформу, возникшим в Клюнийском монастыре во Франции. «Клюнийцы требовали воскрешения в церкви «апостольских» порядков, возврата к аскетическим идеалам и соответствующему образу жизни, исполненному труда, благочестивых упражнений и подвигов милосердия, — поясняет советский историк И. А. Крывелев в книге «История религии» (т. I. М., «Мысль», 1975, с. 212–213). — Призывы клюнийцев имели успех. Появилось много новых монастырей того же направления, которые во Франции объявили себя подчиненными Клюнийской обители. Аналогичное движение развернулось в Италии. В XI в. оно стало уже серьезной церковно-общественной силой».

Клюнийское движение приобрело такую популярность как реакция из недр самой католической церкви на разложение нравственных основ, охватившее высшие ступени ее иерархии. На фоне чехарды малодостойных пап и антипап в конце X — начале XI века светлым пятном выступает внушительная фигура Сильвестра II (его понтификат длился со 2 июня 999 года по 12 мая 1003 года). Это был образованнейший человек своего времени, которого молва за его казавшиеся сверхъестественными знания окрестила чернокнижником.

Помните, у Булгакова в «Мастере и Маргарите» при первой встрече с Берлиозом и Бездомным на Патриарших прудах Воланд заявляет: «Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века. Так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист».

Герберт Аврилакский — это и есть Сильвестр II. Француз родом из Оверни, он был еще ребенком отдан бедной семьей в монастырь в Аврилаке. После обучения во французских монастырских школах отправился в Испанию, где приобщился к восточной мудрости. Он старательно изучил также сочинения латинских классиков, велика была его тяга к искусству, особенно к литературе и музыке. Более всего преуспел Герберт в математике и астрономии. Известны его работы в этой области, где он кое-что заимствовал из арабских и древнеиндийских трактатов. На некоторое время Герберт обосновался в Реймсе, где преподавал в местной школе, а потом стал архиепископом, но принужден был вскоре оставить кафедру. Слава о его учености распространилась далеко за пределы Франции, и он был приглашен в качестве наставника к будущему императору Оттону III. Со времен германского короля Оттона I (912–973), завладевшего Северной Италией и основавшего Священную Римскую империю, возведение на папский престол стало прерогативой императора. Поэтому после смерти Григория V по воле Оттона III папская тиара оказалась на голове его учителя Герберта, принявшего имя Сильвестр II. Но даже после того, как он стал римским первосвященником, его не переставали подозревать в сношениях с «нечистой силой». Недаром у Парницкого, когда Оттон III находится при смерти, то, призывая спасти двадцатидвухлетнего императора, кёльнский архиепископ Гериберт обращается с такой, казалось бы, странной мольбой к папе: «Не бога проси. Проси силы, которые тебе служат».

Между тем секрет всеобъемлющих знаний и проницательности Герберта-Сильвестра не в знакомстве с черной магией, а в долголетних ученых занятиях, в штудировании ветхих манускриптов, из которых вынес он главное: «Что самое мудрое в наследии всей этой древней мудрости? Не наука возведения прекрасных зданий, и не наука управления царствами, и не наука ведения войн, не наука изучения звезд и чисел, не наука писать стихи, ни даже подлинная наука музыки. А кратчайшая наука: «Познай самого себя». Заставляя Герберта цитировать надпись, которая, согласно преданию, красовалась над входом в Дельфийский храм, Парницкий показывает его подлинным мыслителем, воспринявшим наследие античности и усвоившим достижения не только европейских культур.

Если конечный вывод земной мудрости, к которому приходит Герберт-Сильвестр, гласит: «Познай самого себя», то целью автора романа было познать тончайшие движения души своих героев, дабы дать читателю как можно более полное представление не только об исторических событиях, но также о суждениях и образе мышления людей Средневековья. Притом людей, чьи имена запечатлены в анналах европейской истории.

Книга Парницкого насыщена глубоким философским содержанием, и, пожалуй, больше всего его интересует жизнь идей. Разумеется, когда речь идет об идеях почти тысячелетней давности (а иной раз и о более древних), то паше сегодняшнее отношение к ним обусловливается исторической перспективой, и не всегда, кстати, подход автора совпадает с научным, хотя он и добросовестно вник в проблематику избранной эпохи.

Одной из основных исторических идей, затронутых на страницах «Серебряных орлов», мы вправе считать идею «мировой империи». Идею создания такой империи пытались в древности осуществить персидский царь Кир, Александр Македонский, Юлий Цезарь. Основанная Цезарем Римская империя спустя несколько столетий распалась в 395 году на Западную и Восточную — Византию, просуществовавшую еще тысячу лет и со времен рапного Средневековья связанную с Русью многими нитями в области культуры, экономики, политики и религии (упоминания об этом тоже имеются в романе).

Идея «мировой монархии» не раз возрождалась и в дальнейшем — например, в конце VIII — начале IX века при Карле Великом (чей овеянный легендами образ запечатлей в «Песни о Роланде»), Наконец, в 962 году в результате завоевательных походов Оттона I на Западе возникла новая империя, которая позже стала называться «Священной Римской империей германской нации». По площади она значительно уступала былым владениям Карла Великого, но согласно честолюбивым замыслам ее правителей должна была стать преемницей империи цезарей, чем и обосновывались непомерные германские территориальные притязания.

Выведенный в романе Парницкого внук основателя Священной Римской империи Оттон III был обуреваем мечтами о воссоединении Западной и Восточной империй, о создании подлинно мировой монархии. Хорошо известно, что ни в тот период, ни позже не было реальных предпосылок для воплощения этих утопических планов.

Но подобная идея по была чужда и Данте, создавшему в начале XIV века специальный трактат, где доказывалась необходимость всемирной монархии. Великий поэт видел в образовании единого мирового государства путь к преодолению княжеских и королевских раздоров, от которых так страдала, в частности, его истерзанная междоусобицами родина. Он считал, что всеобщий мир и благоденствие могут наступить в таком государстве, если во главе его будет стоять справедливый просвещенный монарх, независимый от папского престола. Именно этот последний постулат представлялся католической церкви величайшей ересью, поскольку она считала, что все владыки христианского мира должны повиноваться ей.

Поэтому не случайно в романе Парницкого столько места уделяется спорам о том, обладает ли духовная власть приоритетом над светской. В средние века католическая церковь склонна была рассматривать светскую власть как свою послушную вооруженную руку, действия которой должны быть направлены на упрочение и распространение «истинной веры».

Конечно, далеко не во всем ортодоксально следует догматам этой веры «чернокнижник» Герберт-Сильвестр, полагавший, что духовный пастырь должен прежде всего руководствоваться мудростью, добытой за века человечеством, но и он, как в детские годы Оттона III, продолжает ощущать себя наставником по отношению к юноше-императору, поддерживая его попытки создать всемирную монархию. Однако история убеждает нас в несостоятельности этой идеи, которая, как верно показывает Парницкий, столь увлекала пылкого Оттона III.

В его изображении душа Оттона III — льстиво прозванного Чудом Мира — в соответствии с исторической правдой терзаема противоречиями: он то рыцарственно-благороден, то вероломен; то рассудителен, то безрассуден; то хочет принять схиму и удалиться от мирских дел, то с упоением предается радостям жизни. С особенной силой эта противоречивость натуры императора раскрывается писателем в запоминающейся сцене его исповеди перед молодым монахом Аароном.

Аарон понадобился Парницкому в качестве своего рода атланта, поддерживающего массивные своды романа. Образ этот имеет, между прочим, реального прототипа в истории. В действительности в ту нору существовал аббат-чужеземец с таким именем (то, что он был ирландцем, вызывает теперь сомнения), который стал настоятелем бенедиктинского Тынецкого монастыря неподалеку от Кракова. Аарон фигурирует и в других произведениях писателя — «Работники вызваны в одиннадцать» (1962) и «Грозящий перст» — начальном и конечном романах цикла «Новое предание». В «Серебряных орлах» образ Аарона, безусловно, несет служебную функцию (потому, быть может, он выписан не столь ярко, как остальные персонажи, и автор, наделяя его ученостью, вынужден был внести в этот характер немалую долю наивности). Скитания Аарона позволяют Парницкому представить увиденную глазами монаха панораму тогдашней европейской жизни, ввергнуть его то в диспут с ученым арабом, то в беседу с хитроумным византийцем. Многочисленные герои книги показаны через восприятие их настойчиво пробивающимся к истине Аароном: это и Болеслав, и Оттон, и Григорий V, и Герберт-Сильвестр, и все остальные.

Из галереи образов, выведенных Парницким, следует особо выделить два женских. Это зеленоглазая рыжеволосая красавица Феодора Стефания (жена Кресценция, а после его казни — любовница Оттона), пользующаяся сокрушительным оружием своего обаяния для достижения политических целей, и столь же властолюбивая Рихеза — племянница Оттона и супруга Мешко II (сына Болеслава Храброго). Тщеславным надеждам Рихезы не суждено было осуществиться: ни ее муж, ни сын не стали римскими императорами. Когда Мешко II был изгнан из Польши, коварная Рихеза перешла на сторону его брата Бесприма и сыграла неблаговидную роль, отвезя польские знаки королевской власти германскому императору Конраду II. Окончила свои дни в монастыре. Ее сын Казимеж I был женат на сестре Ярослава Мудрого и стремился своей деятельностью восстановить единство древнепольского государства, каким оно было во времена его деда Болеслава Храброго и каким оно показано в романе «Серебряные орлы».

В этой книге Теодор Парницкий с блеском продемонстрировал свое умение перековывать историю в литературу. В настоящую литературу.

Святослав Бэлза

1

Неожиданный приезд Рихезы озадачил и встревожил Аарона. С сожалением отложил он рукопись «Утешения философского»,[1] книгу, с которой никогда не расставался, даже когда ездил в Кордову. Он призвал нескольких монахов и велел им идти навстречу с лопатами; надел тяжелую шубу и меховые сапоги; за воротами осенил крестом сначала себя, потом монастырь, наконец, белеющую внизу, скованную льдом реку и осторожно стал спускаться к видным издалека большим саням, в которых Рихеза приехала по льду из Кракова. Чем ниже сходил, тем лучше видел ее лицо, и тем большая охватывала его тревога.

В морозный, солнечный полдень уже за несколько десятков шагов нетрудно было различить, что глаза у нее полны слез.

— Отец не поехал в Рим! — воскликнула она голосом, полным обиды и боли, вылезая из саней и протягивая руку, чтобы опереться о ладонь Аарона. — Не поехал и не поедет. Епископ Поппо говорит, что это уже окончательное решение. А король Генрих, подумай только, в день рождества Христова был уже в Павии.

Аарон вздрогнул. Значит, опять война? Наверняка! Вот только вернется Генрих из Италии. И не удивительно: трудно более явно нарушить договор, заключенный в 1013 году, то есть прошлым летом в Мерзебурге!.. И сквозь мех шубы Аарон почувствовал пронзительный холод. Съежился и сразу уменьшился. Война!

Когда в сознании его начинало трепетать это слово, с ним в первый миг связывалось не остервенение битвы, не искаженные яростью или болью лица, не поля, усеянные коченеющими трупами… Нет, его мгновенно приводили в трепет, более того, почти в обморочное состояние послушно возникающие, навязчиво напирающие видения толп, изгоняемых палками и кнутами из пылающих монастырей и городов с Эльбы на восток. Никак не мог он удержать зубовный лязг, когда, желая напряженной работой мысли обуздать разбушевавшееся воображение, пытался рассудительно, трезво, холодно ответить себе на постоянно возникающий вопрос: какую, собственно, цель преследует владыка Польши, когда производит это массовое переселение? Неужели это один холодный расчет, что в той земле, на которую он обрушивается или которую защищает, не должно оставаться враждебной или хотя бы ненадежной стихии? И неужели эти людские полчища умышленно гонят на гибель? Или в это время заботливый хозяйский глаз заранее радуется, что будет столько свежих невольничьих рук, чтобы корчевать леса и насыпать валы вокруг городов?

Но не страх перед новой войной был главной причиной неожиданной тревоги Аарона. И уж тем более Рихезы. При свете зимнего солнца смотрели они друг на друга понимающим взглядом, полным общей разочарованности.

Болеслав не поехал в Рим! Не оправдал надежд, которые возлагали на него друзья, почитатели и наследники крови, духа и гордых мечтаний величайшего Чуда Мира: императора Оттона Третьего.

«И впрямь, — с горечью думал Аарон, — нельзя не признать правыми ядовитые слова аббата Рихарда, который не хочет звать польского князя иначе как неотесанным мужланом, темным варваром». Правда, Аарон всегда отказывал аббату Рихарду в праве высказывать суждения о людях, которых он не видал, с которыми не говорил, но ведь это несомненное доказательство, что Священное Писание право, говоря: «Блаженны не видевшие и уверовавшие». И впрямь: разве повторится когда-нибудь подобный случай? Аарон почувствовал прилив отчаяния: как же так? Тогда во имя чего он перебрался в эту дикую, унылую, страшную страну, к этим тупым душам и тупым лицам вчерашних язычников? Во имя чего захлопнул за собой дверь в сокровищницу науки и в храм своей собственной писательской славы?

Некогда в Риме, в день возобновления праздника Ромула, он видел, как ведут в императорской процессии коня без всадника, а перед конем несут серебряных орлов, так же как перед едущим верхом на Капитолий императором несут золотых орлов: это Рим воздавал почести отсутствующему патрицию империи, поелику тот был страшно занят в своем далеком славянском княжестве, насаждая святую веру, и не мог сопровождать императора, который наградил его званием патриция. Обещал прибыть позднее. А разве прибыл? Разве увидел когда-нибудь Рим серебряных орлов перед конем, несущим наконец-то на себе могущественного патриция?! А ведь как его просили, как умоляли! И вот наконец настал миг, когда давно ожидаемый приезд был назначен: Генрих, король германцев и король лангобардов, отправился в Рим, чтобы из рук наместника Петра принять на свою главу императорскую диадему. Вместе с тремястами прославленными воинами должен был сопровождать его Болеслав Польский. Рихеза упивалась зрелищем того, что должно произойти в Риме: она не сомневалась, что Болеслав потребует от Генриха подтвердить полученное им от Оттона III звание патриция; была уверена и в том, что по примеру заключенных недавно в Аквитании соглашений, определяющих наследование княжеских и графских званий в германском королевстве, патриций потребует от императора передачи по наследству серебряных орлов в роду Болеслава. Тогда патрицием, первым лицом после императора в христианском мире, будет Мешко Ламберт, а потом — потом ее, Рихезы, и Мешко Ламберта сын. Аарон помнил, как в Кёльне, в ризнице собора святого Пантелеймона, несколько смущенный ехидными замечаниями аббата Рихарда, отец Рихезы, Герренфрид, буркнул, что для внучки Оттона Второго и базилиссы Феофано сын неотесанного мужлана, владыки славянских варваров, — никакая не честь, а скорее позор… Вон овдовел король западных франков, почему бы не попытаться выдать Рихезу за него? А она тогда крикнула, что все они глупцы, и отец тоже, ну что такое король франков по сравнению с римским патрицием, самым высоким после императора лицом в христианском мире?!

Когда в Мерзебурге преклонил колено князь Болеслав пред королем Генрихом и вложил свои руки в его ладони, епископ Дитмар, ехидно усмехаясь, проворчал, что, как гласит старая поговорка, кто поздно приходит в гости, тому остаются одни кости. И если бы Болеслав вместо того, чтобы корчить обиженную мину, десять лет назад решил вложить свои руки в королевские, как сейчас, то получил бы из этих священных рук не только Лужицы, но и Чехию. Рихезе и Аарону не очень приятно было наблюдать за той церемонией. Аарон даже подумал меланхолично, что он совершенно не разбирается в сути войны.

Просто не понимает, и все, как же так: ведь война потому только и началась, что Болеслав не хотел ничего брать из рук Генриха, и длилась потом много лет, Болеслав как будто все время побеждал, и вот война кончилась, а Болеслав преклоняет колено перед Генрихом и из его рук покорно принимает земли, на которых победно стоят польские дружины…

Но и Рихеза и Аарон радовались, что не славянский князь из рук германского короля, а римский патриций из рук римского императора принимает свой лен. Потому сейчас преклоняет колено Болеслав, чтобы спустя два-три месяца перед ним преклонился, как перед императорским наместником, Рим.

И вот не преклонится Рим. Не преклонится, потому что расхотелось Болеславу ехать в Вечный город. Почему? Темный варвар, неотесанный мужлан, не понимающий, что для него важнее всего? Или же злоехидная душа, радующаяся, что имеет возможность досадить тому, пред кем вынужден был преклонить колено?!

Аарон даже не пытался утешить Рихезу. В конце концов он приехал в эту страну по ее настоянию. Поверил ей, что именно здесь — и нигде больше — пылает еще, как она говорила, пламень веры и могущества, из которого ангелы куют рубины для диадемы, истинно императорской диадемы, достойной украсить чело тех, кто воплотит все самые смелые мечтания Оттона III о всемирной империи. Были и другие причины, которые склонили Аарона расстаться с монастырскими школами на Мозеле. Но Аарон не любил о них говорить, даже с Рихезой. Ведь и эти причины связывались с мечтами о поездке Болеслава в Рим. И так разочарование, и этак. Аарону даже плакать захотелось при мысли, что если бы не те и не эти мечты, связанные с особой Болеслава — мечтания, с осуществлением которых Болеслав, оказывается, вовсе не торопится, видимо, просто не дорос еще до них, — если бы не это, то он бы, Аарон, мог стать во главе школы риторики, грамматики, философии, школы, превосходящей непомерно расхваливаемую повсюду школу Фульбера в Шартре.

Рихеза на сей раз не проявила никакого интереса к тому, как разросся монастырь в Тынце, который она сама же и основала. Все подгоняла Аарона, чтобы немедленно собирался в дорогу. Она возьмет его в Краков. По дороге придумают, как действовать. Да что там действовать — надо прежде вызнать, почему именно так получилось.

— Я думала, что если отец уперся, то хотя бы Мешко пошлет в Рим. Мы бы с ним и поехали: я, ты и Тимофей, ну, может быть, и Антоний. Только отец велел Мешко ехать в Прагу, к Удальриху.

И действительно, в Кракове они уже застали нескольких чешских вельмож, присланных князем Удальрихом в качестве заложников. Они не проявляли никакого беспокойства или озабоченности — видимо, были уверены в благополучном исходе переговоров в Праге. Зато полны были лихорадочного любопытства: прохаживаясь по длинной галерее Вавельского замка, то и дело заглядывали сквозь деревянную решетку в большую, заваленную цветными подушками комнату. На подушках неподвижно лежал богато одетый человек. Они знали, что лежит он вот так уже одиннадцать лет, изредка вставая, чтобы бесшумно пройтись по мягкому ковру. А иногда, как рассказала чехам замковая стража, встанет перед решеткой, вцепится в нее руками и поет, поет часами, но негромко и даже приятно, так что ему не препятствуют; а потом выпоется, ляжет — и сразу спать. А по большим праздникам его ведут к епископскому столу или к самому князю, когда тот в Краков приезжает. Сидит за столом недвижно, сам себе не нарежет, не намажет, из кувшина в чашу не нальет — все это для него епископ делает или князь.

Рихеза, увидев подле решетки чехов, потянула туда Аарона — но тот уперся, сказав, что ему спешно нужно к епископу. А по сути дела, просто ему чуждо это ребяческое любопытство, с которым все, не исключая Рихезы, разглядывают князя Болеслава Чешского, которого Болеслав Польский, как могущественный покровитель и союзник, пригласил как-то к себе на доверительную, дружескую беседу и во время обильной и роскошной трапезы дал стоящим у дверей стражникам знак, чтобы те ослепили гостя.

Чехи, которые прибыли заложниками, чтобы обеспечить безопасность Мешко, учтиво приветствовали Рихезу, с живостью изложив, сколь великую благодарность, а посему и дружбу питает князь Удальрих к князю Болеславу Польскому за то, что тот ослепил и держит в заточении столь опасного для них обоих врага, каковым был его, Удальриха, родной брат, вот этот самый Болеслав Рыжий.

По дороге к епископу Аарон встретил Мешко Ламберта. Они заговорили по-латыни, и Аарон должен был признать, что самый высокородный из его учеников вновь сделал большие успехи. Сразу же он задал вопрос, почему, по мнению Мешко, отец его отказался ехать в Рим. Муж Рихезы с улыбкой ответил, что от отца он получает только приказания, но не объяснения. Что касается лично его мнения, то, очевидно, господин и отец его Болеслав, вероятнее всего, должен был получить какие-то предостережения относительно Востока — не исключено, что старый Владимир Русский [2] или кто-то из его многочисленных сыновей намеревается повторить поход, как и два года назад, на селения белых хорватов. И Аарон сразу догадался, что Мешко почти так же удручен решением отца, как и Рихеза. Но старается не показать этого, а говорит с присущей ему милой улыбкой, рад тому, что едет в Прагу, так как оттуда ближе к Риму, чем от Кракова, вроде даже со скрытым сокрушением намекнул, что вожделенный Рим, к сожалению, и перед ним растаял.

Аарон с удовольствием вглядывался в тонкое, осмысленное лицо Мешко. О нем даже Рихард Верденский, пожалуй, не осмелился бы сказать: неотесанный мужлан!.. Желая доставить Мешко удовольствие, Аарон спросил, а не огорчен ли он, несмотря на предвкушение новых схваток на востоке, тем, что прекратится приток греческих книг, которые можно доставать только через Киев? Мешко зарделся, потрепал Аарона по плечу и назвал его льстецом лукавым, ведь достопочтенный аббат отлично знает, что он, Мешко, еле по складам разбирает, когда берется за греческую книгу, так что рукописей, которые у него есть, ему надолго хватит, не на одну войну на восточных рубежах.

Епископ Поппо даже не шелохнулся на приветствие настоятеля тынецкого монастыря, объяснив это тем, что ноги все хуже слушаются его — это могло быть правдой: последнее время он часто болел, долгую жизнь уже прожил. Но ведь Аарон знал и то, что возможность сослаться на болезнь весьма радует краковского епископа. Известно ведь, Поппо всегда утверждал, что духовные звания в восточных землях, еще не так давно языческих, должны доставаться исключительно германцам, и, как только была возможность, выказывал свою неприязнь к тем, кто прибыл не из германских земель, называя их приблудными. Узнав о назначении Ипполита архиепископом в Гнезно, он так был потрясен и возмущен, что свалился в приступе на несколько дней.

— Опять италиец! — кричал он в горячке. — А кому господь вручил мечи, о коих спрашивал на вечере? Благословенные мечи, прокладывающие дорогу к спасению? Разве не народу Карлов и Оттонов?..

На что Тимофей, епископ познаньский, заметил, что еще немного — и господь отберет мечи у тех, кто не умеет ими пользоваться.

— Как это не умеют? — вскинулся на постели Поппо.

— Или не умеют, или, возможно, не хотят, так или иначе, вместо того чтобы идти на язычников, поворачивают их против христианских владык!.. Вашему преосвященству наверняка известно, что христианнейший германский король, держатель мечей, благословенных на пороге вечери, объединился с язычниками-лютичами в мерзостном союзе, обращенном против нашего христианнейшего князя и повелителя…

Тогда Поппо ничего не ответил Тимофею, но сейчас лицо его светилось злорадством, которое он даже и не пытался скрыть. Воздев глаза к небу, он таинственным шепотом осведомился у Аарона, не захочет ли он отслужить с ним заутреню в храме святого Гереона.

— Покаянную заутреню, — добавил он с нажимом. — Так ведь как же? — шептал он все быстрее, все гневнее, заметно воспламеняясь и забывая о своей болезни. — Ведь он же, причастившись, вкладывал свои руки, как будто чистые и верные, в благословенные, помазанные королевские руки… И вот святотатственно, кощунственно не соблюдает верность! А что он скажет, если, следуя его поучительному примеру, ему самому перестанут хранить верность те, что в его, Болеславовы ладони, свои руки вкладывали?! Но уж кто-кто, а он, Поппо, сохранит верность до последнего дыхания своего… впрочем, недолго ждать осталось… Духовным щитом прикроет он того, кто сам легкомысленно или кощунственно, с вызовом подставляет грудь свою демонским мечам… Отслужу заутреню, молебствие покаянное, хоть и еле с одра могу подняться…

Аарон спросил краковского епископа, что он думает о причинах, склонивших князя Болеслава отменить поездку в Рим.

Поппо долго не раздумывал. Это же ясно, что наш князь и повелитель, к прискорбию, вместо того, чтобы думать о согласии между своим повелителем королем и его подданными, радуется, только когда видит в королевстве междоусобие. Он, Поппо, любит правду и не солжет, не утаит, что знает, что полагает, ведь ни один из королевских ленников не может похвастать столь славной и сильной дружиной, как Болеслав. И посему участие трехсот отборных воинов из этой дружины под водительством самого князя в коронации, самоочевидно, в большой мере споспешествовало бы углублению мирных настроений и во всех графствах италийского королевства, и в Тоскане, и в самом Риме с окрестностями. Единение, согласие и христианский мир сопутствовали бы торжествам коронации наместника божьего на земле, римского императора! Но Болеслав заинтересован как раз в обратном: он хорошо знает, что отсутствие его отборной дружины подле государя Генриха, ныне короля, а завтра императора, раззадорит всех противников короля, нарушит единение, согласие и христианский мир.

— Брат Аарон, помолимся же от всей души за господина и князя нашего… пусть снизойдет на него дух святый… пусть отвратит его от пути соблазна и греха…

Аарон вышел от Поппо еще более встревоженный. Уж если краковский епископ столь резко осуждает своего господина и благодетеля, то что же будет твориться в Магдебурге и Мюнхене, Аугсбурге, Регенсбурге, Мерзебурге, Падерборне! Пропали все плоды незадачливого союза короля Генриха с языческими лютичами… И что всего досаднее Аарону, так это поистине невежественная слепота Болеслава, который как будто совершенно не понимает, что ему может дать непосредственная близость к папе. Вот и сейчас: папа Бенедикт Восьмой [3] королю Генриху будет обязан своим усилением в Риме. А могло быть иначе. Ведь если бы Болеслав во главе трехсот дружинников вошел в Рим, предваряя королевское шествие, то совсем немного надо трудов, чтобы создать определенное настроение, что король Генрих лишь формально, а в действительности польский князь главное лицо усиления папского положения в Вечном городе! Достаточно лишь развить мысль Поппо, что польский отряд столь важная часть всего императорского войска, что отсутствие его немедленно может вызвать новое брожение среди стихий, противоборствующих как укреплению Бенедикта, так и коронации Генриха…

И тут Аарона осенило, что, входя в Рим, Болеслав мог оказаться в более выгодном положении, чем Генрих… В городе еще многие люди помнят, как некогда у подножия Капитолия, с золотыми орлами впереди, остановился белый конь, с которого слез облаченный в древнеримскую тогу император Оттон III, а сразу же за белым шел гнедой, без всадника, с серебряными орлами впереди… Так что въезд Болеслава был бы триумфальным въездом патриция, давно уже нареченного и давно ожидаемого. Король же Генрих только лишь протягивает руку за императорской диадемой. Тем, что он беспрепятственно наденет ее на свою голову, обязан он будет не любви римского народа или расположению лангобардских владык из Сполето и Тускула, а мечам и копьям, которые приведет с собой в Рим. А то, что дружина Болеслава — основной стержень этой силы, в этом нетрудно было бы убедить и римский люд, и папу, и тускуланскую знать, убедить их, что это по король Генрих привел с собой в Рим покорного ленника, а, наоборот, императорский наместник, преемник осиротевшего величия, избранник и любимец Оттона III, вводит на священные Ромуловы ступени наследника Оттонова!

А уж одно то, что этот патриций не сакс, не бавар, не франк и даже не лангобард, обеспечило бы ему любовь римского народа — любовь и гордость, что вот действительно возрождают мощь Рима во всех земных пределах, что вот верно несут свою службу Вечному городу владыки не только Юга и Запада, но и Востока и Севера — стран столь отдаленных, что ни Юлию, ни Титу, ни Траяну Наилучшему, ни самому Константину не спилось, что и там пройдут когда-нибудь границы империи…

Но дурацкая хитрость, варварская зловредность все испортили. И неужели непоправимо? Аарон вдруг почувствовал неожиданный прилив надежды: а что, если изобразить князю, что́ именно он теряет, пренебрегая поездкой, если наставить его и убедить?.. Конечно, следует быть осторожным, чтобы не уязвить князя и прежде всего не оказаться смешным в его глазах…

Аарона вновь охватила волна пронизывающего, колючего холода, когда он представил себе то, что было б для него самым страшным: не разгневанный Болеслав, а насмешливый. Ох, какая же непередаваемая мука видеть эти хитро прищуренные, а вместе с тем холодные, как будто остекленелые, полные страшного изумления глаза, как будто говорящие: «Так вот какой ты, оказывается, братец? Только на это тебя и хватает?..»

Нет, прежде, чем приняться за дело, прежде, чем вообще предстать перед Болеславом, Аарон должен все хорошенько обдумать… Надо точно выведать, что именно склонило князя к отмене поездки в Рим. Кто же тут прав — Мешко Ламберт или Поппо? Или оба вместе? Нет, ни то ни другое объяснение не раскрывают дела. Если прав Поппо, что ж, остается смириться с тем, что любимец и избранник Оттона III всего лишь хитрый, зловредный мужлан, не умеющий отыскать в книге господних предначертаний пути, ему предназначенного! И в таком случае не должны ли наследники не только крови, но и духа и мечтаний Оттоновых отряхнуть прах этой земли, упрямо лежащей целиной, хотя и обильно засеянной столькими надеждами?

Вникая в себя, Аарон открыто признал: нет, не забота об утверждении веры в польских землях, не тревога о спасении темных славянских душ понудили его связать себя со служением Болеславу. Так что он без сожаления простится и с этой землей, и с этими душами, не найдя здесь того, за чем гнала его мечта и надежда…

Ну, хорошо, а как же Рихеза? Ведь ее разочарование еще горше, ее положение во сто крат тяжелее. Коль на то пошло, то и он, Аарон, должен считаться с тем, что Болеслав не захочет отпустить его от себя, как не захотел одиннадцать лет назад отпустить Бенедикта. И все равно ему-то куда больше светит надежда уехать, чем Рихезе. Что из того, если даже она с присущей ей запальчивостью закричит: «Я выходила за сына римского патриция, а не за сына неотесанного князька, который покорно вкладывает свои руки в ладони короля саксов и баваров, хотя этими же руками столько раз разгонял и саксонские и баварские дружины» и услышит ответ: «Мешко Ламберту ты отдала руку до гроба. Бог благословил сочетание ваших рук, а потом и тел, так пусть же не осмеливается человек разделить то, что соединил господь».

Глубокая, щемящая тоска заставила Аарона понуриться, когда он вдруг представил себе, чтобы могло быть, вернись он в Кёльн, Верден, Шартр, в Реймс. Лекции его слушают не только сотни юных школяров, но и опытные, прославленные грамматики, риторы, философы, а в ночной тиши уютной кельи он взращивает семена редкой, бесценной греческой мудрости. Семена дают ростки, потом листочки, наконец дают плоды: не только сам учишься, но и других образовываешь; греческая наука возрождается в бургундских и западнофранкских школах, потом как в сеть улавливает Ломбардию, Восточную Франконию, триумфально вступает в Магдебург. Самоуверенные ученики Отрика Саксонского, раскрыв рот, с изумлением вслушиваются в упоительные гекзаметры Гомера, диалоги Платона, гимны Василия и Григория, в парафразы императрицы Евдокии. Слава о великом ученом доходит до старых центров греческой науки; дабы почтить учителя венками и надписями на мраморе — его приглашают в Константинополь, в упивающуюся греческой наукой Кордову. А потом… потом, пресытившись знаниями и восхвалениями, он отправится туда, чтобы отдохнуть, может быть, навсегда, туда, где почти сразу же вслед за материнской колыбельной впервые услышал греческую речь: к веселым потокам, беззаботно мчащимся серебристыми полосками к таинственным озерам через девственно свежую зелень задумчивых ирландских лугов.

Неужели холод выжимает слезу из глаз и щиплет в носу? Нет, не будет ни лавровых венков на константинопольском Капитолии, ни витиеватых голубых или золотых надписей в арабской Кордове. Ни пристыженных своими малыми познаниями саксов в Магдебурге, ни франков в Реймсе. Единственными его учениками будут светловолосые, широколицые подростки, для которых диалогом Платона звучит: «Избави нас от лукавого». Ох, нет, забыл, есть же у него еще ученик! Разве не приезжает дважды в месяц, а то и чаще из Кракова, летом на лодке, зимой в санях, но всегда мило улыбающийся Мешко Ламберт?! И тогда деревянный Тынец как будто преображается в блещущий мрамором Рим: монах Аарон и польский княжич склоняются над теми же периодами Вергилия, Ювенала, Теренция, над которыми склонялись папа Сильвестр и император Оттон. Разве что в лице Мешко не видно той почти безумной тревоги, которая пугала Сильвестра в глазах Оттона, когда тот все более срывающимся голосом скандировал:

Tu ne quaesieris, scire nefas, quem mihi, quem mibi

finem di dederint…[4]

Редко, ах, как редко брались Мешко и Аарон за греческие книги. Тынецкий настоятель, которому сам Герберт-Сильвестр завидовал из-за знания греческого и который по-гречески беседовал с арабами в Кордове, знает, что в одной из краковских башен сидит чернобородый, длинноволосый киевлянин, преимущественно разговаривающий вслух сам с собою, а через день, по вечерам, — за обильным столом — с Мешко Ламбертом. Разумеется, муж Рихезы ни о Гомере, ни о Платоне понятия не имеет — но приходится Аарону признать, что греческие жития святых Мешко читает более бегло, чем он сам, а уж если между собой затеют беседу, то насколько живее речь у Мешко, хотя столько в ней таких слов и оборотов, за которые на берегах ирландских рек хорошую порцию розог влепили бы, как за несуразную выдумку или просто сатанинские козни.

Вот уж почти девять месяцев хозяйничает Аарон в Тынце, вот уже скоро восемь, как ездит к нему Мешко Ламберт, дабы вникать в божественную науку — латынь, но только сейчас, во время краткого разговора о близящейся новой войне на востоке, более того, лишь в тот момент, когда Аарон покидал Поппо, он задал себе вопрос, который должен был бы поставить давно. Задал его себе и онемел — до того это оказалось странно. Мало того, что странно, удивительно, просто необычайно: как то, что доселе не удивлялся этому делу, так и дело то само по себе. Он даже остановился и обеими руками хлопнул себя по лбу. Какая это удивительная загадка — то, что Мешко увлечен наукой!.. Святым Патриком клянусь, непонятно, и все. Откуда? Что это взбрело в голову простоватому польскому князьку, который еле может нацарапать «Болеслав» под письмами, которые пишут для него Антоний, Ипполит или Поппо?.. Разве не разразился он недавно хохотом, когда заговорили за столом об учености короля Генриха… Разве не плеснул он презрительно пивом из чаши, что должно было означать: только этого и стоит для него вся ученость заморыша, который велит носить себя в лектике или в колеснице возить, не имея сил сесть верхом на коня… «Для аббата, для епископа дело хорошее, похвальное наука эта, но для воина, для князя?!» — воскликнул он, потянувшись к кувшину, чтобы наполнить пустую чашу.

И вот молодой воин, молодой князь, любимый отпрыск Болеслава, Мешко Ламберт, так выучился, что равного ему не найти среди христианских князей, молящихся по-латыни, — разве что Роберт, король западных франков, ученик Герберта-Сильвестра, но ведь и тот греческих книг читать не может. Да и среди епископов и аббатов германского королевства немного найдешь превосходящих Мешко ученостью. Разумеется, Дитмар в Мерзебурге, Майнверк в Падерборне, архиепископ Гериберт, ну, разве что Эркамбальд — вот и все… Это верно, тут не надо иметь в виду ученость упорядоченную, которую приобретают только в хороших монастырских школах, — ни риторики-то Мешко не понюхал, ни логики, в грамматике еле-еле разбирается… Но зато какой опыт и свобода в чтении знаменитых авторов, и ведь не только читает, но и понимает… И такая легкость, пожалуй, даже больше, чем у Роберта, когда он рассказывает истории из римских деяний… Кто его учил? И зачем учил?

«Для аббата, для епископа дело похвальное…»

Вдруг Аарон увидел перед собой слабую полоску света, который, кажется, выводил его из тьмы загадки. Значит, надо полагать, что Болеслав уже определил Мешко для духовного сана?.. Но почему он тогда изменил свое намерение? Почему женил его на Рихезе? Почему не взял ее для первородного своего сына, Бесприма? Ведь когда четырнадцать лет назад в Гнезно уславливался Оттон III с только что объявленным им патрицием, что отдаст его сыну свою старшую племянницу, то вовсе не было тогда речи о том, которому сыну — но похоже, что первородному, а не второму…

Полоска света становилась все тоньше, тускнела, серела, пока совсем не исчезла. Если Болеслав решил сделать Мешко священнослужителем, аббатом или даже епископом, то ведь это еще не проясняет, почему он велел ему столько учиться. Учиться, да так, что теперь он превосходит познаниями всех тех епископов, свершающих богослужения на латыни, которые когда-либо посвящали себя этому святому делу во владениях к востоку от Мерзебурга и Магдебурга.

Прекратив дальнейшие предположения и догадки, Аарон направился в покои Рихезы, чтобы еще раз посовещаться с нею, а прежде всего рассказать ей об отношении Поппо к столь прискорбному для них обоих решению Болеслава.

Пришлось вновь миновать дверь с деревянной решеткой. Смотреть он туда не мог и отвратил лицо, ибо мелькнуло перед глазами богатое, расшитое одеяние, серебряная цепь на шее, рыжие волосы над низким лбом, а чуть ниже нечто такое страшное и уродливое, что ему стало не по себе. И он ускорил шаг. Издалека, еще сквозь расшитую серебряными орлами красную занавесь из шерсти с берегов Мозеля, донесся голос Рихезы, потом, потише, голос Мешко и вновь Рихезы, которая как будто спорила из-за чего, вроде бы обиженно, а вместе с тем весело. Говорили по-германски. Хоть и похоже на язык британских англов и саксов, и все же речь эта давалась Аарону всегда с трудом. Приходилось очень напряженно вслушиваться, сосредоточиваться, чтобы понять все. Из того, что сейчас говорила Рихеза, он понял лишь обрывок более длинного периода:

— Глуп ты был бы, господин мой и супруг, если б полагал, что я бы очень огорчалась… И все же ошибаешься, папа — всего лишь наместник святого Петра, а император, божественный август — это наместник самого бога на земле… Вспомни только: ведь не через папу, даже не через святого Петра, а лично, без посредников, в чудесном сне даровал спаситель Константину Августу свое державное знамение, несущее победу… И кто кого поставил — папа Сильвестр дядю Оттона? Нет, Оттон папу Сильвестра…

Папа Сильвестр не раз говорил Аарону с улыбкой, что, если бы у Аарона дар слова и ритма равны были его воображению, он был бы величайшим писателем со времен Вергилия. И действительно, воображение Аарона часто ослепляло и учителей, и его самого. Ослепило и сейчас, в то время как он уже касался локтем завесы, отделяющей его от Рихезы. Но разве, ослепив, осенило, указало путь к правде, разгадало мучительную загадку? Аарон верил, что это так. Может быть, потому, что так осенила его эта загадка. Оттон… Сильвестр… Узнает ли он, Аарон, когда-нибудь всю правду, о чем же это говорили в Гнезно Оттон III и Болеслав? Кто же присутствовал при этом самом важном, самом долгом разговоре, во время которого произошло наречение Болеслава патрицием империи? Десятилетний Мешко, сидящий на пурпурных подушках у ног Оттона, и Гериберт!.. А разве Гериберт расскажет кому-то все? Даже своей любимице Рихезе наверняка не рассказал и не расскажет. Но вот бы удивился Гериберт, вот остолбенел бы и подумал бы, по своему обычаю, что с нечистой силой имеет дело, если бы какой-то ангел перенес на крылах своих Аарона в Кёльн и если бы Аарон, с торжеством скрестив руки на груди, выпалил бы на изысканной латыни: «А верно ли это, досточтимый отец митрополит, что пришло в голову Оттону Чудесному во время тайной беседы в Гнезно, что, может быть, когда-нибудь… в свое время… после завершения долгих лет жизни драгоценного учителя Сильвестра-Герберта воля Цезаря Августа возведет на Петров престол кровь дражайшего друга, род Болеслава… Потому что ах, какой умный, какой обходительный ребенок этот Мешко Ламберт! Но конечно, дитяти этому столько еще надлежит преуспеть в учености, чтобы он оказался достойным своего великого предшественника…»

Завеса дрогнула, отодвинутая рукой Мешко. Он дружески улыбнулся Аарону все той же неизменно чарующей улыбкой и удалился. Рихеза радостно протянула к Аарону руки, но на лицо ее вновь легла озабоченность — при виде его она тут же вспомнила об их общей горести. Пригласив Аарона сесть, она внимательно пригляделась к нему и спросила, почему он такой рассеянный. Он едва ей не сказал, что его просто покинуло упоение, вызванное торжествующим воображением, но тут вновь подступили сомнения… И самое главное в них: почему отказался Болеслав от самого смелого, пожалуй, намерения Оттона? Почему ободренный Оттоном не потянулся, даже не попытался потянуться за золотыми ключами для рода своего, для крови своей, уже удостоенной серебряными орлами? Почему женил на Рихезе Мешко, а не первородного Бесприма? Потому ли, что Мешко славянин? Но ведь кто, кроме гордых дядьев Тимофея и до глупости влюбленного в себя римского люда, осмелится утверждать, что римским папой может быть лишь уроженец Вечного города? А не был ли папа Бруно[5] восточным франком, а Герберт-Сильвестр западным франком, аквитанином?

Ослепительный, осеняющий поток света вновь угасал, и вновь его охватывал мрак загадок. А вместе с ними и усталость. Он постарался отогнать от себя мучительное недоумение, и, видимо, это удалось ему, так как Рихеза всплеснула руками, слава богу, что он уже не такой рассеянный. Она согласилась с ним, что попытка увидеться и поговорить с самим Болеславом будет преждевременной — еще навлечет на себя княжеский гнев и, что еще важнее — она тоже считала это более существенным, — он будет осмеян. Мнение Поппо она выслушала молча. Видимо, оно произвело на нее большое впечатление, причем впечатление гнетущее. Аарон сразу заметил это. Она стиснула кулаки, свела брови. Он подумал, что, не будь он монахом, пожалуй, осмелился бы сказать, что, зная ее уже столько лет, никогда не видал такой прекрасной, как сейчас. Впервые он уловил сходство между нею и ее дядей Оттоном — именно в этих сведенных гневно бровях, горделивом наследии гречанки Феофано. И он сказал ей об этом. Она схватила его руку и поднесла к губам. Он знал, что, пожалуй, еще никогда не доставлял ей такой радости, упомянув об этих бровях.

Но вместе с тем вспомнил и о могущественном настоятеле монастыря в Клюни Одилоне, который прославляет покорное целование руки священнослужителю набожными королевами и княгинями, — почувствовал ли он себя польщенным этим жестом Рихезы? Нет, вряд ли.

Он поднялся со скамьи и стал ходить по комнате. А расхаживая, говорил, вернее, размышлял вслух. К кому бы обратиться, чтобы разузнать истинную причину решения Болеслава? Уж никак не к архиепископу Ипполиту — человек он новый, ничего еще не знает… Но если они выведают причины и признают их не слишком основательными, именно Ипполита можно будет использовать в качестве посредника при попытках оказать нажим на Болеслава, чтобы тот изменил свое решение, чтобы, хоть и с опозданием, отправился в Рим или хотя бы послал Мешко.

— Нет, я совсем не хочу, чтобы Мешко поехал, — прервала его вдруг Рихеза решительным и даже удивительно резким голосом. — Я подумала, что это вовсе не то же самое… Отец должен поехать один… На Капитолии и на Авентине должен предстать патриций империи собственной персоной… собственноручно водрузить первого серебряного орла на башне Теодориха…

Он улыбнулся ей благожелательно, дружелюбно, но несколько удивленно.

— Весьма похвально, что ты так печешься о патрициате нашего государя, о славе серебряных орлов… Но я полагал, что твое сердце стремится в Рим… что ты жаждешь в белоснежных одеждах взойти на Капитолий по стопам Оттона Рыжего и Оттона Чудесного… что жаждешь помолиться над гробницей деда… преклонить набожно колена в гроте Климента, где постился и умерщвлял плоть твой дядя. Мне доставляла радость мысль, что я бы сопровождал тебя. Я показал бы тебе орган, на котором играл папа Сильвестр. И чудесную белую голову, отбитую у статуи, о которой глупцы говорили, что папа беседовал с нею с помощью волшебных чар. И провел бы тебя в часовню, где удостоился наивысшей чести, о которой мог только мечтать: там я исповедовал один-единственный раз Оттона Чудесного…

— А кто тебе сказал, что сердце мое не стремится в Рим?.. Что я не жажду всего, о чем ты сейчас говорил? Ты бы везде меня водил, и в пещеру заколдованных сокровищ, ведь она же знакома тебе лучше, чем кому-то из живущих…

— Это тоже глупости! — воскликнул он раздраженно. — Глупая болтовня темных баб… Никакой пещеры не было, никаких сокровищ…

— Как же так? Вы же пошли ночью вдвоем с папой, ты нес фонарь и лопату. Мне сам Гериберт говорил.

Аарон пожал плечами с явным облегчением.

— Гериберт? Это весьма богобоязненный и ученый муж, но подозреваю, что он вериг в силу колдовских чар куда больше, чем в бессмертие своей души… Феодоре Стефании приснился нелепый сон, она рассказала его, другие пересказывали, переиначивали, вот и пошла непристойная сплетня о том, как мы со святейшим отцом ходили за волшебными сокровищами…

— И покажешь мне комнату, где дядя Оттон спал с Феодорой Стефанией, — сказала Рихеза, опустив глаза. Произнесла она это особым тоном, каким обычно женщины говорят с мужчиной о спальнях других женщин. — Покажешь… покажешь…

В голосе Аарона прозвучала горечь и упрек.

— Как я тебе покажу?! Ведь ты же не едешь в Рим… Не могут же оба сразу покинуть Польшу, и наш государь и Мешко. Поэтому и терзаюсь я так этим отъездом супруга твоего в Чехию.

Теперь и в голосе Рихезы послышалась горечь, нет, даже не горечь, а только раздражение, с каждым словом приобретающее новые оттенки высокомерного удивления и одновременно какой-то холодной злости.

— А какие же это небесные или адские силы уведомились, достопочтенный аббат, что княжна Рихеза не может отправиться в Рим, если князь Мешко Ламберт остается в Польше?!

Удивление Аарона казалось беспредельным.

— Как это так, без супруга?.. На долгий срок?.. Без надобности на то? Не во время военного похода? Спустя неполный год после бракосочетания?

— Да хоть бы и на другой день после свадьбы. Ты бы хоть вспомнил, преосвященный аббат, что тебе дозволено говорить с правнучкой императора Оттона Великого, самодержца Рима! Сопровождать Болеслава в Рим должна именно я, прежде всего я. И не будет это смертным грехом гордыни, если скажу, что это был бы столь величественный въезд в Рим, равных которому еще не было: наследник могущества Оттона III Чудесного совместно с наследницей его крови и духа.

Аарон внимательно пригляделся к Рихезе, внимательно и вникающе, после чего вновь стал прохаживаться. Он ожидал, что она закричит на него, что поведет себя заносчиво, напоминая, какие он должен оказывать ей знаки почтения. Но она не сказала ничего, и он спокойно вернулся к своим мыслям. К архиепископу Ипполиту пока что не стоит обращаться, остаются настоятель Антоний и Тимофей. С Антонием видеться не очень хочется. Не переставая прохаживаться, он посмотрел на нее исподлобья, ожидая вопроса, почему же это ему не хочется встречаться с Антонием. Но Рихеза, казалось, где-то витала мыслями. Он видел ее профиль. И даже изумился: несомненно, точно такой же, как на геммах, камеях и диптихах, мастерски выполненных в честь той или иной базилиссы. Зато в цветущей розовой коже и темно-голубых глазах не было ничего греческого. Пышная саксонская девица, такая, как сотни других, что, стоя по щиколотку в воде, полощут холщовые рубахи в Эльбе или Мульде! И лишь Матильда, сестра Оттона III, Мешко Ламберт и служанки знают, светлые ли, германские, или темные, греческие, косы скрывает затканная серебром сетка на голубой подкладке, плотно облегающая хотя и хорошей формы, по, пожалуй, великоватую голову.

Не любил Аарон настоятеля Мендзыжецкого монастыря аббата Антония. Может быть, завидовал той дружбе и доверию, которыми дарил его Болеслав? Иногда приходил к выводу, что дело обстоит именно так. Но чаще полагал, что своими чувствами он лишь возводит твердыню для защиты от явной неприязни Антония. Уж тот-то ее не скрывал. Может быть, все из-за Тынца, который вырос вдруг на скалах под Краковом как обитель куда богаче, нежели Мендзыжец, и людьми, и добром, и землями, основанная радением Рихезы на свадебные дары Болеслава? Или скорей завидует Антоний его учености, тому, что удалось ему повидать свет, тому, что благоволили ему многие преславные мужи, в особенности папа Сильвестр?

Аарона поражала в Антонии предприимчивость, благодаря которой тот за короткое время стал из скромного послушника в самой суровой обители под Равенной незаменимым советником Болеслава, неофициальным, но всемогущим главой княжеской капеллы. Как-то он даже резко выразился, что, видимо, гордо отрешающаяся от суетных мирских дел пустынная обитель в болотах под Равенной по-разному образовывает души, видимо, в зависимости от материала, из которого господь эти души ваял: ведь вот Бенедикт в просьбе Болеслава взять на себя посольство по его делам к папскому двору вежливо, но решительно отказал, заявив, что прибыл на польские земли утверждать в вере вчерашних язычников, а не служить владыкам в мирских делах, — Антоний же без колебаний взял на себя княжеское поручение.

Было и еще кое-что, о чем Аарон говорил только с Рихезой. Когда в окружении Болеслава и в Кракове, и в Познани, и в Кросно, и в Будзишине дивились, до каких воистину недосягаемых пределов воспламенился Антоний истинно Христовой любовью к ближнему и святой способностью прощать, умолив князя не карать смертию убийц близких Антонию людей — Иоанна и Бенедикта, — Аарон, познавший благодаря папе Сильвестру и полной событий и опыта жизни трудную и горькую науку о тай-пах людского общежития, грустно улыбался, видя, сколько выгоды принесло мендзыжецкому аббатству приписание к нему помилованных убийц, дабы исполняли самую тяжкую, пожизненную работу в монастырском хозяйстве. И как-то даже заметил об этом при разговоре с Антонием с глазу на глаз.

Так что, хотя и был он уверен, что Антоний наверняка лучше знает, почему Болеслав отказался ехать в Рим, не хотел к нему обращаться. Лучше поедет в Познань к Тимофею. Завтра же. И поскольку за долгие годы он привык к мягким зимам на Мозеле и еще более мягким в Риме, не улыбалась ему долгая, утомительная поездка в санях, но это ничего, поедет. Рихеза радостно закивала. Только чтобы побыстрей возвращался, и с добрыми вестями. Может быть, узнает что-то такое, что даст возможность умолить Болеслава. Может быть, не станет упираться, когда они станут молить все вместе, и она, и Мешко, и сам архиепископ Ипполит, и Поппо, и Тимофей, и он, Аарон. А может быть, и Антоний.

— Передай Тимофею привет от жены Мешко, — добавила Рихеза в заключение. — Помню его, он приезжал в Кёльн и в монастырь в Эхтернахе, все хлопотал, чтобы ускорить мое обручение с Мешко… Красивый, каких мало бывает, верно? Послушай, а это верно, не выдумка, что он когда-то любил Феодору Стефанию?..

2

Тимофея Аарон знал с давних времен. Красивый, златовласый малый занимался поставками вина в римские монастыри, у которых не было своих виноградников. Через каждые десять дней спускался он с тускуланских взгорий впереди длинной вереницы ослов, нагруженных бочками и мехами. Не бывало такого за многие годы, чтобы ослы Тимофея вернулись в Тускул с тем же самым грузом, который доставили в Рим; нет, вместо бочек и мехов на спинах животных неизменно колыхались набитые мешки с цветными тканями и белым полотном, остроносыми башмаками, седлами и упряжью, а иногда и светильниками из бронзы или с цветными стеклышками. И вот как-то раз — это был девятый год пастырского правления папы Иоанна Пятнадцатого — стражники и нищие у ворот святого Себастьяна увидели необычайное зрелище: половина ослов Тимофея уносили на себе из города те же самые бочки, которые доставили. Златоволосый малый кусал губы и стискивал кулаки. На лбу у него был синяк.

В широкое окно библиотеки монастыря святого Павла Аарон видел, как Тимофей заработал этот синяк.

Он выходил с приором, громко крича и размахивая руками, извергая угрозы и проклятия, которых Аарон разобрать не смог из-за расстояния, отделяющего окно библиотеки от калитки, и еще потому, что речь и Тимофея и приора настолько отличалась от книжной латыни, Аарон понимал лишь отдельные слова. Легче ему было разобрать речь приора, который куда спокойнее, хотя тоже возбужденно, резким тоном объяснял, что никакие крики и угрозы не помогут и не к чему сбавлять цену и поставлять лучшие сорта — монастырь святого Павла вошел в клюнийскую конгрегацию и согласно с уставом клюнийских братьев будет брать отныне от тускуланских графов лишь столько вина, сколько требуется для богослужений и для стола отцов и братии, в строго определенном и весьма ограниченном количестве.

И тут Тимофей дерзко засмеялся и крикнул что-то, чего Аарон совсем не разобрал, но что, видимо, было оскорбительным и для клюнийской конгрегации, и для приора лично, потому что лицо у того гневно исказилось и побледнело. Но он ничего не сказал, а, резко повернувшись, ушел в обитель. Зато стоящий у калитки огромный монах мощным кулаком, точно молотом, грохнул Тимофея в лоб, так что тот свалился.

Что было дальше, Аарон не видел, но последствия не заставили себя долго ждать. Назавтра несколько братьев вернулись в монастырь не только с синяками, но и с кровоточащими ранами. Взволнованно рассказывали они, что в самом центре города, возле колонны Марка Аврелия, долго не сможет появиться ни один монах из монастырей, принадлежащих к клюнийской конгрегации. Вокруг небольшого замка, напротив колонны, все время гудят возмущенные толпы, к которым из сводчатого окна замка по несколько раз в день обращается Иоанн Феофилакт, не самый старший, но, бесспорно, самый разумный из всех тускуланских графов, бросая пылкие призывы: «Да здравствует извечная Республика!.. Не допустим, квириты, чтобы варвары севера навязывали нам обычаи, которых не знали наши достославные предки!.. Рим — столица Петра, а стало быть, и столица всего христианского мира — так что не к нам, а от нас должны исходить приказы, как управлять церковью господней, как жить служителям Христовым…» Вечером же многочисленная орава молодцов, вооруженных кольями, копьями и даже мечами, скатилась с тускуланских холмов, чтобы ночью с факелами пройти от замка у колонны через весь город, за стены, к самому монастырю святого Павла.

Несколько недель монастырь жил в волнении и тревоге — не стихали рассказы о все новых нападениях на монахов, в которых часто принимали участия братья, а иной раз и отцы из монастырей, не входящих в клюнийскую конгрегацию; шептались, что Иоанн Феофилакт ежедневно отправляется в лектике по Номентанской дороге к вилле консула Кресценция, с которым втайне совещается; консул посетил папу и вызывал к себе приора и грозил ему, причем от имени папы четыре кардинала, среди них кардинал-епископ Портосский, умоляли наместника Петра об отлучении монастыря святого Павла.

Приор действительно время от времени выезжал, вызываемый то в замок Льва Четвертого в Ватикане, то в Латеран, то на Капитолий, возвращался бледный, угрюмый, раз даже помятый, но не сдавался, и спустя несколько недель Тимофей с вежливой улыбкой привел на монастырский двор двух не очень тяжело нагруженных ослов.

С той поры он появлялся постоянно. Но уже не через десять, а через двадцать дней; а как-то раз появился на следующий же день, но уже без ослов с вином.

Был он какой-то возбужденный, но совсем иной, нежели в тот день, когда повздорил с приором. Тревога на его красивом лице смешивалась с задумчивостью и удивительно отличающейся от его обычных дерзких мин робостью.

Вот он увидел приоткрытую створку церковных дверей и вошел в базилику. Его охватил сумрак — только спустя какое-то время он различил свою тень, причудливо и таинственно скользящую по плитам пола так отчетливо, словно в озерной воде. Поодаль проскальзывала между отражениями колонн другая тень. Аарон медленно приближался к Тимофею, описывая круги почти возле каждой колонны.

Глаза Тимофея понемногу освоились с тусклым освещением, и через минуту он разглядел в приближающемся человеке своего ровесника. А это как-то успокоило его, придало смелости.

Какое-то время оба молча приглядывались друг к другу.

Тимофей заговорил первый. Спросил, как того зовут. Получив ответ, удивился. Еще не встречал никого с таким именем. Никого из живущих, поспешно поправился он, потому что знал, что брат Моисея носил такое имя.

Было слишком темно, чтобы Аарон мог это заметить, но Тимофей сам почувствовал, как он зарделся от удовольствия, получив возможность доказать, что он не такой уж темный человек, там где касается святых дел. А собеседник удивил его вопросом о синяке:

— Уже сошел? Очень было больно?

Тимофей от ошеломления даже не знал, как держаться. Ударить его, пнуть? Но ведь он уже достаточно взрослый и посему решился на минутное колебание. И этой минуты, доли ее, было достаточно, чтобы он уловил, что в вопросе Аарона нет ни издевки, ни неприязни, а простое благожелательное любопытство, даже, пожалуй, и забота, почти братская сердечность. И Тимофей ответил улыбкой, столь же благожелательной, даже сердечной, вовсе не думая, увидит ли Аарон при таком тусклом свете эту улыбку.

И взял его за руку.

— Ты монах? — спросил он.

Аарон с достоинством кивнул.

— Такой молодой!

— Мне девятнадцать лет, бывают и еще моложе…

Тимофей подтвердил это молчаливым кивком.

— Бывают. А откуда ты? — поинтересовался он.

— Издалека.

— Из Сполето?

— Куда дальше.

— Сразу видно. Говоришь, будто по книге читаешь. Из Павии? Из Равенны?

— Еще дальше.

— Из Франконии? Из Саксонии?

— Еще дальше. Из-за моря.

Глаза Аарона, который вошел в базилику на час раньше Тимофея, уже совсем привыкли к темноте, и он заметил не только изумление, но и почтение на красивом, продолговатом лице собеседника с особенно выразительным, красивым ртом.

— Из-за моря? — вырвалось у него нечто среднее между изумленным вопросом и восхищенным возгласом.

— Да, — кивнул Аарон. — Из монастыря Гластонбери, из Уэссекса.

— Никогда не слышал про такую страну. — В голосе Тимофея слышалась уже настороженность и даже тревога. Он подозревал подвох.

— Это в Британии.

О Британии Тимофей что-то когда-то слышал.

— Ваш митрополит приезжал недавно в Рим, верно? — И Тимофей почувствовал, что вновь краснеет от удовольствия.

— Правильно ты сказал. Митрополит Эльфрик, архиепископ кентерберийский. С ним-то я и приехал.

— Какой? Какой архиепископ? — название и удивляло, и смешило варварским звучанием.

— Кентерберийский… кентерберийский… По-латыни мы называем этот священный город Дуровернум.

Оба эти названия ничего не говорили Тимофею. По второе хотя бы звучало по-человечески.

— Так у вас тут своя школа, правда? Я хорошо знаю. Двадцать четыре бочки я привез на торжество по случаю пребывания вашего митрополита в школе. Я бы сразу туда попал, даже в безлунную ночь. Может, и ты там учишься?

Аарон вздохнул:

— Редко, очень редко… Святейший отец велит очень дорого платить грамматикам и риторам… А все солиды, которые архиепископ, уезжая, оставил мне на учение, уже кончились, а приор не хочет, чтобы монастырь за меня платил. Говорит, что грамматика и риторика — это демонское дело… и никто ему не внушит, что это угодные богу науки… А вот ты должен хорошо знать весь Рим, — добавил он живо. — Мог бы, наверное, меня сводить и к цирку Флавиев, и на Палатин, и на Форум!

— А как же. Хоть сегодня. Что хочешь, все тебе покажу. Куда укажешь, всюду проведу.

Аарон снова вздохнул:

— Счастливый ты! Спасибо, но мне не разрешено выходить из монастыря. Только в школу, но и то с кем-нибудь из старших братьев.

Тимофей сочувственно покивал. И видно было, что мысль его кружит все вокруг одного: вокруг того, что вот его ровесник приехал в Рим даже из-за моря. Что старый митрополит тоже оттуда приехал — это его совсем не восхищало, да ему и дела до этого нет: мало ли всяких епископов и аббатов со всего света сюда приезжают! Но чтобы такой молоденький! На корабле плыл, под парусом — просто невероятно!

— Послушай! А родился ты там… в этой… в Британии?

Голос Аарона был самый серьезный, когда он ответил, что ведь он уже сказал Тимофею, что он монах, а Тимофею должно быть известно, что для монаха не достойно ни внимания, ни даже памяти все, что с ним было до его вступления в священный орден.

— Но поскольку ты мне понравился, не знаю почему, сразу понравился, еще когда синяк заработал, то скажу тебе: я родился на острове, который у нас зовут Ирландия, а в Риме — Иберния.

На острове, который зовется Ирландия. Подумать только!.. Но постепенно внимание и любопытство Тимофея начало сосредотачиваться на другом. Теплые слова, слова о том, что он понравился, напомнили о деле, которое привело Тимофея в монастырь без ослов и бочек, сосредоточенного и растерянного. Его охватила всевозрастающая волна доверия, волна столь же благого тепла, как и тепло слов Аарона.

Он пригнулся к уху пришельца из-за моря и голосом, дрожащим от возбуждения и даже волнения, но вместе с тем и полным доверия, спросил:

— Скажи, Аарон, а ты занимаешься… этим… ну, умерщвлением грешной плоти?

Чувствовалось, что он уже хорошо освоился с термином, но в собственных устах он казался ему чем-то смешным, даже нелепым.

И именно потому, что Аарон, несмотря на всю неопытность монашеской молодости, почувствовал это, в голосе его прозвучало удивление куда более сильное, чем он хотел, когда воскликнул:

— Ты хотел бы вступить в священный орден?

Тимофей отрицательно покачал головой. При этом он вызывающе усмехнулся, презрительно, но вместе с тем как-то стыдливо. Крепко пожал Аарона за локоть и самым развязным тоном, но тем не менее не глядя в глаза, спросил, стараясь улыбаться как можно веселее:

— А скажи, монашек, женщина у тебя когда-нибудь была?

Аарон вздрогнул.

— Почему ты спрашиваешь об этом? — еле выдавил он вопрос, который должен был прозвучать суровым окриком. Вернее, он намеревался спросить: — Почему ты спрашиваешь меня об этом сейчас? Почему спрашиваешь здесь? — вот какой был истинный, незаторможенный ряд вопросов, прежде чем из мысли они стали словом.

Ведь только об этом и шла речь, что именно сейчас и здесь: потому что эта кроха самого кратчайшего мгновения, которая отделяла вопрос Тимофея от вопроса Аарона, вдруг заполнилась живым содержанием, страшным содержанием — вся невыраженная реакция воображения на «здесь» и «сейчас»…

Еще на корабле, действительно под парусами, архиепископ Эльфрик предсказывал своим спутникам дивные переживания, которые, по рассказам бывавших в Риме старцев, должна вызвать базилика святого Павла. Судя по описаниям послов, говорил он, которых еще столетие назад могущественный и мудрый король Альфред [6] отправлял к иерусалимскому патриарху Илие, нет более великолепной в христианском мире святыни, нежели константинопольская святая София. Но должно сохраниться донесение, что один из послов, отправленных к Илие, находился потом в Риме и заявлял, что София и не сравнится с Павлом!

Молодые спутники вслушивались в слова архиепископа с почтением и трепетом. Лучшие ученики знаменитой гластонберийской школы, почти с младенчества вбиравшие в себя вместе с живительным воздухом мудрость книг древнего Рима, упивались радостью и гордостью, что еще немножко — и их ожидает невероятное счастье своими глазами видеть благословенные места, о которых черными литерами столько пел сладким звучанием цитры Гораций, громозвучным гласом медной трубы — Вергилий, плачем прощальной ночи — Овидий. Двое их было: сын и внук знатных вельмож Этельнот, о котором давно уже было решено, что он поедет в Рим, и Аарон, который в последнюю минуту чуть не остался дома, поскольку король Этельред [7] лично изволил выразить сомнение, достоин ли какой-то ирландский приблудыш чести, в которой отказано стольким отпрыскам самых знатных английских и саксонских родов. Архиепископ Эльфрик настоял на своем.

— Этот приблудыш, — подчеркнул он, — гордость и украшение прославленной в королевстве школы! И только это и решает дело, ибо об остальном давно уже сказал господь, наказывая апостолам: «Идите, научите все народы…» Все, благородный король, ирландцев — тоже!

Ну и как, очаровало Этельнота украшение Рима, базилика святого Павла? Замкнутый и ворчливый, заносчивый и неприступный даже для школьных товарищей, не делился он впечатлениями с Аароном. И так же быстро покинул Рим с епископом, который легко достиг цели приезда: богатые дары, врученные консулу Кресценцию, тут же привели к посещению священных мест в Леополисе[8], и назавтра Иоанн Пятнадцатый вручил Эльфрику освященный на гробе главы апостолов паллий.

Накануне отъезда Аарон преклонил колени перед Эльфриком, прося разрешения остаться. Архиепископ сначала возмутился, долго прокашливался, что-то бормотал, наконец, глядя в окно на спокойно и горделиво прохаживающегося Этельнота, проворчал задумчиво:

— Ну конечно… ему-то есть зачем возвращаться, когда-нибудь он станет архиепископом.

Потом поцеловал Аарона, благословил и потянулся к набитому кошелю и старой, чудно переплетенной книге. Это был сделанный королем Альфредом переклад «Утешения философского» Боэция. Наморщив лоб, архиепископ объяснил, что вручает ее Аарону, дабы не забывал о стране, которая первой раскрыла пред ним достойную дорогу к учению.

— И время от времени показывай ее кичливым римлянам… Пусть знают, что на далеком острове не только на латинском, а и на языке, который они по глупости своей почитают варварским, не какие-нибудь монахи в монастырской тиши, а могущественные короли, опытные в сражениях, такие вот книги переводят…

У Аарона были две возможности: монастырь святых Алексия и Бонифация на Авентине и монастырь святого Павла. Эльфрик высказался за второй. Аарон догадывался о причине: авентинский аббат Лев возглавлял известную во всем христианском мире борьбу с реймским архиепископом Гербертом. И что взяло верх в Эльфрике — почтение ли к несравненной учености Герберта или то, что на архиепископский престол в Реймсе посадил его король западных франков Роберт, в чем аббат Лев усматривал нарушение канонов, — этого Аарон не знал. Он полагал, что скорее последнее: Эльфрик очень неохотно отправлялся в Рим за паллием, говоря, что поелику на пасху в Эймсбери сам король и весь совет старейшин королевства англов и саксов нарекли его архиепископом, то священные, стародавние обычаи были выполнены и вовсе не требуется утверждать этот выбор самому папе.

Пребывание в монастыре святого Павла дало возможность Аарону часто бывать в базилике. И странное дело! Ведь столько он уже посещал церквей, и каких великолепных: Иисусов собор в Кентербери, святого Павла в Лондоне, святого Креста в Реймсе с изумительной часовней и ракой папы Климента, святого Михаила в Павии, соборы святого Виталия и обоих Аполлинариев в Равенне, и только здесь, в монастыре святого Павла, заметил он, что, сколько бы раз ни входил сюда, никогда не испытывает привычного чувства, чувства освоения, обжитости, а всегда как-то одинаково ослепляет его чувство соприкосновения с новизной, причем каждый раз вновь и вновь возрастает впечатлительность, точно конца нет подробностям удивительной красоты.

Вот и в тот день, когда застал его в храме Тимофей, он заново наслаждался красотой базилики, и даже сильнее, чем когда-либо.

Но на сей раз впервые от очарования этого начало исходить веяние таинственности. И ведь он не воспринимал ее как благословенную таинственность непостижимой сущности господнего тела и крови господней, сущности, составляющей душу этого храма, как и любого другого. И не была эта тихая радость, вызывающая таинственность невидимого, но ощущаемого присутствия светлых духов, где-то под сводом храма неслышимой музыкой вызывающих трепетание откосных потоков света, которыми полдневные лучи, точно блестящим клинком, рассекали мрак базилики из полуоткрытой двери. И не таинственность прокрадывающегося в священное место, чтобы осквернить его, мира зла: Аарон с отвращением отбросил от себя мысль, достойную лесоруба или пастушки, что за какой-нибудь из этих бесчисленных светло-серых колонн подстерегает его кто-то пугающий или уродливый. И все же охватил его трепет ничуть не меньший, чем если бы действительно из-за какой-то колонны выполз кто-то такой же, как эта колонна, серый — только серость эта какая-то склизкая, вызывающая омерзение, — кто-то не похожий по всем очертаниям ни на что, но каждым членом по отдельности напоминающий все, что лучше всего знают и чтят. И вот ему показалось, что он слышит обращенную к нему речь: и он знал, ох, как хорошо знал и язык, и ритм, с которым к нему обращались… Кто же говорил? Стройные, полные спокойной и гордой гармонии колонны, сопряженные великолепной симметричностью архивольтов в пять рядов, которые благодаря своему обыденному названию «ряд» связались в воображении Аарона не с отрядом воинов, а с исчезающей в затянутой дымкой дали процессией напевно шепчущих дев. Он попытался пронзить взглядом сумрак и слышал все отчетливее:

— Ближе, ближе… Пусть на тебя снизойдет спокойная отвага. Смело преступи заказанную черту, обозначенную смешной по своей златокованной чванливости аркой Плацидии… Поистине чванливость вольноотпущенника!

Сколько раз спустя годы, и еще в Риме, и в Равенне, в Испании, в Кёльне, в Кракове, в Тынце, возвращался Аарон жадной памятью к этим шепотам в базилике и к своему разговору с ними. На исповеди, однако, обычно каялся торопливо: являются грешные видения! И лишь Герберту, когда тот уже был папой Сильвестром, признался во всем. Папа усмехнулся:

— Нет в этом греха. Когда это было? Ага, в июле… когда такой противный ветер дует из Африки, который вызывает столько безумств и самоубийств? Будь там лекарь Рихер, сразу бы пощупал тебе запястье и сказал бы, что ты сам с собой разговаривал… Только помни, дорогой, — добавил папа самым серьезным тоном, — сочинения греков и римлян — это как хорошее вино… Крепкую голову надо иметь, чтобы получать от них удовольствие и пользу, а не помрачение… Твое счастье, что ты мне признался, а не моему предшественнику… или даже Гериберту… Сразу бы из тебя колдуна сделали…

Сам Аарон, однако, никогда не был совершенно уверен, действительно ли он разговаривал сам с собой. Ведь он так хорошо тогда слышал и отличал свой собственный голос, столь не похожий на те, что шептали ему. Первое отличие именно в том, что они шептали, а он кричал… он был уверен, что кричал, хотя не сразу. Сначала он отвечал спокойно:

— Чванливость вольноотпущенника? Но я также вольноотпущенник, и при этом такой, что золотом и не пахну.

— Нет, ты наш. Мы сразу же приняли тебя в свою среду, как только ты постучал.

— Когда я к вам стучал?

— Не помнишь? Утомляя юную голову, впивался ты в длинные ряды гекзаметров… Помогая себе, там, где долгота, стучал пальцем… И ты не знал, что стучишься к нам?

— Кто вы? Ради святого Павла, кто же вы?

— Зачем выставляешь себя на посмешище и униженно призываешь имя того, кто недостоин даже сдувать пыль с твоих книг… Прежде чем браться за свои письма, он должен был бы молить на коленях самого большого лентяя из твоих гластонберийских товарищей, чтобы тот поучил его грамматике…

— Вы кощунственно хулите имя хозяина места сего…

— Хозяина? Иди, мальчик, иди смело за нами в эту туманную даль… видишь, там, где пятью благородными линиями уходят наши ряды… Иди, осмелься — и увидишь хозяина… Он не испугает тебя, не бойся, ты знаешь его… он уже приходил к тебе в стихах и в прозе…

— Кто вы такие?

— Ты знаешь нас. Хорошо знаешь. Ты сиживал с нами на лугах, над ручьями, на берегах озер. Мы вводили тебя в таинственную мудрость, содержащуюся в знаках, одни названия которых настораживают невежд: в знаках Альфа и Омега, Сигма и Дельта… Помнишь? Ты помогал нам плести корзины и часто пас за нас тощих коров. Из братской любви к тебе мы принимали уродливые формы дряхлых монахов, прячущих в шалашах от епископов рассыпающиеся в прах пятисотлетние рукописи…

— Лжете. Это были не вы. Те с восходом и заходом солнца молились, обращаясь к Марии и ее сыну, крестом осеняя брезжущий свет и ниспадающий мрак, новое и закатное.

— Ты и сам видишь, сколько в тебе содержится благородной мудрости. Ты и сам уразумел, что и с Марией, ее сыном и с крестом нас связывает столько же, сколько и с Павлом… И все же ошибаешься: это были именно мы. Ради тебя мы были готовы на все. Даже на «Радуйся, благодатная…» Ты пленил нас владением тайн стиха и прозы, похищенным у нас…

— Я не похитил их ни у вас, ни у кого другого. Я получил их в наследие от святой церкви.

— Значит, святая церковь приносит в дар сынам своим то, что сама же зовет сатанинской отравой?

— Несуразное говорите. В стихе и в прозе, в мозаике и в статуе, в пении и звучании арфы, во всем, что возносит людскую душу над прахом, проявляется предмет величайшего почитания церкви. Проявляется в наичудеснейшей форме частица того, что является первым определением зиждителя и вседержителя: мудрость.

— Ты считаешь его мудрецом?

— Все мудрецы, вместо взятые, — это прах по сравнению со сном ребенка о его мудрости.

— Припомни-ка, что ты читал о мудрецах… об Орфее, о Дионисе, об Аполлонии Тианском, о Пифагоре, о Сократе… Ну, скажи — кто из них был малодушен, чтобы в столь великий час преклонять колени и молить, чтобы его миновала чаша сия. Ведь ты же веришь, что не кто иной, а именно твой вседержитель молился тогда под кипарисами на Елеонской горе?

— Верю и почитаю его за это. Чего бы тогда стоила его жертва за грехи человеческие, если бы он не взял на себя всего человеческого, даже вместе с людской робостью?.. Кто из богов так возлюбил человека, чтобы пойти за него — за всех людей, что были и будут, — на позор, на муки, на смерть…

— Ага, ты уже заговорил о других богах. Однако ты связал себя с нами куда крепче, нежели можно было подумать.

— Нет, нет… Я имел в виду не истинных богов, а лишь тех, которых — ну, вы знаете — создало воображение поэтов…

— А кто тебе сказал, что не воображение поэтов создало…

— Не говорите! Не говорите! Молчите! Молчите! Не говорите. Вы ничего не говорили. Я не знаю вас. Я знаю одного — доброго пастыря, которому верю, ибо он возлюбил мир.

— Ты опять о вседержителе? О сыне Марии? О распятом?

— О нем. Да святится любой призыв его.

— Ты стоишь под аркой Плацидии. Это хорошо. Взгляни наверх. Видишь его там, верно? Присмотрись к нему хорошенько. Попробуй разглядеть в нем доброго пастыря, внушающего доверие, любящего мир. Не скажешь ли о нем: это бог карающий… бог безжалостный, бог тревоги, который велит служить себе на черных путях… Ты же читал про Аполлона, нечаянно поразившего стрелой Геракла в самый миг триумфа. Тот, на кого ты сейчас смотришь, поражает вот так же… поражает именно тогда, когда ты полагаешь, что вознесся над прахом… Но Аполлон хотя бы красиво улыбается. А присмотрись к тому, кто у тебя над головой: он даже не улыбнется.

Самой любимой памяткой от папы Сильвестра была для Аарона белая фигурка, представляющая доброго пастыря, прижимающего к груди ягненка, с улыбкой, полной мудрой доброты. Долгие годы Аарон ставил эту фигурку перед собой, чтобы, вглядываясь в нее, проникаться умиротворением и радостью. И тогда стиралось у него воспоминание о лице Христа, в которое он, полный трепета — если верить папе Сильвестру, трепета бьющей его лихорадки, — вглядывался в храме святого Павла, закинув голову, но долго не мог смотреть. Голова начинала кружиться. От тревоги ли?

— Ну, насмотрелся, проходи уже под сводом. Посмотри вокруг, посмотри перед собой, сам подумай, может ли вот такой быть здесь истинным хозяином… Дальше, дальше, смелей… не бойся… сейчас ты не служишь богу тревоги, не идешь черным путем… Только взгляни, какой лучистый наш путь… пять лучистых путей… Каждый приводит к хозяину дома сего… Не бойся, ты знаешь его…

Конечно, Тимофею никогда и в голову не придет, что теплые братские слова Аарона о том, что он полюбил его — и полюбил сразу, когда тот заработал синяк, — в большой мере вызваны были радостью и благодарностью, что вот наконец-то кто-то пришел, развеял страх, заглушил шепот, а процессию дев вновь преобразил в ряды колонн…

Но как только бросил Тимофей свой развязный и тем не менее стыдливый вопрос, мгновенно Аарон вновь услышал шепот. На сей раз он определенно слышал его действительно в себе самом. Возвращались последние слова, которые он слышал, но возвращались измененными: «Каждый приводит к хозяйке дома сего… Не бойся, ты знаешь ее…»

Он не боялся. Как будто совершенно спокойно вглядывался в пленительное зрелище: в стройные, полные спокойной и гордой гармонии светло-серые колонны, окутанные сумраком и, словно в озерной глубине, отчетливо отражающиеся в плитах пола.

Сопряженные великолепной симметрией архивольтов, они убегали пятью рядами вдаль, туда, где стояла — где должна была стоять, — поправился Аарон, — хозяйка дома сего… Он знал ее. Хотя никогда не видел статуй или барельефов с ее изображением.

Но какое это имеет значение? Разве не декламировал он столько раз: "Sic te diva potens Cypri"?[9]

A без вопроса Тимофея пришел бы Аарон к выводу, что именно эта рожденная из пены возле Кипра должна быть хозяйкой дома сего?

И что же, выходит, этот сдержанный собственный вопрос в этом непроизнесенном "сейчас" и "здесь" не означает, что если бы именно сейчас не прозвучал именно здесь вопрос Тимофея, то не увидел бы Аарон Киприду в том месте, где два золотых ангела, опершись о скрижали Моисея, бесстрастно несут стражу? Стражу возле пустой ниши, завершающей огромный храм, уже многие века одинаково вызывающей чувство облегчения, что не в бесконечность уходят сквозь таинственный полумрак ни ряды стройных бледно-серых колонн, ни возникающие из этого полумрака видения.

Они постояли с минуту пред золотыми ангелами, и Аарон вывел Тимофея из базилики. Солнце ослепило их. Когда спустя уже долгое время они смогли присмотреться друг к другу, то с удивлением, но и не без удовольствия увидели, что обоих их, собственно, можно назвать рыжими. Для Тимофея, похоже, это послужило еще одним поводом завязать дружбу. Как мог рассказал он Аарону, что привело его в монастырь и заставило задать вопросы, которые так поразили пришельца из-за моря.

3

В Риме обычно шумно справляли день святого Лаврентия. Но никогда, пожалуй, не праздновали его так шумно, как в десятый год пастырского служения Иоанна Пятнадцатого.

В монастыре святого Павла также много говорили и о самом празднестве, и о всеобщем веселье, которое в стенах храма, посвященного святому диакону-мученику, приказал устроить хозяин его кардинал-диакон. Он даже приказал, чтобы освободить для этого дня больше места, вывести из левого нефа своих великолепных коней, которыми уже много лет гордился перед всем Римом и проезжими чужестранцами, и, надо сказать, с полным основанием. Часть братии в монастыре святого Павла даже просила приора, чтобы он позволил им принять участие в развлечении. Но он не только отказал, а вообще запретил в этот день покидать монастырь. И все же несколько из них, главным образом уже пожилых монахов, которым древние обычаи казались более священным делом, чем новомодные клюнийские предписания, еще в канун праздника перелезли через стену и появились на карнавале в широких шляпах с петушиными перьями и в штанах, просторных снизу и обтягивающих сверху, с одной штаниной желтой, другой красной. Кардинал-диакон храма святого Лаврентия неоднократно пил в их честь, прославляя приверженность к стародавним обычаям и подбадривая, чтобы они не боялись своего нового приора, так как недолго продержатся все эти новшества, занесенные из чужих краев в священный город злобными северными ветрами, истребятся со всякой наносной мякиной, как те плевелы, о которых апостол святой Павел так хорошо писал в послании к святому Петру, ключарю господнему.

Правда, ободрение кардинала-диакона не очень помогло злополучным приверженцам стародавних обычаев — приор даже не впустил их в калитку, грозя спустить со сворки псов. Грозя ему в ответ, они удалились. Тимофей рассказал Аарону, что некоторые из них нанялись петь божественные песнопения у ворот дома консула Кресценция, одного приютил бывший покровитель, кардинал-диакон из монастыря святого Лаврентия, а двух самых молодых и сильных взяли в вооруженную стражу к дядьям Тимофея. С утра до ночи они стоят в воротах замка, напротив колонны Марка Аврелия, и, как увидят монаха-клюнийца, сразу целят в него из арбалета, чтобы совершенствоваться — как заявили они Григорию, двоюродному брату Тимофея — в благородном воинском искусстве.

Карнавал в честь святого Лаврентия мог иметь и иные последствия для монастыря святого Павла; Тимофей намекал на какой-то разговор между дядей Иоанном Феофилактом и консулом Кресценцием. Говорили как будто о надеждах, которые питают в связи с неприязнью папы Иоанна к клюнийской конгрегации, а в особенности к приору монастыря святого Павла.

— Святейший отец мог не признать выбора Герберта на архиепископство в далеком Реймсе, а уж тем более укротить какой-то там монастыришко в своей столице, — восклицал громким голосом Иоанн Феофилакт, подливая консулу самого лучшего из своих вин.

Аарона поразило, что Тимофей, говоря о дядьях, вовсе не скрывал трезвого своего мнения о них и даже некоторой неприязни. Жаловался, что приходится совместно с ними владеть виноградниками.

— А в одних моих руках это было бы прибыльное дело, — объяснял он совершенно не разбирающемуся в виноделии молоденькому монашку, — а когда владеет виноградником целая орава, то весь род нищенствует.

Со смехом он рассказал, как вцеплялись друг в друга дядя Иоанн Феофилакт и дядя Роман, когда обсуждали, не подбавить ли к хорошему вину, отправляемому на праздник в монастырь святого Лаврентия, немного прокисшего, плохого вина. После долгого галдежа решили не портить хорошего напитка; дружба кардинала-диакона еще может пригодиться… Так что на праздник Тимофей поехал, ведя двадцать шесть ослов, пригибающихся под тяжестью бочек с отборным вином. Везде по дороге его встречали бурей рукоплесканий и радостными возгласами. Перед собором буря перешла в ураган! Сотни рук потянулись к бочкам, мгновенно ослов разгрузили — Тимофей только поглядывал, чтобы не сбиться со счета, чтобы не укатили бочку из-под носа, пока он не передаст все вино управителю кардинальского двора. Бочки катили через церковный перистиль, через главный вход и даже через центральный неф, чтобы потом свернуть налево, туда, откуда еще пахло лошадьми и где уже высились груды бутылей с оливковым маслом и мешки с овощами, а рядом топорщился целый лес весьма приятных виселиц — больших шестов, на которых болтались преимущественно жилистые петухи со свернутыми шеями, обратив мертвый, но раскрытый глаз к благожелательно улыбающимся с мозаичного свода святым.

В полдень всю базилику потрясло неслыханное смятение.

— Чудо, чудо явилось, наш храм удостоился милости! — восклицали повсюду. Тут и там плакали от радости. Люди напирали, сбивая друг друга с ног и калеча, но послушно и почтительно расступались, чтобы пропустить процессию, движущуюся с песнопениями через двор к главному входу, а оттуда к главному алтарю, где не особенно трезвый клир пытался, не очень удачно, зажечь свечи.

Аарона охватил ни с чем не сравнимый ужас, когда Тимофей рассказал ему, что творилось в храме, потрясаемом криками: "Чудо, чудо!"

Во главе процессии шел кардинал-диакон с башмаками в руках, но с мечом, заткнутым за красный пояс; босым он шел именно в честь чуда. Сразу же за ним четверо юнцов с глазами, полными страха и восторга, несли на плечах четыре скрепленных доски, на которых покачивалась белая фигура совершенно голого юноши с таким изумительным лицом, что, как говорил Тимофей, у него даже дух захватило и почему-то слезы навернулись на глаза, чего с ним никогда не бывало.

Лицо статуи было скорее грустное, а может быть, только задумчивое, это было лицо человека, углубившегося в проблемы, непонятные даже его собственному воображению. Фигуру эту еще кое-где облепляли куски земли — ведь ее откопали всего лишь час назад. Когда с трудом она была водружена в главном алтаре, все преклонили колени, а кардинал-диакон с дымящимся кадилом начал благодарственное молебствие.

— Слава тебе и почитание наше, святой Лаврентий-мученик, за то, что явил милость храму своему в день имени твоего и этим чудом возвысил его над всеми храмами в городе апостола Петра…

— Святой Патрик, святой Беда, святой мученик Эдвард, да ведь это же, наверно, Аполлон или Меркурий, а то и вовсе кровавый Марс! — прошептал, лязгая зубами, Аарон, впившись ногтями в руку рассказывающего Тимофея.

Тот даже не очень удивился, потому что, как признался, самому стало страшно, когда кто-то воскликнул с амвона пронзительно-высоким голосом:

— Братья, вы видите? Почему же это монахи морочат нас лживой болтовней, будто нагота — неугодное господу дело?.. Гляньте на святого мученика, невинного юнца!

И мгновенно сбросил с себя все, во что был облачен. Пятеро-шестеро мужчин последовали его примеру, но, когда одна из женщин стала расстегивать платье, муж ее, сам уже совершенно голый, башмаком, который держал в руке, дважды с такой силой ударил по лицу, что она покачнулась и, вероятно, упала бы, если бы ее не поддержал Тимофей.

Потом только заметил Тимофей два больших красных пятна на своем зеленом в золотые полосы кафтане.

Всеобщее внимание привлекла другая женщина, молодая, красивая и стройная. Она протискивалась сквозь толпу, широко раскрыв рот, но стиснув зубы, крепко сжимая пальцами висящий на серебряной цепочке красиво переливающийся крест. Она молила, чтобы ее пропустили к статуе… Многим целовала руки, а кардиналу-диакону поцеловала босую ногу.

— Голый святой, голый, — восклицала она удивительно звучным и певучим голосом. — О, благословенная нагота! Дай мне к тебе прикоснуться… Сказал господь: "Вера творит чудеса…" А я верю, верю… Коснусь святого — и будет у меня ребенок.

Когда спустились сумерки, зажглись цветные лампионы, покачивающиеся под украшенными цветами гирляндами, перекинутыми от колонны к колонне через весь храм до главного алтаря. Послышались звуки цитры и флейты. Начались танцы. Длинная змея смеющихся наряженных фигур потянулась между колоннами к главному алтарю. Минуя розовую от лампионов статую, каждый преклонял колено, не отрывая рук от рук соседей, — только одна женщина с плотной завесой на лице разорвала цепь, чтобы, преклонив колени, перекреститься. Внимание Тимофея тут же привлекла к себе ее фигура, стройность и благородство ее движений. Он стал раздумывать, как бы перебраться от головы змеи к хвосту, но тут оторвались друг от друга все руки и все танцующие как будто в землю вросли, несмотря на скорость движения, и, ловко повернувшись на каблуке, тут же все без всякого приказа выбросили далеко вперед другую ногу, одновременно хлопая в ладоши в ритм неожиданных, резких стенаний флейты. И в этот миг заметил Тимофей щиколотку своей соседки справа: он был ошеломлен этой ослепительной наготой, сверкнувшей между краем платья и башмаком.

Когда вечер перешел в ночь и между алтарями застучали отбиваемые днища бочек и послышался тупой смех пьяниц, Тимофей пошел за своей соседкой по танцевальной змее к правому нефу, почти темному.

Возбуждение его нарастало с силой, которая бросала его в жар. Ему казалось, что с нею творится то же самое. У него было такое чувство, будто он катится с гладкой и крутой горы, но вдруг женщина резко остановилась и, проведя пальцем по его щеке, зашептала…

— Я знаю, я вижу, ты красивый, наверняка сильный… Хорошо было бы с тобой… Но послушай, у меня муж… А замужней нельзя отдавать себя не мужу, так святые отцы говорят, это страшный грех, в геенну за это попадают… Вот если бы ты убил моего мужа, тогда другое дело… Но ведь не убьешь, так зачем же мне в геенну попадать? Чертей я не боюсь, но сам посуди, когда я буду в аду, захочет ли святой Лаврентий такой дальней и нелегкой дорогой пробираться ко мне, через все небесные круги, усеянные святыми… мимо херувимов и серафимов, мимо сил и престолов… А если я не отдам себя никому, кроме мужа, может быть, буду ближе к святому… может быть, заметит меня… может быть, призовет на свою решетку. В небесах она уже не поджаривает, эта решетка, так святые отцы говорят… Не сердись, но я предпочитаю быть с ним на небе, чем с тобой вот здесь, сейчас… Нет, ты не должен сердиться… Признайся, что хоть ты и красив, но он во сто крат красивее…

И, оторвав лампион, приблизила его к стене, откуда на них взглянуло действительно прекрасное лицо мозаичного святого Лаврентия.

Прямо против храма из-за взгорий начала заниматься бледная полоска зари. Тимофей выследил наконец женщину под покровом. Он нашел ее под аркадами двора. Заключил в объятия — она не сопротивлялась. Целовал ее сквозь завесу — тоже не сопротивлялась. Но завесу поднять не позволила. Яростно отбивалась. Была сильная. Когда рассвело, она простилась, все так же через завесу, горячими поцелуями. Разрешила ласкать себя руками, все так же смеясь каким-то холодным, явно мудрым смехом. Но тут засмеялся и Тимофей:

— Завеса, конечно, хорошая штука, но в следующий раз, отправляясь на такое празднество, сними с пальца кольцо, Феодора Стефания. Только консулы могут дарить своим женам такие камин. Кто хоть раз видел его, тот не забудет.

Она откинула завесу. И продолжала смеяться. Смеясь, она становилась не такой красивой. "Бывают же такие лица", — подумал Тимофей.

Он не скрывал удивления.

— И ты не боишься, что достославный консул узнает?

— От кого? От солнца?

— А ты не думаешь, что от меня?

— Утром скажешь, вечером тебя убьют, — спокойно сказала она.

— Кто убьет? Твои люди?

— Нет. Зачем? Они только разболтают. Твой двоюродный брат, Григорий.

— Григорий?

— Григорий или кто-нибудь другой. Любой, кому пообещаю то, что тебе сейчас хочется.

— И ты выполнишь свое обещание?

— Я не умею лгать.

— Тогда почему же ты не пообещаешь мне и не выполнишь обещание?

Говоря это, он смотрел вызывающе. И тут же дерзко припал к ней всем телом. И что удивительно, она не оттолкнула его, как он предполагал. Наоборот, сама прильнула к нему.

Но согласию тел не сопутствовало согласие глаз. Она смотрела на него вызывающе и холодно. То, что происходило с телом, будто никак не воздействовало на мысль и слово, так же и на взгляд, он не был подернут дымкой, не был горящим.

— Глуп ты, Тимофей, тускуланский граф. Нравишься ты мне. Никогда не скажу тебе, давно понравился или только сегодня, забавы ради. Но не думай, что Феодора Стефания захочет, чтобы ты позабавился ею. Ты думаешь, не видела я, какими глазами смотрел ты на крохотный кусочек ее тела между башмаком и платьем? Ты всегда так смотрел. И будешь так смотреть. Встанешь с моего ложа, но и потом будешь так же смотреть. А я этого не хочу. Не кусочек между башмаком и платьем, а можешь получить меня всю без платья и без башмаков. Но только после того, как целый год не прикоснешься к другой женщине. Так я хочу. Вот чего я стою. Сможешь? Посмотрим. И не пытайся меня обмануть. Я сразу пойму. Значит, на следующий год, в день святого Лаврентия. Будь здоров.

И вновь засмеялась. Но уже теплее, чем до этого. И пожалуй, все так же мудро. Тимофея ослепил щедро разбрызгиваемый солнцем багрянец. Но не только поэтому закрыл он руками глаза. Он чувствовал себя, объясняя Аарону, так же, как тогда, когда заработал синяк. Пожалуй, хуже. Нет, не хуже, а как-то непонятно…

Аарон слушал рассказ Тимофея с неподвижными, широко раскрытыми глазами. Воспитанник пустынных обителей и монастырей знал о вопросах тела и любви только то, что содержалось в проповедях и книгах. Правда, именно книги и являли множество соблазнов. Но это были соблазны единственно для духовного взора. Андромеда, Лаодамия, Медея, Елена и Александрова Роксана нередко восставали между латинскими строфами и непристойно будоражили своей нагой красотой. Особенно навязчиво являлись ему охотница Аталанта и тяжко вооруженная Пенфесилия. Он краснел от стыда, когда вопреки страшному напряжению мышц чувствовал, что не справится, вот-вот кинется следом за Аталантой на калидонского вепря. Тогда он падал на мокрую землю и стыдливо припадал губами к глубоким оттискам ее больших, сильных пальцев.

Правда, когда-то его сильно потрясло зрелище рыбака и пастушки, припавших друг к другу, в то время как ноги их были окунуты в весело журчащий поток. Вообще-то его рано приучили смотреть на телесные связи спокойно, как на дело, недостойное возвышенного духа. Мудрость книг и полных холодной логики собеседований с богом и святыми была для него, как и для его учителей, столь упоительным наслаждением, что ради него стоило без всякого сожаления отречься от столь низкого наслаждения женскими объятиями, о котором мудрец из мудрецов Августин сказал презрительно, что, длясь краткий миг, оставляет после себя не только у людей, но и у неразумных животных одну грусть. Правда, была в королевском замке в Кингстоне круглая комната, где подросток Аарон познал трепет, действующий не только на душевный взор. Комната, где некогда в день коронации архиепископ Одо застал короля Эдвига с двумя знатными дамами: Эгифой и Этельгифой. С широкого ложа, на котором, кажется, полстолетия никто не спал, как будто лишь на Аарона смотрели две пары голубых женских глаз. Две пары женских уст рассказывали ему стыдливо — но ведь он чувствовал — и греховно возбужденным шепотом о том, что в этой комнате творилось.

Но посещения Кингстона бывали редко. А посты, короткий сон и усердное, постоянное сидение над рукописями — все это создавало столь мощный щит, что долгие годы Аарон не с тревогой, а со спокойным, уверенным равнодушием вслушивался в приближающуюся тихую поступь легких ног веселого глупыша, который изредка, но все реже возникал перед его духовным взором среди черных или цветных букв, трепеща украденными у сонного ангела крылышками.

И вот ради той самой силы, которой он обладает, приходит Тимофей. Расспрашивает о постах, о недолгом сне, поначалу таком тягостном, о пользе жесткой постели, даже о пользе бичевания и мелкого щебня под босыми ногами. Но расспрашивает, радея не о приобщении к мудрости. А о том, как сблизиться с Феодорой Стефанией!

Аарон посоветовал ему обратиться к приору. Тимофей пошел. Назавтра во время вечерней трапезы приор заинтересовал братьев поучительным рассказом о вертопрахе, которому святой Лаврентий указал единственно верную дорогу к совершенству: черпать дары из сокровищницы умерщвления, ключ к которой святой дух вручил в исключительное владение клюнийскому единению. И что особенно должно радовать сердца братьев: вертопрах этот — птенец из заваленного пометом тускуланского гнезда!

Тимофей все чаще приходил в монастырь святого Павла. И всегда выманивал Аарона прогуляться под аркадами. И всегда приходил с чем-то новым в себе. В выражении глаз, в голосе, чертах лица, движениях, даже в подборе слов и движении мысли. Становился все более сосредоточенным и, как называл это Аарон, все более распираемым высвобождающимся духом.

Разговоры, которые он вел, приобретали неожиданно серьезный характер. Аарон долго не мог прийти в себя от удивления, когда Тимофей как-то подсел к нему в библиотеке и попросил книгу. Правда, она быстро ему прискучила. Но во второй раз просидел дольше. И что неслыханно поразило Аарона — когда Тимофей заговорил о прочитанном, то изъяснялся безукоризненным и необычным для себя языком прочитанной книги и рассуждал так умно, как не часто могли рассуждать отцы, отдавшие многие годы чтению этих книг.

Все чаще бывали минуты, когда Аарон забывал, с чего, собственно, все началось, забывал настолько, что его даже поразила улыбка — очень тонкая улыбка, с которой Тимофей как-то рассказал, что приор призвал его к себе и доброжелательным, почти трогательным тоном расспрашивал, не слышит ли Тимофей в себе внутренних голосов, призывающих приходить сюда не время от времени, а остаться навсегда. И только ранняя весенняя гроза напомнила Аарону обо всем. Грозы такой давно не помнили в монастыре. Зажгли все свечи, окропили все стены святой водой, забили во все колокола и колокольцы, которыми так гордился перед Римом монастырь святого Павла. Огненная стрела упала с черного неба недалеко от монастыря в темную рощу, где три святых источника били из того места, которого коснулась глава святого Павла, когда она, отсеченная от тела, трижды подпрыгнула, пока не замерла. Ужасающий грохот потряс мощные стены храма. Несколько отцов сомлели от страха. Аарон заткнул уши: не только для того, чтобы приглушить последующий раскат, а чтобы вообще не слышать неожиданного гула, неведомо откуда валящихся на него гекзаметров, из-за которых представал, как будто из-за туч, грозный, но величественный облик Юпитера. Он был уверен, что именно этот навязчивый образ — грозный, но величественный — уже самим своим грешным возникновением немедленно навлечет на него кару Христа в виде другой огненной стрелы. Он уже видел, как ее взвешивают в руке — на сей раз не в руке Юпитера, а того, что без аполлоновской улыбки безжалостно взирает, окруженный мозаикой из литого золота на арке Плацидии. Он взглянул на небо, прошептал: "На черных путях…" и закрыл глаза. Но грохот не повторился. И он открыл глаза.

Аарон всегда боялся грозы. Еще среди лугов Ирландии. Не мог тогда надивиться замшелым, белобородым монахам, спокойно переворачивающим в, казалось бы, вот-вот готовых развалиться шалашах истлевшие листы, испещренные таинственными лямбдами, омегами и пси. И только раз в жизни разделил опасение многих набожных достойных людей, не является ли учитель Герберт колдуном: когда, неуклюже распростершись на деревянной лесенке причудливой башенки в Реймсе, впивался он испуганными глазами в бородатого архиепископа, спокойно сидящего под раскачиваемым порывами навесом на вершине башенки, припав глазом к длинной трубе, дерзко, даже святотатственно направленной в раздираемое ужасающими вспышками небо.

Но Аарон был уверен, что уж кто-кто, а Тимофей наверняка не боится грозы. Даже не знал, откуда эта вера в беззаботное спокойствие и силу приятеля. Но верил. И как же он удивился, когда увидел, что после грохота, который обрушился в рощу Трех источников, у Тимофея затряслись колени и залязгали зубы. Разочарование это даже обрадовало его. Оно делало приятеля более близким, давало возможность ощущать свою силу, утешая другого. Он обратил к посеревшему лицу взгляд, полный братской любви. Тимофей глухо ответил сквозь часто-часто стучащие зубы:

— Чего уж глупее, схлопотать в лоб от Михаила Архангела до того, как настанет день святого Лаврентия…

Михаил Архангел не сразил Тимофея, но напрасной была радость, с которой он приветствовал радугу, переброшенную невидимыми руками Марии от Яникула до тибуртинских тысячелетних кипарисов. Напрасно высматривал он святого Лаврентия, который должен был вернуться под игру цветных лампионов, стук выбиваемых днищ, вопли обреченных петухов, под танцевальную музыку цитр, флейт и плещущих ладоней. Прежде чем он вообще пришел, на площади перед храмом его имени явился некто другой. Явился под стук молотков, разбивающих на белые куски прекрасное нагое тело не то с грустным, не то по-неземному задумчивым прекрасным лицом. Явился под страшную музыку дико ржущих в предсмертной агонии коней, вытянутых из церковного нефа сильными руками с такими мощными мускулами, что казалось, они даже разрывают бледно-розовую кожу. Явился под рыдания женщин, крик детей и немую угрюмую настороженность мужчин.

Явился с мечом. Не со своим мечом. А с тем, о котором Христос говорил ученикам, выходя с вечери.

В храме святого Павла приор возносил благодарственные моления. По отцы и братья заглушали их не смолкающим долгие недели шепотом ужаса.

Тимофей, бледнее, чем когда-либо, пересказал Аарону, что творилось в то страшное утро. И то, что он рассказывал, тут же всплывало картиной. Картиной без красок. Только свет и тьма. Темные, недвижные огромные саксы держат перед собой, между столбами расставленных ног, светлые щиты. Между светлых недвижных глаз темной стрелой стекают от плоских шлемов до самого рта забрала. А перед безмолвной, пугающей шеренгой темная фигура на светлом коне источает страшную тьму неумолимых приговоров. И темным казалось не старое, но старчески искаженное от долголетних страданий, окаймленное буйством светлых кудрей лицо всадника.

У ног коня темным пятном стоит на коленях кардинал-диакон храма святого Лаврентия. В трясущихся руках он держит большую раскрытую книгу, где редкие ряды букв не приглушают ослепительной белизны страниц. Налитые темной кровью глаза беспомощно бегают по темным знакам.

— Владыка господнего храма, вот твое оправдание, — раздается голос с вышины, со спины коня. — Покажи, как ты читал своей пастве Священное Писание…

С трудом, по слогам читает кардинал-диакон. Еле понимает лишь третье слово из того, что видит перед собой в книге.

— Прочтите ему, — слышится все тот же голос.

Худой высокий молоденький монах берет из рук коленопреклоненного книгу. Читает дрожащим, испуга иным голосом, но правильно и быстро:

— Написано, дом мой есть дом молитвы, а вы сделали его вертепом разбойников.

— Слышали? — голос всадника сечет, словно замороженное в снегах севера железо. — Дом мой есть дом молитвы, а не дом довольства для утробы, разврата для плоти и темноты для головы. Рек господь в Кесарии Филипповой Петру: "Дам тебе ключи царства небесного; и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах; и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах". Силой Петровой разрешаю на вечные времена твой союз с богом сил, недостойный ты пастырь… Удались из священного места… Благодари святого Лаврентия, что не ввергнут тебя сразу туда, где плач и скрежет зубовный…

С болезненно искаженным лицом слушал Аарон Тимофея. Громким шепотом благословлял карающую десницу господню, но в глазах его стояли слезы страдания. А тихий плач перешел в неудержимое рыдание, когда Тимофей рассказал, как железо, крепко зажатое в сильной руке, со свистом отсекло у молодой, красивой женщины руку, которой она в ночь грешного веселия коснулась наготы белой статуи. Даже Тимофей удивился: "Ну скажи, разве не верно повторил слова Писания наместник Петра с высоты белого коня: "Если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее…""

Спустя годы Аарон робко спросил у папы Сильвестра, был ли его предшественник, Григорий Пятый, верный наместник Христа, взирающего с арки Плацидии, также и наместником доброго пастыря, Христа ирландских пустынных обителей и британских монастырских школ? Но ведь никогда никому, даже Тимофею, даже Рихезе, не поведает он, что ему тогда сказал папа.

И еще признался он тогда, что жаль ему было белой статуи, разбитой молотками на куски. "Это не грех, — живо успокоил его папа. — Мне тоже жаль… сейчас бы украшал этот Меркурий перистиль в Латеранском дворце… Но успокойся…"

Он взял Аарона за руку и провел в свою спальню. На столе, заваленном пергаментами и моделями геометрических фигур, лежала белая голова. Прелестное лицо смотрело на Аарона глазами без зрачков с удивительной грустью, а может быть, только в раздумий о делах, непонятных людскому воображению.

Охваченный волнением, Аарон преклонил колени и поцеловал покрытые мозолями от многого писания пальцы Сильвестра Второго.

Настал день святого Лаврентия. Уже накануне Рим бурлил. Но бурлил глухо. С резким железным лязгом вошел через Фламинские ворота саксонский отряд, приведенный из Сполето. Но больше всего изумляло и подавляло римлян то, что охрану перед храмом несли вперемежку с авентинскими и клюнийскими монахами вооруженные кольями, копьями и даже мечами парни с тускуланских взгорий: вот до чего стал преданным Иоанн Феофилакт с братьями своими германскому папе!

Утром богослужение перед главным алтарем совершил сам папа. Перед службой он спросил отца-управителя, сколько солидов было истрачено в прошлый раз на празднество и угощение. Управитель умышленно завысил эти расходы.

— Хорошо, — спокойно сказал Григорий Пятый. — Ровно столько и раздай бедным.

Управитель покачнулся. Потом спросил, а кто же по закону управляет храмом и его богатствами, когда одного кардинала-диакона устранили, а другого еще не назначили.

— Я, — все так же спокойно ответил папа, — как и всей церковью Христовой.

В тот же вечер управитель посетил Иоанна Феофилакта, который ночью послал закрытую лектику за кардиналом-епископом Портоским. А еще до рассвета та же самая лектика отправилась из замка, что напротив колонны Марка Аврелия, к Номентанской дороге. Солнце еще не вышло из-за храма святого Лаврентия, когда шесть пар ног, привыкших давить виноград, а благодаря этому и неутомимых в долгой ходьбе, недвижно замерли у ступеней, ведущих к окруженному розовыми колоннами дому.

Феодора Стефания видела в окно, как шесть пар рук мешают друг другу раздернуть занавесы, плотно укрывающие лектику.

— Ты видел Феодору Стефанию? — вот первый вопрос, которым встретил Аарон Тимофея на другой день после празднества. И сам страшно удивился, что это вырвалось у него. Ведь он никогда со времени их первого разговора, когда они вышли из храма, не касался этой истории. Истории, столь для него стыдливой, странной и даже несколько страшной.

Тимофей серьезно кивнул: да, видел.

Аарон, осмелев, спросил вновь:

— Говорил с нею?

— Нет, не говорил.

Но Аарон за год уже научился разбираться в чувствах приятеля и не вполне был уверен, правду ли тот говорит.

По словам Тимофея, вечером, когда процессия авентинских монахов залила весь храм желтым светом восковых свечей, он увидел при этом свете Феодору Стефанию, прислонившуюся к потрескавшейся колонне. Сразу за нею стоял на коленях ее сынишка, время от времени высовывая светлую головку между локтей коленопреклоненных нянек.

И с этого времени история отношений Тимофея и Феодоры Стефании не давала ни на минуту покоя Аарону. Мысли о ней являлись к нему во время молитвы, пробуждали от сна необычной, даже мучительной ясностью картин, проступали между фразами и словами, которые он читал или сам писал. Он начал расспрашивать отцов и братьев о Феодоре Стефании, хитро скрывая истинную причину, чтобы не выдать себя. Так что прежде всего расспрашивал о ее муже. Из полученных ответов следовало, что консул Кресценций — чудовище, исполненное не только ужаса, но и могущества; большинство собеседников Аарона изумлялись, отчего это святейший папа Григорий не воспользовался во время коронации готовностью юного императора Оттона Третьего немедленно отомстить всему роду Кресценциев за десятилетия гонений и унижений, которые претерпела от них римская церковь. И постепенно в ходе разговоров личность консула Иоанна начала интересовать Аарона сама по себе, а не только потому, что он муж Феодоры Стефании. К чему же он стремится? Чего еще хочет? О чем мечтает добровольный узник дома, окруженного розовыми колоннами? И самое главное: в чем его сила? Неужели только в привязанности римлян к стародавним обычаям? Только в их ненависти и презрении к чужим и всяческим новшествам? На чем держится целые десятилетия длящаяся ожесточенная, порой явная, порой скрытая борьба Кресценциев и всех связанных с ними узами родства — борьба с являющимися в Рим за императорской диадемой Оттонами и орудиями Оттонов, папами? На что рассчитывали, когда изгоняли, заточали или убивали этих Оттоновых пап, а ставили своих? Кто за ними стоит?

— Мои дядья, — ответил Тимофей, которого как-то спросил об этом Аарон.

— Кто-то очень сильный, — задумчиво сказал приор и, к великому сокрушению Аарона, тут же добавил: — Но ты еще ребенок, сын мой, чтобы понять это.

Ответ Тимофея смешил Аарона, ответ приора настораживал. Но ничего нового он не мог выведать, и вновь Феодора Стефания заслонила собой мужа. Заслонила своей стройной фигурой, зелеными глазами и золотыми волосами, голосом, смехом и прежде всего вызовом, брошенным Тимофею. Аарон знал ее только по рассказам приятеля, но знал хорошо. Целуя во сне оттиски больших, сильных пальцев на мокрой земле, он уже знал, что это следы не Аталанты-охотницы, а Феодоры Стефании. Еще в Гластонбери ему неоднократно являлся сон, что он вырывает у Менелая меч, которым тот хотел пронзить Елену. Теперь, заново переживая этот сон, он уже знал, что вовсе по за Елену так боится…

Между друзьями пробежал холодок. Аарона обидело, что Тимофей перестал с ним разговаривать о Феодоре Стефании, а вопросы отсекал коротко и сухо, иногда даже резко. Больше всего донимал Аарона вопрос, продолжает ли Тимофей и дальше заниматься умерщвлением плоти. Из обрывочных слов приора явствовало, что да. Во всяком случае, в монастырской библиотеке Тимофей неизменно был частым гостем и просиживал там все дольше. Аарон начал болезненно воспринимать угрозу своему превосходству. Разумеется, он тут же высмеивал себя за подобную глупость, ибо какое может быть сравнение между рыбаком, почти с младенчества неизменно закидывающим сеть в глубины озера, над которым живет, и странствующим торговцем, которого занесло к озеру, где он, пока не укажут дорогу, забавляется тем, что закидывает удочку, а доселе и в руках ее не держал! Холодок, однако, рос. Сколько раз уже случалось, что Тимофей бывал в монастыре и уходил, не перекинувшись с Аароном словом. И вот как-то в начале сентября два часа он просидел у приора и потом не позвал приятеля, чтобы, как раньше, рассказать, о чем шел разговор. А ведь видно, что о чем-то важном, так как приор потом весь вечер ходил возбужденный и мрачный. А на другой день послал одного монаха за Тимофеем. Аарона это чуть до слез не довело. После нового долгого разговора с Тимофеем приор, еще более взволнованный, велел подать лектику и отнести его в базилику Петра. Аарон чувствовал, что происходит что-то чрезвычайно важное. Что-то такое, в чем принимает участие Тимофей. А его, Аарона, никто не зовет участвовать в делах, где чувствуешь, где знаешь, что происходит что-то важное.

После возвращения из базилики вновь разговор приора с Тимофеем! Но это уже последний. И больше Тимофей в монастыре не появлялся. Аарон не жалел, не тосковал. Ему только не давали покоя слова из последнего разговора. Сквозь щель неприкрытой двери, соединяющей библиотеку с кельей приора, он увидел, что Тимофей стоит на коленях, а приор благословляет его:

— Я верю тебе, сын мой, но святейший отец не велит мне верить.

— Как бы он не пожалел, — глухо ответил Тимофей. Сухо и с какой-то одержимостью.

Оказалось, что пожалел.

Потому что случилось то, о чем Тимофей напрасно старался предупредить папу: Рим нарушил верность папе Григорию Пятому.

Сентябрьской ночью Рим пришел с факелами к стенам Леополиса, швыряя камнями и крича: "Respublica!" Еще заставил благодарить, что только изгоняет, а не убивает.

На башне Теодориха — по левую руку от прячущего меч в ножны ангела — сверкнули серебряные орлы, знаки патриция. Патриция Римской империи. Но какой империи? Ведь разбушевавшийся, взбунтовавшийся Рим согласным воем отвечал не только на "не желаем германского папу", но и на "не желаем германского императора". И то и другое "не желаем" бросал страстным голосом в сводчатое окно замка, что напротив колонны Марка Аврелия, Иоанн Феофилакт.

В старом здании курии на Римском Форуме поспешно готовилась к трудной игре в сенат галдящая орава черноглазых, темноволосых, не умеющих ни читать, ни писать подростков, внуков Марозии и Феодоры, знаменитых некогда повелительниц Рима, а еще более знаменитых, буйно плодоносящих жриц любви.

Улицы закипели монахами, которые скинули темные длинные одеяния и вызывали восторженные крики своими широкими шляпами с петушиным пером и штанами, где одна штанина красная, а другая желтая, ужасно широкими снизу и обтягивающими сверху.

Кардинал-диакон храма святого Лаврентия, излучая торжествующую улыбку, наспех купил несколько коней, чтобы торжественно ввести их в церковный неф. Вновь подпрыгнули цены на тускуланские вина. И вновь зазвучал между алтарями звонкий, радостный, чувственный женский смех.

Небо, казалось, стронулось со своих опор. Звезды сошли со своих извечных орбит. Это с тысячами трепещущих, словно звезды, факелов валила огромная толпа по старой Номентанской дороге. Тысячи голосов раздирали тишину, с которой успели уже свыкнуться глицинии, украшающие виллу, окруженную розовыми колоннами. Консула Иоанна Кресценция просто вырвали из теплых объятий жены и на плечах тысяч людей понесли к Капитолию. Там его, словно тюк, бросили на древние ступени, розовые от света факелов и такие холодные для ног, согретых ступнями Феодоры Стефании. Там Рим преклонился перед ним как перед патрицием.

У Иоанна Кресценция была хорошая память и он знал, что у Рима память плохая. Так что он не прилагал больших усилий, не завидовал красноречию Иоанна Феофилакта, он бросал в тесную толпу те же самые слова, которые произносил несколько лет назад, когда изгонял других, давних пап… и примерно те же самые, которые произносил его отец, изгоняя других, еще более давних…

Словом, "стихийный взрыв многих тысяч, превыше всего любящих свободу", "бессмертное волчье племя квиритов", "златое руно свободы", "благая жертвенная кровь, каждая капля которой стала морем масла, питающего священный огонь благородного гнева" и еще, что "римский народ, всегда римский народ и только римский народ".

И римский народ верил, что превыше всего — он, всегда он и только он.

— Стадо глупцов, — сказал братьям Иоанн Феофилакт, отходя от сводчатого окна в глубь комнаты.

— Стадо глупцов, — повторил Тимофей слова дяди, вытирая кровь с лица зеленым, прозрачным платком, который Аарон время от времени мочил в холодной воде.

На сей раз синяк был у Тимофея не только на лбу. Все лицо синее, а из жутко распухших губ и из-под левого уха текли струйки крови.

Время от времени он совал палец в рот и трогал верхние зубы.

— Шатаются, — установил он глухим, полным ярости шепотом, стараясь не смотреть Аарону в глаза. Но потом пересилил себя, взглянул и даже попытался улыбнуться.

Избитый, охающий, плюющийся кровью и даже зубами, он считал, что ему еще повезло. Ах, как повезло! Он не сомневался, что дядья и двоюродные братцы без колебаний всадили бы в него нож или просто тихо придушили бы, если бы догадались — прежде чем он ускользнул, — что именно он решил предпринять.

Иоанн Феофилакт, разумеется, не запачкал своей холеной руки таким низким делом, как битье. Но когда Тимофей, дерзко глядя ему в глаза, крикнул: "Лисы и змеи! Нож в спину — вот девиз тускуланских графов!" — лицо Иоанна Феофилакта с выражением на нем не гнева, а огорчения и неудовольствия стало медленно обращаться к противоположному углу, где, набычившись, стояли всей ватагой, готовые к прыжку, младшие братья и кузены. Они с лета поняли, что означает медленный поворот огорченного лица. И ответили великолепно согласованным прыжком гончего пса, нет, даже леопарда. Били Тимофея долго, деловито, старательно и почти бесшумно. Потом пинками выбросили за дверь. Усталые, потные, они были уверены, что с него хватит, что проучили его и указали обратную дорогу к семейному единству. Слишком мало у них было воображения, чтобы предвидеть, что не пройдет и часа, как он будет уже за стенами, стонущий, плохо соображающий, но полный решимости заменить папе Григорию Пятому весь неверный Рим.

Он выследил папу в темной роще, куда недавно ударила молния. Встречен он был высокомерным и презрительным вопросом: кто его подослал? Потом: кто его прислал? Но Тимофей не дал себя ошеломить или сбить с толку. Упорство, с которым он шел к намеченной цели, упорство, которое превозмогло привычки и родственные узы, страх и одиночество, слабость и боль, превозмогло даже недоверие и настороженность изгнанника. В монастырь святого Павла истекающий кровью Тимофей вошел в качестве посланца и поверенного папы.

В монастыре все бурлило. Большинство отцов и братьев охватил страх, но было много и таких, кто с жаром приветствовал день переворота и перемен. День возрождения стародавних обычаев, день поражения и осуждения клюнийского новшества. На дворе перед храмом уже мелькали петушиные перья на шляпах, повара с радостью и презрением выливали в корыто для монастырского кабана приготовленную на постный день похлебку. Приор заперся в келье с Тимофеем, Аароном и тремя отцами, самыми почтенными, хотя и молодыми годами. Он отлично владел собой, но не мог скрыть бледности лица и дрожащих губ. Он осведомился у отцов, не надлежит ли скорее уделить наместнику Петрову убежище за прочными стенами монастыря, чем становиться соучастниками бунта, молчаливо соглашаясь на его изгнание. Напомнил, что Христос куда больше осуждал теплых, нежели горячих и холодных. Но отцы лучше своего настоятеля ощущали настроение в монастыре. Они знали, что даже те, кто с болью переживает случившееся, тут же примкнут к радующимся, как только донесется весть о прибытии папы. Примкнут из страха перед местью Рима.

Насколько они были правы, выяснилось вскорости: монахи не допустили даже, чтобы Тимофей мог взять мешок с едой. Порвали в клочья одежду, которую Аарон пытался пронести в калитку в большом капюшоне своего плаща. При этом даже побили. С тех пор как его последний раз много-много лет назад высекли розгами за то, что перепутал гекзаметр с пентаметром, он уже не помнил, что значит быть битым. И хотя искры из глаз посыпались, страдал он не очень сильно, даже испытывал некоторую гордость, что вот как-то разделяет судьбу друга, которого, он это чувствовал, вновь очень любит.

Он вышел проводить Тимофея. Впервые вышел за монастырскую калитку без присмотра. Впервые чувствовал себя действительно взрослым. Он обращался к себе со словами Ахиллеса, что упивается угрозой опасности. За каждым кустом видел он сверкающее острие. Слышал за собою топот тысяч ног. Даже представлял себе, как погибает. Погибает славной, мученической смертью. И не отгонял от себя этих картин, нет, даже призывал их. Они заслоняли мысль о том, что действительно пугало его сверх меры: мысль об одиноком возвращении.

Тимофей то и дело презрительно вскрикивал, что римский народ — это стадо глупцов.

— Ты только подумай, — шипел он сквозь распухшие губы, — они и впрямь верят, что пробудили Иоанна Кресценция от сна. Что силой притащили его на Капитолий. Даже грозили ему, что убьют, когда тот кричал, что хотя и любит превыше всего Республику, но не может… правда же не может, что он клялся папе и императору на мощах святых, что никогда не покинет виллу с розовыми колоннами… Заметь, брат, он кричал: "Германскому папе и германскому императору…" Две капли масла в огонь…

А ведь он, Тимофей, давно уже чуял, давно предостерегал. Не слушали его. Не верили, когда он, стараясь говорить как можно цветистее, по-книжному, со всем богатством сравнений, убеждал, что бывший консул вот уже несколько месяцев ткет паутину вокруг папы, что как поэт стихи, так и он отрабатывает каждую деталь мнимо стихийных страстей римского народа. Что со сноровкой настоящего ремесленника обдумывает каждый якобы неожиданный крик, который возбуждает смелость толпы… взвешивает каждую каплю крови, которая должна явиться меркой масла, питающего огонь ярости.

Говорил и о своих дядьях, которые тщательно оттачивают ножницы своих замыслов, чтобы усердно помогать Кресценцию в прибыльном деле стрижения золотого руна воскресшей древнеримской свободы.

— Помнишь, ты спрашивал, кто поддерживает Кресценция? Я сказал: мои дядья. Ты не поверил, смеялся. А ведь это так. Они его поддерживают. Он даже сам не знает, как они его поддерживают. Может, даже крепче, чем он того хочет.

Шли долго. Тимофей, несмотря на слабость и боль, болтал без умолку. Точно хотел выговориться за все то время, когда волна холода и отчуждения так явно отбросила их друг от друга. А может быть, и за то время, когда им не придется видеться. А может быть, Тимофей думал о том же, что и Аарон: что, может быть, это вообще их последний разговор.

Возродившиеся дружба и доверие как будто смягчали боль, заставляли забыть о выбитых трех зубах, из-за которых не одно слово превращалось в шипение или свист.

И вот в какую-то минуту Аарон осознал, что из болтовни друга все яснее вырисовываются удивительные вещи, он даже остановился и судорожно отдернул руку, всю дорогу поддерживающую локоть приятеля. Несмотря на всю несомненную преданность папе и его делу, преданность, которую он доказал своей смелостью, предприимчивостью и прежде всего перенесенными жестокими побоями, несмотря на всю злость на римский народ и своих близких, Тимофей как будто доволен всем ходом событий, именно таким, а не иным. Аарон понял, что участие дядьев и двоюродных братьев в бунте против папы весьма даже на руку Тимофею. И когда он бросал вызов всему своему роду, крикнув: "Нож в спину — вот девиз тускуланских графов!" — он сознательно стремился к неизбежному и неотвратимому разрыву всяческих уз между "они" и "я". И вдруг Аарону, у которого была отличная память, показалось, что не много месяцев назад, а всего лишь миг назад он услышал: "Тускуланские виноградники в моих руках это было б прибыльное дело, а когда ими владеет целая орава, то весь род нищенствует…"

До них донеслось журчание трех ручьев. И вот они уже видят их. Трижды преклонив колени в тех местах, где должна была коснуться голова апостола Павла, они приблизились к маленькой сумрачной часовенке.

Аарон почувствовал, что ноги у него приросли к земле от робости. В ушах зазвенело, послышался грохот молотов, разбивающих белую прекрасную статую, ужасное предсмертное ржание убиваемых коней, душераздирающий, молящий крик женщины, которой отрубили руку…

Но нет, это же невозможно, невозможно, чтобы эта длинная, худая фигура, закутанная в слишком короткий, до смешного короткий черный плащ с надвинутым на глаза капюшоном, была светловолосым всадником, принесшим Риму карающий меч.

Никакого ужаса, никакого страха, даже тревоги, только жалость, только жалость могли вызвать худые руки, торчащие из еле достигающих локтей рукавов… И пожалуй, только это и страшно… так страшно, что Аарон даже глаза закрыл, — то, что наместник Христа, первосвященник, ведающий золотыми ключами от царства небесного, — нагой… совершенно нагой под этим самым бедным монашеским одеянием… нагой наготой неожиданности и бегства…

Аарон с отчаянием смотрит на свои маленькие ноги. Возвращение босиком в монастырь было бы для него триумфальным шествием… горделивым шествием сохраненной преданности…

У Тимофея тоже маленькие ноги. Но книги о стародавних деяниях в монастырской библиотеке научили его понимать многое. Многое такое, над чем бы он раньше только зло посмеялся. Тимофей снимает остроносые башмаки и швыряет их в кусты.

После чего начинает говорить. Говорит о том, что уже самое время. Что в любой момент разбушевавшийся, опьяненный собой Рим обрушится темным муравейником на монастырь, на храм. И что монахи наверняка скажут, где скрывается папа. И Рим хлынет в темную рощу, втопчет в землю святую воду трех источников, а вместе с ними может втоптать и свое слово — слово: "Изгнание, но не смерть".

Из провалов памяти выплывают картины. Вот Гектор перед Скейскими воротами — не слышит молящих призывов отца. Вот Антигона, погребающая брата, — ведь она же знает, что вместе с ним погребает себя. Вот Кай Гракх, бросающийся на меч. И Брут. И Кассий. Порция, глотающая раскаленный уголь. Ганнибал с ядом в руке. Аарон делает страшное усилие и говорит этим картинам: "Нет". Но как же он может сказать "нет" Лаврентию на раскаленной решетке, тридцати лугдунским легионерам, Цецилии и Агнессе, а прежде всего трем источникам подле него?

И тут его заливает мощная волна стыда. Поистине не судите, да не судимы будете! Когда Нет дрогнул перед мечом, направленным на него, жена выхватила этот меч, пронзила себя и с улыбкой сказала: "Не больно". А он, Аарон? Почему он тоже не скинет сандалий, не станет рядом с Тимофеем, не скажет: "Благослови, святейший отец, на совместный с тобою путь!"?

Пусть скажет только одно слово, тогда исчезнет повод для не дающей покоя боли, что вот Тимофея он втягивает в большие и важные дела, а его нет! Долгие годы он вздыхал, что должен сидеть над рукописями, а ведь он создан для деяний, равных Геракловым! И во сне и наяву виделся ему мощный бег рядом с Аталантой на калидонского вепря. Вот его Калидон! Одно слово, только одно.

Тем временем Тимофей обсуждал, какой дорогой им идти. Со смирением он сказал, что позволяет себе указывать дорогу потому, что святейший отец, поскольку он германец, наверняка не знает окрестностей Рима, тогда как нет такой тропинки, по которой бы он, Тимофей, не проходил десятки раз. Аарона поразили слова "поскольку германец". Интересно, не задело ли это и папу? Не прозвучало ли это в его ушах так же, как если бы вышло из уст Кресценция? Тимофей советовал обогнуть город, пересечь Тибуртинскую дорогу и попытаться перейти Тибр вброд повыше Мильвийского моста. А выйдя на Фламинскую дорогу, с сумерками можно направиться в Сполето, тамошний князь наверняка не откажет изгнаннику в гостеприимстве. К тому же там стоит саксонский отряд, он маловат, конечно, чтобы предпринять попытку вернуться, но достаточный, чтобы обеспечить полную безопасность на месте.

Широкий капюшон был низко надвинут на лицо папы, и трудно было понять, слушает ли он говорящего. Тимофей считал, что слушает. Потому его страшно поразило, когда Григорий Пятый прервал его вопросом:

— Скажи, почему твой род нарушил мне верность?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что явно сбил Тимофея с толку и лишил его уверенности. Заикаясь, он стал что-то мямлить, объяснять, весьма напоминая дядю Иоанна Феофилакта или Кресценция… Он просит у святейшего отца прощения, но древняя гордость квиритов… но Республика…

Аарон вновь зажмурился. И был уверен, что папа вот-вот взорвется. Тот действительно взорвался, но не гневом, а смехом, который показался в этих условиях просто невыносимым.

Смеясь, папа приглядывался к золотистым волосам Тимофея, к тонущим в синяках зеленоватым глазам, к широким плечам и грубо связанным коленям.

— Тоже мне квирит! — пробормотал он. — Цицерон велел бы такого палками прогнать с Форума. — И добавил, но уже серьезнее: — Читать умеешь? — А когда Тимофей гордо кивнул, продолжал: — Если бы ты взглянул в прекрасные истории, обстоятельно описанные многоученым аббатом Видукиндом, то знал бы, что еще недавно лангобарды, от которых происходите и вы, и Кресценции, были куда большими варварами, чем саксы… что римляне боялись вас, как свирепых псов… Что же это вы возноситесь предо мной? Почему мною гнушаетесь?

В последних словах папы прозвучала горечь, переходящая в грусть, и от этого сжалось сердце Аарона.

— Республика… Республика… — продолжал папа спустя минуту. — Да ты почитай мудрейшего Августина о судьбах могущественных держав… И поучительный Иеронимов перевод "Хроники" Евсевия… А что пророк Даниил провидел во вдохновенном видении? Ужасные колоссы на глиняных ногах… Вот смотри, не будь этот родник священным, кинул бы я туда твой башмак, и он поплыл бы… Будешь пытаться — рукой, обеими руками, палкой — обратно его выхватить, а течение все равно с собой его понесет, потому что оно сильнее… А если достанешь его из потока? Не наденешь на ногу, потому что мокрый… Попробуешь высушить, тоже ничего не даст, потому что ссохнется… Мертвый будет…

В голосе Тимофея послышался испуг, когда он на одном дыхании, со свистом и шипом выговаривая слова, выдавил:

— Прости, святейший отец, я солгал.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, что солгал.

— Где же ты солгал?

— Я говорил: квириты, Республика. А на самом деле я думаю, что-то другое толкнуло моих родичей против тебя… Может быть, и меня толкнуло бы, не будь у меня глаз получше, чем у них у всех.

— Так что же?

— Пиво.

— Что ты сказал?

— Я сказал, пиво, святейший отец.

Аарон подумал, что лучше бы ему оглохнуть. И почувствовал, что заливается румянцем стыда. Он хотел заткнуть уши, но, поскольку папа слушал внимательно, не осмелился.

Прежде всего ему неприятно было слушать, как Тимофей говорил: видимо, губы у него распухли еще больше, и сквозь них протискивалась не обычная людская речь, а глухое бормотание. А еще неприятнее было слышать то, что Тимофей говорил. Аарон не без удовольствия подумал, что один раз закинуть уду в озеро мудрости еще не значит сделать из бродяги рыболова. Тимофей говорил о том, что все могущество тускуланских графов — это виноградники, так как Рим хочет пить, Рим любит пить, Рим должен пить и всегда пить будет, а ничего лучшего для питья он не получил, чем вино, которое ослы доставляют с тускуланских холмов. Но вот пришли саксонские короли. И стали римскими императорами. Стали они пить тускуланское вино. Вино им нравилось, но головы, непривычные к вину и солнцу, быстро пьянели. От вина и солнца. Головы императоров и головы их воинов. И они стали привозить пиво. То самое пиво, вкус и силу которого они впитали с молоком матери. Они, отцы, деды, прадеды. Привозили его издалека. Это верно. Большие хлопоты, большой труд. Но для того они и были могущественными владыками, чтобы преодолевать трудности. Так что привозили пиво, и при этом много пива. Пили. А римлянам было любопытно, что же это пьют их повелители. Любопытно, какой вкус у этих северных варваров. Попробовали. Посмеялись. Принялись поносить. Но пили. Потому что в жару пиво освежает лучше, чем вино. Можно его больше выпить, куда больше, чем вина. Тускуланские графы стали проклинать солнце отцов. "Не даром, — объяснял Иоанн Феофилакт, — кто-то из мудрецов написал, что Аполлон был злым богом, а не благим". Стали тосковать по зиме. Жалеть, что она такая короткая. Но оказалось, что германцы подогревают зимой пиво. И что оно лучше пьется, чем подогретое вино. Со все меньшим грузом возвращались ослы в Тускул. Со все большим шли на север.

Тимофей говорил все медленнее. Все трудней ему было. Много усилий требовалось не только для того, чтобы выговаривать слова, но и для работы мысли. Аарон чувствовал тревогу уже не за него, а за себя. Он чувствовал, как все громче, все живее бьется у него сердце. Сейчас остановится. Должно остановиться. А он уже свыкся с мыслью, что нет. И все же остановится. Папа назовет Тимофея темным глупцом и прогонит от себя. И тогда Аарону придется идти с папой. Придется… придется…

Когда Тимофей умолк, папа долгое время внимательно вглядывался в него. Аарону эта минута показалась веком. Только сейчас он смог наконец разглядеть глаза папы. Они были большие, немного навыкате, светлые-светлые. Такие светлые, что трудно сказать, голубыми их назвать или серыми.

Наконец папа раскрыл уста. Аарон замер.

— Я рад, что ты со мной рядом, — медленно цедя каждое слово, сказал Григорий Пятый.

И больше ничего. Будто ничего не слыхал о вине и пиве.

Он рад! Ему, Аарону, тоже мог бы сказать: "Рад тебе!" Ни у кого, ни у кого из школьных товарищей Аарона ни в Гластонбери, ни в Цере, ни в Реймсе не было и не будет такой возможности, чтобы небесный ключарь сказал ему: "Я рад, что ты рядом со мной". Надо сказать только одно слово. Он же понимает, отлично понимает, что охотница Аталанта — это сон о Григории Пятом.

Именно вновь мысль об Аталанте приносит Аарону благое успокоение. Более того, чувство гордости. Более того, чувство могущества. Когда-нибудь, когда святейший отец вернется в Рим, он скажет окружающим его епископам и аббатам: воистину преданнее мне был Аарон, нежели Тимофей! А если не преданнее, то ведь куда более трудную службу взял на себя! Когда Тимофей пошел за мной, Аарон остался, чтобы грудью своей удержать преследователей. Не убежал от Рима, а двинулся навстречу Риму. Бегом направился. Так же, как бежал рядом с Аталантой навстречу вепрю по размякшей земле Калидона. Как Лаврентий не убоялся раскаленной решетки.

Слезы навернулись на глаза Аарона. Слезы умиления перед самим собой. Но и слезы от ощущения своего могущества, жертвенного могущества. Он представил себе, что и другой главой может завершиться книга изгнания Григория Пятого. Вот мраморная гробница в подземелье базилики святого Петра. Подле того места, где лежит Оттон Рыжий. Разве есть место слишком почетное для того, кто пал за столицу Петрову? Пал мученической смертью. Подставив грудь остриям, которые нацелены были в грудь святейшего отца. Аббаты и епископы Романии и Тусции, Италии и Бургундии, обеих Франконий и обеих Лотарингий, а прежде всего аббаты и епископы Британии и Ирландии смиренно преклоняют колени перед гробницей святого мученика. Тысячи горящих свечей, звон колоколов, голоса и пение, пение, пение… пение старцев и отроков, девиц и жен… а среди жен со слезами на глазах прекраснейшим из голосов поет Феодора Стефания…

Спустя годы, уже в Польше, Аарон сопровождал как-то Болеслава на охоте. Один раз. Он не выносил охоту. Жалел зверей. Но тогда так получилось, что не смог отказаться. Охотились на большого зверя. Но выдался момент, когда собаки погнали какое-то маленькое коричневое существо. Аарон страдал, страдал вместе с ним. Вдруг он увидел, что зверек не убегает. Он припал к земле. И недвижно оставался, когда собаки подскочили к нему. Большие, сильные псы, от которых, когда они шли стаей, убегали лисы и серны, даже лоси и медведицы.

Вместе с гордым спокойствием росла в душе Аарона великая любовь к папе. Он уже не видел в нем грозного судию, вооруженного мечом. Он видел страдающего, удрученного изгнанника. Слышал неслышимые Тимофею воздыхания. Он и сам вздохнул, и вместе со вздохом поплыл из его уст стих, полный горести и боли:

Jam subit illius fristissmae noctis imago,

quae mihi supremum tempus in urbe fuit[10]

Он чувствовал, что никогда не декламировал с таким чувством, с такой силой и такой напевностью. Не только архиепископ Эльфрик, но и сам аббат Эльфрик, если бы мог сейчас его слышать, смахнул бы слезы гордости за то, что вырастил такого ученика.

— А это еще что за вьюнош такой ученый? — произнес папа таким голосом, что трудно было понять, что же в нем слышится: удивление или пренебрежение.

И смотрел на Аарона так, будто никогда его не видал.

Аарон упал на колени и стал рассказывать о себе. Кто он, откуда. Но папа как будто не слушал. И вдруг прервал его:

— Я подпою тебе, — сказал он дружелюбным, но как будто все еще пренебрежительным тоном: — Jam tot mihi cara reliqui. — Сколько дорогого я здесь оставляю. Это верно. Но видишь ли, юнец…

И вдруг замолчал. А когда заговорил снова, в голосе его звучало какое-то юношеское озорство и юношеское упрямство.

— Видишь ли… Твой слезливый поэт, наверное, чувствовал, что не вернется… А я вернусь. Я не Овидий, меня императоры не изгоняют, а на щите приносят, куда хотят… Говорю тебе, я вернусь… Вернусь с мечом. Нет, с обоими мечами.

Он встал. Тимофей приблизил распухшие губы к уху Аарона и прошипел:

— И я вернусь, братец. Вернусь, чтобы взять все, чего хочу.

— И Феодору Стефанию? — вырвалось у Аарона.

— И Феодору Стефанию. Вот увидишь. И увидишь, что не на время утехи… не на время, смеха ради ею отведенное. Навсегда. Он, — Тимофей указал глазами на папу, — поделится со мной наследством Кресценция. Ему — Иоаннова голова, мне — жена.

4

Григорий Пятый вернулся в Рим. Вернулся, как и обещал, неся два меча. Меч церкви и меч императорский. Тусклое солнце двадцать второго февраля еле успело пробудиться, как перед ним уже было услужливое зеркало: тысячи и тысячи плоских саксонских шлемов. Мутная, желтоватая мелкая вода Тибра еще больше помутнела, щедро награжденная пылью и грязью заальпийского бездорожья. Море, беспредельно зеленое море, обычно такое беззаботное, гордое и могучее, осмеливалось сейчас только издавать слабое, тихое сочувственное ворчание, которым дружески одаряло безутешную в горе Кампанию, тщетно пытающуюся страдальческим эхом заглушить ужасающий гул обоюдоострых франкских топоров, яростно врубающихся в иструхлявившийся ствол Республики.

Вновь перестали ржать копи в базилике святого Лаврентия, зато просторные, роскошные залы в прекрасных виллах красивых черноглазых безграмотных внуков Марозии и Феодоры огласились вдруг протяжным ржанием боевых скакунов, весело тянущих чистую, бодрящую влагу из тысячелетних колодцев и фонтанов. Вновь заполнил монастырские кухни муторный запах водянистых, постных похлебок. Вновь затрясшиеся монашеские руки натягивали черное жесткое одеяние на сотрясаемую дрожью спину, всю в красных, а то и в синих полосах. И вновь исчез между алтарями звонкий, радостный, чувственный женский смех.

Только римский люд по-прежнему вызывал к себе неприязнь звезд неискоренимым обычаем превращать день в ночь. С факелами тек он как и раньте гулким потоком от Авентина к Латерану, от Санта Мария Маджоре к Капитолию. По-старому упивался гордостью, что превыше всего только он, именно он, всегда он… По-старому бросал на холодные ступени тех, кому хотел поклоняться. По-старому звучал его голос, хотя кричал уже не "Республика!", а только: "Ave Caesar Imperator, Ave Sanctissime Papa!" [11]

И по-старому поднимались цены на тускуланские вина.

С папой вернулся Тимофей. Вернулся, окруженный толпой слуг и прихлебателей. Когда хотел, входил в Латеран и дворец папы Льва в Ватикане. Ездил на квадриге, украшенной золотыми ключами. Возил в ней Аарона по всем закоулкам Города. Настоятеля монастыря святого Павла дружески хлопал по плечу. Безжалостными издевками над терзаемыми тревогой двоюродными братьями заглушал свист, вырывающийся в щербину в левом углу рта.

Но в глазах у него была грусть и горечь. Потому что не получил он ни тускуланских виноградников, ни Феодоры Стефании. И никогда не получит.

А был уверен, что получит. Знал, что в тот же самый день, когда император Оттон спрыгнул с седла перед воротами епископского дома в Павии, состоялся долгий тайный разговор между государем императором и святейшим папой. Оттон бил в ладоши при радостной мысли о роще виселиц, которая венцом тускуланских графов окружит колонну Марка Аврелия. Ему было приятно, что отец Тимофея успел спокойно умереть девять лет назад. Ведь, будь он жив, ему пришлось бы разделить судьбу братьев. А у дорогого императорскому сердцу Тимофея были бы ненужные огорчения. Потому что хотя отец тоже наверняка бил бы и пинал его, как остальная родня, но ведь всегда неприятно смотреть в сводчатое окно, как твой родитель болтается, высунув язык.

Еще больше обрадовало императора намерение отдать самому верному из верных красавицу Феодору Стефанию. С горящими глазами рисовал он папе картину ее первой ночи с Тимофеем. Кресценция прикуют железной цепью к ее ложу: пусть насмотрится досыта. А утром его откуют, чтобы обезглавить.

— Что бы ты сказал, отец мой и брат, — осведомился он весело, меряя худыми, длинными ногами выложенный красными плитами пол, — если послать утомленной любовью паре вместе с утренним завтраком голову Кресценция на серебряном, да нет, на золотом блюде?!

Папа рассказал Тимофею, что от этих слов он чуть не повалился на красные плиты вместе с креслом, на котором сидел, с такой силой толкнул император его кресло, припав вдруг всем телом к его обутым в пурпур и золото ногам. А поверх ног смотрели на папу широко раскрытые, уже не веселые, а безумно-тревожные, полные отчаяния глаза ребенка. Самого боязливого из боязливых. Странно и смешно тряслись побелевшие вдруг, обычно такие презрительные, красивые, узкие губы. Громко лязгали длинные хищные зубы.

— Скажи… Скажи… А я не накликал на себя гнева… не слишком оскорбил святого Иоанна Крестителя, сказав… об этом блюде? Ведь это же страшный… смертельный грех… верно? Скорей… скорей… подними руку… сними с меня грех… дай мне апостольское отпущение…

И так же быстро, как упал, вскочил на ноги. И топнул.

— Ты слышал? Сними грех сейчас же… Ты же для того здесь и есть… Для этого и приводят тебя вновь в Рим мои франки и саксы… за этим… за этим… за этим… за этим…

Пена выступила у него на губах. Григорий Пятый побледнел, но во взгляде, которым он мерил дергающегося владыку мира, не видно было тревоги, а только проницательное внимание. И так же спокойно, хотя сухо и высокомерие, как никогда он не обращался к Тимофею, папа сказал:

— За прощением обратись к своему духовнику. Я, конечно, не знаю, сочтет ли он возможным дать тебе отпущение. Но хорошо знаю, что ты не прикуешь Кресценция к ложу Тимофея и Феодоры Стефании. Не прикуешь уже хотя бы потому, что я не позволю Тимофею прикоснуться к Феодоре Стефании иначе, как к законной жене… А чтобы стать ею, она должна стать сначала вдовой… Так что если они и взойдут вместе на ложе, то у Кресценция уже не будет головы.

Но случилось иначе, чем рассчитывал папа. Феодора Стефания никогда не взошла на ложе с Тимофеем. Никогда не стала его женой.

— А виноградники? Что же с виноградниками? — лихорадочно допытывался Аарон, прохаживаясь с другом между заросшими травой развалинами дворца Септимия Севера на Палатине. Не в состоянии понять печали и горечи в глазах Тимофея и не задумываясь, обронил:

— Не понимаю тебя. Раз уж у тускуланских виноградников теперь один хозяин…

И с испугом увидел, что после этих слов Тимофей побледнел. Левый уголок рта искривился в гневной гримасе, обнажив щербину в зубах.

— Ты верно сказал. — В голосе его слышалось ожесточение. — Очень даже верно. У виноградников теперь один владелец.

Взгляд его, охватывающий беспредельное пространство, которое живописно расстилалось у их ног, равнодушно скользнул поверх извилистой змеи Аппиевой дороги, вдоль которой тянулись гробницы и окутанные пеленой светлого тумана пинии. Задержался он лишь на самой дальней линии темных взгорий. Там был Тускул!

— Этот единственный владелец виноградников, — продолжал он еще более свистящим голосом, — уже спрашивал меня, не займусь ли я хорошо знакомым мне делом… не согласен ли я стать главным управляющим всех угодий… Как новый глава сената, как императорский любимец, чье присутствие необходимо в Риме, он собирается на постоянное жительство поселиться в замке, что напротив колонны Марка Аврелия. И потому хочет иметь в Тускуле, куда он только изредка будет наведываться, кого-то, кому может доверять, на кого может положиться.

И действительно спустя год, когда преждевременно умер Григорий Пятый, Тимофей объявился в Тускуле в качестве главного управителя при своем дяде Иоанне Феофилакте. В Рим он приезжал редко, в монастыре святого Павла почти не показывался. Да и Аарон тогда уже жил не в монастыре, а в Латеране, подле нового папы, Герберта-Сильвестра. Как-то наместник Петра и его любимец Аарон вылезли из квадриги на Марсовом поле. На площади перед Пантеоном толпа зевак восхищалась ловкостью движений и умением владеть оружием отряда, занятого военными учениями. Это были люди из тускуланского графства. Командовал ими Григорий, единственный не изгнанный из Рима двоюродный брат Тимофея. Поодаль на квадриге, украшенной не золотыми ключами, как ожидал Аарон, а изображением стройной колонны, стоял Тимофей. Очень загорелый и какой-то очень деревенский. Он соскочил с квадриги. И направился к Аарону. Преклонив колено, поцеловал папе руку. Сильвестр Второй похвалил выправку отряда. Тимофей ответил с улыбкой, что трудно найти более верное, более преданное Риму войско. Оказывается, самая большая, самая надежная опора императора и папы в Риме — это тускуланское графство. Даже помыслить о бунте невозможно, когда бодрствует несокрушимый отец отцов отчизны, краса города и империи Иоанн Феофилакт. Каждый день приносит новые доказательства его радения.

— Только зубов жалко, — буркнул Тимофей в сторону Аарона.

Почтение, оказанное папе Тимофеем, не осталось незамеченным столпившимися на площади зеваками. Послышались возгласы, рукоплескания, настойчивые, жаркие просьбы благословить их.

Сильвестр поспешно трижды осенил толпу крестным знамением и удалился вместе с обоими юношами в глубину мощных строгих, темно-серых, шершавых колонн, вот уже столько веков неизменно несущих стражу у входа в Пантеон. Это древнейшее здание, называемое римским простонародьем также и Кругляшом, уже давно было церковью Всех святых, как говорили Аарону в монастыре святого Павла, а также церковью в честь Марии, царицы всех мучеников, как утверждали в авентинских монастырях. Неоднократно слышал он, что богослужения в этой церкви совершают редко и неохотно: как-то неприязненно смотрят вот уже несколько веков папы на этот не редеющий с веками наплыв молящихся. Аарона это всегда страшно изумляло, впрочем, он уже перестал изумляться, когда в первый раз в жизни переступил с папой и Тимофеем порог храма. Тут он сразу все понял.

Когда они вошли, их охватил сумрак. Сумрак уже не такой, как в храме святого Павла. Отличие это вызывал ослепляющий столп света, врывающийся в темный храм сквозь огромное круглое отверстие в куполе, гармонично выложенном изнутри венцами из квадратов. На полу колыхался и медленно перемещался огромный светящийся круг, только углубляющий необычную темень, в которую попадали входящие. Аарон громким шепотом убеждал себя, что этот скользящий круг всего лишь отражение движения солнца, и никак не мог заглушить в себе сильного трепета. И сов-сем стало ему не по себе, когда он вдруг увидел в средине круга всю как будто насквозь пронизанную светом стройную фигуру папы Сильвестра. Какой же это необычный свет — поистине магический. Аарон готов был поклясться, что папа показался ему гораздо выше, чем обычно. Выше и красивее. Судорожно всколыхнули память — причем сразу — все когда-либо слышанные рассказы о магическом могуществе Сильвестра. О чарах, о демонах, призываемых им одним словом и покорно служащих ему, о ночных таинственных беседах с полной грусти или раздумий о непонятных вещах головой, стоящей на заваленном рукописями и геометрическими фигурами столе. Аарон внушал себе: глупец, простак, неуч невежественный — и все равно не осмеливался поднять голову: боялся увидеть среди бела дня нетопырей, слетающих в отверстие купола над окруженной светлым нимбом головой папы.

— Видите эти геометрические фигуры, украшающие нишу в стене? Смотрите, какие плавные своды… Какие низкие треугольники… Говорят, что в библиотеке в Эфесе были вот так же украшены окна… арки на одном этаже, треугольники на другом…

Спокойный, деловитый голос папы, откуда-то уже от стены, не из круга, мгновенно отрезвил Аарона. Его охватил стыд. Воистину глупец из глупцов, невежда из невежд! Он сделал шаг, встал в центре светящегося круга и долго упивался невыразимой красотой чудесной сочной голубизны, неподвижным диском висящей прямо над головой.

Когда он вышел из круга, то остановился рядом с папой, чтобы рассмотреть вместе с ним стены и послушать ученые объяснения. Как только взгляд его привык немного к темноте и он стал различать линии и формы, его вновь охватила тревога. В песчаном, почти апельсиновом мраморе, которым было выложено все округлое помещение храма, отчетливо выделялись прямоугольные углубления, о которых как раз говорил папа. Симметрично размещенные на правильных расстояниях, они вдруг вызвали в закоулках памяти Аарона многократно слышанный в детстве рассказ о круглом столе короля Артура. Там могущественные, но и добродетельные рыцари занимали места на равных друг от друга расстояниях, чтобы никто не мог подумать, что у другого более почетное место, — и вот так же, совершенно вот так же стояли некогда в этих углублениях, ни один не выделяясь перед другим — кто? — боги… Неподвижными, спокойными мраморными лицами взирали с высоты углублений на смиренно молящихся, приносящих жертвы, курящих благовония, вечно о чем-то просящих людей… Тут непрестанно толпились… прибегали поспешно, деловито… Каждый находил нужного себе и по своим заботам бога… Одних просили о здоровье, других о богатстве, третьих о смерти, телесном повреждении или позоре, насланных на врагов… Возлагали к белым ногам красоту или уродство своих дочерей, цепы на вино и оливковое масло, обильный урожай, выносливые ослиные спины, прочные квадриги, состязающиеся на ипподроме… Боги исчезли, но люди приходили все с тем же самым… приходили, как раньше, поспешно, деловито… Безошибочно выискивали изо всех подданных царства Марии мучеников такого, который именно для данного случая мог больше других пригодиться… Со рвением прадедов курили благовония перед пустыми нишами, заполняя их образами нужных им покровителей с услышанными в проповедях именами… Обращались к мудрецам, которые провели жизнь в глухих пустынях, отважно углубляясь в тайны предвечной мудрости… Обращались к девам, которые предпочли узилище, мучения, самую смерть блаженной жизни в мире, который не хотели признать своим миром… И тех и других просили об исходе состязаний, о повышении или понижении цеп на зерно и оливки… о нарядном платье… о богатой жене… о милости в виде возвращения утерянной вещи, а не о совершенстве… об успехе, а не об избавлении и спасении… Аарон начинал понимать пап, неприязненно смотрящих на толпы молящихся в этом чудесном древнем храме. Но начинал понимать и немой язык углублений. Ему казалось, что он слышит приветственный шепот: "Привет вам, исполненные мудрости мужи… Воистину мало кто был таким желанным гостем здесь, как вы… Ибо мало кто знает о нас столько, сколько вы… Взгляни в это углубление: здесь стояла я, которую ты столько раз благодарил за ее верность скитальцу, стремившемуся к родной Итаке… А вот тут я, кем ты так горячо восхищался за чудесные картины на щите, выкованном в одну ночь для Ахиллеса… А вон там…"

Нет, нет, он не допустит, чтобы повторился тот страшный разговор с теми колоннами в храме святого Павла. Слабым голосом Аарон попросил папу уйти отсюда, он плохо себя чувствует. Голова кружится.

Церковная стража с трудом оттесняла напирающую толпу. Снова взлетели возгласы, рукоплескания, вновь настойчивые, страстные просьбы о благословении. Тимофей кивнул Григорию, тот с лета понял его: тускуланский отряд молниеносно вздыбил грозную подвижную щетину. Тупые концы копий принялись прокладывать просторную дорогу, лентой разрезая расплескавшуюся, колышащуюся толпу. Аарон опасался, что удары копий настроят толпу неприязненно, враждебно, вызовут гневную ярость. Но он ошибся. Отталкиваемые, отбрасываемые, тут и там довольно чувствительно побитые римские граждане все так же осыпали папу цветами дружелюбных возгласов, обдавали немолкнувшим каскадом рукоплесканий. "Так, должно быть, Рим приветствовал цезарей на ипподроме", — подумал Аарон.

Они уже садились в квадригу, но тут между расставленных ног тускуланского копейщика проскользнул оборванный черноволосый, черноглазый подросток. Упал на колени перед квадригой и поцеловал папе туфлю.

— Святейший отец, — сказал он смело и даже снисходительно. — Если ты дашь мне солид, я скажу тебе что-то, что тебя очень касается.

Папа усмехнулся.

— Говори, — сказал он заинтересованно, подав монету.

— Я знаю, что святейший отец собирает старые статуи. Недалеко отсюда люди разбивают старую зеленую статую. Когда я там был, они уже отбили ногу. Если святейший отец даст мне еще один солид, я покажу самую короткую дорогу.

Оставив квадригу, они пошли за ним. Толпа повалила следом, отпихиваемая со все большим трудом. Григорий пригрозил, что прикажет повернуть копья остриями. Помогло, но ненадолго.

И действительно вскоре они увидели толпу, сгрудившуюся вокруг чудесной бронзовой статуи. Наверное, очень старая, ее плотным слоем покрывала зеленая плесень. Статуя покачивалась на одной ноге. По ней били палками, ножами, долотами, молотами, даже тяжелым железным ломом, столь редкой тогда вещью в Риме.

— Расступитесь! — загремел Тимофей.

Копейщики быстро и деловито очистили довольно большое пространство вокруг статуи. Взмокшие люди с инструментами смешались с толпой, сопровождавшей папу. И смотрели исподлобья, негодуя, что их спугнули.

— Похоже, Октавиан Август, — сказал папа Аарону, а потом, обращаясь к отогнанным от изваяния людям, спросил: — Что вы тут делаете?

Они объяснили. Аарон слушал со все нарастающим изумлением и с не меньшим интересом. Он взглянул, куда они тыкали пальцами. На постаменте отчетливо виднелись буквы. Папа подошел ближе и прочитал: "Ударь тут!" Оказалось, что они хотели разбить статую, соблазненные надписью. Что же еще она может означать, как не то, что внутри пустой бронзы находятся сокровища!

Папа рассмеялся. И назвал их глупцами. Какие сокровища? Только статую изуродовали. Толпа упорствовала. Чувствовалось, что не уступит. Когда папская процессия удалится, они вернутся к своему разрушительному делу. Если отогнать их древками, придут потом. Поставить стражу, придут ночью, подкупят или обезоружат, навалившись кучей. Не будешь же ставить целое войско для охраны одного памятника! Посадить их? Придут другие. Наверняка придут. На десятках лиц в толпе, появившейся вместе с папой, виднелся жгучий интерес. Через час все это разнесется по всему Риму! Забирать статую папа не хотел: она составляла гармоничное целое с постаментом, отрывать ее было варварством. Наоборот, надо оставить на месте, искусно приладить отбитую ногу, привести в порядок место вокруг — и станет статуя одним из лучших украшений Рима.

Аарон видел, как папа долгое время приглядывался к высоко поднятой, вытянутой вперед руке Октавиана Августа. И постепенно на губах Сильвестра проступила довольная улыбка, приправленная чуть заметной хитринкой.

— Я же сказал, что вы глупцы! — воскликнул он. — Не понимаете, что означает "ударь тут". Где тут? Какие сокровища могут быть в брюхе статуи? Два серебряных кубка? Столько ломали голову, и никто не подумал, почему статуя вытягивает руку, куда показывает пальцем… Вы знаете, что значит "ударь тут"? Так вот: ударь там, где упадет в полдень тень указательного пальца. Там и копайте. Если что найдете, придите, скажите. Ба, я даже думаю, что вы и поделитесь со мной за хороший совет, а?

Раздались возгласы изумления и восхищения. И вновь каскад рукоплесканий.

— Вот он, муж, одаренный богом мудростью! Соломон! Вергилий!

Кто-то даже крикнул "Нестор", и даже папа изумился. Такой уровень образованности на римской улице! Люди с инструментом пали на колени, целуя следы колес папской квадриги. Когда на повороте Аарон бросил на статую прощальный взгляд, он увидел только быстро растущую груду бойко выбрасываемой земли.

Теперь он ехал в квадриге Тимофея. И заметил, что старый друг полон тревоги. Он спросил, что случилось. Тимофей тревожным взглядом указал на папу. Аарон не понял. Тимофей, не выпуская вожжей, нагнулся к его уху:

— Кто ему это сказал?

— О чем?

— Что сокровища там. Женщина какая-нибудь, а?

Аарона охватило неприятное чувство. Когда приедут в Латеран, надо будет обязательно попросить папу, чтобы тот объяснил таинственное дело. Но пока следует отвратить внимание Тимофея от небезопасных мыслей, которые могут перейти в прегрешение против святого Петра. И он стал раздумывать, что бы такое сказать. Призвал на помощь память. Она помогла. И Аарон страшно обрадовался. Сейчас он направит мысли Тимофея в другую сторону, а это доставит ему удовольствие, подбодрит.

— Ты помнишь, — заговорил он теплым, сердечным голосом, — как в страшный день бунта ты рассказывал в роще Трех источников святейшему папе Григорию о борьбе вина с пивом?

— Помню, — сухо ответил Тимофей.

— Мне кажется, слова были очень умными, раз уж папа, выслушав, соизволил заметить, как он рад, что ты с ним.

— Может быть, и умными.

— Так вот, слушай, — с живостью воскликнул Аарон. — Тебе нечего прощаться с надеждой. Ведь в любой день Иоанн Феофилакт вновь нарушит верность, попробует поднять бунт и, конечно же, потерпит поражение, а тогда… тут-то уж ему не сдобровать…

— Ошибаешься, братец. Не будет он поднимать бунт. Останется верным.

— Как же так? Ты же сам говорил, что вино должно вести войну с пивом…

— Говорил. Но ведь любая война когда-нибудь кончается. И эта тоже. Даже уже кончилась. Давно. В тот день, когда мы с его святейшеством вернулись в Рим.

— И кто же победил?

— Вино.

— Не понимаю. Послушай, это невозможно… Ты же сам говорил, что если германский король утвердится в Риме, то пиво…

— И это же слово в слово говорил святейший отец Григорий. И знаешь когда? Сразу после нашего возвращения. Он смеялся, назвал меня глупцом. Я хорошо помню, что он сказал, как будто это было вчера: "А знаешь ли ты, Тимофей, что за саксонским войском тянутся бесчисленные упряжки волов с бочками пива и столько их в Риме никогда не бывало? А чем дольше будет Рим сохранять верность своему императору, тем больше будет их прибывать…"

— Правду сказал святейший отец.

— Нет, брат, не сказал он правды. Правдой было то, что, пока император Оттон живет и царствует, побеждать должно вино. Я об этом догадывался, но как-то не мог ничего из этого вывести. А дядя Иоанн Феофилакт смог. И пожалуй, не только догадывался: он знал. А то, что он прав, выявилось сразу, когда его коленопреклоненного, посыпавшего пеплом голову у Фламинских ворот император не схватил за рыжие патлы, не плюнул в лицо, не велел своим саксам повесить, а всего лишь дал ему произнести речь, а потом подставил блудному сыну ногу для поцелуя, чтобы тот поблагодарил за прощение, да что там — за возвышение. Я был куда сильнее, сила папы Григория — триумфатора стояла за мной, но побеждает не сильнейший, а умнейший. Дядя оказался умнее, и он теперь владелец виноградников, а я его подручный.

Тимофей не скрывал от друга, как он восхищался дядей Иоанном Феофилактом. Восхищается, ненавидя. Когда Рим, онемевший от ужаса, послушно клал голову под обоюдоострый топор, нашлись только два человека, которые хотели защищаться. Иоанн Кресценций и Иоанн Феофилакт. Один с мечом в руке стоял на вершине башни Теодориха, другой, посыпав пеплом волосы, стоял на коленях у Фламинских ворот. Вооруженный железом Кресценций знал, что погибнет, но боролся; вооруженный гибкой мыслью Иоанн Феофилакт боролся, ибо знал, что победит. Он знал, что, стоя на коленях, протягивает голову не под топор, а под лавровый венок. Разумеется, его могло погубить одно неосторожное слово, одно движение, совершенное не так, как задумано, — но за это он был спокоен: знал, что ошибки не совершит. Призрак мучений и смерти не замутнит остроты мысли, не ослабит власти над голосом, руками, спиной. Самое главное, чтобы Оттон захотел выслушать, самым трудным поэтому было начало: "Наш вечный господин, угодный господу богу цезарь император Оттон Благочестивый, счастливый, непобедимый, саксонский, франкский, лангобардский, славянский, божественный Август…" Самоубийственно было бы забыть, что перед "цезарь" надо молниеносно, но очень отчетливо выбросить из себя "божественный" и тут же смутиться, зардеться, что вот безупречный римский дух сакса Оттона толкнул его на грех приписать христианскому владыке атрибут божественности, но что делать, если столько в нем от Августа Октавиана, Тита, Траяна, Адриана, Марка Аврелия… Не менее убийственно было бы ссылаться на святые слова Писания о прощении до седмижды семидесяти раз, о винах, отпускаемых тем, кто перед нами виновен, о том, что надлежит любить врага своего… Нет, торжественным, возвышенным, сокрушенным, но отнюдь не умоляющим голосом следует говорить о Юлии, плачущей над головой Помпея, смертельного врага своего… О Корнелии, оплакивающем пожар Карфагена… О Тите, который назвал потерянным день, когда он не совершил ни одного доброго деяния… об Августе, благородно прощающем Цинну…

Когда Тимофей жаловался Григорию Пятому, что император Оттон назначил Иоанна Феофилакта главой сената, вместо того чтобы плюнуть ему в лицо, папа ответил с горькой усмешкой: "А ты видал когда-нибудь человека, который плевал бы в воду, в которой видит свой облик чудесно, великолепно, выгодно отраженным?" Зеркало римских доблестей Оттона не могло разделить судьбу других побрякушек и драгоценностей неверного Рима: когда последние дни февраля и весь март уходили в вечность под лязг щипцов, вырывающих ноздри и языки, Иоанн Феофилакт спокойно проводил долгие ночные часы, усердно вникая в старые рукописи, поистине бездонные залежи бесценных сведений о старинных церемониях при императорском дворе. Густыми красными чернилами, словно собственной кровью сердца, выписывал он точные размеры сияющего ореола, который должен обрамлять чудесно выложенную из золотых камешков шевелюру Оттона на огромных мозаиках, долженствующих украшать стены дворца, только что воздвигнутого на Авентине. С особым удовольствием работал он над замыслом устройства столовой залы, точно скопированной с константинопольской залы Девятнадцати акувитов. И не хотел считаться с тем, что лотарингские, франкские, саксонские епископы, аббаты, графы и князья будут ерзать и перешептываться, когда на время пиршества вопреки стародавним обычаям дружины отделится от них Оттон, возвысясь на новый манер, вознесясь на возвышение, на котором встанет полукруглый стол на одну персону. За этим столом будут подавать императору Запада точно то же самое, что и на возвышении в зале Девятнадцати акувитов вкушает самодержец Востока. И только вино будет другое, куда лучше: не кипрское, а тускуланское.

Иоанн Феофилакт не знал, любит ли Оттон Третий вино. Но это его не интересовало. Он знал, что Оттон будет пить вино. Много вина. Наверняка больше, чем пили Август и Тит, Траян и Марк Аврелий. Те даже могли себе позволить вовсе его не пить. А Оттон не может.

Может быть, он даже предпочитает пиво. Иоанн Феофилакт сам его предпочитает, особенно в жару. Нередко он угощает брата Романа холодным, приятно горьковатым напитком, который ничуть не утратил своей пышной пены, несмотря на долгую дорогу чуть ли не от самого Гослара. Разумеется, только брата Романа — больше никого, никогда. Но Оттон не будет пить пива даже в одиночку. Он еще недостаточно римлянин, чтобы позволить себе что-нибудь такое, что выдаст, насколько он еще не римлянин.

Поэтому Тимофей и сказал папе, что неправильно предполагать, что вместе с наводнением Рима германскими войсками предстоит и затопление его пивом. Никакого затопления не будет. Пиво будут пить украдкой, покупая за бесценок, одни потомки коренного римского плебса, да и то лишь в закоулках предместий. На этих бедняков будут с завистью смотреть саксонские и франкские воины, поскольку им это будет запрещено, ведь они же войско римского цезаря — а римляне пьют вино. Бочки с пивом будут плесневеть в подвалах домов, где разместятся лотарингские аббаты, франкские аббаты, франкские князья, саксонские маркграфы — поелику они знатные вельможи Римской империи, а римляне пьют вино. Иностранные гости — послы и купцы — напрасно будут в жаркие дни играть перед глазами трактирщиков заморскими побрякушками; трактирщику дороже сохранить спину в целости, чем приобрести усладу для глаз: знает, что его ждет, если чужеземец с его попустительства, с наслаждением потягивая пиво, хоть на миг забудет, что Рим и римский дух переживают период величественного, нового расцвета — а ведь каждый чужой знает, что римляне пьют вино.

На Авентине разобрали окружавшие дворец леса, величие бессмертной империи слепило глаза простых смертных блеском мозаик, пышностью церемоний, тяжестью и красочностью усыпанных драгоценностями одеяний, из которых еле виднелось почти мальчишеское бледное личико, надлежаще неподвижное, великолепно презрительное, приводящее в оцепенение, всегда с плотно стиснутыми, красивыми, узкими губами, только в гневе обнажающими длинные, хищные, ослепительно белые зубы. Иоанна Феофилакта, правда, огорчала излишняя живость больших черных глаз императора — живость, так часто переходящая в непонятную тревогу, так не ладящую с полубожественным бесстрастием, которое всенепременно должно характеризовать олицетворение величия империи. Уж не болит ли у Оттона голова от чрезмерно выпитого вина? Конечно, в этом он никогда не признается — за это Иоанн Феофилакт спокоен. Так что он усиленно трудился с церемониймейстерами, устраняя всякие сучки и задоринки, самые мельчайшие промахи.

И как же приятно было после многотрудного дня засыпать в замке, что напротив колонны Марка Аврелия, вслушиваясь в приятную колыбельную, которую напевает ему тяжкая поступь волов и скрипящие колеса повозок, тянущих груды, полненьких винных бочек — куда? — на Север! Из Тускула в Регенсбург, в Майнц, в Гослар, в Магдебург! Потому что Регенсбург, Майнц. Гослар, Магдебург — это Римская империя, а римляне пьют вино.

В монастырях Кведлинбурга и Харденсгейма ученые женщины читают латинских поэтов. Из гекзаметров и напевных строф то и дело выплывает хвала вину. И хотя дергаются слабые женские головы, не могут женские уста не коснуться, хотя бы слегка, наполненных до краев чаш, ведь они хотят, как сестры, приобщиться духовно к римским поэтам — ведь римляне, которых они сейчас читают, пьют вино.

В далекой славянской Праге прогнивший мост ломается под тяжестью нагруженных возов, и тихие воды реки братаются с пахучим, золотистым напитком. Потому что чешская земля верно служит Римской империи, а римляне пьют вино.

Где-то на краю земного круга гибнет мученической смертью друг императора. Оттон покидает Рим, чтобы совершить далекое путешествие к могиле собрата по духу. И вскоре всколыхнет Рим весть, что в каком-то варварском поселении, названия которого и не выговорить, священная рука императора водрузила серебряных орлов: славянский княжич становится патрицием империи, император благословляет его поцелуем гордых узких губ, из худой, мягкой, почти женской руки перекладывает в сильную, тяжелую руку священный символ достоинства, копье святого Маврикия. Иоанн Феофилакт не разделяет огорчения Рима. Говорят, что у нового патриция крепкая голова. Не заболит от вина, которое он будет обильно пить, а пить он будет, ибо он теперь патриций Римской империи, а римляне пьют вино.

Это верно, дорога к лежащему на краю земли княжеству далекая и трудная — сколько возов разобьется, прежде чем доберутся туда… сколько волов сдохнет! Но именно туда можно предусмотрительно послать побольше возов с вином и быть уверенным, что ничего не потеряешь… Это верно, патриций, попивая вино, пьет так же, когда захочет, и пиво и даже может себе позволить сказать вслух: "Я пью пиво", но Иоанн Феофилакт неизменно видит в нем одного из лучших своих клиентов. Потому что вместе с серебряными орлами император вручил ему дар от своего любимого учителя, папы: архиепископский паллий для брата мученика. А архиепископский паллий в варварском княжестве — это будущие епископства, строительство церквей, основание монастырей, свершение богослужений. А для богослужений требуется вино. И rte только для богослужений. Из теплых, солнечных краев привозит патриций пресвитеров и монахов, а те с детства привыкли каждую трапезу запивать вином. Так что чем больше будет расти мощь патриция, чем больше завоеванных земель он передаст под посох своего архиепископа, тем больше будет епископов, церквей, монастырей. Больше священнослужителей и монахов. Так с чего же должен Иоанн Феофилакт разделять огорчение Рима, что серебряные орлы вдруг улетели из гнезда Кресценциев на далекий суровый Север!

И как же может Тимофей рассчитывать на новый бунт дяди против императора и папы?! Некогда в присутствии Иоанна Феофилакта Сильвестр Второй вздохнул о том, как было бы хорошо, если бы гроб Спасителя находился не в руках неверных… У Иоанна Феофилакта даже голова кругом пошла от волнения: ах, если бы оружие христианских правителей, вместо того чтобы то и дело обращаться друг против друга, изгнало неверных из святой земли и других стран Востока, исчез бы оттуда и Полумесяц, косой сатанинский глаз, грозно высматривающий, не пьют ли в странах Востока вина… О, если бы вздох папы пременился в вихрь, который мог бы оторвать от смехотворно малых пределов и смехотворно малых свар дружины христианских владык и двинуть их по бескрайней синеве моря на Восток… Правда, там иные, нежели в славянских краях, растут виноградники, и до чего же они там запущенные — по об этом Иоанн Феофилакт не грустит… Лишь бы только Крест воссиял вместо Полумесяца, а уж люди, которые станут возделывать эти виноградники, будут его люди… в его бочки будут лить вино, на его возы нагружать, да что там — на его корабли…

— Так что понимаешь, брат, на бунт я рассчитывать не могу, — сказал Тимофей Аарону, когда квадрига въезжала на мост, ведущий к башне Теодориха.

Однако бунт вспыхнул. Как-то ночью к Иоанну Феофилакту пришел двоюродный брат Тимофея Григорий. И стал говорить, что хватит с Рима позора, что Петровой церковью правит чернокнижник, которому демоны указывают, где закопаны сокровища, который в безлунные ночи вместе с приблудным монахом забирает эти сокровища и переносит в подземелья базилики святого Петра. Иоанн Феофилакт спокойно слушал и смеялся. Над двоюродным братом, над Римом, над чернокнижником. Насторожился он только тогда, когда Григорий сказал, что с Рима довольно и такого императора, который не желает помнить о том, что он прежде всего первый гражданин Вечного города и что первый долг его — отстаивать честь Рима. А то какая-то жалкая дыра, городишко Тибур, осмелился посягнуть на честь римских граждан, император же, который в соответствии со своей первейшей обязанностью двинулся против Тибура, неся грозный меч мщения, наложил на городок лишь легкое наказание и простил. Не смыл позорного пятна, не исполнил первейшего долга, не сохранил Риму верности, так что и Рим может не хранить верность ему. Город вычеркнет его из списка граждан, лишит огня и воды, вышвырнет за стены или спустит под землю. А Иоанна Феофилакта Рим спрашивает, исполнит ли он свой гражданский долг. А спрашивая, напоминает о святых словах: "Кто не со мной, тот против меня".

Иоанн Феофилакт слушал, моргая глазами и то и дело прикладывал ладонь к уху. Тибур, Рим! Его смешил напыщенный и одновременно страстный тон Григория. Значит, римское величие — это самые обыденные раздоры из-за межи? Римская гордость — это всего лишь перебранка через изгородь? Значит, не владыка мира, божественный Август, император Саксонский, Франкский, Славянский, водружающий серебряных орлов на краю земли, — а первый гражданин сельской общины, главный ночной страж, поставленный пинать через дыру в изгороди соседских брехливых собак?!

Григорий не мог его понять. Он морщил брови и стискивал кулаки. Смотрел на дядю тем же взглядом, как тогда, когда ждал сигнала, чтобы леопардом метнуться на Тимофея. Но на этот раз во взгляде его виднелось не послушание, а немое напоминание о неумолимом законе семейной общности — законе, которому он, Григории, подчинился тогда, не размышляя.

По сладковатое золотистое вино уже давно перелилось через край малой сплоченной бочки, имя которой: тускуланский род. Выливалось уже из другой, куда большей, вместительной, именующейся Римом… Долгие годы оно лилось потоком через Франконию, Саксонию, полусказочную Славянскую землю, уже виделось, как оно грозным потоком подмывает твердыню полумесяца. Потоки сливались в озера, а озера — в гулкое безбрежное море, и именно это море звалось Рим, а не бочка с изъеденными ржавчиной обручами.

Иоанн Феофилакт встал:

— Так ты говоришь, простил Тибуру? А меня разве не простил у Фламинских ворот? А не прости он меня, так и ты бы, Григорий, сегодня не имел ни огня, ни воды.

Он не пошел с Римом, но не пошел и против него. Стал ждать.

Ждал он не только великого испытания вина, не только крепости его, но и благородства. Давно уже он убедился, что оно вызывает у Оттона все более сильные головные боли. Выдержит ли он их, перетерпит ли, стиснув зубы, поймет ли, что благородный, хотя и слишком крепкий, напиток уже вошел ему в кровь и тем самым облагородил ее, хотя и отравил, или же, опасаясь за свое здоровье, трахнет чашей о колонну, втопчет разлитое вино в землю и с облегчением скажет: "Дайте мне пива!"

Перед носом возвращающегося из Тибура императора Рим захлопнул ворота. С глухой ненавистью и немой, безжалостной издевкой окружил черным муравейником башню, на которую взошел выставленный с позором главный ночной сторож. Иоанн Феофилакт, затерявшись в гуще людского муравейника, затаив дыхание, чувствуя, как кровь шумит в висках, вслушивался в слабый голос юнца, с которого вихрь ненависти и презрения сдирает тяжкие, пышные одеяния.

Оттон не осыпал проклятиями вино, которое вызвало у него самую тяжкую в жизни головную боль. Не угрожал ему. А ведь ему достаточно было протянуть руку, чтобы освежиться большой чашей густо пенящегося пива. И весь город знал, что за стенами окружили башню тяжеловооруженные саксонские дружины, вздымающиеся пеной ненависти и стыда за своего короля. Оттон тихо жаловался:

— Vosque estis mei Romani? Propter vos quidem meam patriam, propinquos quoque reliqui…[12]

Иоанн Феофилакт не хуже цен на вино знал, чего стоит боль, которой платят за перековывание гордости в жалобу тяжким молотом неожиданного разочарования. Даже голова кружилась, когда он прикидывал, сколько боли должны стоить Оттону бросаемые с башни горькие и ведь такие не гневливые слова: "И вы — мои римляне? Ведь я ради вас покинул свою родину и своих близких… из любви к вам оттолкнул саксов, германцев тяжеловесных…"

А когда и вовсе сорвался у него голос на словах "… имя ваше и славу донес я до края земли", Иоанн Феофилакт понял, что вино победоносно прошло наивысшее испытание.

И он начал действовать. Употребил все свое влияние, утихомирил Рим, заставил открыть ворота, швырнул черный муравейник на колени. Собственноручно накинул роскошную тяжелую мантию на все еще дергающиеся худые плечи. И выдал Григория.

А когда все стихло, почувствовал, что вынужден спросить сам себя, неужели для него так уж важно само вино. Он углубился в себя и с ужасом обнаружил там какой-то неожиданный огонек, какие-то неведомые ему доселе нити. Огонек привязанности, нити искренней верности.

Это не значило, что ничего не осталось у него от холодной, трезвой заботы о виноградниках и вине. Наоборот, именно эта забота позволяла ему замечать и предвидеть, а многое замечая и предвидя, подбирать подходящие орудия — но он так никогда и не смог больше безошибочно разграничить в себе, где кончается вино, а где начинается Оттон.

А забота о вине заставила его заметить, что с возвышения в столовой зале давно уже не видно, что, собственно, подливают себе в чаши пирующие внизу за общим столом аббаты и епископы, князья и графы. А если, как он полагал, все чаще подливают себе пива в предназначенные для вина кубки, то как помешать из-за полукруглого стола, чтобы, отпивая густую пену из весело кружащей чаши, они не пили за возвращение давних пиров, за радостный миг, когда рухнет возвышение и вождь дружины вновь сядет за общий стол, вместе со всеми, отпивая из общей чаши.

Разумеется, раздумывая надо всем этим, заботился Иоанн Феофилакт о столь дорогом ему всемогуществе вина. Он отлично знал, что тот, кто сидит сейчас в одиночестве за полукруглым столом, жадно потягивая отравляющее его вино, никогда не сойдет с возвышения, никогда не сядет за общим столом, никогда не коснется спекшимися губами густой, белой пены. Так что если захотят снести возвышение, то только вместе с ним. А что тогда? Кто поручится, что между Рейном и Эльбой еще рождаются столь удивительные дети природы? А не придет ли скорее такой, что одной рукой с силой рванет диадему императоров и наденет ее себе на голову, а другой оттолкнет поднесенную к его губам чашу с вином, весело, но злорадно хохоча: "Нет, не хочу, чтобы голова кружилась, а то еще диадема с нее слетит… Лучше уж пиво…" И вновь заскрипят возы, нагруженные грудами бочек, влекомые волами, только не на Север — а с Севера!

А для кого же останется вино? Разве что для церкви. Она велит пить мало, умеренно, но пьет тысячами и тысячами уст.

И тогда начало валиться возвышение, когда закачался полукруглый стол, Иоанн Феофилакт прежде всего подумал о том, чтобы, валясь, они не погребли под собой одинокого участника пира. Ради быстрых прибылей он снизил цены, ухудшал сорта, отдавал в аренду на самых невыгодных для себя условиях лучшие участки тускуланских земель. Бесплатно раздавая лучшие вина, притом в огромном количестве, он заново разжигал в римском народе гаснущий огонь любви к полубожественному величию императора. У все большего числа арендаторов забирал всех сыновей, чтобы увеличить вооруженную дружину тускуланского графства. Начал потихоньку поддерживать и раздувать слухи о чернокнижии папы, так как не мог тому простить его решения относительно королевской короны для Востока. Корону эту император и папа первоначально предназначали для патриция империи, потом передумали и отдали жестокому повелителю страшных диких венгров. Иоанн Феофилакт догадывался, почему они так поступили — борясь за немедленную выгоду, за молниеносную опору для шатающегося полукруглого стола; он все больше дулся на папу, полагая, что тот во всем имеет на Оттона влияние. По мнению же Иоанна Феофилакта, единственно патриций империи со своей крепкой головой, появись он в Риме, действенно поддержал бы шатающийся престол. Но ведь не появится, и удивляться этому не приходится: обида им движет и гнев. А если он не идет с помощью, то кто поможет? Бедный Оттон!

— Бедный, говоришь, дядюшка? — Голос Тимофея больше, чем когда-либо, напоминал резкий, гневный свист. — Я его жалеть не буду.

Они сидели ночью друг против друга у сводчатого окна. Слышали доносящийся с площади возле колонны гул. Это тускуланская дружина готовилась покинуть город. Поведет ее Тимофей. Встав во главе ее, будет искать Оттона, пока не найдет. Может быть, он в Равенне, может быть, еще дальше, на острове Риальто, у венетов. Тускуланское графство сохранит верность до конца.

— Сохранишь ведь, Тимофей, а?

Тимофей скрестил руки на груди, украшенной златотканым двуглавым орлом и пониже его — колонной. Растянул рот, обнажил щербину в зубах, крепко свел брови. Молчал, но и растянутый рот, и стиснутые зубы, и сморщенные брови, казалось, говорили об одном: верность сохраню. Но не требуй от меня, чтобы я его жалел.

Иоанн Феофилакт взглянул на племянника измученными глазами.

— Ошибаешься. Ты всегда ошибался. Это не он забрал у тебя Феодору Стефанию.

Тимофей пожал плечами. В движении этом было столько снисхождения к чужой слепоте, сколько и раздражения. Раздражения, что вот начинается ненужный разговор о давно минувших делах, давно уже обдуманных и давно оставленных позади.

— Будь здоров, дядюшка.

Он поднялся с места. Иоанн Феофилакт тоже.

— Вернешься?

— Вернусь. Было бы к чему. — Он отпил вина. — Хорошее. — Потом добавил: — Наше.

Когда он уже был в дверях, Иоанн Феофилакт остановил его возгласом:

— И помни, что это не император отобрал у тебя Феодору Стефанию.

Тимофей разозлился и резко повернулся.

— А кто? Может быть, его святейшество папа? — рассмеялся он сердито.

— Кое-кто посильнее их обоих, — сказал Иоанн Феофилакт и зевнул. Потом добавил сонным голосом: — Стука колес что-то не слышно. Неужели ничего не ввозят и не вывозят?

5

Феодора Стефания исчезла в день возвращения Григория Пятого в Рим. Сначала Тимофей подумал было, что укрылась вместе с мужем за мощными стенами башни Теодориха. Но воины, которые перед тем, как захлопнуться тяжелым, железным воротам, обмозговав все, успели перебежать мост и отдаться в руки Оттоновых людей, уверяли, что ее там нет. Тимофей лихорадочно обшарил весь Капитолий, где Кресценций жил с женой и сыном, с тех пор как стал патрицием Рима. Между передними лапами каменной волчицы нашел прозрачный зеленый платок, точно такой же, как тот, который получил от Феодоры Стефании за час до того, как его должны были избить дядья и двоюродные братья. Но это был единственный след, который не указывал дальше никакой дороги. Тимофей обыскал и тихую, окруженную розовыми колоннами виллу у Номентанской дороги, и огромный, прилегающий к ней сад. Никаких следов, никого из слуг. Он бегал по всему Риму, рассылал своих и папских людей по дальним окраинам, приказал прощупать шестами дно Тибра. Напрасно. Даже папу спросил, что тот думает об исчезновении Феодоры Стефании. Он ответил, что Тимофей ее уже не найдет. И не объяснил, почему так сказал. Оборвал разговор. Беспокойство Тимофея возросло. Он поделился с Аароном, попросил помощи в поисках, пусть тот порасспрашивает монахов и приходящих к монастырю нищих. Похудел. Подурнел.

Как-то в последние дни марта он шел по запущенным уличкам вокруг подножия Палатина, вновь направляясь к Капитолию, полон новой, хотя и страшной надежды. Император Оттон, приказав вернуть самому прославленному из семи холмов Рима как можно более блистательный вид, приказал незамедлительно снести все лачуги, будто грибы, наросшие за века на склонах и даже у самой вершины. Тимофей ожидал, что при этом обнаружатся какие-нибудь подземелья или убежища, никому доселе не доступные. Давно он уже внушил себе, что Иоанн Кресценций убил свою жену, проведав о ее встрече с Тимофеем в день бунта или просто разъяренный ее отказом отправиться с ним в башню Теодориха в день возвращения папы. Она же наверняка могла отказаться в предвидении, что вот-вот на Капитолии появится Тимофей. Мысль о том, что она мертва и труп ее гниет где-то в подземельях, вызывал в нем тошнотную слабость, приступы почти безумия, но лучше уж это, чем неуверенность! Оставалось еще несколько добрых стадий до Капитолия, но мысли его бежали далеко вперед, уже раскапывали развалины, он уже чувствовал трупный запах — не удивительно, что не заметил, как всем своим мчащимся телом обрушился на высокую, черную фигуру, которая как раз пересекала дорогу, направляясь к круглой красной церковке у подножия Палатина. Черная фигура покачнулась и, чтобы удержаться, крепко схватила Тимофея за плечо, резко осадив его на месте. Тимофей столь же резко выдернул плечо, но вместо того, чтобы бежать дальше, замер от удивления и волнения. Высокий монах в черном одеянии держал в руке женский башмак. Сомнений у Тимофея не было: это был башмак Феодоры Стефании!

— Откуда он у тебя? — крикнул он не своим голосом.

Дикий этот крик мгновенно притушил в глазах монаха гнев, вызванный столкновением.

И он кивком головы указал на красную круглую церковку.

— Иду принести в дар святому Феодору эти камешки, — сказал он спокойно и даже дружелюбно.

Те камешки! Ну конечно же, те самые!

Когда толпа швыряла огромные камни в стены Леополиса, когда тысячи плеч высаживали ворота, а тысячи глоток вопили: "Республика!" — Феодора Стефания смеялась. Смеялась, разрешив Тимофею поцеловать подъем своей ноги, несколько пухлый подъем. Этого ому вполне достаточно: она хорошо помнит, как он пожирал глазами щиколотку соседки в хороводе танцующих в день святого Лаврентия! Тимофей хорошо запомнил форму и фасон башмака, чересчур узкого и остроносого, тесноватого, конечно, для ее ноги, и уж в особенности хорошо запомнил камни, три зеленых камня, зеленых, как платье Феодоры Стефании и как смеющиеся ее глаза…

Сколько усилий понадобилось ему, чтобы спокойно выслушать рассказ монаха. Так вот, у ворот святого Себастьяна вешали шестерых саксонских воинов. Монах не знает за что: кто-то в толпе зевак сказал, что за насилие или за попытку насилия над какой-то знатной римлянкой. Трое из приговоренных пронзительно кричали, их били, чтобы они шли к виселице; один то и дело терял сознание; другой был совершенно спокоен и даже посвистывал; шестой же, отыскав в толпе глазами монаха, кивнул ему и вручил этот башмак со словами: "Поднеси эти камни святому Феодору, может, смилуется над моей бедной душой!"

"Святому Феодору!" — для Тимофея все было ясно. Воины напали на Феодору Стефанию, совершили или пытались совершить насилие, их за это повесили! Убегая от них, она потеряла башмак, возможно, его сорвали с ноги, когда возились. Воины знали, на кого напали, наверное, им сказали, когда приводили приговор в исполнение. Тот, кто сорвал башмак, старался умилостивить святого, которого страшно разгневал, напав на особу, находящуюся под его покровительством… и, чтобы получить прощение, отдал эти камни…

"Но где же Феодора Стефания? Кто пришел ей на помощь? Кто вырвал ее у насильников?" Тимофей поспешно простился с монахом, забрав у него башмак, но позволив вырвать камни, которые тот и понес в церковь.

У ворот святого Себастьяна давно уже не было никаких следов виселицы, не то что повешенных. И никто ничего не знал о шести воинах. Только безногий нищий, который знал Тимофея издавна, так как долгие годы поглядывал устало, как тот въезжает и выезжает с нагруженными вином ослами, объяснил, что шестерых этих воинов казнили спустя четыре дня после возвращения папы в Рим, и добавил, что у центуриона, который во главе вооруженного отряда привел осужденных, на груди был вышит серебром медведь.

Тимофей принялся искать отряд, где у центурионов имеются такие отличия. Искал десять дней и наконец нашел, нашел того самого центуриона, который приводил висельников. Но он не мог ничего сказать, кроме того, что повесил их по приказу маркграфа Экгардта.

Стало быть, надо идти к Экгардту. Тимофей знал, что это один из приближенных императора, военачальник, которому поручено взять приступом башню Теодориха сразу же после пасхальной заутрени. Он постоянно находится подле священной особы императора на Авентине, где как раз начали строительство нового дворца. В ожидании, когда дворец построят, император живет в монастыре святых Алексия и Бонифация. Говорят, он неохотно покидает Авентинский холм, видимо, не очень уверенно чувствует себя в Риме после недавно подавленного бунта. Наверное, боится покушения. Не навещает даже папу, которого в отличие от императора то и дело видят на улицах города и который даже поселился не за стенами Леополиса, а в Латеране.

Доступ на Авентин был весьма затруднен. Тимофей отправился в Латеран просить папу, чтобы тот помог ему отыскать Экгардта. Но не застал его, Григорий Пятый два часа назад как раз отправился на Авентин.

Тимофей был в ярости из-за того, что опоздал. Охваченный одной мыслью, терзаясь бессильным отчаянием, он почувствовал потребность незамедлительно поделиться с кем-нибудь тем, что его терзает. А с кем еще ему делиться, как не с Аароном? Спустя миг он уже мчался в квадриге, украшенной золотыми ключами, к монастырю святого Павла. Возле пирамиды Цестия смял двух саксонских воинов. И понять не мог, почему это доставило ему удовольствие.

И какова же была его радость, когда он услышал от Аарона, что тот через час отправляется на Авентин. Его вызвал учитель Герберт. Весь монастырь в волнении от этого. Правда, клюнийская конгрегация считает Герберта нарушителем святых канонов, поелику он взошел на архиепископство в Реймсе по воле короля западных франков и вопреки воле столицы апостола Петра, но тем не менее он появился теперь в Риме как любимый учитель, друг и советник императора — а с этим, хочешь не хочешь, вынуждена была считаться даже клюнийская конгрегация. Так что вызов к Герберту был большим событием. Аарон сиял, но чувствовал, что и терзается неведением. Боялся за себя, боялся, какое он произведет впечатление. Правда, когда-то он почти полгода учился в знаменитой школе Герберта в Реймсе, но сомневался, чтобы учитель запомнил его. Посланец Герберта не имел ничего против того, чтобы прихватить еще одну особу. Разумеется, саксонская стража может и не впустить Тимофея на Авентин — на этот случай уговорились, что Аарон попросит Герберта, чтобы тот нашел папу и сказал ему о прибытии его любимца.

В закатный час въехали они на Авентинский холм. Саксонская стража неожиданно без всяких трудностей пропустила и Тимофея.

С них достаточно было, что оба юноши находятся при посланце от Герберта. У того, правда, были сомнения, не взгреют ли его, а то и накажут за то, что привел постороннего, но ручательство Аарона, что его товарищ любимец папы, как будто успокоило посланца, который относился к молоденькому монашку, вызванному самим учителем, с явным уважением.

Аарон тут же оказался под очарованием Авентина. Очаровало все. Во-первых, крутая скала, у самого подножия которой медленно, лениво струился желтый Тибр, как будто двумя руками охватывая остров, где некогда стоял храм Эскулапа, а теперь поспешно возводили церковь в честь одного из друзей императора, замученного за веру Христову в какой-то варварской стране на краю христианского мира, на берегах таинственного скифского моря. Со скалы простирался чудесный вид на весь Леополис, купающийся в лучах заходящего солнца. Пламенеющий свет уже падал на базилику святого Петра, волшебно преображая ее башенки в огненные столпы, окруженные светящимся заревом, словно магической, хрустальной сферой.

И чуть только край диска зашел за базилику, высекая из нее пуки золотых лучей, сразу же весь Авентин заперешептывался каскадом вечерних молебствий. Из приоткрытых дверей многочисленных, тесно сгрудившихся церквей била в неутомимом ритме спокойная, гладкая, твердая, прозрачно-звучная латынь и зыбился гортанными долготами текучий, часто обрываемый, напевный, дергающийся, то ликующий, то рыдающий греческий.

В шепоте тысячи уст слышал Аарон и уверенное стояние в верности, и тихий плач покаяния, и жалкую, страстную просьбу о даровании совершенства, а не о возвращении потерянных вещей.

Герберта они не застали у себя — им сказали, что его призвал святейший отец в церковь святой Сабины. Решили подождать. Тимофей увлек за собой Аарона к монастырю святых Алексия и Бонифация. Хотел вызвать Болеслава Ламберта. Аарон уже как-то познакомился, да еще при довольно необычных обстоятельствах, с этим коренастым светловолосым подростком, имя которого приводило его в отчаяние, так как оказалось, что вроде бы отличная память Аарона совсем уж не такая и отличная, если становилась беспомощной при одном звучании "Болеслав". Подросток этот мог выходить из монастыря в любую минуту, когда хотел, с такой же свободой, как Тимофей, когда хотел, мог входить в покои папы. Потому что это был второй, кроме Тимофея, любимец Григория Пятого. Второй товарищ его изгнания.

Когда папа с Тимофеем перешли вброд Тибр повыше Мильвийского моста, на другом берегу к ним приблизился Болеслав Ламберт. Коленопреклоненно предложил он свои услуги. Достал из мешка хлеб, сыр и вино. Сиял с ног сандалии, но не затем, чтобы бросить их в кусты, а чтобы надеть на ноги папе — и они оказались в самый раз. Тимофей смотрел на неожиданного сотоварища исподлобья, пронизывающе, почти ненавистно. Он стиснул кулаки, до боли вонзив в ладони узкие, твердые, острые ногти. Длилось это долгую минуту. Потом Тимофей, не разжимая стиснутых кулаков, сделал большой, неожиданный шаг к Болеславу Ламберту и коснулся распухшими губами его пухлых, сочных губ. С тех пор они не расставались. Были с папой в Сполето, в Равенне, год с лишним в Павии. Там ненадолго разлучились: Болеслав Ламберт сопровождал в Рим послов императора, вестников его гнева и угрозы неверным и пощады тем, кто вовремя отдастся на его милость. В Риме Болеслав Ламберт скрепил свою верность папе несколькими месяцами заточения, полными унижений и опасности.

Папа собственноручно повернул ключ в дверях его темницы. А ведь в глазах и этого любимца Григория вместо гордости и триумфа виднелись грусть, жалость и горечь.

Аарон знал, что Болеслава Ламберта изгнал из отчизны вместе с матерью и братьями старший единокровный брат. Было это где-то на краю христианского мира, в таинственных землях славян, в стране, где лишь княжеский род и дружина приняли крещение, а весь народ еще тонет во мраке язычества. Даже отец Болеслава Ламберта, наследный владыка всего края, до самого преклонного возраста был язычником.

Как Тимофея Феодорой Стефанией и виноградниками, так и Болеслава Ламберта папа собирался наградить возвращением отцовских владений. Он требовал у императора, чтобы тот сразу после того, как Рим будет возвращен, направится на окраины своей империи и заставит неправого брата вернуть захваченное. Но император наотрез отказался, сразу же. Вероятно, Григорий Пятый, как и Тимофею, передал Болеславу Ламберту свой разговор с Оттоном. Хмуроватый, замкнутый славянский княжич ничего не выдал приятелю. Так что ни Тимофей, ни Аарон не знали, почему император столь решительно, столь безоговорочно сказал папе: "Нет". И видимо, сумел это "нет" хорошо обосновать, раз уж Григорий Пятый в конце концов согласился с ним.

Аарон знал кое-что о родине Болеслава Ламберта. Когда он покидал с архиепископом Эльфриком Англию, в Гластонбери и в Лондоне много говорили о союзе, который заключил король Этельред с каким-то могущественным славянским владыкой. Союз этот был направлен против страшных морских дружин из Дании Свена Двубородого. Заключен он был, кажется, но наущению норвежского короля Олафа, о котором говорили, что он полюбил сестру славянского владыки. Из разговоров с Болеславом Ламбертом Аарон сделал вывод, что могущественный славянский владыка — это именно тот обидчик, что изгнал мачеху и сводных братьев, и что он носит такое же, трудно запоминаемое имя: Болеслав.

Но было что-то в рассказе Болеслава Ламберта, что не очень хорошо укладывалось в рамки сведений обо всем этом деле. Новый друг Тимофея утверждал, что его единственную, так же сводную, сестру взял в жены не король Олаф, а именно этот самый Свен Двубородый. Что ж, это могло быть, потому что обручение должно было состояться недавно, уже после отъезда Аарона из Англии. Аарон это принял к сердцу и очень встревожился: он хорошо пом-пил короля Олафа, красивого, веселого, дышащего нежными чувствами, когда он говорил о своей избраннице. Аарон просто болел за него: как это страшно видеть женой заклятого врага женщину, которую ты любишь.

Они шли втроем к церкви святой Сабины. Сейчас Авентин очаровывал уже не уши, а глаза Аарона. Из монастырей высыпал на главную улицу монашеский муравейник. Ошеломляла тишина, с которой двигались эти толпы. Строгая тишина обетного молчания. Аарон с особым вниманием рассматривал темнолицых, длинноволосых, чернобородых и черноглазых греков. Впервые он видел столько греков! Так вот как выглядит этот таинственный народ, о котором столько чудес рассказывают в монастырских школах Англии, а еще больше шепотом передают в пустынных обителях Ирландии! Как же преобразила этот народ благодать крещения: Аарону трудно было представить себе, чтобы так выглядели Язон, Ахиллес и Улисс, и уж в особенности Александр, которого он глазами своей души видел всегда похожим на короля Олафа.

И все же это были они, греки, несравненные мастера в любом из искусств, создатели чудеснейших мозаик, строители прекраснейших храмов, бесценных драгоценностей в сокровищнице Оттона, богатейшее приданое Феофано, ее трудолюбивая житница, самые спелые плоды константинопольских и неаполитанских садов, где за долгие века посредством высокого искусства из любой божьей искры выводили буйный, роскошный куст изумительного мастерства.

Быстро падали сумерки. Стройные четырехгранные церковные башни быстро сменяли дневной наряд на ночной: багрянец на чернь. Аарона привлек к себе тихий, мягкий шелест где-то неподалеку бьющей воды; ласку для уха он хотел дополнить лаской для кожи, охладить прохладной струей руки, спекшиеся губы и лоб. И он быстро направился к напевному голосу фонтана и вдруг содрогнулся: из серых сумерек на него смотрело мертвыми глазами трупно-бледное, круглое, плоское лицо сраженного разве что мечом неземных сил великана… Огромные, побелелые до синевы губы пузырились потоками пены…

— Да не пугайся ты, это простой фонтан, — засмеялся стоящий за ним Тимофей, — а вот как спустимся с Авентина, я покажу тебе, братец, такое чудо! В церкви Марии ни Космедин, тоже на паперти, есть лик, и если кто вложит ому между губами палец и соврет, то простись, милый, с пальцем…

Только что Аарон отпрянул от страшного фонтана, как увидел новое диво. Вечерняя тьма где-то в вышине отсекала таинственный, необычайный, кровавый свет, острым сводом вырывающийся из темноты. Прошло долгое время, прежде чем он успокоился и понял, что это никакое не видение, а всего лишь очень высокое окно. Он весь сжался: вдруг показалось, что там, за этим окном, должно происходить что-то таинственное, страшное, кровавое…

— Это и есть церковь святой Сабины, — буркнул Болеслав Ламберт.

— Войдем, — шепнул Аарон. Его настойчиво влекло туда, там должно было что-то твориться… он был уверен, что в церкви что-то происходит…

Но стража их не впустила. И они смотрели издалека, перегнувшись через окружающую церковь ограду. Двери были широко распахнуты. Ни одна ступень не возносила их над уровнем улицы и отделенного от нее оградой двора. Где-то в глубине, может быть, в апсиде или в алтаре, а может, и на хорах, творились эти угадываемые Аароном таинственно-страшные дела. Сейчас же в дверях виднелся лишь лес колонн, вырываемых из объятий мрака только струящимся от алтаря красноватым светом. Все колонны, казалось, были погружены в какое-то заколдованное озеро, до того отчетливо отражались они в блестящих плитах пола, не отделенного никакими ступенями от двора. Аарон вдруг подумал, что именно так должен выглядеть волшебный замок, где посланный Артуром Оуэн рассчитывал найти рыцаря, стерегущего фонтан…

И вдруг между церковью и тремя юношами вторглись длинной вереницей светлячки, тоже какие-то волшебные, потому что вместо того, чтобы лететь, они висели недвижно, как бы замерев на порядочной для них высоте…

— Это восходящая луна серебрит острия копий, — усмехнулся Тимофей. — А вон факелы несут, — добавил он. — И вдруг воскликнул: — Идите за мной… быстрее… смотрите, Экгардт… там, где факел несут… скорей…

Но стража все так же не пускала их за ограду. Тимофей громко воскликнул:

— Маркграф Экгардт…

Тот повернул огненную от света факела голову и, не разглядев лица, довольно резко спросил, кто его зовет и зачем… Но как только он услышал брошенные из темноты имена Болеслава Ламберта и Тимофея, у него сразу же изменился голос.

— Впустить, впустить, как же, ведь это самые близкие, самые доверенные лица его святейшества папы, — произнес он любезным и благожелательным голосом. — Непременно пропустить за ограду… подождите во дворе, я сейчас…

И исчез во мраке. Стража расступилась.

— Идем в церковь, — шепнул Аарон зазывно и настойчиво.

Друзья послушались. Быстро, осторожно проскользнули и забились в самое темное место за колоннами.

И вдруг Аарон услышал шепот Тимофея… Шепот, который, несмотря на невероятное старание приглушить его, напоминал необычайный, раздирающий, пронзительный, страшный крик:

— Глянь, Феодора Стефания!..

Аарон почувствовал, как у него затряслись и подогнулись колени.

Он выглянул из-за колонны, впившись ошеломленным и вместе с тем жадным взглядом в пять человеческих лиц, возносящихся над окружающей хоры баллюстрадой. Красноватый свет шести-семи светильников, прикрепленных к баллюстраде, бросал на эти лица яркий и необычный свет.

Он сразу узнал Герберта. Тот сидел к ним в профиль, как обычно одетый строго в темное. Спиной к Аарону, правее Герберта, сидел, а вернее, стоял на коленях кто-то незнакомый, с черепом совершенно голым и от этого почти страшным. Когда он покачивал черепом, виднелась шея, такая тонкая и такая старчески высохшая, что даже удивительно было, как голова могла еще держаться на ней. При каждом движении можно было разглядеть и бороду, совершенно белую и непомерно длинную.

Подле левого, заднего ограждения стоял, поставив одну ногу на скамью, скрестив руки на груди, еще молодой, высокий рыцарь в серебристой кольчуге, с красиво уложенными, очень светлыми кудрями. В глубине, на каком-то специальном возвышении, сидели две фигуры, как показалось Аарону, женские. Сидели удивительно странно: щека одной касалась обутой в тканный золотом башмак другой. Длинные, светлые волосы сидящей выше, ничем не прикрытые, красивыми волнами спадали на худые плечи, с которых стекало удивительно узорное одеяние, очень широкое, скрывающее в своих складках плечи, руки, сгибы локтей и колен — резко отделяющееся у щиколоток широкой красной каймой от зеленого обтягивающего чепца, который охватывал прижавшееся к башмаку лицо.

Аарон покосился на колонну, за которой стоял Тимофей. Трясущаяся рука друга указывала на женщину, сидящую ниже. Аарон впился в нее взглядом. Так вот она, Елена и Аталанта его недавних снов! Нечаянная, быть может, возмутительница ночного покоя обрученной с наукой души! Жива, нашлась… О, чудо из чудес!.. Что же она здесь делает?

Она не показалась ему красивой в этом тугом чепце, уменьшившем все лицо, главным образом лоб, удлинившем нос, скрывшем уши и подбородок. Зато его восхитило лицо сидящей выше, восхитили красиво вырезанные, узкие губы, благородная линия носа и горящие черные глаза, великолепно оттененные дугами почти сросшихся, густых, удивительно темных бровей. Поразительное сочетание темных глаз и бровей со светлыми волосами усиливало впечатление удивительного очарования, подчеркнутого мягкостью и яркостью столь богатого и необычного одеяния.

Когда взор Аарона несколько насытился и напомнил о своих правах оттесненный доселе слух, первой его добычей была совершенно неожиданная свежесть голоса, исходящего из молочно-белой, огромной бороды:

— Моя мольба простирается к йогам вас обоих. Именем предвечной мудрости, именем распятой любви заклинаю вас, опомнитесь! Как можно говорить о каре там, где еще не было произнесено: виновен!

— Уже сказано было: виновен!

И вновь колени подогнулись под Аароном. Он жадно впивался глазами поочередно в каждое из пяти лиц. Свет лампад, однако, был довольно слаб, и трудно было уловить движение губ. Кто же это сказал только что: "Уже сказано было: виновен"?.. Чей же это голос? Аарон где-то раньше слышал этот голос… наверняка слышал… неужели ослышался? О святой Патрик, о святой Беда, чей же это голос?

Затрясся голый череп, и вновь невероятной свежестью зазвучал голос, исходящий из белой бороды:

— Когда говорят: виновен, нельзя не назвать и сути вины.

— Это правда, — согласился Герберт.

— Вот я и спрашиваю, — продолжал тот же голос, — вникли ли обстоятельно и скрупулезно святейший отец, наместник Петра, и властелин мира сего, король и император Оттон, руководствуясь совестью своей, в суть вины?

"Святейший отец!? Король и император Оттон?!" — загудело в голове Аарона. Всем телом он припал к колонне, обхватил ее руками, ему даже показалось, что она начинает пошатываться.

— Суть вины не удастся затемнить, она видна при свете правды, как перед солнцем. Иоанн Филагат, недостойнейший из монахов и епископов, виновен в святотатственном посягательстве на Петровы ключи еще при живом, но господнему промыслу избранном ключаре.

Нет, он, Аарон, не ошибся. Не ослышался. Он опустился на колени, не выпуская из судорожных объятий колонны. Да. Он знает этот голос. Знает, кто это говорит. Знает, что здесь происходит. Не обмануло его предчувствие, что нечто страшное творится в красноватом свете, таинственно горящем в сводчатом, высоко расположенном окне. Творится суд над присвоившим Петровы ключи… Аарон знает его, знает этого красивого грека, который епископскую митру Плаценции счел слишком скромным убором для своей многомудрой и многоученой головы. Знает и того, кто его здесь, отсутствующего, судит. Как же сразу не обратил он внимания на эти выпуклые глаза? Да, рыцарь в кольчуге, вот оно наконец-то подлинное обличив папы — господина карающего меча… вот светлые волосы страшного всадника на светлом коне…

После краткого пребывания в роще Трех источников в день бунта Аарон видел Григория Пятого только издалека… совсем издали… Но тогда лицо у папы было закрыто капюшоном, да и что могло быть общего, кроме выпуклых глаз, у босоногого монаха в слишком коротком, бедном одеянии со светловолосым рыцарем в кольчуге? Итак, папа явился на суд лично, а император прислал вместо себя Герберта…

Вновь послышался полный свежести голос старца с голым черепом:

— А действительно ли виновен Иоанн Филагат в святотатстве или скорее в малодушии? Ведь Кресценций, и мы все это знаем, грозил ему мечом или петлей, если тот не возьмет ключей Петровых… И он взял их, чтобы спасти свою жизнь… поступил, как я уже сказал, малодушно… низко поступил и греховно, это верно… Но разве избранный божиим промыслом и в соответствии со священными канонами Григорий Пятый не покинул вверенную ему паству, так же спасая свою жизнь?..

Больше чем что-либо, когда-либо, где-либо Аарона поразил ответ папы. Он ожидал взрыва ужасного гнева, а слышал мягкие, слегка окрашенные горечью слова:

— Твой столетний век, Нил, и святые глубины мудрости, которые ты постиг, вникая в свойства божественного начала, дают тебе право еще более суровыми словами бичевать даже самого Петрова наместника… Но сейчас, о полный мудрости старец, ты не прав… Я покидал Рим не для того, чтобы спасти свою жизнь, а желая не допустить, чтобы у церкви отрубили руку, крепко держащую карающий меч… Ибо церковь господня ныне, о необыкновенный старец, к прискорбию, более чем когда-либо за всю твою столетнюю жизнь имеет право сказать о себе: вот я, дом господний, дом молитвы, а чем я стал? Поистине вертепом убийц, прибежищем алчбы, гнездилищем волхвов Симонов[13]…

Нил! Так это Нил! Еще в Англии мальчиком, да что там, еще в Ирландии почти младенцем сколько раз слышал Аарон это имя, всегда произносимое с почтением и священным трепетом… Суровый пустынник, презрительно говорящий о королевствах и королях, о войнах и воинах, считавший их всего лишь легким прахом пред легчайшим дуновением Софии, премудрости божьей…

И вот он оставил пустынную обитель, нарочно поставленную близ Гаэты, в таком месте, о котором ни император Запада, ни самодержец Востока не могут сказать: "Я тут владею". Столетние ноги повлеклись на север, столетняя рука сжимала горсть сухих маслин, столетние глаза не видели проплывающих мимо городов, столетние уши не слышали пения соловьев, столетние ноздри не ощущали аромата цветущих апельсинов…

Но глаза эти издалека узрели меч, занесенный над Иоанном Филагатом, уши услышали его предсмертный вскрик, ноздри учуяли запах брызнувшей крови.

Что поставило счастливого любимца Софии на колени перед легким прахом? Что вырвало из уст, полстолетия безмолвных, мольбу, простертую к стопам мирского величия? И Аарон понимает, что Нил хотя и разговаривает с папой, но именно к императору Оттону, не присутствующему здесь телом, обращает свою мольбу простить приговоренного. И быть может, папа борется не только за само свершение мести, но и за право, чтобы его устами, а не устами императора говорил бог:

"Мне отмщение, и аз воздам…"

Стоящий на коленях за мраморным столпом, Аарон напрасно морщит лоб, напрасно напрягает гибкую мысль — нет, не может он уразуметь, что же заставляет склонять почти к самым плитам пола голый череп: общность крови с приговоренным? Общность материнского языка? Или куда более сильная общность служения Софии? Но если узы общности в служении Софии сильнее всего, то и Герберт, вернейший друг девы Мудрости, должен бы яростно бороться за голову собрата по мудрости Иоанна Филагата! А именно к нему, к Герберту, обращается сейчас папа, взывая, чтобы тот свидетельствовал истину. Обратись лицом к светловолосой женщине, он говорит медленно, спокойно, твердо, резко, что нет, не под угрозой меча взял епископ Плаценции в недостойные руки золотой ключ Петров. Нет, присутствующий тут учитель Герберт без труда может подтвердить, все наоборот, Иоанн Филагат, как и Симон-волхв, хотел за злато приобрести дар духа свята… и просил Кресценция, молил о папском сапе, осыпая того драгоценностями, которые адским огнем будут жечь руки Кресценцию, так жечь, что он не сможет в них долго держать меч, дерзко занесенный на императора…

— Никто из нас лучше Феодоры Стефании не сможет сказать, как обстояло дело с платой за Петровы ключи, — прервал вдруг папу звучный, мягкий голос.

Голый череп резко задергался. Гневно сморщились брови над выпуклыми глазами. Горькая усмешка искривила губы Герберта.

— Государь, — воскликнул Нил, — заклинаю: не замутняй малостоящими делами телесной оболочки твоей трудного дела вслушивания в шепот милосердия божия… Поистине нет предела этому милосердию, коли еще не ударил гром в сей храм, оскверненный присутствием…

Нет, не храм, а Аарона потряс страшный удар грома. Он еле мог перевести дыхание, еле понимал свои глаза и слух, их безумный, как ему казалось, язык. Эта женская фигура! Вот она вскочила, вот яростно вспыхивают черные глаза, как мечом сечет воздух, длинная, худая, такая не женская ладонь… И не женский голос вырывается вместе с пеной из ее красиво вырезанных губ:

— Тебе, тебе, безумный старик… тебе, а не Филагату вырвут язык щипцы палача… слышишь? Тебе! О несчастный наглец! С кем ты говоришь, перед кем стоишь? Да я скажу одно слово — и ты будешь ползать здесь, здесь у ее ног… и ты, и все пустынники всего мира… все аббаты и епископы… Целовать будете край ее одежд, благодаря, что вам даровали такую милость… Я тут правлю… я… только я… мой карающий меч… мое мщение… и мое прощение. В моей руке держава мира… От кого, глупцы, слепцы, получил ее Константин? От Петра? Нет, от самого Христа…

Оттон смолк. Постоял немного, тяжело хватая воздух пенным ртом. Закачался. И наконец опал на сидение, впившись длинными пальцами в яркое одеяние. Медленно угасал пламень в широко раскрытых черных глазах. Спустя минуту там уже было одно гордое презрение, точно одинокий мощный щит, победно отражающий дружный напор трех пар суровых мужских глаз. Чувствовалось, что в руку, держащую этот щит, вливается все больше силы. Силы, идущей от обутой в золото ноги. Силы тем большей, тем более уверенной в себе, чем сильнее прижималась женская щека к затканному золотом башмаку. Черные глаза под дугами сросшихся бровей уже начинали смеяться, смеяться от радостного сознания двойной силы: против всех вас — она и я, попробуйте осилить нас, когда мы вместе!

Когда взрыв стих, когда длинные руки вновь утонули в складках яркой одежды, Аарон вновь видел перед собой две женские фигуры. Он взглянул направо, туда, где за колонной стоял Тимофей. Ему не удалось ничего прочитать в лице друга, окутанном мраком, но из темноты ясно выступали его руки, быстро скользящие по мрамору колонны вверх-вниз… вверх-вниз… и снова вверх-вниз…

И вновь слух стал настаивать на своих правах. Он уловил слова папы, который говорил спокойно, словно никакого взрыва и не было. Он говорил, что знает, как дорого и ценно для императора воистину всегда исполненное искушенной мудрости мнение учителя Герберта. Так пусть же государю императору, владыке карающего меча, скажет открыто Герберт, что он думает о вине Иоанна Филагата, какой грех свершил дерзкий, осмелившись беззаконно назваться Иоанном Шестнадцатым: малодушие, достойная самого строгого наказания трусость или умышленная симония, умышленная покупка наисвятейшего звания, деяние воистину безбожной, истинно сатанинской гордыни, для которой нет достаточно суровой казни? Кресценция, запятнавшего себя торговлей благодатью от духа святого, еще постигнет суровая рука господа бога, водящая рукой императора. А Иоанн Филагат осужден, и справедливо, ибо сказал господь, кто возвышается, будет унижен и будет ввергнут туда, где плач и скрежет зубовный.

Взгляды всех обратились к Герберту. Он же ни на кого не смотрел. Закрыл глаза, заслонил их ладонью. А когда отнял ладонь, взгляд его, первоначально опущенный к полу, долго, медленно обращался туда, где сидел Оттон. Но не в лицо императора устремил взгляд Герберт, а скорей в его башмак, в прильнувшую к башмаку щеку. Аарон заметил, как столкнулись бархатные, темно-карие глаза учителя Герберта и зеленые глаза женщины, припавшей к золотому башмаку.

Только годы спустя, в тишине, уже будучи настоятелем монастыря в Тынце, сурово осудил Аарон незрелую, неопытную молодость своей мысли, столь — так всегда могло казаться — быстрой и гибкой. Сколько же понадобилось лет опыта и раздумий, чтобы понять, что тогда за колонной он должен был бы сказать себе: а действительно ли император Оттон земной владыка? Или эти двое, столь много говорящие глазами? Поистине оружие женственности и оружие мудрости куда сильнее многих тысяч саксонских копий, франкских топоров, лотарингских мечей. Но кто же сильнее из этих двоих?

Взгляд Оттона быстро, неуверенно, нетерпеливо перебегал с лица Герберта на обтянутую зеленым чепцом головку Феодоры Стефании, наконец неподвижно застыл на губах Герберта.

Что скажет Герберт? Если это правда, что он провел всю ночь в беседе с Иоанном Филагатом и вернулся из тюрьмы грустный и опечаленный, то…

— Герберт, молю тебя, озари еще раз свою душу яркой молнией могущественной мысли, — взмолился к нему Нил.

— Я спать хочу, — послышался вдруг голос Феодоры Стефании.

Как будто никто и не услышал, что она сказала, и не возмутился, только Оттон нетерпеливо поерзал, поторапливая Герберта.

Наконец тот произнес спокойно и неторопливо:

— Нет, я не могу сказать, что Иоанн Филагат повинен в малодушии.

— Он повинен в самой страшной симонии, — воскликнул папа Григорий Пятый.

— Повинен и заслуживает меча, — поспешно, с облегчением бросил Оттон, вставая и наклоняя голову над Феодорой Стефанией. — Идем, идем, — сказал он ей с нежностью.

Но Нил не встал с колен.

— Государь, — прошептал он, вытягивая руки, — ты говорил о могуществе своей власти, о святости твоего величия… Но разве ты забыл, что величие власти, кроме силы суда, получило от господа еще одну, более драгоценную силу: силу прощения тех, чья вина доказана? Так что я не о суде молю, а о милосердии: прости виновному!

Резко, сердито зазвенело железо. Григорий Пятый с силой ударил руками в нагрудные щитки кольчуги. Нет, никакого милосердия. Суд окончен, приговор вынесен, симониту одна дорога: в адский пламень.

Столетние уши как будто не слышат, не хотят слышать воинственного звона железа. Столетние глаза как будто не видят, не хотят видеть гневного, неумолимого взгляда. Уже только к мальчишескому лицу Оттона они обращены, к красиво вырезанным, тонким губам, к черным сверкающим глазам. Греческим глазам. Глазам Константинов, Романов и двух Феофано. Голый череп касается обутой в золото ноги. Скользит по голове Феодоры Стефании. Прикрывает белой бородой зелень ее чепца. Полный неизменной свежести голос заклинает Оттона на родном языке его матери. Сходятся брови над светлыми выпуклыми глазами, морщится встревоженный лоб — для папы слова Нила только красиво звучащий, но непонятный звук. Почти совсем не понимает их и Герберт. Понимает укрытый за колонной Аарон.

Воистину волшебство привело его от пустынных обителей Ирландии в самую глубь самых скрытых тайников чужой души, да еще какой души. Души, которая говорит о себе: "Аз наместник Христа, аз земной владыка". Вызванные заклинанием Нила из темной бездны прошедшего, выныривают, окружают младенческие возгласы "Мамочка", нежные просьбы о молоке, меде, ласке, о колыбельной. На каком языке просил ты спеть колыбельную, лежа в постельке, Оттон? На каком напевала ее тебе Феофано, прижимаясь оливковым лицом к светло-оливковым крохотным ручкам и ножкам?

А когда ручка подросла, когда схватилась за огромное перо, когда с радостью и гордостью вывела свое первое омикрон, тау, тау, омикрон — чья рука умело руководила ею? Не та ли рука, Оттон, которую завтра отрубят по твоему приговору? Чьи глаза, быстрые, проницательные, следили с глубочайшим вниманием, не споткнешься ли ты о камень трудной фразы в первой читаемой книге? Разве не те глаза, которые завтра выколют по твоему, Оттон, приговору? Когда смолк навеки беззаботный, веселый смех Оттона Рыжего, когда окружил его гранит в подземельях базилики святого Петра, когда заколебался украшенный мозаикой из стольких королевств престол власти под детскими ножками твоими, чья быстрая мысль молнией поражала каждую хищную лапу, жадно устремляющуюся к этому престолу? Мысль Виллигиса в германских землях, а чья — в Италии и в Риме? Припомни это, Оттон. Разве не рождалась эта мысль в голове, которой Феофано верила больше любой другой… даже своей собственной? В голове, которая завтра упадет по твоему приговору, Оттон.

Хотя уже начало выгорать масло в светильниках, хотя все темнее было над хорами, в тесной баллюстраде которых происходило страшное заочное судилище, Аарон хорошо видел, как по мере слов Нила расширяются глаза Оттона, как блестящую черноту их застилает дымка слез. Они смотрели куда-то далеко-далеко перед собой — и очень высоко. Неужели высматривали взгляд матери, отошедшей на тот свет? Аарон судорожно оглянулся назад, потом посмотрел вверх. И вздохнул с облегчением, ничего не увидев. Но может быть, Оттон видит? Сколько раз Аарону рассказывали, что помазанники одарены особой милостью общения с неземными душами, и прежде всего с душами умерших помазанников!

Глаза Аарона недостойны видеть осиянную душу Феофано, но наверняка ее видят глаза сына… Надо будет спросить Герберта, правда ли это. Сегодня же спросить.

Но не только души Феофано не увидели глаза Аарона — вдруг не увидели они уже и Тимофея. Исчез, как будто просочился в землю вместе со светлым отражением колонны. Зато Болеслав Ламберт стоял неподвижно на своем прежнем месте, рука его неустанно творила крестное знамение.

Нил вернулся к языку римлян. Он указывал движением бороды на Герберта, вновь касаясь лица Феодоры Стефании, но так, будто еe не видел, будто пустым было это место.

— Вот сидит тут, — говорил он, — муж поистине ученейший, преуспевший во всех искусствах мира сего, любимый учитель государя Оттона, доверенный друг, надежный и опытный проводник на многотрудных путях науки и мудрости. Никогда, ни в кои веки не позволил бы Оттон, чтобы чья-то рука, даже самая святая, покусилась на голову или хотя бы на свет глаз и сладостность речи Герберта. А разве недавно еще рыцарь в латах, вот здесь стоящий, не проклинал учителя Герберта? Но отзывался о нем, что он святотатец, который вопреки канонам принял архиепископский паллий из рук земного владыки, короля западных франков? И что же? Муж в латах хорошо знает, что учителя Герберта государь Оттон всегда оградит от всяких посягательств на жизнь его, здоровье и честь… Но, о Герберт, признай, кому ты обязан столь достойным учеником, которым гордишься, который по всему христианскому миру разносит имя твое, полное хвалы? Кто первый пробудил в государе Оттоне любовь к науке и приверженность к искусствам? Кто научил его выделять из великих творцов — величайших и развил юношескую мысль настолько, чтобы она смогла самостоятельно увидеть среди величайших самого величайшего, тебя? Из чьих рук принял ты посох поводыря? Кого должен ты благодарить за то, что он передал тебе такого ученика? Да того, кого советом своим предаешь на мучение, смерть и адский огонь.

Всхлип послышался в голосе Оттона, когда он вскликнул:

— Скажи, во имя премудрости господней скажи, Герберт… — Видно было, что его раздирает непереносимое отчаяние… Что он судорожно цепляется с безграничным доверием ребенка за твердый, падежный посох поводыря, вернейшего из верных поводырей, который один только знает надежную дорогу над пропастью.

Нил не смотрел на Герберта. Но смотрели на него, как на огненный столп, и Оттон, и папа, и настороженнее, внимательнее всех — Феодора Стефания. Аарону показалось, что тяжкий, страдальческий вздох предварил слова, которые, как всегда, спокойно, отчетливо, хотя на сей раз как будто с трудом, потекли из груди из уст Герберта:

— Суд идет о посягательстве на Петровы права, пусть Петр и ответит… императорскому величеству.

— Петр уже ответил…

— А ты уверен, Бруно?

— Уверен, грек.

И тишина. Тишина на поле сражения после краткой, но дикой стычки. Тишина набухшей ужасом минуты подсчета потерь. Чей удар был больнее, действеннее? Чей воинский стяг уже покачнулся?

Спустя миг вновь стал напирать Нил. Уже впрямую. Уже по касался белым туманом головы Феодоры Стефании. Не припадал лицом к ноге Оттона. Аарон видел голый череп, обращенный к нему отчетливым, орлиным профилем. Под высоким, высохшим, изборожденным сетью морщин лбом горел большой, черный, полный юношеской живости глаз. Полный неизменной свежести голос бил настойчиво, словно тараном в башню, железным именем Бруно, словно не знал, не желал знать, что светловолосый франк в латах — это пастырь господних агнцев, пастырь пастырей, Григорий. Казалось, София придала голосу своего любимца огромные мощные крыла. Крыла, на которых он возносился до громовых пределов, чтобы потом опасть медленным орлиным кружением до приводящего в трепет шепота.

— А истинно ли, что твоими устами говорил Петр, Бруно? Не ошибся ли ты, говоря, что из его рук принял ты вместе с ключами и меч гнева и мщения? Припомни, заклинаю тебя кровью и телом господним, припомни: когда Петр в Гефсиманском саду отрубил мечом ухо Малху, разве не исцелило тогда рапы священное слово: "Все взявшие меч мечом погибнут"? А ведь там, Бруно, святотатственно посягнули на почто в тысячу раз священное, нежели ключи Петровы…

Он прервался. Громко вздохнула столетняя грудь. Бессильно раскинулись крестом столетние руки, медленно опали ладонями наружу, к сверкающим плитам пола.

— Боюсь я за тебя, Бруно.

— За себя бойся, старец. За свою душу, запятнанную грешной, слепой приверженностью к соплеменной крови.

— Заблуждаешься, Бруно. Не за соплеменную кровь, за себя самого борюсь. Если бы только моей голове грозил меч, ты бы не удивлялся, что я взываю к милосердию. А разве не сказано: "Возлюби ближнего, как самого себя"?

— Заблуждаешься, грек. Разве не сказано: "Не будет ни иудея, ни эллина?" Но ведь для тебя ближе грек-симонит, нежели добродетельный муж, но иноплеменный.

— Ты не добродетельный муж, Бруно.

— А это уж бог и святой Петр пусть решат, грек. Но на сей раз я не о себе говорил. Я говорил о стольких благочестивых мужьях, о епископах и наместниках Петровых, столько раз распинаемых и казнимых руками Кресценциев и их подручных, фальшивых пап, точно таких же, как Иоанн Филагат, симонитов… Где же ты тогда был, старец? Ведь тебе же ближе было до Рима из монтекассинский обители, чем сейчас из Гаэты… и ноги у тебя были моложе… Почему же ты тогда не встал на колени на Капитолии, почему не напоминал, что кто меч берет, от меча и погибнет? Потому что истязали и убивали римлян и италийцев, а не греков… потому что ты не встречал их во время ребяческих игр под пальмами родного города… За столько долгих лет, полных горестей и раздумий, не сумела мудрость господня смыть с тебя нечистой, позорной черты, которая, будто столб пограничный, отдаляет в твоей душе греков от негреков… Произнесли твои уста: "Именем предвечной мудрости". А ты припомни, Нил, заклинаю тебя, припомни: разве, сотворив небо и землю, солнце и луну, рыб и птиц, сказал ли он в день шестой: "А сейчас сотворю грека по образу и подобию моему"?

Из тайников памяти Аарона начал выплывать образ архиепископа Эльфрика, борющегося с королем Этельредом за поездку ирландского сироты в Вечный город. Наверняка этими же словами уламывал митрополит кентерберийский яростное сопротивление народной гордости, воплощенной в королевском величии: "Скажи, досточтимый господин мой, ты считаешь, что бог сказал в день шестой: "А сейчас сотворю сакса и англа по образу и подобию моему"?!

Но неужели и впрямь вдохновение Нила питает только общность крови? Общность детских игр с Филагатом в тени портиков города Россанно, где он родился? Нет, Аарон, хочет верить и будет верить, что вдохновение его — это братская общность в службе Софии. Она, только она велит стоящему над гробом старцу противиться непреклонной суровости ключаря небес. И может быть, переубедит, убедит, вырвет из-под меча мудрую голову Иоанна Филагата, ибо сказано: "Царство небесное силою борется и употребляющие усилие восхищают его…"

Но в таком случае, почему Герберт не встанет рядом с Нилом, не поддержит его в набожном милосердном насилии — он, столь искушенный в служении Софии, связанный столькими крепкими узами и с нею, и всей ее ратью, немногочисленной, но достойной, по всему свету рассеянной… он, о ком шепчут, что в Испании братался, научаясь мудрости, с не знающими благодати крещения маврами и евреями?

Вновь заговорил Нил. Он говорил, что бог строго покарает всех мучителей и убийц. Покарает и Кресценциев. Покарает и тех, чья рука соучаствовала в их преступлениях, невзирая на то, помазана ли эта рука священным елеем в согласии с канонами или без согласия. Но каждого покарает в отдельности за его личные вины — никто не сможет прикрыть свою вину чужой! И уж менее всех тот, кто говорит о себе, что он наместник бога на земле…

— Ты говоришь это о святейшем папе? — резко прервал Нила Оттон. — Неправо говоришь. Как видишь, я позволяю тебе говорить все и сколько хочешь, ибо чту твою мудрость и святость, но помни, тебе не вольно принижать святого императорского величия… Святейший папа, епископ Рима, наместник Петра… он правит наидостойнейшей Римской церковью и блюдет чистоту веры во всех земных пределах… Но земными пределами правит император, на которого непосредственно нисходит вдохновение господне.

Нил горько усмехнулся:

— Неисправимый отпрыск греческих самодержцев… Ты уж меня прости: вдохновение господне не нисходит на земной мир непосредственно или же посредством Петра, а…

Казалось, Оттон вновь взорвется. Гневно шаркнул ногой, оторвал ее от лица Феодоры Стефании. Но до взрыва не дошло. Как и все остальные, Оттон онемел вдруг от изумления и ужаса: Нил поднялся, выпрямился, резко выкинул руки к Григорию Пятому и крикнул или, вернее, простонал, громко и страдальчески:

— …но не знаю… не знаю, имела ли когда-нибудь мудрость господня на земле столь недостойного и неверного владыку, как вот этот… этот рыцарь в звенящих воинским железом латах…

Вскочил Оттон, медленно поднялся Герберт, только Феодора Стефания почти не шелохнулась.

Только взгляд ее, все такой же ленивый и сонный, с явным любопытством обратился сначала к глазам Герберта, потом, минуя, Нила, к железным латам Григория Пятого.

А Нил уже вновь стоял коленопреклоненным. Голый череп склонялся к самым ногам папы, оснащенным шпорами. Страшно исхудалые старческие руки сплелись на запавшей груди, сотрясаемой не то трепетом, не то рыданием. Шепотом, дрожащим, но таким проникновенным и выразительным, что Аарон отлично улавливал каждое слово, он молил, целуя то одну, то другую ногу папы:

— Бруно, брат и сын наимелейший, заклинаю, признайся… не скрывай, принял ли ты из страшных рук сатаны тот дар мощи и власти, который господь наш отверг в пустыне… Скажи, внук воинов и могущественных владык, сын крови и железа, когда он показал тебе с крутой вершины все королевство мира и сказал: "Все это будет твое", преклонил ли ты перед ним колени? Преклонился ли ты перед ним?

Молниеносно Оттон выбросил вперед длинную, худую руку, резко подавшись всем телом вперед, покачнулся и чуть не упал. Неужели хотел ударить Нила? Или, наоборот, хотел заслонить его от ожидаемого удара Григория?

Но Григорий не ударил, даже не поднял руки, не двинулся с места. Даже слова гневного не сказал. И во взгляде его не было гнева, только горечь разочарования и какое-то безграничное удивление.

А ведь по только Герберт, не только Оттон, даже Аарон, такой молодой и неопытный, так далеко спрятавшийся за колонной, отлично видел и понимал, какая ужасная лавина страсти должна потрясать в эту минуту гордую душу Григория Пятого, сколько поистине нечеловеческой воли должна найти его обычно порывистая мысль, чтобы осадить, придержать, подавить взметнувшийся в нем вихрь гнева, безбрежный разлив гудящих, вспененных морей. И ведь осадил, придержал, подавил — закованной ногой втоптал в землю самые мелкие искры грозящего страшного пожара. Когда заговорил, голос у него был спокойный и почти мягкий, как никогда доселе. Единственно, что, как и во взгляде, в нем звучала горечь разочарования. Разочарования и изумления.

Да, он изумлен. Изумлен, что этот Нил, любимец Софии, мудрости господней, оказывается, так мало понимает. Так немного видит, чему, впрочем, и удивляться не приходиться, разве за столетие не притупляются и самые прозорливые глаза? Этим глазам казалось, что они видят папу вместе с сатаной на крутой скале? Конечно, подле папы есть сатана, нет, не сатана, а сатанинские легионы… легионы легионов… Не видит их Нил? А ведь так легко их увидеть. Те же самые, которые некогда сидели невидимыми под столами, за которыми в Иерусалимском храме торговали голубями, меняли монеты, покупали и продавали, молились числами, воздавали жертвы за наживу и обман… Слово извечное, милосердие неисповедимое не постыдилось взять в руки бич из вервий, чтобы гневными ударами изгнать и этих невидимых из-под столов, и всех видимых, кого они обуяли. Слово извечное вернулось к отцу, оставив на земле милосердие. Так что благословенны милосердные, благоуханным цветом устелена их дорога на небеса, светлыми лучами вытканы ризы их. Но остался и бич — бич на бесов, — бич, который одной только руки не осквернил — чистейшей руки агнца божьего… Но когда рука эта вознеслась к облакам и исчезла за ними, когда держит ныне купно с отцовской рукой полушарие мира вместе с земной твердью, кольцом океана и звездами изнутри небесного купола — кто же поднимет бич, оставленный на пороге храма? Кто захочет сойти с пути, устланного благоуханным цветом, кто пожелает запятнать свои светлые ризы прахом, бич покрывающим? А ведь кто-то должен. Или ты, Пил, считаешь, что нет? Неужели и впрямь твои мудрые глаза так ослепли, что не видят, как размножились несчетно те, что сидели под столами, как расплодились уже не в одном Иерусалимском храме, а по всем храмам в земных пределах… Неужели и впрямь ты не видишь их, как гнездятся в монастырях, щеря в льстивой или жадной улыбке хищные, плотоядные, якобы монашеские, а то и настоятельские зубы? Не видишь, как в священных одеждах наклоняются над алтарями во время богослужения, не понимая смысла слов, которые бормочут иерейскими, а то и епископскими устами? Не слышишь звона золота, которое сыплют под ноги королям и князьям, продающим им вместе со своей душой омофоры и посохи! И все же насколько же их меньше в церкви благодаря чудесному присутствию тела господня, чем вне церкви, хотя самые опасные наступают именно на церковь. Почему же, Пил, есть христианские королевства и княжества? Поистине это дебри и лесные чащобы, где сильный зверь охотится на слабого, а сей слабый — на еще более слабого, а тот слабый — на слабейшего, а слабейший вгрызается в еще живое, страдающее тело сильного, когда тот сдыхает…

— Ты это и о моих королевствах говоришь? — раздраженно прервал его Оттон.

— Изволь, государь, спросить об этом свою совесть и своего исповедника, — еще раздраженнее ответил папа. И вновь ударил руками о нагрудные щитки на своих латах. — Королевское право, ленное право! — воскликнул он. — Так это же право когтей и клыков… Божье право? Куда же делось божье право? Вы не искали его, о милосердные… где вам было свернуть с дороги, устеленной благоуханным цветом, чего доброго запачкаете свои светозарные ризы на гнусно пахнущих бездорожьях, куда затащили святое право князья тьмы… Пока уши твои не успели ослабнуть, Нил, или и впрямь ты не слышал кликов епископов и аббатов, радостных и ликующих кликов: сколь оно набожно, сколь предано закону божьему, сколь благочестиво христианское рыцарство? Пока глаза твои, Нил, не успели ослабнуть, неужели ты и впрямь не видел этого благочестивого рыцарства, как оно становится пред господними алтарями? Океан и луна, звезды и планеты, сонмы херувимов и серафимов выражают святую тревогу, что вот их творец вновь претерпевает на алтаре свою страшную муку искупления из любви к слабейшему из своих разумных творений, к человеку — а ты взгляни на этих слабейших… присмотрись, как они стоят в господнем храме пред телом и кровью господними, кои чудесно пресуществились в хлеб и вино, дабы господним примером учить их любви и смирению… Стоят в гордом вооруженном ряду, во главе их князья и графы, которые сразу же после богослужения поведут их чинить насилие и убийство, — стоят, опираясь о копья и топоры, которые несут гнев, ненависть и смерть… стоят, заносчиво звеня железом лат и шпор…

Нил засмеялся. Засмеялся громко, с издевкой и гневно. Молодо смеялся — весело, дерзко.

Но он не сбил папу с толку, не заставил смешаться, не смутил. Смеется над тем, что папа говорит, сам звеня железом лат и шпор. Но ведь латы эти для того, чтоб охранять сердце от предательского удара ненависти, шпоры — затем, чтобы пустить коня вскачь, когда окружат подосланные гордыней, любящие убийство головорезы…

Голос папы дрогнул. Аарон подумал, что ему спится: в стеклянистых выпуклых глазах грозного, твердого папы, господина карающего меча, выступили крупные слезы. Медленно скатились на латы и большими жемчужинами украсили ржавое железо нагрудных щитков.

— Нил может сказать: подай пример, сбрось шпоры и латы, если ты такой добродетельный и благочестивый, не погоняй коня в страхе перед убийством, подставь грудь удару ненависти: "Блаженны те, кого преследуют во имя мое!" Покажи, что ты блажен… Нет, Нил, я не замедлю коня, не подставлю грудь под удар, ибо из слабнущей, стынущей руки выпадает господний бич, а кто его поднимет? Кто еще захочет осквернить свою руку прикосновением к бичу, который одну только руку не осквернил — господнюю?

— Пусть ни одна рука не осквернится. И твоя, Бруно, тоже. Вооружи ее оливковой ветвью мира и всепрощения. Коснись ею хищника, и выпадут у него клыки и когти.

— Не выпадут. Разорвет и пожрет ветвь, а потом и руку, ее державшую.

— Ты же сам сказал, и справедливо сказал, что только господней руки не осквернил бич. Так пусть же никто, кроме господа, и не касается его, никто им не бичует.

— Ты же сам сказал, и справедливо сказал, что не прямо правит господь миром, а через Петра. А Петр через меня, старец. Нет на земле для творений, отягощенных Адамовым грехом, сладости милости без добавки горечи. Раз уж я в одну руку взял приятно холодящую тяжесть золотого ключа, то не может другую не обжигать тяжкая горечь бича.

— Ошибся я, Бруно, когда сказал, что ты не праведен. Праведен, но несчастлив: страшное поразило тебя несчастье слепоты. Не видишь, что свирепые звери в дебрях одного только ожидают, чтобы кто-нибудь увидел в их глазах нежность. Чтобы не боялся выйти им навстречу без бича: коснись их спины жезлом любви — и они мягко опустятся на землю, подставив ласке шею, тихим урчанием улыбнутся чаще, небесам, другим зверям…

— И львы уже не будут задирать овечек? И совы кроликов?

— Не будут. Улыбкой любви ты преобразишь графов и князей в пустынников и мудрецов. Выбьешь у них копье и топор из любящих убийство рук. Научишь их объятиям прощения и милосердия. Неси мир войну несущим!

— Война несущим войну! Только бич отважного отгонит льва от барашка. Война войне! Военные трубы Петровы дотоле не перестанут греметь, пока не стихнут все иные трубы… Бич господний в руке Петра дотоле будет хлестать, пока не склонятся спины всех гордых воителей… пока графы и князья не перекуют мечи на орала, пока не будет братом сильному слабый, пока места, где проходят рыцарские учения, не станут домами молитвы и прибежищем науки… А до тех пор не опустится рука Петрова, не устанет, не дрогнет… И до тех пор не скину с себя латы и шпоры, пока они не упадут со всех рыцарских грудей и ног… Не раньше. Война войне!

— Я спать хочу, — сказала Феодора Стефания.

Оттон поднялся и начал спускаться с возвышения.

— Государь, а как же Иоанн Филагат, твой учитель, любимый родительский советник? — с отчаянием в голосе простонал Нил.

— Иоанн Филагат посягнул на закон Петра, вот и моли Петра, — неуверенным голосом ответил император, настороженно глядя на Герберта.

— Петр смилуется над его душой, — дрожащим голосом сказал Григорий Пятый. — Беру на свою голову этот грех слабости: он не умрет и будет долгие годы в монастыре замаливать страшнейший грех симонии. Но тело его, члены его постигнет суровая кара, а честь его — еще суровее…

— Неужели Иоанн Филагат — это лев, рыкающий в дебрях? — с горестной усмешкой спросил Нил.

— Нет, это жалкая, мерзостная тварь, ластящаяся к хищникам и травящая других… паук, змий, шакал!

— О, если бы стон Филагата в смертный час стал проклятием, которое вырвет бич из твоих рук, Бруно!

— Рука моя крепко держит бич, грек. Одно проклятие смогут заглушить тысячи благословений. Шип змия, теряющего ядовитый зуб, утонет в громком благодарственном хоре бедных, слабых существ, вечно травимых в дебрях. Война войне!

Оттон протянул руку и подал ее Феодоре Стефании.

— А ты ничего не скажешь, Герберт? — спросил он, с трудом подавив зевок.

— Если приказываешь, государь.

— Приказываю.

— Тогда разреши еще раз вернуться к словам святейшего отца о грехе Адама, который тяготеет над всем родом людским и над каждой особью человеческой в отдельности. Чем же сильнее всего, тягостнее грех этот обременил род людской? Наследием ненависти, гнева и убийства, наследием войны… Лев, к сожалению, всегда будет пожирать барашка, а паук муху — всегда, покуда не вострубят архангельские трубы… И всегда будет война между людьми, проклятое Каиново наследие! Но как каждое человеческое существо поодиночке укрывает про себя то, что в нем есть грязного и срамного, но чего не избыть, пока человек жив, ибо это частица его натуры, точно так оно вынуждено из-за Каинова наследия вести войны, и род людской должен смотреть на них как на что-то грязное и срамное. И посему справедливо обличает святейший отец графов, князей и всех носящих копье и топор. Обличать их должно не за то, что несут топор, а за то, что им кичатся. Ибо вместо того, чтобы стыдиться своего дела, которым они вынуждены заниматься, от которого не могут уклониться, ибо такова уж она есть, проклятая натура рода людского, что нередко к святым целям должны стремиться постыдной дорогой войны, — то они вместо того, чтобы стыдиться, как я сказал, громко и кичливо звенят железом, гордые собой, словно они мудрецы или мастера в святом искусстве музыки… Нигде, однако же, государь мой, я не видел среди воинов такой кичливости, нигде не слышал такого лязга железа, как среди германских племен… и…

Он оборвался. Пристально вгляделся в Оттона.

— Не знаю, простит ли мне твоя святая вечность, что я сейчас скажу? — произнес он с вопросительной усмешкой.

— Ты же знаешь, нет такого, чего я бы тебе не простил, — так же с усмешкой ответил Оттон. — Каждое твое слово — это живительный бальзам мудрости.

— Тогда дозволь мне сказать, что много я видывал воинств, даже некрещеных сарацинов, но, как уже сказал, нигде нет столько бряцания, столько кичливости, как у германцев, как у саксов, как у франков… Впрочем, полагаю, что, говоря так, я не задеваю твоего святого слуха, ибо в тебе так мало осталось от сакса, впрочем, мало и было: по материнской крови ты грек, а материнская кровь всегда сильнее, потому что и молоко сюда же входит; по духу же твой отец был больше римлянином, нежели саксом, ты же, государь, уже вполне римлянин… Но когда я слушал святые, мудрые слова святейшего отца, папы, в ушах моих все еще слышались воинственные клики франкских дружин. И очень уж по-германски бряцали латы и шпоры… А когда он изволил вспомнить о трубах Петровых, я даже вздрогнул, столь явственно услышал я зов военных труб, тех самых, что звучат, когда саксонские ряды мерным, твердым, истинно железным шагом, гордо, с грохотом и топотом устремляются к чащобам и болотам славянских земель…

Аарон и Болеслав Ламберт выбирались, прокрадываясь от колонны к колонне, стараясь держаться как можно глубже в тени. И уже около двери Аарон задержался, чтобы услышать, что ответит папа Герберту. Но Григорий Пятый как будто и не слышал слов Герберта. Скрестив руки на груди, он стоял перед Нилом, который, явно выбившись из сил, упал на низкий стульчик, спрятав лицо и бороду в сильно трясущиеся ладони.

— И помни, благочестивый старец, уж коли уста твои любят правду, не дай им, если я вскорости умру, оскверниться ложью, что это-де кара божья за Филагата. Я знаю, что так будут говорить. Но помни, это будет ложью. Меня давно уже терзает тяжкая болезнь, и я думаю, что скоро скажет господь: "Время". Знаю, что не дождусь, когда перекуют мечи на орала, когда лев ляжет рядом с агнцем, когда можно мне будет снять латы и шпоры… Я умру, покрытый железом, и в железе меня погребут. Нет, Нил, ошибаешься — я читаю твои мысли: нет, не будет это знаком божьим, будто нет нужды в биче… Может быть, наоборот, особая это будет милость в награду за верное, крепкое держание бича, милость для руки: довольно ты держал, пусть теперь возьмет другой… Ведь я уже сказал: жжет этот бич, жжет… А держать его надо, кто-то же должен… Кто его после меня возьмет? И сильная ли возьмет рука? И не будет ли бояться входить в самые страшные лесные чащобы? Может ли хлестать змеев и шакалов, волков и львов? Не слишком ли быстро онемеет у него рука? Не отшвырнет ли обжигающего бича? Вот что меня гнетет, Нил, а не проклятие Иоанна Филагата. И даже не твое проклятие, набожный, благочестивый старец. Ступай своей дорогой, устланной благоуханным цветом, а когда дойдешь до ее конца, спроси Петра, действительно ли он имел во мне такого неверного и недостойного владыку, как ты сказал. Будь здоров, возвращайся в свою обитель. И думай…

Была еще глубокая ночь, когда Аарон и Болеслав Ламберт выбрались из церкви святой Сабины. От Тибра веяло пронизывающим холодом последнего предутреннего часа. Оба тряслись — от холода ли только? Аарон, правда, с чувством превосходства взирал на совершенно ошеломленного виденным славянского князька, но в душе не мог не признаться, что и сам потрясен, как никогда. Болеслав Ламберт, кажется, мало что понял из происходящего в церкви; он признался Аарону, что, беспрестанно крестясь, шептал: "И не введи нас во искушение". А ведь ясно было, что несколько этих часов оплодотворят его мысль на долгие годы, может быть, на всю жизнь. Аарона-то наверняка: Григорий, Нил и больше всего, как ему казалось, таинственный Герберт еще многие годы спустя, после своей кончины, будут ставить пред его мыслью и сердцем вопросы, исполненные тревожных глубин, те самые, которые они ставили друг другу в ту ночь страшного суда.

Аарон высматривал Тимофея, даже спросил о нем у копейщиков, охраняющих карету.

Ну конечно, видели такого, оказалось даже, что Тимофей поругался с ними: требовал, чтобы его провели к маркграфу Экгардту, а когда копейщики стали упорствовать, что сейчас неподходящая пора для посещений, он осыпал их градом проклятий римских и саксонских. Поносил их так гневно и обидно, что наверняка заработал бы древком копья по спине, а то и по голове, если бы не появился случайно вормский епископ Хильдибальд, который при свете факела сразу узнал известного ему еще по Павии папского любимца. Копейщики стали оправдываться: они же его не знают, даже не видели, как он входил в церковь; службу они несут только с полуночи. Тимофей раздраженным движением руки дал понять, что прощает их, даже того, кто замахивался на него древком, и милостливо разрешает проводить его к маркграфу. А уходя, велел передать своим товарищам, когда те выйдут из церкви, чтобы следовали за ним. Тот же самый копейщик должен был и проводить их к уже закопченному левому крылу поспешно возводимого дворца. Тимофей просил передать, чтобы они подождали его у входа.

Аарон заколебался. Идти или ожидать Герберта? Ведь он же, вернувшись к себе, может спросить о нем. Аарон, правда, был уверен, что в такую позднюю пору Герберт не захочет с ним разговаривать, отошлет в монастырь и велит прийти завтра. Но надо все же подождать, заступить Герберту дорогу, спросить. Раздражало одно, почему так долго не выходят из церкви; раздражало и мучило: так он никогда и не узнает, о чем там сейчас говорят. А вдруг Пилу удастся вымолить не только жизнь, но целость членов Филагата. Правда, Аарон не был уже в этот миг совершенно уверен, стоит ли проявлять милосердие к обреченному греку; страшная раздвоенность терзала его, почти бессмысленно он шептал: "Война войне". От предрассветного холода Аарона колотило куда сильнее, чем копейщиков, а ведь одет он был куда теплее их.

К счастью для него, Герберт вышел из церкви первым. Аарон, все сильнее трясясь, подошел и назвал свое имя. И как же он был удивлен, когда Герберт приказал ему тут же идти с ним, добавив, что ночь — самая лучшая пора для ученых разговоров.

Они не стали ждать, когда Оттон выйдет из церкви. Несмотря на все, чему он был свидетель, Аарон не мог не поразиться свободе, с какой Герберт пренебрегал церемониалом. Копейщики замерли недвижно, склонив копья остриями к земле, епископ Хильдибальд преклонил колени, а Герберт даже по оглянулся, удаляясь быстрыми шагами человека, занятого исключительно своими делами. Аарон поспешил за ним, то и дело оглядываясь. При свете факела мелькнуло лицо Феодоры Стефании и вновь утонуло во тьме. И вдруг Аарону стало жаль, что он ждал и дождался Герберта; вдруг он понял, что ведь куда важнее для него в этот момент разговор Тимофея с маркграфом Экгардтом. Только маркграф может точно описать странный путь Феодоры Стефании от Капитолия на Авентин. Только у него можно узнать, как же получилось, что супруга Кресценция, супруга одного из врагов императора и папы, который еще сопротивляется, удостоилась чести не только припадать к императорской ноге, но и непонятного права капризно говорить ему: "Я спать хочу" — и его императорское величество считается с ее капризом, чуть ли не извиняется!

Из темноты вдруг предстали пред глазами Аарона руки Тимофея, резко скользящие по мрамору колонны: вверх-вниз… вверх-вниз… и снова вверх-вниз… вверх… и снова вверх-вниз…

И словно молния озарила вдруг Аарона до самых скрытых закоулков его мысли: Аталанта его снов уже не мчится по размокшей земле к разъяренному вепрю, усталая, она присела у обутых в золото королевских ног, припала к ним щекой… Даже дыхание у него перехватило от неожиданно нахлынувшей волны приязни к Тимофею… волны такой крутой, такой вспененной, как никогда доселе. Бедный обманутый, жестоко обиженный Тимофей! Разве папа не обещал ему Феодору Стефанию? Разве не клялся, что она станет его законной женой сразу же, как только овдовеет? Разве император не поддержал своим торжественным согласием папского обещания? И вот, хотя Кресценций еще жив, хотя Феодора Стефания еще чужая жена, хотя торжественно обещана другому — ее забрал себе Оттон… и властной, поистине безжалостной рукой — рукой, вооруженной в тысячи саксонских копий и франкских топоров, — забрал у безоружного, всегда верного ему Тимофея. Перехватил с дороги, которая ведет от Капитолия мимо шести виселиц. С дороги, на которой Тимофею достался только один не то сорванный с ноги, не то сброшенный башмак.

6

Феодору Стефанию вырвал из рук шестерых воинов лично маркграф Экгардт. Он как раз расставлял своих людей вокруг старого величественного здания театра Марцелла, когда до него донесся от портика Октавии душераздирающий женский крик. Он послал трех воинов посмотреть, что там творится. Те не вернулись, женский крик усиливался, а его сопровождал все более громкий, все более веселый, все более дикий мужской хохот. Экгардт пошел сам: хотя он был уже не молод, но мгновенно пересек поистине юношеским шагом расстояние, отделявшее портик Октавии от театра. Там он увидел посланных воинов, которые, привалясь к колоннам, весело гоготали, хватаясь за бока, а в глубине портика разглядел молодую женщину в зеленом платье, яростно борющуюся, хотя явно уже остатком сил, с шестерыми саксами в темных кафтанах и блестящих плоских шлемах.

На грозный окрик маркграфа воины выпустили жертву, отпрянули, но все еще кричали, смеялись, дергали ее за волосы и за платье, даже когда она уже стояла на коленях перед Экгардтом, судорожно обхватив его ноги полной, соблазнительно белой рукой, еле прикрытой остатками платья.

Было видно, что насильников не очень-то испугал окрик маркграфа: ведь эта женщина — их военная добыча, добыча в день победы; они же знали, что Экгардт никогда не оспаривал права воинов на живую добычу, да что там: не раз давал понять, особенно во время войн со славянами, что закон войны смотрит на это не только снисходительно, но иной раз даже поощряет.

Зато насильников явно начинало беспокоить внимание, с которым седовласый маркграф вглядывался в обнимающую его ноги женщину. Они ведь знали и то, что право на живую добычу он признавал не только за своими воинами, но и за собой. Так что уже не гоготали, а лишь посмеивались, все неувереннее по мере того, как ускорялись движения руки, гладящей взлохмаченные, разметавшиеся чудесные рыжие волосы.

Женщина ни на минуту не ослабевающим пронзительным голосом кричала, чтобы ее сейчас же отвели к императору. Она молит от этом, требует этого, хочет, должна, имеет право пожаловаться его императорской вечности лично. Посеребренная голова маркграфа все быстрее, все приязненнее кивала в такт этим крикам: ну конечно, он отведет ее к императору. Сейчас ее и отведет.

И отвел в театр Марцелла, преследуемый разочарованными и яростными взглядами уже не смеющихся глаз. Усадил ее в удобное резное кресло в уютном уголке просторной комнаты, где много веков тому назад актеры перед началом трагедии надевали маски и котурны, теперь же размещалась квартира главнокомандующего императорскими войсками, возвращающими папе Рим.

Экгардт был доволен собой. День выдался удачный. Прежде всего, он был рад, что быстро и легко завладел театром. Все утро он несколько боялся за себя. Наловчившись захватывать деревянные славянские укрепления, частоколы которых вспыхивали, как соломенная крыша, от первого града огненных снарядов, он несколько смешался перед кирпичной стеной в три этажа, с которой на его людей обрушивались из проемов тысячи стрел и куда более страшная лава кипящего масла. Деревянные осадные машины вдребезги разбивались о несокрушимый кирпич, словно сделаны были для детской забавы. А ведь со второго приступа театр сдался. Экгардт приписывал победы прежде всего ужасу, который должны были вызывать в трусоватых душах римлян его тяжеловооруженные отряды, лично им вышколенные, наступающие громыхающим, сверкающим, плотным валом железа, который спокойно, смело, ловко смыкался еще теснее, еще грознее в местах прорыва, где падали убитые и раненые, даже если прорывов этих было без счета.

Только спустя несколько месяцев его постигло неприятное разочарование: оказалось, что легкая победа решилась совершенно в другой части города: у Фламинских ворот. Поцеловав ногу Оттона, Иоанн Феофилакт сразу же получил прощение и тут же возвышенный, поспешно послал гонца к театру Марцелла с тайным поручением к тускуланской дружине, чтобы та немедленно прекратила сопротивление императорским войскам и, более того, чтобы неожиданно обезоружила своих соратников, дружину графов герба Медведь, а отобранное у них оружие передавала людям императора. Тускуланцы подчинились приказу с большой охотой, вынужденный их союз с людьми герба Медведь с самого начала они восприняли с отвращением: издавна Рим был ареной беспрестанных стычек между воинами с изображением медведя на щите и теми, у кого была изображена колонна. Еле гонец шепнул несколько слов предводителю тускуланцев, как мгновенно перестали сыпаться стрелы и литься масло: полным возмущения и страха кликам разоружаемых Медведей вторили радостные возгласы, с которыми тускуланцы приветствовали вступающего под аркады театра маркграфа Экгардта.

А он-то приписывал тогда победу исключительно себе! Уже заранее радовался, какую разочарованную, завистливую мину увидит вскоре на лице князя Дадо: вот и еще раз он доказал долголетнему сопернику свое явное превосходство. Перед самыми воротами Рима император провозгласил Дадо патрицием империи и приказал носить впереди него серебряных орлов. Высочайшее отличие, но ведь не Дадо, а именно Экгардту доверил Оттон подлинное командование войсками. Дадо с серебряными орлами, но без войска — Экгардт же с войском, но без орлов; маркграф даже темя себе скреб от удивления, сколько поистине греческой хитрости скрывается в восемнадцатилетней голове императора: как ловко он все обделывает, чтобы не скопилось в одних руках слишком много силы и почестей! Правда, он, Экгардт, благодарен императору: серебряные орлы, конечно, хорошая вещь, только он предпочитает войско без орлов, а не наоборот. Самое смешное, что Дадо еще уговаривал императора именно так поступить; залюбовался орлами, блеск серебра ослепил — не иначе.

А может быть, хитро загадывал, что удастся соперника провести: ожидал, наверное, что Экгард сломает себе зубы о кирпич театра — сорвется старый лис!

Довольство собой возросло еще больше, когда он привел в захваченный театр молодую, красивую женщину. Стал озираться, чем бы прикрыть ее плечи: искрение хотелось показать, как он заботится о ней, прежде чем она в свою очередь начнет заботиться о том, чтобы ему было с нею хорошо. Даже огорчился, что в театре Марцелла среди защитников не болталась ни одна женщина: он бы велел ей снять башмак, поскольку у той, которую он привел, одна нога была босая.

Но радостное настроение его быстро стало портиться. Молодая женщина вскоре дала понять, что действительно добивается свидания с императором. Вновь повышенным голосом стала требовать, чтобы он немедленно доставил ее туда. Говорила гневно, все более повышая голос: гневное требование переходило то в рыдающую мольбу, то почти в повелительный крик. Стонала, кричала, билась головой и голыми плечами сначала о поручни кресла, потом о стену. За дверями началось движение, гул, толкотня. Чьи-то руки то и дело дерзко приоткрывали дверь, заглядывали любопытные лица. Экгардта понемногу охватывала ярость. Вместо ожидаемого удовольствия одни неприятности. Он постарался успокоить ее, но все напрасно. Она не верила его заверениям, что он немедля доставит ее к императору. Рвала на себе волосы, топала ногами. Галдеж за дверью все нарастал. В какой-то момент он подумал, что надо бы развязаться с нею, лучше всего приказать задушить и выбросить вместе с трупами убитых воинов в струящийся неподалеку Тибр — скажет, что она покушалась на его жизнь, еле уцелел. И он уже широко распахнул дверь, чтобы отыскать в толпе кого-нибудь, кто лучше всего годится для такого дела, но тут несколько голосов за дверью воскликнули: "Да ведь это жена Кресценция!"

Он остолбенел. Так вот почему она кричала, почему имеет право требовать, чтобы ее доставили к императору для предъявления жалобы! Экгардт не знал толком, сдался ли уже Кресценций или еще будет обороняться, но и в том и в другом случае неразумно нанести его жене обиду — а вдруг он поступит так, как остальные вожаки бунта: попросит пощады, получит прощение, — а оскорбление, нанесенное жене, только вновь его распалит; или, наоборот, император захочет как-нибудь особенно сурово наказать Кресценция? Вдруг захочет казнить его со всей семьей или только велит отрезать ему нос и язык и заставит смотреть на мучения жены и детей?

Так или иначе, исчезновение жены Кресценция было бы для Оттона неприятностью, а при такой толпе очевидцев не удастся скрыть, что Экгардт держал ее в своих руках; так что император в случае чего будет иметь претензию к маркграфу, претензию, которую неизвестно до каких размеров могут раздуть Дадо и проныра Гуго из Тусции, который с каждым днем все больше входит в расположение императора.

Да, император может, например, захотеть держать жену Кресценция в качестве заложницы. И вдруг Экгардта осенило: уж кому-кому, а ему-то самому прежде всего надо бы иметь эту женщину в качестве заложницы. Ведь если правда, что Кресценций заперся в башне Теодориха и дойдет до осады башни, кому ее захватывать, как не ему, Экгардту? А башня эта, похоже, покрепче, чем театр Марцелла! О камень ее стен действительно можно зубы поломать, поколебать славу непобедимого полководца! А если в твоих руках жена Кресценция, то все легче будет добиться сдачи этой твердыни. Пригрозит, например, что убьет эту женщину или отрежет ей уши и поставит без ушей к подножию башни, грозя, что если Кресценций не сдастся, то завтра и голову ей отрежет. Или отрубит ей голову и подсунет на копье к вершине башни, пригрозив, что если Кресценций и дальше будет сопротивляться, то подсунет и головы детей… А если окажется, что судьба жены волнует Кресценция не настолько, чтобы ради спасения ее сдать башню — будет уже никому не нужна, ни Оттону, ни кому другому, просто перестанут ею интересоваться, — вот тогда-то Экгардт расплатится с нею за спектакль, который она устроила ему в театре Марцелла.

Но тут его стало тревожить другое. Ведь чем дороже окажется заложница, тем внимательнее может Оттон прислушаться к ее жалобам на поведение воинов Экгардта. А вдруг и на поведение самого Экгардта? Он гневно воскликнул, что не осмелится оскорбить священных очей императора столь недостойным ее видом: нет, она не может предстать пред его величеством с растрепанными волосами, в одном башмаке, с непристойно голыми плечами. Пусть сначала отправится домой, а уж потом…

— Нет у меня больше дома! — воскликнула она. — Ты отведешь меня сейчас же, вот так, в чем я есть… Пусть император увидит эту босую ногу, с которой сорвали башмак жадные, бесстыдные руки императорских воинов… пусть увидит эти волосы, растрепанные шестью парами хищных рук, покусившихся на честь и стыдливость одной женщины… Вшестером на одну! Вшестером на одну! — кричала она гневно и издевательски, громко топая ногами… — А наготу плеч я прикрою, чтобы случайно не оскорбить детской чистоты императорского величества, — добавила она спокойно, задумчиво и серьезно.

Около двери лежал какой-то мужской кафтан с длинными рукавами. Наверное, содрали с убитого или раненого, а потом в толкотне потеряли. Она подняла его, отряхнула и надела на себя; на груди сверкнуло вышитое белыми нитями изображение колонны. Поправила волосы.

— Едем, — сказала она. — Я спрошу государя императора, правда ли, что его воинам можно безнаказанно надругаться над самыми знатными женщинами Вечного города.

— Если только речь идет об этом, то незачем ехать, — торопливо ответил Экгардт. — Император может ответить тебе моими устами: нет, нельзя… Этих шестерых постигнет суровая кара… очень суровая.

Он кивнул стоящему в дверях центуриону. И назвал имена трех солдат, которых он посылал узнать, что за крики доносятся из портика Октавии, и добавил:

— Прикажи выпороть их как следует за то, что не пришли на помощь знатной римлянке, которую я сам спас… Потом пусть укажут шестерых, что напали на эту знатную женщину… Тех повесишь… А если эти трое не захотят указать, то и их повесишь…

Феодора Стефания низко наклонила голову. Быстро, резко. Поцеловала Экгардту руку, ошеломив этим его, и поцелуй этот дышал искренней, горячей благодарностью.

От столь же искреннего и горячего волнения дрожал ее голос, когда она с полными слез глазами сказала, как горячо будет благодарить его императорское величество за умелый выбор таких справедливых, таких добродетельных полководцев, столь ревностно отстаивающих женскую честь и скромность.

Рассказывая Тимофею историю спасения Феодоры Стефании, Экгардт был уже порядком пьян. "Иначе, — передавал Тимофей Аарону, — не признался бы, что у самого было желание обойтись с нею как с добычей, иначе не проговорился бы, что без заложников может и не взять башню Теодориха. Ведь на столе перед Эккехардом стоял лес кувшинов и бутылей. Седые волосы всклокочены, лицо красное, глаза маленькие, влажные, грудь распахнута".

Тимофея Экгардт сначала встретил неприветливо. Какое-то время разглядывал его молча, посвистывая под длинным, тонким, все пуще краснеющим носом. Потом повернул голову к сотрапезникам и сказал что-то кратко, но выразительно по-саксонски — что-то, из чего Тимофей понял только одно слово "римлянин" и что у всех пирующих вызвало бурю восторга, хотя Экгардт произнес это чрезвычайно серьезным тоном.

Тимофей почувствовал, что бледнеет, и тут же ушел бы, если бы ему не было так важно получить сведения о Феодоре Стефании. Да и спустя минуту маркграф уже смотрел на него совсем иначе.

— Гляньте, да ведь это же любимец папы! — воскликнул он радостно. — Садись с нами. Что там в церкви святой Сабины? Вымолил Нил голову Филагата? Не может этого быть: у папы твердая рука, это у него от прадеда, Оттона Первого. Великого.

Тимофей присел. Обвел взглядом пирующих. Те сидели тесным венцом вокруг продолговатого, заставленного едой и чашами стола.

— Выпей с нами, благородный юноша, — сказал Экгардт торжественно, подвигая Тимофею кувшин и чашу, но, когда наливал, глаза у него смеялись. — Пей, не жалей, нам не жалко. — И потрепал Тимофея по плечу, хитро подмигнув. — Чудные вы, римляне, и смешные. Могли бы по колено бродить в этом дивном напитке, а жалеете для себя. Я уж пригляделся, как вы пьете: маленький глоточек вечером, да в полдень полглоточка. Да и эти полглотка готовы оторвать от себя, чтобы германским гостям побольше продать. Побольше да подороже. Пей, пей, такого хорошего, наверное, еще не пил, может быть, и за столом у святейшего папы такое не пьют. Прелесть что за вино. Лучшее, какое у вас есть.

Тимофей выпил. Несмотря на всю обиду и неприязнь к дяде Иоанну Феофнлакту, не мог сейчас не думать о нем без одобрения. Просто восхитился: нет, ну какой ловкач его дядюшка! Глава сената продает императорским военачальникам поддельные вина! Какая бурда!

Он попросил долить. Сам подлил Экгардту. Выпил за здоровье его сыновей и дочерей. И за все германские войска, которые, столь доблестно сражаясь, вернули Рим его святейшеству. Спросил Экгардта, как вельможного мужа, одного из приближенных императора, что он полагает о деле Иоанна Филагата. Маркграф закачался на стуле и сказал, что он этим делом себе голову не забивает. На то есть государь император и святейший папа. Прикажет ему император отрубить Филагату голову — отрубит. Прикажет отвезти в клетке на родину Филагата, в город Россано, — отвезет. Пусть даже в городе том стоят греческие войска. И пусть только попробуют греческие воины и все россанцы, сколько их там есть, отбить у него осужденного, извлечь его из клетки! Не отобьют, не извлекут, хоть днем, хоть ночью, хоть на базарной площади, хоть в церкви! Не отдаст! Когда он, не переставая ни на миг качаться на стуле, выбрасывал из себя эти короткие, резкие, простые слова, вовсе не казалось, что он пьян.

Тимофей как бы от нечего делать обронил, что ему показалось, будто в церкви у ног императора сидела женщина. И даже показалось, будто он ее знает, неужели это на самом деле жена Кресценция Феодора Стефания? Экгардт живо поддакнул. Тимофей ее знает? Ну конечно, он же должен знать всех знатных римлян и их жен — пусть он что-нибудь о ней расскажет.

И он рассказал кое-что. А в какой-то момент нагнулся к уху Экгардта и весьма доверительным шепотом, в котором слышалась тревога и святое возмущение, поделился с ним тайной услышанных в церкви слов Феодоры Стефании: "Я спать хочу". Экгардт громко засмеялся, вновь отпил вина и многозначительно кашлянул. В свою очередь он нагнулся к уху Тимофея и столь же доверительно шепнул, что он вовсе не удивляется тому, что Тимофей такие слова услышал. Государь император держит в кулаке земной мир, а Феодора Стефания — государя императора. И пусть любимец папы не сокрушается, но это не так уж плохо: когда надо будет, он открутит ей башку, но сейчас она истинное благословение господне для императорского величества. И подумать только, что он, Экгардт, привел ее к государю императору. Он думал, что привел добычу, заложницу, а вот что вышло! Подробно рассказал, как нашел ее, как отвез на Авентин. Когда вышли из лодки и стали подниматься в гору, ей неудобно было в одном башмаке — она скинула его и босиком предстала пред ликом императора. Правда, всего лишь пальцы выступали из-под зеленого платья, да изредка пятка сверкала — Тимофей, пожалуй, не поверит, поскольку сам этого не видел, какими глазами смотрел император на ее босые ноги! И не удивительно, если не поверит, потому как и впрямь невероятно. Но он, Экгардт, человек старый, опытный, сразу заметил. И смотреть-то на эти пальцы неприятно — такие скрученные, сразу видно, что с детства носила тесные, остроносые башмаки… А император, глядя на них, даже побледнел, а потом все лицо огнем взялось и глаза затуманились. Такой вот малюсенький кусочек наготы, а его уже проняло! Верно, от матери унаследовал — все греки, говорят, как сухое дерево от искорки, от любого кусочка голизны непомерной похотью воспламеняются… А уж Феофано-то было от чего воспламениться: красивое тело было у Оттона Рыжего — сколько раз Экгардт с ним купался и в Эльбе, и в Шпрее, и в Заале… А уж Оттон Третий, пожалуй, самый загорающийся из всех греков, сколько их есть… И на волосы ее рыжие растрепанные как он смотрел — если бы Тимофей видел, как он смотрел!.. Ну и хорошо, что оставил при себе. Поостынет с нею, поправится. Очень уж долго он в одиночестве находился — наверное, образами женских тел себя распалял, а в его возрасте этого нельзя делать… Говорят еще, что монахом, пустынником желает стать… Ничего, Феодора Стефания постарается, все мысли об отшельничестве прогонит… Странный человек наш император, очень странный… Женить бы его, да что поделаешь, кроме греческих базилисс нет для него достойной супруги… Ведь ездили в Константинополь Бернвард, вюрцбургский епископ, и этот самый несчастный Иоанн Филагат, просили базилевсов отдать сестру за нашего государя — отказали… Подумать только, Рыжему дали, а этому — наполовину их же крови — отказали… Мы им этот отказ еще припомним… Увидишь, как припомним… хорошо расплатимся… А пока это счастье, что Феодора Стефания есть… Ни одиночество нашему государю докучать не будет, да о монастырях и пустынях думать перестанет…

Стараясь говорить как можно равнодушнее, по возможности связно, Тимофей спросил с усмешкой, как Экгардт думает — он такой опытный, хотя и не старый еще, — а хочет ли Феодора Стефания быть подле Оттона.

— Хочет ли? — гаркнул маркграф на весь зал, чуть не свалившись вместе со стулом. — Хочет ли, говоришь? А кто ее, дурачок, детеныш ты этакий, спрашивать будет? Если не будет хотеть, он ей голову открутит! Хочет ли? Сто раз на дню господа бога и всех святых благодарит! Ты вспомни, кто она. Жена Кресценция! Ведь если бы наш государь не взглянул так на ее сплюснутые пальцы, может быть, уже давно эту рыжую голову перебросили через стену Кресценцию…

— Не ори так, Экгардт! — крикнул с другого конца стола Дадо. — Даже за Тибром тебя слыхать. И уж точно за стенами Леополиса. Еще разбудишь Иоанна Филагата в его темнице. Жалко человека, пусть выспится последний раз.

Весь зал вновь разразился гулким хохотом.

— Да какое там, не спит, а только…

Дальнейшие слова швабского герцога Германа заглушил новый взрыв смеха.

— Задираешь, Дадо, опять задираешь? — крикнул через стол Экгардт и стукнул кулаком так, что кувшины и чаши подскочили, а кое-где и вино пролилось. — Думаешь, обхитрил меня, патриций ты шутовской? Римлянин нашелся, поглядите на него! Уже налепил на себя выклянченных орлов? Я-то не выщербил себе тогда зубов о кирпич, нет, ты и дальше можешь в одиночку сверкать щербиной в своей пасти… Вместо того чтобы издали крякать, иди поближе, потягаемся на чаше… А любимец святейшего папы пусть поучится кое-чему, пусть поглядит, как мы веселимся у себя на Эльбе… Это вам не разгульные танцы в церкви устраивать…

Дадо встал, медленно подошел к Экгардту, остановился напротив его и подбоченился.

— Ты гляди, докричишься когда-нибудь, что нож в боку окажется, — сказал он спокойно, цедя каждое слово. — Признайся, глаза тебе колют мои орлы. Рад бы себе их налепить, да что поделаешь, наш король хоть и молод, но разумом не обижен, совсем как многоопытный и зрелый муж рассуждает, понимает: чтобы быть патрицием, надо иметь голову на плечах, а не башку, и чтобы сила была как раз в голове. А сейчас поглядим, есть ли у тебя эта сила в руках. Подайте чашу.

Они сели друг против друга. Правой рукой ухватились за короткую шейку широкой чаши. И принялись тянуть ее каждый к себе. Как позади Экгардта, так и позади Дадо встал рыцарь со стилетом в руке. Клинки сверкнули перед самым лбом соперников. Перетягивая чашу, они не могли подать вперед ни тело, ни голову — тут же наткнулись бы на клинок.

Вошел Болеслав Ламберт и шепнул Тимофею, что Аарон ушел с Гербертом.

— Будь здоров, племянничек, — воскликнул Дадо, — гляди, мы тягаемся за твое наследство.

— Святейший отец не отвоевал его, где уж вам, дядя, отвоевать, — проворчал угрюмо Болеслав Ламберт.

— Как знать! — воскликнул Экгардт, неожиданным рывком подвигая чашу к себе. — Не в Риме, не в Риме, мальчик мой, а на Эльбе решаются судьбы славянских княжеств.

И вновь обратился к Тимофею, пользуясь разговорной речью, повседневным языком римской улицы, которым владел бегло.

— Так вот, мальчик, — сказал он голосом, в котором не чувствовалось ни малейшего следа выпитого, — посмотри на эту чашу. Вот мы сидим тут, я и Дадо, потеху устраиваем, проверяем, на что еще годятся наши стариковские руки. Стоит нам захотеть, и мы тут же при всех благородных свидетелях поклянемся, что вопрос о наследстве Мешко, славянского князя, будет решен так, как того захочет перетянувший чашу. И все будет улажено. Так, а не иначе. Старший сын Мешко изгнал своих родичей, племянников Дадо. И правильно сделал, что изгнал, потому что любым краем, народ которого хочет жить в достатке, счастливо, должен управлять один человек, сильный и умный, а не орава сосунков.

— Неправедно изгнал, — сказал Дадо. Напрягся и несколько переместил чашу к себе.

— Не перебивай меня. Ну и что ты хотел сказать этим "неправедно"? Для кого неправедно? Ну, да не об этом сейчас речь. Я хочу поучить римского юнца, что все эти славяне — дети неразумные. Видал, как мальчишки садятся верхом на палочку и гоняют по поляне, будто верхом на конях? Вот и славяне эти так же по-детски играют в свое княжество. Брат ссорится с братом, кому править. Брат брата выгоняет. Остался один и думает, потому он так захотел, что сила есть. А это я захотел, это у меня сила! Как палку у мальчишки, так я могу отобрать у Болеслава Польского княжество, откуда он братьев прогнал. Но я не отбираю, потому что мне, Экгардту, выгоднее, чтобы он без братьев правил. Потому что он мне помогает, для меня держит в узде своих сородичей, других славян. А молокососы братья не сумели бы. Но ежели я упьюсь, при свидетелях даю свое благородное слово: ежели Дадо перетянет чашу, будет славянами править тот, кто Дадо мил, — и такое может статься. Видал, как буря гнезда сдувает? Вот так сдует Дадо княжество у Болеслава Первородного, если я его не стану поддерживать, и отберет палочку у старшего мальчишки, чтобы отдать младшему. Но не отберет, потому что я не хочу, потому что я не пьян и, перетягивая чашу, не подведу Болеслава Польского, раз он мне полезен. И пусть себе думает, что он правит по своей воле и благодаря своей силе, — пусть скачет на палочке. Хочет он на ней скакать или не хочет, коня он все равно не получит. Потому что на конях, вдоль ли Эльбы, на восток ли от нее, скачем только мы — саксы.

— Тогда, может, и дядя мой Иоанн Феофилакт тоже только на палочке скачет, а думает, что на коне? — спросил Тимофей.

Экгардт отвратил лицо от чаши. Глаза его уже не были ни маленькими, ни слезящимися. Трезвые, холодные, очень светлые, широко раскрытые, они смотрели на Тимофея испытующе и с любопытством.

— Экий умный юнец! — воскликнул он с искренним восхищением. — Налить ему еще вина.

И рывком подтянул к себе чашу.

— Жалко все же, что я не тягался с тобой за власть на славянских землях, — сказал он, вставая и помахивая занемевшей рукой. — Был бы раз и навсегда конец, и этому монашку с его братцами открутили бы головы, а Болеслав Первородный до конца дней своих спокойно скакал бы на палочке и еще сыну бы своему ее передал.

— Не огорчайся, мальчик, — кивнул Дадо Болеславу Ламберту, тоже поднимаясь. — Этого лихого малого не завтра, так послезавтра пырнет кто-нибудь ножом в бок, а там…

— Ты поскачешь на палочке, — перебил его Тимофей. И направился к выходу, Болеслав Ламберт за ним.

— И однако, он здорово упился, — сказал Тимофей, взяв под руку Аарона, который уже час назад вернулся от Герберта, но не хотел входить к пирующим, а ждал у входа.

Они проводили Болеслава Ламберта до калитки монастыря святых Алексия и Бонифация. Стоящий у калитки брат Бруно Бонифаций набросился на Болеслава с упреками, чего это он таскается по ночам, грозил, что пожалуется самому настоятелю Льву, но, узнав папского любимца, смолк, открыл калитку и потом только проворчал вслед, что монастырский устав для всех одинаков.

— А ты знаешь, что этот Бруно Бонифаций — близкий родственник императора? Большим был человеком в капелле германского королевства… — начал рассказывать Аарону Тимофей и, внезапно остановившись, произнес шипящим и свистящим голосом: — Ты ведь мне вроде брата, так? Когда Герберт полюбит тебя, а я знаю, что полюбит, спроси его, думает ли он, что наш император хотел бы стать монахом? Если это так, одобряет ли он его намерение?

Уже всходило солнце. Щебетали птицы. Где-то далеко внизу, на Тибре, слышался плеск весел. В свете пробуждающегося дня церковь святой Сабины уже не казалась такой угрюмой. И фонтан в виде округлого плоского лица — тоже.

— А они, наверное, спят, — сказал он вдруг, вновь останавливаясь. — Нет, не спят! — крикнул он немного погодя, и по лицу его покатились слезы.

Первые слезы, которые увидел в этих глазах Аарон. Но не последние. Еще дважды довелось ему видеть плачущего Тимофея.

Посланец Герберта ожидал возле спуска со взгорья, чтобы отвезти их в монастырь святого Павла. И они не могли досыта наговориться в то утро. Тимофей приехал в монастырь на следующий день и попросил приора разрешить Аарону пройтись с ним к роще Трех источников.

— Недолго мне остается разрешать и запрещать ему, — усмехнулся приор. — Он покидает нас.

Они медленно шли к роще той же самой дорогой, что и полтора года назад. Когда пришли на то место, сели на пороге часовенки, где босой, в убогой одежде Григорий Пятый бросал из-под капюшона гордые взгляды, предсказывая свое возвращение и посмеиваясь над Овидием, который так никогда и не вернулся.

Тимофей как можно точнее пересказал свой разговор с Экгардтом и закончил рассказ страдальческим вопросом:

— Когда Оттон заполучит в свои руки Кресценция, когда отрубит ему голову, отдаст он мне Феодору Стефанию?

Аарон ничего не ответил. Он ничего не понимал. Из прочитанных книг он знал, что мужья и любовники убивают или с отвращением отвергают не только неверных, но пусть даже силой похищенных жен и возлюбленных. А Тимофей? Неужели он готов взять в жены прямо из постели Оттона Феодору Стефанию?! Невероятно!

— Уеду я, пожалуй, — после долгого молчания сказал Тимофей.

— Куда?

— Далеко, очень далеко. Только тебе одному путешествовать под парусами? Поеду помогать Болеславу Ламберту вернуть утраченное княжество.

Аарон и не заметил, когда мыслью и воображением друга завладела эта далекая родина Болеслава Ламберта. С каждым днем она становилась предметом все более серьезных размышлений и все более жарких мечтаний Тимофея. Правда, ехать туда не по морю и под парусами, но зато чудес там, кажется, побольше. Совместное полуторагодичное пребывание подле папы изобиловало многими приключениями и переживаниями, и не самым последним из них был для Тимофея рассказ Болеслава Ламберта, который, обычно молчаливый или ворчливый, совершенно преображался, когда заводил разговор о своей родине. В рассказах этих больше всего возбуждали и ошеломляли Тимофея сонмы бесчисленных демонов, которыми кишел славянский край. Их множество в реках, в лесах и болотах; они принимают жертвоприношения в деревянных капищах, правят в военных укреплениях и на площадях подле немногочисленных церквей. А больше всего в душах людей, не тронутых благодатью спасения и всеми силами противящихся этой благодати. Тимофей не раз думал, что, пожалуй, нет на свете вещи более страшной, но и более привлекательной, как жить в этом мире, обуянном демонами. Он не боялся их, готов был к схватке с ними; за то время, когда он приходил в монастырь святого Павла и просиживал в библиотеке, он многому научился: а наука, как говорят, самое большое пугало для демонов. Кажется, ничего они так не боятся, как скандируемой прозы или поэтических строф. Тимофей уже представлял себе, как он стоит зимой над рекой, декламирует стихи — и вот прочерчивается, трескается, лопается и исчезает твердая оболочка, сковывающая озера и реки. Или войдет в лес, прочитает раз, другой и третий всю "Песнь Песней" Соломона — и тут же покроются зеленью нагие, обездоленные деревья. Прочитает на память четвертую эклогу Вергилия о пришествии девы с младенцем — и уже окружают его толпы женщин с детьми, восклицающих: "Окрести во имя отца, и сына, и святого духа!" А кроме науки, он чувствовал в себе и еще одну силу, ту, что родилась из выполнения наказа Феодоры Стефании. Сначала он очень страдал, даже зубами скрежетал и весь извивался, но проходили месяцы — и становилось все легче, и наконец он стал испытывать прилив такой чудесной силы, и, чего бы он ни пожелал, теперь всего добивался, все получалось. С виноградниками, правда, не вышло, но как-то ночью его осенила мысль: может быть, это великий грех — хотеть сразу и Феодору Стефанию и виноградники? Может быть, он станет достойным того, что она отдаст ему себя, лишь тогда, когда он отречется от всего остального? И вот так, невидимая, но могущественная, она гордо и справедливо требует от его души, чтобы она не заботилась ни о чем, что не является ею. Она ревнует, и справедливо ревнует от того, что он делит свое сердце между нею и виноградниками, вот она и лишила его могущества, которое исходило от нее и благодаря ей, вот он и проиграл сражение с дядей Иоанном Феофилактом! Так пусть же все будет по ее воле! Он успокоился — и даже привел в изумление Григория Пятого, что перестал осыпать ею упреками, которые, правда, этот грозный владыка карающего меча выслушивал всегда с поразительным пониманием.

Но спокойствие Тимофея было недолгим. Опять как-то ночью его стала донимать мысль, что коли она так могущественна, она, источник чудесной силы, то чем же он заслужил, что она сочла его достойным, чтобы отдать ему себя? Чем он отблагодарит ее за силу, которую черпает из нее и благодаря ей? И хотя до утра он не сомкнул глаз, не нашел более драгоценного дара, чем кинуть к ее ногам всех демонов таинственных славянских пределов. И заснул осчастливленный тем, что хорошо придумал, хорошо нашел, но, когда проснулся, вновь заскорбил: вспомнил вдруг, что читал в библиотеке монастыря святого Павла, что без помазания борьба с демонами неимоверно трудна, почти безнадежна. Это верно, в нем есть сила, исходящая от Феодоры Стефании, но раз уж он хочет принести ей дар, то не пристало просить ее о помощи — остается стать помазанником, королем или священником! И стал даже раздумывать, как бы добиться помазания: королевства добиться трудно; разумеется, мощи, которая притекает к нему от Феодоры Стефании, хватило бы наверняка, чтобы разжиться королевством — но ведь еще подумает, что он вновь делит свои мечты между нею и богатством и почестями, не поймет, что это ради нее, — и вновь отымет свою силу, и вновь его постигнет то же, что с виноградниками. Священство? Что же, учености он уже поднабрался изрядно, поученее иного епископа. Как-то он даже спросил Болеслава Ламберта: "Если бы я приехал в твое королевство с Феодорой Стефанией, поставил бы ты меня епископом?" Но Болеслав Ламберт уже давно пребывал в монастыре святых Алексия и Бонифация и не своими глазами, а глазами настоятеля Льва смотрел на законы церкви. "Нет, — сказал он с улыбкой, — люблю тебя, брат, но женатых епископов в своем краю иметь не хочу".

"Видал, какой падкий на новшества сделался", — жаловался Тимофей Аарону. Жаловался по привычке и невольно, так как должен был знать, что в монастыре святого Павла на браки священников смотрят еще строже, чем на Авентине: там утверждают, что не только на епископство, но и на простое священство не достойно помазать Женатого. А ведь, казалось бы, именно на понимание Аарона он мог рассчитывать больше всего: ведь его друг с детства привык в своей Британии видеть епископов и женатых, и наделенных многочисленным потомством.

Аарон припомнил это в роще Трех источников на другой день после ночного судилища над Иоанном Филагатом. Он сказал другу, что Герберт самый умный и самый ученый человек, так что он спросит Герберта, действительно ли прав Болеслав Ламберт, заявляя, что не потерпит в своем княжестве женатых епископов.

Но Тимофей махнул рукой. Он уже не думает о помазании, лишь бы Болеслав Ламберт вернул себе княжество — он поедет туда к нему, тут же поедет, пусть даже там делать нечего, разве что надзирать за княжескими пастухами! И стал живописать, как он убежит: Аарон вновь видел перед собой былого Тимофея — смелого, с легкостью кидающегося в самые, казалось бы, опасные предприятия, но вместе с тем рассудительного, спокойно и трезво взвешивающего каждый шаг, заранее прикидывающего чего он добьется, если поступит так, а чего — если этак… Тимофей в мельчайших подробностях знал дорогу к владениям Болеслава Ламберта — владениям, которые зовутся польскими землями: знал, сколько дней нужно ехать конно, а сколько — тащиться на волах; знал, какие земли придется пересекать, какие реки и какие города миновать; какие по дороге могут быть опасности. Рассказывал он долго и обстоятельно. Чем подробнее рассказывал, тем яснее становилось Аарону, что его друг замышляет дерзкое похищение Феодоры Стефании у Оттона. Это было ясно, хотя имя ее в рассказе о путешествии ни разу не сорвалось с губ Тимофея. Аарон был просто восхищен другом, но где-то подкрадывался страх за него. Столкнуться с самим императором! Аарон даже глаза закрыл и представил себе красивое, милое ему лицо Тимофея в тот момент, когда над ним нависнут императорские палачи; раскаленными прутьями будут выжигать глаза, клещами выдирать язык и нос, разбивать челюсть тяжелыми молотами! Дрожащим голосом признался он, о чем подумал. И, не видя в глазах друга ни испуга, ни тревоги, даже разозлился: да, он, Аарон, все знает, обо всем догадывается, ведь Тимофей рискует здоровьем, а может, даже и жизнью. Хорошо, пусть будет так, если он хочет… Хочет, безумец, попытаться похитить Феодору Стефанию. Хорошо, пусть попробует, если хочет. Но откуда известно, что она захочет его сопровождать? Захочет подвергнуть себя угрозе ужасной мести императора… да что там, откуда известно, что она вообще хочет, чтобы ее похитили у Оттона? А может быть, ей как раз хорошо при императоре? Об этом Тимофей задумался хоть на минуту?

Тимофей остолбенел. Он никогда не видел Аарона в такой ярости. Его даже ошеломил последний вопрос. Хочет ли она? Долгое время он молчал словно громом пораженный, но быстро оправился и взорвался в свою очередь. Хочет ли она? Аарон законченный глупец, если думает, что он первый задался таким вопросом. Ведь Тимофей рассказывал ему, что об этом же самом, буквально об этом самом спросил он маркграфа Экгардта: хочет ли Феодора Стефания быть с Оттоном? Ведь он же повторил, в точности повторил Аарону ответ Экгардта: да он ей голову открутит, если она посмеет не захотеть! Стало быть, ясно, что она не хочет быть с Оттоном — только боится за свою голову… за голову, которую вместе со всем остальным хочет сохранить для него, для Тимофея… А он, Аарон, такой умный, такой ученый, а этого не поймет! Аарон повесил голову. "Смутился", — подумал со внезапной растроганностью Тимофей. И не мог понять, что Аарон поник, чтобы скрыть от друга тяжкий вздох, который вырвался у него из груди. Не осмелился он поделиться с другом словами, которые услышал от Герберта в ответ на свой неожиданный, дерзкий, как ему самому показалось, вопрос: что учитель императора думает о несправедливости, которую совершил император, отобрав у Тимофея женщину, которую папа торжественно обещал верному слуге, получив вдобавок от императора подтверждение этого обещания?

Вопрос этот он задал Герберту, уже прощаясь. Он провел у него весь остаток ночи. И уходил от него очарованный и счастливый. Прежде всего оказалось вопреки ожиданиям, что Герберт отлично помнит Аарона по школе в Реймсе. Сразу же сказал, на какой скамье он сидел и с кем рядом. Похвалил его тогдашние отличные успехи в грамматике, риторике и диалектике; напомнил о пробелах в логике, о неладах с геометрией; посокрушался над его неспособностью к астрономии. Восхищался вынесенной из гластонберийской школы манерой чтения гекзаметров, но при этом упрекнул присущую всем британским монастырским школам недооценку римских комедиографов и сатириков; предостерег против опасности увлечения английской прозой короля Альфреда: что уже весьма пагубно отразилось на чистоте письменных сочинений Аарона по-латыни.

В какой-то момент Герберт извлек из-под груды манускриптов три таблички и две из них протянул Аарону — одну чистую, другую с греческим письмом. Попросил его сесть и перевести на латынь. Сам тем временем погрузился в чтение одного из многочисленных манускриптов, которые, хотя их было множество, сложены были в чрезвычайном порядке.

Греческий текст не показался Аарону трудным. Только в одной фразе он не сразу смог справиться с синтаксисом, пришлось сосредоточиться. Он уже был близок к цели, но тут Герберт вдруг прервал его неожиданным вопросом:

— Тебя призывали к Иоанну Филагату, так ведь?

Казалось, карие глаза, оттененные красивыми бровями, насквозь видят Аарона, проникают в душу его.

Аарон покраснел. II понял: Герберт хорошо видит, что он краснеет, — и покраснел еще пуще.

Поэтому встревожился. Поди знай, что там недоброжелатели и завистники наговорили о его пребывании у незаконного папы?

Как-то пришли за ним двое в монастырь святого Павла и грозно потребовали прибывшего из Британии Аарона. Потребовали у приора, чтобы тот вызвал его из библиотеки. Он вышел, бледный и встревоженный, и они велели ему идти с ними. На вопрос приора, когда ему ожидать возвращения молодого послушника, те ответили со зловещей ухмылкой: "Может, и никогда". Аарон вернулся часа через два. И после имел долгий разговор с приором. На расспросы отцов и братьев не отвечал. Те долгие недели не оставляли его в покое. То и дело перешептывались за его спиной. Некоторые стали его избегать, большинство, однако, дарило его куда большей приязнью, чем раньше, угождали ему. Но когда Григорий Пятый вернулся в Рим, в их отношении появилась враждебность, особенно старались те, что больше всех угождали. А один из монахов, тот самый, который в день бунта вытряхивал капюшон с припасами, припрятанными Аароном для скрывающегося Григория Пятого, громко крикнул как-то за вечерей: "Среди нас есть предатель, наймит симонита".

— Напрасно краснеешь, — сказал с сердечностью в голосе Герберт. — Я все знаю. Знаю, что ты сказал Филагату, что не умеешь читать и писать по-гречески.

У Аарона на глазах выступили слезы. То ли слезы облегчения, то ли растроганности и благодарности? Сбылось то, что сказал, целуя его, приор: "Церковь оценит твою верность, сын мой".

— Ты, наверное, думаешь, что я узнал от твоего приора? Нет, не от него.

Аарон вздрогнул. И опасливо посмотрел на Герберта.

— Я знаю от самого Филагата. Знаю, что он соблазнял тебя приятными поездками и Константинополь. Обещал тебе славу и почести. Льстил тебе. Когда же ты упирался, что ни на что не способен, что не знаешь греческого, он стал грозить тебе божьей карой, крича, что лишь он одни — он, Иоанн Шестнадцатый, — есть законный папа. Я знаю, что у двери стояли двое с палками…

Он умолк. Пытливо поглядел на Аарона. Старался проникнуть взглядом, почему именно он, Аарон, такой слабый, такой пугливый, сохранил верность в годину испытаний? Но и сам Аарон не знал хорошенько почему. Неужели им руководила глубокая, жаркая, способная на жертвы вера, что вот перед ним сидит симонит, купивший свой сан, а истинный папа — это тот босой изгнанник из рощи Трех источников? Неужели мечтал о том, что того изгнанника, когда он вернется во всей мощи и славе, поразит и растрогает рассказ о верности юнца, с которым он столь презрительно обошелся, слушая, как тот читает наизусть Овидия? Возможно, он хотел только одного — быть достойным дружбы с Тимофеем? И еще один вопрос терзал его: понимал ли он, столь твердо отвергая соблазны Филагата, что означают эти две недвижные фигуры у двери?

— Приор тоже рассказывал о тебе. Не мне, а святейшему отцу. Ты отличился, сохранил верность. Но я не для того тебя вызвал, чтобы осыпать похвалами. Припомни, прошу тебя, не заметил ли ты, входя к Филагату или выходя от него, какие-нибудь знакомые лица?

Аарон заколебался. Мягкие, благожелательные карие глаза тут же преобразились — стали холодными, чужими, строгими, почти безжалостными.

— Видел… или вроде бы видел… так мне показалось…

— Что тебе показалось? Кого ты видел?

— Показалось, что я видел, будто к нему ввели славянского княжича Болеслава Ламберта, — с трудом выдавил Аарон.

— Какая же это новость! — весело воскликнул Герберт. — Я уже четыре раза с ним разговаривал… Лучше, чем он сам, знаю, чего Филагат от него хотел… Только послушай, ты не должен говорить "славянский княжич". Разве, говоря об Экгардте, Куно или Германе, ты каждого из них называешь германским князем? Нет же. Об одном говоришь: саксонский князь, о другом — франкский, о третьем — швабский… А славяне, как и германцы, делятся на множество племен и княжеств. О Болеславе Ламберте ты должен говорить "польский княжич". Слышишь, польский! Запомни это. А кроме него, больше ты никого из знакомых тебе людей там не видел?

— Нет, никого.

— А почему ты побледнел?

Аарон действительно побледнел. Не успели губы его произнести слово "никого", а из памяти уже всплыл новый образ. Образ забытый, задвинутый куда-то в закоулки памяти, несущественный, незначительный — образ, который до той самой ночи ничего ему не говорил: образ молодой женщины, которая ждала за дверью, когда Аарона выведут. Ждала она с явным нетерпением — топала ногой, и даже еще в ту минуту, когда дверь открылась и двое с палками выталкивали Аарона за порог. Он не знал ее — но присмотрелся к ней внимательно, пусть и поспешно, поскольку в нем не было места ни для чего больше, кроме радости, что разговор с Филагатом уже позади. Но теперь-то знает, хорошо знает, кто она была, хотя еще не осознал это в тот миг, когда говорил Герберту: "Нет, никого!" Неужели именно это неожиданное открытие, что он знает, наверняка знает, хорошо знает, заставило его побледнеть?

— Видал Феодору Стефанию, — сказал он отчетливо, спокойно, твердо.

Герберт удивился. Аарон знает Феодору Стефанию? Откуда он ее знает? Аарон вновь зарделся. Неужели придется сказать, что знает ее с той минуты, когда Тимофей в церкви святой Сабины указал полным изумления и отчаяния возгласом на сидящую у ног Оттона женщину? Нет, не скажет. Он боялся признаться, что был свидетелем суда над Иоанном Филагатом. Солгал. Объяснил, что она бывала на богослужениях в соборе святого Павла и кто-то из братьев указал на нее.

На сей раз Герберт не обратил внимания, что Аарон краснеет, — настолько поразило его то, что сказал Аарон.

— Ты уверен, что это была она? — спросил он несколько раз со все нарастающим возбуждением. — Тебе не привиделось?

Аарон упорно стоял на своем. Это наверняка была она. Уверенность его возрастала с каждой минутой. Нет, он не ошибается, не мог ошибиться.

— Завтра ты придешь ко мне снова, и я покажу тебе вблизи, при дневном свете, Феодору Стефанию. Советую хорошенько приглядеться и взвесить свой ответ. Ибо то, что ты говоришь, опровергает ее слова или слова кого-то гораздо… — Он осекся. — Ты знаешь Кресценция? — спросил он.

— Да. — Аарон видел его несколько раз. И узнал бы всегда и везде.

— Его не было где-нибудь поблизости от Феодоры Стефании?

— Нет, наверняка не было. Она была одна, когда, топая ногой, нетерпеливо ожидала возможности войти к Филагату. Наверняка одна. И наверняка это была она.

— Хорошо, заканчивай свой перевод.

Но не успел Аарон написать и трех слов, как голос Герберта вновь оторвал его от греческого текста.

— А ты присмотрелся тогда к ее лицу? Говоришь, она нетерпеливо топала ногой. А можешь сказать, радостное было ее нетерпение? Или тревожное?

Аарон не смог ответить на этот вопрос. Нет, он не помнит. Похоже, что так топать можно, лишь ожидая какой-то неприятности.

— Ты неправ, — задумчиво покачал головой Герберт. — В ожидании неприятности мечтают, как бы ее отвратить. Гневно топают ногой, только сожалея, что теряется столько времени, когда приходят с важными и срочными новостями.

Впервые Аарон в душе не согласился с Гербертом: сколько раз в его жизни должно было произойти что-нибудь неприятное, но никогда он не мечтал отвратить это. Наоборот, призывал — пусть произойдет поскорее, лишь бы миновало, чтобы больше об этом не думать…

Герберт больше не расспрашивал его о Феодоре Стефании. Но это не значило, что Аарон мог полностью сосредоточиться на греческом тексте. То и дело отрывали его, задавая вопросы, и все время разные. Аарон уже было подумал, что Герберт просто забавляется, чтобы прогнать сонливость, которая явно одолевала его. Он расспрашивал о разных мелочах, об отдаленных вещах, не имеющих никакой связи с Филагатом, или Григорием Пятым, или самим Аароном. Попросил дважды повторить вопрос Филагата, касающийся пребывания в Англии норвежского короля Олафа. И даже записал его.

— Слушай внимательно, — сказал он, — так ли я записал, как ты сказал. "Иоанн Филагат спросил меня, был ли я в Лондоне, когда там находился король Олаф. Я сказал, что да. Тогда он спросил, слышал ли я, как король Олаф похвалялся, будто его связывает с князем земель, называемых Русь, такая дружба, что если он начнет с кем войну, то князь тот его всегда поддержит. Я сказал, что такого не слышал ни прямо, ни в передаче других. Воистину не слышал".

— Да, записано так, как я сказал, — подтвердил Аарон.

Поразительно, зачем Герберт это записывает? Какое ему дело до дружбы короля столь далекой Норвегии с владыкой столь же далекой Руси? Правда, он так же удивлялся, когда Иоанн Филагат задал ему этот вопрос, не имеющий связи ни с чем.

Наконец Герберт оставил его в покое, и Аарон смог закончить перевод. Когда дрожащей рукой он передал Герберту обе таблички, то увидел, что тот тянется за третьей, отложенной в сторону. Карие глаза сосредоточенно вглядывались в переведенный Аароном текст, то и дело перебегая на третью, отдельно лежащую табличку.

У Аарона сердце замерло, когда Герберт перевел взгляд с табличек на его лицо, на монашеское одеяние, на его маленькие руки. В висках шумело, лоб пылал. Но недолго. Слова Герберта опали блаженно холодящим, успокаивающим венцом на лоб и на виски.

— Хорошо перевел, точно и красиво. Даже лучше, чем тот, с чьим переводом я сравнивал твой…

Герберт встал. Подошел к Аарону. Положил на его дрожащее плечо дружескую руку. И сказал, что рад, ибо нашел среди своих бывших учеников человека, знающего греческий. Правда, он недолго учил Аарона, не успел его как следует узнать, как, например, Рихера, Ингона или Фульбера. Но считает, что не совершит ошибки, не пожалеет о своем шаге, не обманется в Аароне. И хочет отныне пользоваться его постоянной помощью, он будет поручать Аарону нужные переводы с греческого, будет брать с собой всюду, где при переговорах необходим переводчик с греческого. Даже при самых доверительных переговорах. Он доверяет ему, поскольку получил доказательства, что верить ему можно.

Аарон позволил себе робко спросить, почему Герберт, величайший мудрец среди живущих, несравненный знаток стольких наук, не овладел великолепным языком греков. Неужели не захотел? В последнем вопросе содержалась, конечно же, сознательная лесть, и Аарон искренне удивился, когда Герберт утвердительно кивнул головой и сказал:

— Да, не хотел.

Вот оно как, хоть он и весьма ценит мудрость и ученость греческого Востока, но не может он, дитя Аквитании, не любить превыше всего, всем сердцем своим, всеми силами души своей латинского, римского Запада и всего того, что этот Запад высек из римской мысли, из латинской речи. Всю жизнь неутомимо трудился он, чтобы доказать кичливым грекам, что нет такой науки и искусства, в которые бы не проникла римская мысль, нет таких истин, которые не выразил бы латинский язык. И вот на пороге старости убедился, что совершил ошибку, ему необходим греческий язык: правда, не столько для того, чтобы глубже вникать в науки и искусства, сколько для иных, довольно далеких от науки дел. Каких дел — об этом Аарон скоро узнает. Слишком стар уже Герберт, чтобы изучить новый и трудный язык, и слишком мало свободного времени. Так пусть же Аарон будет его ухом, оком и языком.

В страстной четверг в ознаменование тайной вечери он представит Аарона императору, попросит быть благосклонным к его помощнику и поверенному.

— А ты знаешь, Аарон, с чьим переводом я сравнивал твой? С переводом государя нашего, Оттона. Только пусть не вскружат тебе голову, сынок, мои слова, что твой перевод лучше. Пусть не вводят в гордыню. Наш государь даже если бы не только по-гречески, но и по-латыни не смог написать ни слова — все равно был бы императором. Ты же, хоть овладей всеми языками мира, императором никогда не будешь. Даже тенью тени императорского величества. Для него это еще одно украшение, маленький камешек в диадеме — для тебя же воздух, без которого ты не смог бы жить. А почему ты опять так побледнел?

И действительно Аарон вновь побледнел. Неспокойно, бурно, болезненно переживал он заново весь суд на Иоанном Филагатом. Нет, у него бы язык навеки прилип к гортани, если бы пришлось обрекать на смерть или мучения кого-нибудь из этих седобородых старцев, которые в пустынных обителях над реками и озерами Ирландии приобщали его к тайнам греческого письма и речи. А его ровесник — который благодаря кому? именно благодаря Филагату обрел познание, недоступное мудрецу из мудрецов, Герберту, — зевая, выносит приговор тому, кому обязан этим дивным познанием! Зевая и торопясь закончить судилище, потому что женщина, припавшая к его ноге, дерзко, бездумно сказала: "Я спать хочу".

И его охватила волна неподдельной ненависти к Оттону. Охватила бурная жалость и обида за Тимофея, за себя, за покойную Феофано. Бледность его — это бледность редкого прилива смелости, даже дерзости. Вот так же он бледнел, когда в ответ на все соблазны и угрозы Филагата упрямо твердил: "Я не знаю греческого".

— А справедливо ли поступил твой ученик, владыка всего мира, вечный император, забрав женщину, предназначенную другому? — выпалил он одним духом, до боли сжимая зубы, чтобы не залязгали от страха.

Ему было страшно. Страшно, что вот по своей воле лишится милости Герберта, которая так неожиданно и чудесно снизошла к нему. И действительно чуть не лишился. Не узнал и спустя годы, как близок был к немилости. Правда, но совсем другим причинам, нежели полагал. Герберта удивил его пылкий возглас, но не разгневал. Разве что быстрее, чем перед этим, застучал он кончиками пальцев по столу, спокойно расспрашивая Аарона, что ему известно о Феодоре Стефании. Больше всего его, кажется, затронули слова о дружбе Аарона и Тимофея. О Тимофее он расспрашивал очень подробно и долго. И наконец сказал Аарону, что он может идти, повторив при этом, чтобы явился завтра. Повторил свое обещание представить его императору в страстной четверг.

Когда Аарон был уже у двери, Герберт неожиданно вновь остановил его.

— Святой дух одарил тебя познаниями и умудренностью больше, чем многих других, — сказал он спокойно, тихо, но вместе с тем отчетливо и почти сурово. — А кому много дано, с того много и спросится. Вот ты столько рассказал о Тимофее и Феодоре Стефании, но ни на миг в твоей голове не возник вопрос: я знаю, что Тимофей хочет Феодору Стефанию, но кого хочет она? Тимофея или Оттона? Может быть, как раз она не хочет Тимофея…

Аарон остолбенел. Даже рот раскрыл. Прирос к полу. И молчал. Наконец с трудом выдавил, что папа и император пообещали Тимофею отдать Феодору Стефанию в законные жены, как только она овдовеет. Он не понимает, о чем говорит Герберт. Решает здесь сам император.

— Как ты это понимаешь?

— Понимаю я так, что если он отдает кому-то женщину в жены, то никогда ее и не спрашивает, хочет она того или не хочет. Разве же это не стародавний, скрепленный благословением духа святого обычай?

— Стародавний обычай? Так ты говоришь, ученый юноша? И еще говоришь о господнем благословении?! Значит, выбирать всегда должен только мужчина, а не женщина?! Глупец ты со всем твоим греческим, вот что я тебе скажу. Басни о Елене и Александре по ночам читал, а в святого Иоанна Златоуста не заглядывал, так ведь? Даже не знаешь, что этот святой мудрец писал о едином праве для мужей и жен, для возлюбленного и возлюбленной? Тебя послушать, так господь бог не дал женщине бессмертной души, искры огня своего? И только мужчин одних спасла мука Христова? Глупец, стократ глупец. Ступай давай, ступай. Видеть тебя не хочу. Такой же темный, как все.

Но когда Аарон, ошеломленный, потрясенный, несчастный, был уже за порогом, до него долетели слова:

— А завтра приходи!

Нет, Аарон не повторит Тимофею слов Герберта. И вот еще не высохли слезы на щеках друга, которому придали бодрости слова Экгардта: "А не будет хотеть, так голову ей свернет!" Но Тимофей уже заметил его задумчивость, замешательство, его вздох. Как он смотрит на него с тревогой. Неужто Аарон не разделяет его веры в то, что все кончится хорошо? Неужто думает, что Феодора Стефания не захочет бежать с ним от Оттона далеко, в наследное княжество Болеслава Ламберта? Наверняка захочет, наверняка убегут… Одно только тревожит Тимофея: ведь Экгардт говорил, будто славяне считают, что сами у себя правят, а, по сути, правят там саксы… Так что, если Оттон прикажет Экгардту, чтобы славяне выдали Феодору Стефанию и Тимофея… тогда… Ах, какие дурни неотесанные эти славяне! Почему никто их не вразумит, что они на палочке скачут, думая, будто это конь? И почему никто им не поможет пересесть с палочки на коня? Но ведь Болеслав Ламберт, преданный друг, найдет в своем обширном лесном княжестве такой угол, где беглецов не сыщут даже саксы…

Упоминание о Болеславе Ламберте как преданном друге рассердило Аарона. Его подхватила волна ревности. И он сказал раздраженным, даже злым голосом:

— Да, но сперва пусть Болеслав Ламберт вернет себе свое польское княжество. Легко это не удастся.

Тимофей вздохнул, но тут же улыбнулся. Конечно, не легко, но куда легче, чем думает Аарон.

— Почему это? Все говорят, что Болеслав Первородный, который изгнал братьев и мачеху, сильный воин и полководец. А раз уж его поддерживает Экгардт…

— Есть люди и посильнее Болеслава и Экгардта, хоть они и не воины, и не полководцы.

— Кто же это?

— Твой учитель Герберт.

Аарон пожал плечами. Что может связывать Герберта с далеким славянским княжеством, где, кажется, нет ни одной школы? Его уже стало раздражать, что Тимофей не может ни на что и ни на кого смотреть, все у него связано только с Феодорой Стефанией и Болеславом Ламбертом.

Резко, почти недоброжелательно зазвучал его голос, когда он спросил, почему же это, по мнению Тимофея, Герберт должен поддерживать Болеслава Ламберта против Болеслава Первородного? Скорее наоборот, Аарону не раз доводилось слышать о восхищении, которое и государь, и его любимый учитель питают к этому Болеславу. Еще приор как-то рассказывал, что слышал в соборе Петра прекрасную и поучительную проповедь Герберта, полную восхвалений славянского князя, благодаря помощи и поддержке которого смог отправиться к язычникам на брега Скифского моря друг императора епископ Адальберт. А когда встретил там мученическую смерть, то славянский князь не пожалел казны, чтобы выкупить священные останки и возвести в одном из своих городов гробницу. Со слов приора выходило, что этот восхваляемый Гербертом славянский князь и есть Болеслав Первородный.

Тимофей засмеялся:

— Умно говоришь, но на этот раз я умнее тебя. Знаю то, чего не знаешь ты. Чего, может быть, даже ученейший Герберт не знает. Смейся, смейся сколько хочешь… А я тебе скажу, что, может быть и сам того не зная, Герберт поддерживает Болеслава Ламберта против первородного брата. Придвинься, и я тебе расскажу.

Слушая его, Аарон вновь почувствовал, как его охватывает волна негодования. Что с этим Тимофеем творится?! Неотвязные мысли о Феодоре Стефании, наверное, отняли у него рассудок — и уж наверняка — память. Ведь он уже ему рассказывал, как в Павии Григорий Пятый потребовал у Оттона, чтобы тот вернул Болеславу Ламберту отцовские владения, и как император решительно ответил "нет".

Однако боязнь слишком явно обидеть друга велит ему найти в себе терпение, много терпения, чтобы выслушать еще раз этот рассказ.

Но по мере того, как текли слова Тимофея, волна негодования и раздражения начала опадать, заострялось внимание, появилась заинтересованность, даже озарение. Нет, Тимофей не повторялся! После уже знакомого вступления в ходе рассказа появилось столько новых вещей, неизвестных, непредугадываемых. Оказалось, что эти полтора года, пока папы не было в Риме и Аарону показалось, что прошли долгие годы, для Кресценция и его сторонников пролетели мгновенно, до того удивило их и застало врасплох неожиданное, быстрое возвращение Григория Пятого с войсками Оттона! Они же были уверены, что он не сможет вернуться раньше четвертой весны, ведь без Оттона он бы не вернулся, а Кресценций располагал совершенно убедительными сведениями, что императорское войско по меньшей мере на три года приковано к землям по Эльбе, где славяне подняли грозное всеобщее восстание против саксов. И надо же, подвели безупречные лазутчики: уже на вторую зиму император стоял со своим войском в Павии, а ранней весной под Римом. Как же это могло получиться? Неужели лазутчики Кресценция переоценили мощь и угрозу славянского восстания? Нет, не переоценили. Но император смог спокойно уйти с Эльбы, так как на восстание обрушился грозный меч сзади, поистине смертельный удар в спину! Удар рукой побратима — рукой сильной и страшной. Первородный брат Болеслава Ламберта сделал за саксов их дело: понес огонь и железо взбунтовавшимся славянам, поддержал дружиной своей гарнизоны саксонских крепостей, плечом к плечу с епископом Рамвардом окрасил славянской кровью воды Эльбы. Водрузил императорских орлов в священных языческих рощах. "Как же ты, отец и брат, можешь требовать, — взывал в Павии Оттон к папе, — чтобы я обратил свой меч против этого благородного и преданного воина, который один совершил все, чтобы я мог уже не заботиться о взбунтовавшихся славянах, а первым делом поспешить на помощь к тебе…"

Тщетны были доводы папы, что император напрасно умиляется преданностью Болеслава Первородного, ведь это обычный долг ленника: поспешить на помощь императору даже против родного брата; он свершил бы смертный грех, если заколебался бы, стоит ли ему поднимать меч против язычников, владыка погрязшей в язычестве страны, сын новокрещенца; поистине он являл бы плохой пример, не показав своей ревностности в вере, поколебавшись хоть минуту. На все эти резоны император отвечал: нет и нет. И отвечал с таким жаром, что сразу чувствовалось, как в нем говорит не только простая удовлетворенность тем, что соблюдена лепная верность, но и восхищение и благожелательность к этому Болеславу Первородному. Папа тем не менее не уступал: Аарон же хорошо знает его твердость и неуступчивость. Он заявил, что в судьбах польского края решающий голос должен иметь святой Петр, а не императорское величество. Ибо отец обоих Болеславов, граф и маркграф Мешко, выделив своему первородному часть княжества с городами Познань и Краков, остальную землю, которой он владел, принес в дар святому Петру, прося небесного ключаря, чтобы он заботливо опекал его детей от второго брака. И святой Петр устами наместника своего папы Иоанна Пятнадцатого принял дар, поблагодарил и поклялся опекать младших детей, о чем просил его новокрещенный князь. А лишая братьев отцовских владений, оный Болеслав Первородный изгонял из этих земель самого святого Петра! Анафему он заслужил, а не дружбу императора! И он, Григорий, преемник Иоанна Пятнадцатого на Петровом престоле, не допустит, чтобы исполнение ленного и христианского долга явилось оправданием обиды, нанесенной самому святому Петру!

— Ты уже допустил это, отец мой и брат, — засмеялся Оттон, — допустил, позволив прийти тебе на помощь. Напрасно ты волнуешься. Ты должен понять, что не прав: дарение польской земли святому Петру маркграфом Мешко незаконно и неправо, поскольку единственным держателем и дарователем земель во всем мире является по милости божьей императорское величество и больше никто. Польским княжеством будет владеть тот, кто угоден императору; у святого Петра есть данные ему непосредственно богом ключи от небес и наказ заботиться о чистоте веры, никаких земель от господа он не получал.

— Получил Рим! — гневно воскликнул папа.

— Рим ты получил от меня, — холодно процедил сквозь зубы Оттон. — А впрочем, сейчас его у тебя нет. Будешь иметь лишь по моей новой милости… А вернее, если уж откровенно говорить, по милости Болеслава Первородного, преданность и сила которого позволили императорскому величеству поспешить тебе на помощь. А впрочем, в чем дело, отец мой и брат? Папа хочет сохранить верность Болеславу Ламберту, поскольку и тот сохранил ему верность? Законное желание, но ведь и император хочет сохранить верность Болеславу Первородному, поелику тот сохранил верность императорскому величеству, да еще так, как никто бы не сумел. Император сохранит ее. Ибо император на земле сильнее папы, а ведь мы на земле, не так ли?

— И святейший отец дал себя переубедить? — удивленно воскликнул Аарон. — Он, грозный владыка карающего меча?

Да, оказалось, что Григорий Пятый дал себя переубедить. Уступил. Правда, он сказал, что недалек тот час, когда и на земле папа будет сильнее императора. На что Оттон с искренним испугом в глазах крикнул, что папа кощунствует. А разве не кощунство возносить святого Петра превыше того, из чьих рук он приял ключи от небес? А давший ключи, Христос, сын божий и бог, управляет миром через императорское величество, на кое пролил при помазании частицу своего, божественного величия! Впрочем, император быстро успокоился: приблизился к папе, погладил его по светлым волосам, поцеловал руку и попросил просто, по-земному разрешить вопрос, что было бы, если Оттон дал себя переубедить. Болеслав Первородный сейчас сильнее чем когда-либо: чтобы вырвать у него захваченное у братьев наследие, надо собрать все саксонское войско, а может быть, призвать и баваров. А это значит оголить Рим и значит новый бунт города против папы, а кто тогда придет ему на помощь? На Эльбе вновь восстали бы язычники, не имея против себя Болеслава, более того, в гневе на императора он бы пошел с ними, да что там — во главе их… "Он, сын новокрещенного? Никогда". — "А вот не надо часто напоминать ему, отец мой и брат, что он сын новокрещенного. Он ведь еще может поверить, что из него плохой христианин, что хорошим никогда не станет, что не обретет спасения, а что тогда? Вернется в язычество, соберет вокруг себя всех славян, горящих ненавистью к саксам и святой вере, а тогда… нет, лучше не думать, отец мой и брат, какие тогда наступят ужасные времена…" — "И ты сам до всего этого дошел своим умом, Оттон?" — с удивлением воскликнул папа, изумленными глазами вглядываясь в восемнадцатилетнего императора. "Нет, это все сложилось в уме Герберта", — простодушно ответил Оттон.

— Вот видишь, — прервал Аарон рассказ Тимофея, — Герберт решительно за то, чтобы не поддерживать младших братьев против Болеслава Первородного.

— Да ведь я же тебе сказал, что Герберт, может быть, и не подозревает, что поддерживает Болеслава Ламберта! — воскликнул с улыбкой Тимофей. — Наш император почитает ум Герберта и считается с ним, но куда больше почитает и любит самого Герберта. Ему тягостны воспоминания об унижениях, которые претерпел учитель Герберт, потеряв реймское архиепископство. И он любой ценой хочет вернуть ему это архиепископство. Любой ценой, слышишь? Даже ценой дружбы и верности Болеслава Первородного, ценой возможной войны с возрожденным и объединенным славянским язычеством!

Аарон, хоть пораженный и ошеломленный, после минутного раздумия вынужден был признать в душе, что то, о чем рассказывал Тимофей, может быть правдой. С тех пор как Оттон приблизил к себе Герберта и вскоре невероятно привязался к любимому учителю, он беспрестанно сокрушался о несправедливости, которую учинили, отобрав у Герберта архиепископство. Правда, папа с гневом восклицал, что Оттон грешит и кощунствует, называя несправедливостью справедливый приговор церкви, устранившей от архиепископской кафедры королевского избранника, который осмелился посягнуть на еще не опустевшее архиепископство. Король западных франков Гуго заточил архиепископа Арнульфа и склонил епископов своего королевства, чтобы они избрали Герберта. "Но ведь суд епископов установил, что Арнульф предал своего короля!" — восклицал Оттон. "Епископы вынесли приговор, ослепленные блеском копий королевской дружины, — отвечал Григорий. — Впрочем, решение их было неправое. Архиепископа мог судить только святой Петр. И Петр осудил, но не Арнульфа, а Герберта".

Тимофей хорошо помнил, как хихикали по всей Павии, что изгнанный папа, из милости едящий чужой хлеб, ходящий в чужой одежде, живущий под чужой крышей, гордо предает анафеме весь синод епископов Западной Франконии за осуждение Арнульфа и возведение в сан Герберта. Сам еле спасся, а уже грозит! Но хихиканье быстро смолкло: мощь одинокого изгнанника вырвала из-под архиепископа престол! Монастыри Западной Франконии, сплоченные в мощную клюнийскую конгрегацию, преодолели силу синода: поддержали папскую анафему, и любимец и избранник короля еле спасся при дворе Оттона, которого давно уже обаял своей умудренностью и ученостью. И тем не менее вся мощь императорского величества, вооруженного мощью меча всех германских королевств, не могла заставить Григория Пятого вернуть Герберту архиепископство. "А сам-то ты, — в ярости бросил как-то Оттон папе, — не по моей ли милости вошел в столицу Петрову? Как ты смеешь ставить в вину прославленному ученому, что тот по милости короля принял архиепископство?!" Папа спокойно переждал взрыв, после чего сказал добродушным, но приправленным плохо скрытым ехидством голосом: "Во-первых, я не вошел в столицу Петра при жизни предыдущего папы. Во-вторых, король Западной Франконии не является истинным королем, так как доселе не помазан. В-третьих, даже если бы он и был помазан, мне удивительно, что Оттон сравнивает королевское величество какой-то Франконии с величеством империи. В-четвертых, по твоей милости или не по твоей, но я наместник святого Петра и моими устами Петр велел Герберту покинуть кафедру в Реймсе. И он покинул. И не вернется. Ибо я не хочу, а я — это Петр. И больше об этом не будем говорить. Никогда. Не будем зря тратить время".

И не говорили до той самой январской ночи в Павии, lie говорили, потому что Оттон знал, что, если даже он, отстаивая Герберта, отказал бы папе во всякой помощи, даже заявил бы: "Дашь Реймс — получишь Рим, иначе нет", Григорий бы все равно не уступил. До конца дней своих влачил бы жизнь изгнанника, никогда бы не увидел Рима, но не уступил бы. Но в Павии Оттон сказал: "Это верно, многим ты обязан Болеславу Ламберту. И должен сохранить ему верность — непременно. Введи Герберта обратно в Реймс, а я введу Болеслава Ламберта с матерью и братьями обратно в польское княжество".

Он как будто уже не боялся угрозы славянского восстания, даже и под водительством Болеслава Первородного. Ломал, как копье о колено, свою дружбу с Болеславом и верность ему. Готов был уступить неверному Дадо верного, несокрушимо преданного, мощного Экгардта. За сомнительным Генрихом закрепить Баварию даже не в пожизненное, а в наследственное владение. Отказаться от дружбы лотарингских князей, чтобы их ценой заполучить как можно больше франкских топоров. И все для того, чтобы посадить на княжение Болеслава Ламберта. А если всей объединенной германской мощи не хватит, чтобы свалить Болеслава, которого императорская неверность приведет в справедливый гнев и бросит в объятия языческих демонов всего славянского мира, — тогда… тогда… Оттон отдаст греческим базилевсам Салерно, Неаполь, Беневент, Капую, только бы они склонили своего зятя, князя Руси, чтобы ударил с тыла на Болеслава… лишь бы папа сохранил верность Болеславу Ламберту, а взамен за это Герберт вернется в Реймс. Нет такой цены, которой бы император не заплатил за Реймс для Герберта!

— Ну и что на это святейший отец? — спросил Аарон.

— Он не привык советоваться со мной в таких делах, — ответил Тимофей задиристо. — Одно знаю, — добавил он, ударив себя кулаком по колену, — папа горячо жаждет сохранить верность Болеславу Ламберту и сохранит.

— Так же, как тебе?

Вопрос, заданный тихим-претихим голосом, вызвал бурю. Шип и свист гневного дыхания заглушили журчание священных источников. Неужели в этой Ирландии родятся одни глупцы? Неужели их ничуть не умудряют годы, проведенные над книгами? Неужели Аарон не понимает, как это хорошо, что Тимофей не получил виноградников? Что грех делить сердце между виноградником и Феодорой Стефанией? Что это сам святой Петр вдохновил папу, чтобы тот не упорствовал, помогая Тимофею свершить этот грех? Что обладание Феодорой Стефанией — это счастье, которого нельзя осквернять или замутнять заботой об обладании чем-то еще?

— А пока что ею обладает государь император.

Взлетели стиснутые кулаки. Громко скрипнули зубы. Гневно затопали обутые в пурпур ноги.

Но не гневно прозвучал голос, произнесший:

— Это испытание. Испытание моей верности.

— И тебе не будет противна женщина, сошедшая с чужого ложа?

— А разве она была мне противна, когда должна была прийти с ложа Кресценция?

— Она не любит Кресценция. Никто ее не спрашивал, хочет ли она стать его женой.

— И не любит Оттона. Никто ее не спрашивал, хочет ли она… остаться подле него. Ей бы свернули голову, если бы узнали, что она об Оттоне думает.

— А любит тебя?

— Меня. А я ее. Ты ошибаешься, говоря, что папа нарушил данное мне слово. Ведь он обещал мне ее как законную жену. Когда она овдовеет. А она пока еще не вдова. Сейчас она, как сказал Экгардт, средство для вожделения глаз, мыслей и тела его величества. Но ты увидишь, ее отдадут мне, когда она овдовеет. Папа принудит Оттона, заставит, чтобы он отдал ее мне в тот день, когда падут ворота башни Теодориха, в тот день, когда голова Кресценция будет в руках императора.

И этот день настал. Двадцать восьмого апреля маркграф вкатил осадные машины на каменный мост через Тибр. Ударил таранами в железные ворота. Они поддавались нелегко. Но нелегко разбивались и машины Экгардта. Два месяца бессонных ночей породили в голове маркграфа новые варианты крепления балок, защиты колес. Под градом стрел оценивал он плоды своей мысли. Под грохот камней, молотивших по его панцирю, он удовлетворенно убедился, что стал сильнее. Где-то за Тибром хорошо укрытый Дадо напрягает взор, чтобы увидеть, как ломаются о камень зубы Экгардта. Глаза свои проглядит — а ничего не увидит. Разве что валящиеся ворота.

На стене, окружающей дворец Льва IV, стоят три пары. Оттон с Феодорой Стефанией, папа с Тимофеем, Герберт с Аароном. Слишком далеко, чтобы попали в них стрелы даже из самых тугих луков. Только одна долетела, мазнула о щеку Феодоры Стефании и бессильно упала к йогам Оттона. Может быть, даже пущенная собственной рукой Кресценция.

Аарон впервые видит так близко войну. Но не боится. Как-то не страшно ему, когда рядом стоят и император, и папа, и Герберт, и Тимофей. Подумалось, что, если бы он один стоял на стене, боялся бы. И даже если бы не один — если бы окружали другие, а не именно эти.

Издали осада выглядит как красивая, увлекательная игра. Видишь тучи летящих камней, слышишь гул битвы, но не слышно стона раненых, не видать падающих тел — и это хорошо: совершенно не страшно. Аарон начинает обдумывать поэму — гекзаметрами, разумеется, — что-то на манер "Энеиды". Или вроде троянского повествования Дареса — ведь любовь автора должна быть с осаждающими, а не с осажденными. Может быть, уже в первой песне описать, как летящая смерть коснулась ланиты благородной подруги христианского Агамемнона? Но мысль эта тут же пресекается и начинает кружить на месте: а если бы возле его щеки скользнула стрела, стоял бы он так же недвижно, как Феодора Стефания? Не отпрянул бы? Не склонился бы? Не вскрикнул?

Герберт замечает его настороженность. Наверное, думает, что это страх, и, чтобы отвлечь его внимание от сражения, рассказывает об осаде этой же самой крепости почти полтысячелетия назад. Варвары-готы осаждали римского вождя Велизария.

Тогда не только дротиками и камнями засыпали осаждающих — на головы сбрасывали им целые кипарисы, яростно швыряли великолепные мраморные статуи, которые, сшибая и расплющивая тела варваров, сами разбивались на куски, заполняя ноле сражения останками прекрасных голов, рук и ног, которые в крови и прахе братались с куда менее прекрасными головами и телами убитых людей!

Аарона страшно удивило, что в башне Теодориха могло быть когда-то столько прекрасных статуй. И как могли там очутиться кипарисы? Герберт добился своего: мысль Аарона действительно отвлеклась от кипящей битвы; со все нарастающим, полным изумления любопытством слушал он сказкой выглядящий рассказ о великолепной, огромной гробнице, которую возвел для себя император Адриан, выложил ее чудеснейшим мрамором, украсив изваяниями, высадив кипарисы. Темная, мрачная, грозно сверкающая ныне голым гранитом башня некогда восхищала глаз изумительной гармонией форм, красок и цветов. Где-то в пустынном сумраке ее нутра изгнивало тело, истлевали кости императора Ад-риала, а с вершины гробницы долгие века улыбалось Городу и Миру увековеченное в мраморе лицо императора, который, стоя в мраморной квадриге, сдерживал мраморных копей.

Маркграф Экгардт никогда ничего не читал, не умел даже читать. Редко прислушивался за свою долгую жизнь и к рассказам о деяниях минувших столетий. И посему он ничего не знал о том, что грозная твердыня была некогда чудесной гробницей — впрочем, это его мало тронуло бы. Но он полагал, что внутри башни могут находиться большие богатства, притом не столько это будет золото или серебро, а скорее красивые, дорогие предметы, столы, кресла, ложа, посуда, может быть, и одежда. И когда под ударами таранов, под напором машин дрогнули и начали поддаваться железные ворота, маркграф заколебался. Надо бы в проем между створками ворот тут же метнуть сотни дротиков, обернутых пропитанной смолой, горящей паклей. Раз метнуть, другой и третий. Он хорошо знал, что у защитников уже несколько дней нет воды даже для питья, а не только для гашения пожара. А если он не кинет им огня? Пожалеет набитые внутри сокровища? Тогда может получиться, что защитники, воспользовавшись его колебанием, успеют подпереть ворота и даже оттолкнут деревянную подвижную башню, вновь отбросят ее от стен. Нет, не по себе ему было перед этой гранитной скалой, начиненной железом, плюющей мощными камнями и кипящим маслом. Дадо уже давно советовал императору отказаться от штурма, поберечь людей и припасы, выждать, пока отсутствие воды не заставит Кресценция сдаться. Но именно поэтому Экгардт и настаивал, что будет напирать грудами дерева, железом и огнем. И вот когда дошло дело до огня, он заколебался. С растроганностью и сокрушением подумал о тех днях, когда мог рассчитывать на такое мощное осадное орудие, как уши или рука Феодоры Стефании! Что теперь сокрушаться! Но оставалось еще слово Феодоры Стефании, перелитое в слово Оттона, — слово, которое, разумеется, могло бы долго-долго ломать сопротивление воинственного Экгардта! — уж оно-то захватило бы замок и сохранило сваленные в нем сокровища. После долгого сопротивления пришлось бы Экгардту послушаться императорского приказа, ворча себе под нос: "А жалко, я ведь уже высадил ворота".

Подле Оттона и Феодоры Стефании вырастает новая фигура. Закованный в железо Герман, герцог швабский, склонился перед императором, в глазах радость и гордость. Он сообщает, что укрепление почти что захвачено; но ввиду ярости осажденных придется прибегнуть к огню. Экгардт просит отдать об этом приказ: следует считаться, что погибнет все содержимое и уж никак не удастся взять никого живьем.

— Никого! — с азартом крикнул Оттон и обратил взгляд к Феодоре Стефании.

И тут Аарон увидел, что женское лицо начинает медленно клониться к укрытому кольчугой угловатому, худому плечу. Зеленый чепец почти скользнул по распростертым крыльям золотого орла, украшающего впалую грудь Оттона. Быстро задвигались неизменно манящие, такие обычно красные, а теперь несколько побледневшие губы. Оттон сморщил брови, прикрыл глаза, стиснул зубы. Кивнул головой папе, потом Герберту. Они приблизились. Долгое время тихо совещались. Феодора Стефания отступила в сторону. Недвижно устремила взгляд, как будто лишенный всяческого выражения, в хорошо видимую даже издали крылатую фигуру, украшающую вершину башни Теодориха.

Долго не отрывала от нее глаз. Наконец перевела взгляд вправо, где стоял Аарон, потом влево. Зеленые глаза казались глазами слепца, когда ничего не говорящим взглядом скользнули по горящему лицу Тимофея, по всей его фигуре, сотрясаемой невероятной дрожью. И оживились, когда Оттон направился к ней, лучась доброй, даже искательной улыбкой. На лицах Григория Пятого и Герберта виднелось безграничное удивление, но вместе и какое-то облегчение и радость. Особенно изменившимся показалось Аарону лицо папы, которого он никогда не видывал иным — только грозным или насмешливым. Герман удалился, сошел со стены. Аарон начал догадываться, что случилось. Внимательно приглядывался он к Тимофею. Он уже понял, что и тот догадывается. Но ни на лице его, ни во взгляде не было тревожной перемены: наоборот, казалось, что он держится куда спокойнее и непринужденнее, чем тогда, когда по нему скользнул взгляд Феодоры Стефании.

Со стороны башни повеяло вдруг неожиданной тишиной. Тишина застала врасплох, поразила, ошеломила. Только сейчас понял Аарон, как оглушительна была битва, хотя и шла на таком отдалении.

Вновь появилась на стене фигура герцога Германа. Запыхавшийся, сопящий, быстрым шагом подошел он к Оттону, громко позвякивая железом. Он уже не шептал, а кричал. Кресценций требует императорского слова, что милость будет дарована не ему одному, а всем защитникам башни; он согласен предстать пред Оттоном босым, но без веревки на шее — если император на это не согласен, пусть Экгардт высаживает ворота, пусть выжигает крепость вместе со всем содержимым, но это дастся ему не так легко, как он ожидает или, вернее, делает вид, что ожидает. Кресценций со своими товарищами переберутся на вершину башни и там останутся, пока огонь или жажда не вырвут у них из рук меч, но меч вместе с жизнью — не иначе.

О чем спросили Феодору Стефанию глаза Оттона? Какой получили ответ? Наверное, такой, какого и хотели, какого ожидали, так как император улыбнулся еще лучезарнее и, положив руку на плечо Герману, бросил краткий и решительный приказ.

Рука швабского герцога потянулась к кривому рогу, привязанному к поясу длинным красным ремешком. Трижды ударил в тишину громкий, резкий призыв рога. И немедленно ответили ему снизу, от подножия башни, таким же троекратным зовом. Аарон увидел, как откуда-то из-под стены вынырнул всадник и помчался к каменному мосту. Аарон перевел взгляд и увидел, что вершина башни кишит людьми. Слишком далеко, чтобы различить отдельные фигуры — они сливались в темную, подвияшую массу, — но глаз время от времени слепило большое, выделяющееся на темном фоне пятно — серебряный орел позволял опознать Кресценция.

От моста донесся слабый троекратный звук рога: Экгардт сообщал, что уже знает — что понял — что неохотно принял, но, разумеется, покорно выполнит приказ. Защитники башни плотной, сгрудившейся массой толпились на остром выступе, откуда лучше всего была видна стена, очевидно, хотели в последний раз с оружием в руках увидеть тех, от кого получили пощаду.

И вдруг плотная толпа дрогнула, отпрянула, расступилась, обнажила, выделила рослую фигуру со сверкающей грудью. И вот отблеск погас — еще раз мигнул, но уже в воздухе, посеребрил мутную воду и исчез. Кресценций сорвал с груди патрицианского орла и швырнул в Тибр. Стоя рядом с крылатой статуей, он еще раз взмахнул мечом и, в точности повторяя жест ангела, увековеченный в камне, медленно вложил оружие в ножны.

Оттон повернулся к Феодоре Стефании, потом к папе, черные глаза его были в слезах. Дрожащую руку он положил на плечо Григория Пятого, поцеловал его в лоб, в щеку, в губы.

— Теперь весь Рим твой, — сказал он быстро и тут же поправился: — Весь наш…

— Да благословят господь бог и святой Петр твою императорскую вечность, — произнес папа.

Не снимая руки с плеча Григория, проницательно глядя ему в глаза, Оттон продолжал:

— Вот видишь, я сохранил тебе верность. Сохрани ее и ты.

Папа прикусил губу, опустил глаза и сквозь стиснутые зубы произнес:

— Сохраню, все будет, как ты хотел.

Оттон обратил к остальным радостное, улыбающееся лицо.

— А теперь ко гробу святого Ключаря! — воскликнул он. — И ко гробу нашего отца императора Оттона, — добавил он. — Идемте возблагодарить Христа за победу и за то, что подвигнул нас на благородство и милосердие… А потом… потом совершим другую торжественную церемонию… поистине радостнейшую… Идем, учитель Герберт, дорогой мой, твой паллий уже со вчерашнего дня насыщается милостью, исходящей от гроба апостола…

Аарон ежедневно виделся с Гербертом. Работы, правда, было неожиданно мало: редко когда учитель подсовывал ему греческий текст для перевода. Один из текстов был довольно интересный: перечень греческих епископов и иереев, посланных из Константинополя ко двору недавно крестившегося владыки Руси. Аарона заинтересовали прежде всего обширные, точные описания поведения, привычек, образования и способностей, приложенные к каждому имени. Но скучно и нудно было переводить огромный перечень шлемов, панцирей, щитов, мечей, серебряных и золотых цепей, также отосланных из Константинополя на Русь за последние десять лет.

Зато разговаривал с ним Герберт часто и много, расспрашивал о детстве в Ирландии, о школьных и монастырских нравах Англии, требовал точных рассказов о нападениях с моря норманнов, особенно часто возвращался к личности Олафа, короля Норвегии. Страшно заинтересовала его история с неудачной попыткой Олафа высватать сестру Болеслава Первородного. Как и обещал, в страстной четверг он представил Аарона Оттону. В присутствии всего двора юноши обменялись несколькими фразами по-гречески: один говорил с высоты тропа, другой — на коленях. Император даже одарил Аарона особой милостью: посоветовал ему взять у канцлера Гериберта большую книгу, содержащую свод всех званий и чинов Восточной империи, выписать из нее большими, четкими греческими буквами все титулы, а рядом передать латинскими буквами точное звучание этих титулов. Надлежало также, пользуясь содержанием греческой книги, снабдить каждый выписанный титул обширным латинским комментарием, поясняющим, какие церемонии, права и обязанности, расходы и награды сочетаются со званием или должностью, соответствующими данному титулу. Составленный текст Аарон должен переписать четырежды: для самого императора, для канцлера германского королевства Хильдибальда, для канцлера Королевства Италии Гериберта и для главы сената Рима Иоанна Феофилакта.

И хотя он был уже пожалован дружбой и доверием Герберта, все равно оказался поражен словами Оттона о торжественной и радостной церемонии вручения учителю паллия, освященного на гробе святого Петра. Поражен и ошеломлен. Неужели Григорию Пятому пришлось склониться, уступить, выразить согласие на возвращение Герберта в Реймс? И надо ли тут искать связи с Болеславом Ламбертом? Стало быть, император все-таки решил отвергнуть дружбу и верность могущественного Болеслава Первородного? Стало быть, желание сохранить верность спутнику по изгнанию перевесило в папе убежденность в неканоничности избрания Герберта? Но если он так далеко заходит в своей заботе о сохранении верности одному из своих сотоварищей, то будет ли он столь же верен второму? Сумеет ли он принудить Оттона, чтобы тот отдал Феодору Стефанию Тимофею? Но как же это может быть, если Кресценций получил пощаду? Ведь или Оттон вернет ему Феодору Стефанию, или прямо заявит, что оставляет ее себе как плату за пощаду, — так или иначе законной женой Тимофея она не может стать. Разве что Оттон, пресытившись ею, уступит ее папскому любимцу, чтобы была при нем не как жена, а так, как была доселе при императоре. И Тимофей согласится на это? Аарон подумал с минуту и пришел к выводу, что, пожалуй, согласится. Но что тогда скажет папа?

Оказалось, однако, что все эти размышления были напрасной тратой времени и просто беспочвенны. У самого входа в базилику святого Петра Герберт отыскал глазами в толпе Аарона и кивнул, чтобы он приблизился.

— Собирайся в дорогу, — сказал он. — Через десять дней поедешь со мной в Равенну.

На каменном престоле сидит каменный Петр. Правую руку высоко поднял для благословения — в левой держит ключи от царства небесного. На позолоченном тропе сидит Оттон — в руке держит оправленный в серебро жезл из слоновой кости, дар базилевса Иоанна Цимисхии [14] Оттону Рыжему.

Рядом стоит Григорий Пятый. Аарон впервые видит фигуру папы в пышном церковном облачении. От рыцаря в панцире остались только удивительно светлые несколько выпуклые глаза. И только теперь на фоне остальных фигур, так же в пышных богослужебных облачениях, бросается в глаза молодость Григория Пятого: только теперь можно увидеть, что ему нет и тридцати.

Удивительно выглядит в ризах учитель Герберт, трудно поверить, что это действительно он. Хотя Аарону кажется, что они ему больше к лицу, чем Бруно-Григорию. Правая ладонь Герберта протянулась к Евангелию, которое держит на вытянутых далеко перед собой руках миланский архиепископ Арнульф. Герберт произносит символ веры. Громко, отчетливо, звучно заверяет он, что верует, что никто не может получить спасения вне вселенской церкви; что признает и чтит истины, утвержденные четырьмя великими соборами; что крещение смывает все грехи; что покаявшегося на исповеди грешника надлежит безоговорочно допустить к приятию тела и крови господней.

Неожиданно по всему собранию иерархов церкви проходит трепет напряженного внимания, трепет возбуждения и ожидания. Герберт все такой же спокойный и сосредоточенный.

— Не осуждаю бракосочетаний, — громким эхом отдаются о стены и колонны собора спокойные, хорошо взвешенные слова. Аарон видит тревогу в глазах авентинского аббата Льва и чуть ли не гнев. То же самое и в глазах почти всех немногочисленных аббатов и приоров, принадлежащих к клюнийской конгрегации.

— Изволь, достойный собрат, — врывается в полную напряжения тишину голос архиепископа Арнульфа, — точнее определить, что ты понимаешь под словами: "Не осуждаю бракосочетаний".

Аарон отчетливо слышит, как колотятся вокруг сердца. Но не слышно, как бьется сердце Герберта. Пожалуй, так же, как и раньше, потому что не чувствуется никакой тревоги в его голосе, когда он произносит:

— Я понимаю это так, что, согласно Священному Писанию, священным канонам и наставлениям отцов, каждый, кто не принял обет монастырского безбрачия, может вступать в освященный духом святым брачный союз.

— Ты не совсем ясно высказался, достойный собрат. — Голос Арнульфа звенит настойчивостью и каким-то вызовом. — Изволь объяснить, считаешь ли ты согласным с Писанием, святыми канонами и наставлениями отцов право на священнический сан за женатыми?

— Считаю.

"Стало быть, Тимофей мог бы взять за себя Феодору Стефанию и быть помазанным", — с облегчением и радостью думает Аарон.

— Правильная твоя вера, — торжественно говорит архиепископ Арнульф.

Лицо его лучится радостью. И лица большинства епископов. Только среди сторонников клюнийской конгрегации раздается еле слышный шелест возмущения.

— Ты сказал: священнического сапа — но не епископского? — отзывается Григорий Пятый.

— Но не епископского.

Шелест клюнийцев не стихает, но смягчается.

"Нет, не везет Тимофею, — думает с грустью Аарон, — он же мечтал быть помазанным на епископство".

— Правильная твоя вера, — шепчет Григорий Пятый.

На лбу его выступает жемчужный пот, губы сжаты, брови сведены. Аарон отчетливо читает, что невидимыми буквами написано на сморщенном, потном лбу: ведь и он, папа, должен был вот так же возглашать свой символ веры, но погодите: дайте ему прожить лет двадцать, и вы уже по-другому будете возглашать, достопочтенные архиепископы и епископы!

Архиепископ Арнульф отходит, улыбаясь, все еще держа Евангелие на вытянутых руках.

Папа наклоняется над коленопреклоненным Гербертом, набрасывает ему на плечи вытканный из белой овечьей шерсти паллий.

Приближается диакон в вытканной золотом далматике, держа на руках, так же далеко вытянутых, большой серебряный поднос. На подносе сверкает перстень. Две руки протягиваются к перстню.

— Нет, отец и брат, — говорит Оттон папе. — Христос впереди Петра, императорское величество впереди папского. — И надевает перстень на палец Герберту.

Аарон ясно слышит шепот аббата Льва:

— Доживем, вот увидишь, доживем до того, что не будет дерзкая рука земных владык вмешиваться в святые обряды.

Герберт вкладывает руки свои в ладони Оттона. Клянется в несокрушимой верности императорскому величеству. Император белым, отделанным серебром жезлом касается плеча Герберта.

— Вечный государь император, владетель и дарователь всех благ мира сего, утверждает тебя в пожизненном владении всеми землями и всей собственностью архиепископа Равенны. Служи верно. Мир с тобой.

Солнце еще не зашло, когда Аарон вернулся в монастырь святого Павла. Хотя и очень усталый, но ни минуты не сидел на месте. Обежал все закоулки, всюду заглянул по десять раз. Ведь ему же предстоит расстаться со всем этим! И вдруг такими милыми показались все лица — горесть стискивала сердце при мысли, что не сидеть ему уже в тихой, вечно залитой солнцем библиотеке. Он бывал в Равенне, она показалась ему мрачной и туманной. Разумеется, он не может не радоваться, что будет там вместе с Гербертом. И не может не радоваться торжеству своего учителя. Окончен спор, прекратятся ехидные перешептывания. Трудно даже представить себе более удачное разрешение задачи, казалось бы неразрешимой. Папа не уступил, не согласился на возвращение Герберта в Реймс, но ведь Герберт все же получил архиепископство! И при этом одно из самых представительных во всем христианском мире! Оттон защитил честь любимого учителя, озарил его даже еще большим блеском. Потерял на этом лишь… Болеслав Ламберт.

Но с ним вместе потерял и Тимофей. Куда же он убежит с Феодорой Стефанией?.. А бежать все еще хочет — сильнее, чем раньше. Когда процессии, папская и императорская, вышли из собора, все увидели коленопреклоненного на ступенях Кресценция. На боку у него висел меч, но он был бос, и это наполняло его таким мучительным, таким страшным чувством унижения, отчего даже уродливым стало его лицо, признанное в Риме самым красивым, — так его исказила гримаса боли и с трудом сдерживаемой ярости. Оттон протянул ему руку для целования, повелел обуться и сопровождать императорское величество на Авентин. Напрасно Аарон искал глазами Феодору Стефанию — давно куда-то исчезла. Зато увидел Тимофея, который протискивался к нему сквозь толпу. Лицо друга поразило Аарона — оно улыбалось, сияло. Наклонившись к его уху, Тимофей шепнул: "Теперь понимаешь? Ее святая душа не могла не сжалиться над головой, которую столько лет прижимала к своей груди и прижимала бы и дальше, если бы не узнала меня. За эту голову она заплатила собой, она все знает и знала, что я ей в вину это не поставлю… И теперь она никому из них не должна. И мы убежим".

Куда убегут? Болеслав Первородный крепче, нежели когда-либо, сидит… на чем сидит? На палочке, выструганной Экгардтом? Небольшая честь! Но Болеслав Ламберт даже и на палочке не сидит… Может быть, отобрал бы у старшего брата палочку, если бы… если бы не кто? Ну разумеется, если бы не он, Аарон! Ведь это же он, Аарон, рассказал Герберту все. Все, что услышал от Тимофея в роще Трех источников. Стало быть, и о надеждах, которые оба спутника Григория по изгнанию связывают с желанием Оттона, чтобы Герберт вернулся в Реймс! И о том, что он слышал о готовности Оттона порвать с Болеславом Первородным, принести Экгардта в жертву Дадо, отдать Баварию ненадежному Генриху, отказаться в пользу базилевсов от Неаполя, Капуи, Салерно и Беневента, только бы они склонили князя Руси ударить сзади на Болеслава Первородного… Ничего не утаил. Когда рассказывал, слезы ревности брызнули у него из глаз, вот он, ровесник Оттона, лучше Оттона знает греческий… наверняка не меньше Оттона любит учителя Герберта, но не дал ему бог ничего, чем бы он мог доказать свою великую любовь к учителю… Зато Оттону есть чем доказывать… может отказаться от каких-то владений… порвать с могущественным ленником… пожертвовать всеми выгодами… "Ты уже доказал это своими слезами, — сказал Герберт доброжелательно, приязненно, но несколько рассеянно и как бы раздраженно. — Ступай, ступай, работай над титулярником…"

Ну конечно, это рассказ Аарона склонил Герберта задуматься. Понял, не мог не понять, что возвращение в Реймс может состояться единственно ценой отступничества Болеслава от христианства, ценой страшной войны империи с языческим славянством. Человек благородный, он не захотел платить такую цепу! Отказался от Реймса, взял Равенну! И хотя Аарон ущемил друга, лишив его возможности бежать с Феодорой Стефанией в польское княжество — чувствовал, что повредил ему этим, — но ведь, если сравнить этот вред с заслугой Аарона перед Гербертом, папой, императором, христианским миром и всем славянством, которому грозило новое язычество или гибель, можно ли сомневаться, что перевесит? Так что никаких угрызений и опасений! Наоборот, радоваться надо и благодарить святого духа за озарение! И он почувствовал прилив радости и гордости. Поистине куда больше сделал, чем если бы тогда, в сентябре, в день бунта, отправился бы с папой в изгнание!

Погруженный в радостные, полные гордости размышления, он даже не заметил, как спустились сумерки. В монастыре зажгли свет. Неожиданно тишину спускающегося вечера разорвал пронзительный крик где-то недалеко от монастыря. Аарон вскочил и побежал к калитке.

На бегу он кричал о помощи, кричал так отчаянно, как будто это его самого постигло несчастье. А того крика уже не было слышно — он утонул в оглушительном грохоте колес, яростном цокоте, хлопанье бича и громких, все приближающихся проклятиях. К монастырю бешено подлетела квадрига. Перед самой калиткой ее чуть не опрокинули обезумевшие кони.

— Это Тимофей! — крикнул Аарон привратнику. — Открой! Переехал кого-нибудь? — спросил он озабоченно, огорченно, рассерженно.

Но, посветив другу в глаза фонарем, выхваченным у привратника, он сразу забыл о том, кого переехали. Таким он не видал его никогда: глаза навыкате, волосы всклокочены, лицо дергается, неузнаваемо изменившееся, одежда на груди разорвана… Случилось что-то страшное.

— Что случилось, Тимофей?!

— Садись, поехали, сейчас увидишь, — необычно шипел, свистел, клокотал Тимофей. — Сам увидишь! Это ничего, что ночь, увидишь… Там факелы горят, да какое, целые бочки масла…

— Где горят? Зачем горят? Что ты говоришь? Что с тобой?

— Для чего горят? Ты еще, дурак, спрашиваешь для чего? Для того, чтобы лучше сияло императорское величество… чтобы весь мир хорошо видел их лица… их лица… и ангелы с темного неба, и демоны из мрачной преисподней… и сама святая троица…

Аарон почувствовал, что и его начинает трясти. Он выпустил из рук светильник, и тот со звоном упал и погас. Аарон ничего не знал, ничего не понимал — но уже трясся, уже боялся.

— О чьих ты лицах говоришь, Тимофей? О чьих лицах, молю тебя именем святого Беды!

— О лицах Оттона и Феодоры Стефании! — выкрикнула темнота.

Аарон давно заметил, что, когда Тимофей рассказывает, тут же четкая картина встает перед глазами. И он сразу увидел бочки с горящим маслом. Кольцом окружают они площадь, поросшую внезапно деревами виселиц. Двенадцать одинаковых виселиц, а в середке тринадцатая, не такая, как все: под нею качается большое тело Кресценция, не на одной веревке, а на двух: ведь у человека две ноги!

— Головой к земле повесили? — вырвался из груди Аарона глухой стон.

— Головой к земле, говоришь? Нет, нет: голова на земле… голова на земле… нет, я не так сказал, не на земле, на чурбанчике, гладко отесанном… Сам увидишь… обязательно должен увидеть… успеешь увидеть… Три дня она будет вот так лежать на чурбане… Понимаешь? На чурбане, как на подносе, который с утренним завтраком хотел прислать нам к брачному ложу император… прислать в награду за верность…

Тимофей опадает к коленям Аарона. Вжимается в его монашеское одеяние лицом. Глаза сухие.

— Два часа принимал у себя государь император Оттон великодушно помилованного врага. Благородно принимал — великолепно накрыл стол на троих, лучшие тускуланские вина. И вдруг с треском раздернулись завесы. Оттон вышел, нет, выбежал, крикнул, чтобы привели Экгардта. Прежде чем пришел маркграф, император успел спокойным, холодным голосом уведомить свой двор, что изменник Кресценций будет казнен. Он и двенадцать знатных его сотоварищей. "А императорское слово?" — вырвалось у Гуго из Тусции. "Маркграф Гуго, — ответил Оттон, — я дарю тебе твою голову. Господь сказал на кресте: "Прости им, отче, не ведают, что творят". Но не тем, кто ведает…" Заклинал его папа, умолял Герберт. Григорию Пятому император ответил: "Я не препятствовал тебе сделать с моим учителем Филагатом, что ты хотел… не вздумай и мне мешать". На Герберта смотрел поистине неосмысленными глазами. "Ты сегодня вложил свои руки в мои, поклялся служить верно. Вот и служи верно: не противоречь мне".

— И что на это Герберт? — еле простонал Аарон сквозь лязгающие зубы.

— Герберт молча удалился, хлопнув дверями. Пришел Экгардт. "Я ошибся, — спокойно обратился к нему Оттон, — дух святой не позволил, чтобы долго заблуждалось священное императорское величество". Отдал подробный приказ, Экгардт звякнул шпорами и торопливо вышел. Выходя, буркнул маркграфу Гуго: "Греческая верность".

Аарон долго не решался задать самый важный вопрос. Но Тимофей как будто угадал его мысли. Аарон благословил темноту, которая позволяла ему не видеть лица друга, когда тот стал рассказывать о Феодоре Стефании.

Когда этих тринадцать казнили, она стояла рядом с Оттоном на террасе. Руку подсунула ему под руку. Головой прижалась к его щеке. Когда Кресценций, схваченный палачом за волосы, крикнул: "Эй, вам там с неба хорошо видно?" — Оттон покачнулся и побледнел. Тогда Феодора Стефания повернулась к нему лицом и подбодрила его улыбкой.

— Да, подбодрила, явно подбодрила! — кричал, стоя на коленях перед Аароном, Тимофей. — Все видели эту улыбку. И Кресценций тоже! Слышишь? Он тоже! И я! У этой улыбки был голос, слышишь? Был голос… она говорила… Небу, и земле, и преисподней говорила, что она рядом с ним, с этим, а не с тем казнимым… и не со мной…

Аарон судорожно обшаривал все закоулки своего помраченного рассудка… Чем бы утешить друга? Его потрясло то, что он услышал, но прежде всего он думал о Тимофее. Что ему сказать? Как подпереть с грохотом рушащуюся веру, ведь только для того отдала себя Оттону Феодора Стефания, чтобы этой ценой выкупить Кресценция, а потом — когда уже ничего не будет должна мужу — соединиться с Тимофеем… Долго искал, наконец-то нашел. Стараясь придать своему голосу как можно больше страстной убежденности, он сказал:

— А может быть, она сделала это ради тебя? Может быть, так тебя любит, что сказала Оттону: "Ты подарил мне голову Кресценция, но это твой враг, я возвращаю тебе этот дар, а взамен верни мне Тимофея…"

Вжавшийся в монашеское одеяние Тимофей резко, отрицательно качнул головой:

— Не должна была ее святая душа идти ко мне дорогой измены.

— А разве для святой души, как учит церковь, не измена оставить живого мужа, чтобы соединиться с другим?

Тимофей сел на землю. Всем телом обвис на вжавшихся в гравий руках.

— Не знаю, — прошептал он. — Не знаю… не понимаю… Когда казнили, я слышал, кто-то говорил, что Кресценций и Феодора в родстве, в четвертом колене. Церковь как будто не позволяет такие браки. Ведь папа принудил короля западных франков Роберта отослать от себя королеву Берту, приходящуюся мужу родней именно в четвертом колене… Мог бы развести и Кресценция… Не знаю… ничего не знаю…

И вскочил на ноги.

— Одно знаю, — крикнул он, — она улыбкой ободряла Оттонову душу! Там, на террасе… и потом…

Когда опустился вечер и запылали бочки с маслом, император спустился на площадь, где свершилась казнь. Дул холодный ветер, он развевал волосы Оттона, заставлял его ежиться и кутаться. Чтобы рассеять атмосферу ужаса, которая охватила согнанную на площадь толпу, Оттон нагнулся над облепленным запекшейся кровью чурбаном, взял голову Кресценция за волосы, приподнял и со смехом показал мертвому язык. В толпе кто-то засмеялся, но тут же воцарилась гробовая тишина.

— Он бы не осмелился на это, никогда бы не осмелился, если бы она не ободрила его улыбкой! — кричал Тимофей. — Да, она улыбалась, стоя рядом. Сама тут же после него приподняла голову с чурбана, пальцем другой руки коснулась щеки и шеи… Потом окровавленным пальцем мазнула себе по щеке. И все улыбалась и улыбалась… И ты знаешь, Аарон, что было на ней? Было холодно, так что она вновь надела воинский кафтан… тот самый, что тогда подняла с пола в театре Марцелла, чтобы прикрыть голые плечи… На кафтане этом поблескивало белое изображение колонны… знак нашей дружины, нашего рода… Он был бы у нее на лектиках и на каретах, если бы она стала моей законной женой… Но пожалуй, не станет ею, как ты думаешь, Аарон?

7

Тимофей плакал. Плакал громко, по-детски рыдая, по-детски обливаясь слезами. Он стыдился своего плача — перед Аароном, перед собой. То и дело пытался заглушить рыдание смехом, ехидным словом или даже проклятием; то и дело утирал слезы рукавом или просто ладонью, не очень чистой, жесткой, в мозолях, ссадинах, со следами тяжелой работы, к которой он вновь вернулся, много трудился и нелегко привыкал после почти четырехлетнего перерыва. Действительно Иоанн Феофилакт доверил племяннику почетную должность управляющего над всем тускуланским хозяйством — все чаще приходилось Тимофею лично браться за самую тяжелую работу в поле и на давильне, поскольку не хватало рабочих рук на виноградниках. Ведь всех здоровых мужчин в своих владениях Иоанн Феофилакт призвал в дружину, которую передал в дар императору, дабы отправилась с ним за По, за Альпы, в неведомую славянскую даль, радуя взор Оттона маленькими круглыми щитами и красными староримскими киверами, покачивающимися над желтыми латунными шлемами.

Плача, Тимофей проклинал себя, что не оставил Рим вместе с дружиной: дошел бы с нею до желанного польского княжества. Правда, не застал бы там Болеслава Ламберта, но это ничего, охотно предстал бы и пред Болеславом Первородным. Встал бы, подбоченясь, и бросил бы ему в лицо, чтобы того скорчило: "Ну что, долго еще будешь ездить на палочке, саксами выструганной? Не пора ли взять эту палку в руку и огреть сакса по башке, да как следует, пусть этот сакс хоть сам римский император? Такой же из него император и римлянин, как из твоей палки конь! И помни: когда захочешь воспользоваться палкой так, как с палкой обращаются, рассчитывай на меня, я тебя поддержу… И если сломаешь ее об саксонское железо, все равно полагайся на меня: я буду верно стоять…"

Но не увидит он Болеслава Первородного — не покинул Тимофей Рима вместе с дружиной… не захотел покинуть… не мог покинуть без Феодоры Стефании… Четыре года выжидал минуты свидания с нею; мечтал о долгом, свободном разговоре. Домечтался, дождался, встретился, разговаривал долго и свободно — часа два были они вместе. Только что удалилась — только что исчезла в темноте за углом церкви Санта-Мария-ин-Космедии лектика с императорскими орлами.

— Благодаря тебе, брат Аарон! Если бы не ты, сколько бы я еще ждал?! И чего бы ждал?

Встреча Тимофея с Феодорой Стефанией была делом рук Аарона. Он вложил в нее уйму настойчивости, предприимчивости, хитрости и смелости. Впервые он решился предпринять что-то, не согласовав предварительно с учителем Гербертом, носящим с недавних пор папское имя Сильвестра Второго. Аарон точно выполнил, что наметил, хотя ночами не спал, охваченный страхом, вот-вот папа узнает обо всем и разгневается. Не спал, дрожал, даже плакал от страха, но упорно делал свое. И добился.

Глядя на плачущего по-детски Тимофея, слушая его всхлипы, рыдания, полные страдания и горечи, он даже пожалел, что так хорошо все получилось. Пожалел о своей смелости, предприимчивости, настойчивости, а прежде всего о самом замысле. Проклинал себя. С отвращением думал о себе и вспоминал слова Писания: "По плодам их узнаете их".

И не было пределов его удивлению, когда, упав месяц спустя к йогам Герберта-Сильвестра и признавшись во всем, он услышал от папы те же слова: "По плодам их узнаете их", только совсем иной был в них смысл! В устах Сильвестра Второго это были не только слова прощения, но и признания.

— То, что ты, сын мой, задумал и как задумал, не было добрым и даже честным; произошло же это из-за твоего намерения свершить нечто сверхдоброе. Так вот, пред тобой был слепец, который вдруг обрел взор и увидел, что держит в руке не королевский скипетр, а нищенский посох. Из прозревших глаз брызнули слезы; я понимаю, хорошо понимаю его разочарование, его сокрушение, боль. Но уверяю тебя, лучше быть зрячим нищим, нежели слепым королем! А ты знаешь, что Иоанн Феофилакт просил моего согласия на такую встречу? Какой же он умница, Аарон, ах, какой умница! Он прямо сказал мне: "Хочу, чтобы племянник прозрел. Не может слепец управлять тускуланскими виноградниками". Ты его опередил. Удалось это тебе, великолепно получилось. Но впредь запомни, сын мой, не приучайся к подобным самовольствам, иначе расстанемся.

Свидание Феодоры Стефании с Тимофеем казалось Аарону срочной необходимостью сразу же после первого разговора, который у друзей состоялся после полуторагодичного перерыва. Тимофей появился в Латеране только под рождество, хотя не мог не знать, что еще весной прибыл в Рим с новым напой и его любимец Аарон, о котором по городу ходили злоехидные толки, будто он будет перекрещивать всех германцев, давая им греческие имена. Тимофей оправдывался непомерной работой на виноградниках все лето и осень и действительно как будто весь был поглощен делами тускуланского хозяйства: расспрашивал о ценах на вина в Равенне, огорчался наплывом в Равенну бононских вин, с оживлением говорил о вывозе вина в германские и даже славянские земли, допытывался, какие сорта по вкусу новому папе. Но и не довольствовался исключительно делами своего виноградника, живо и интересно, как всегда, передал Аарону разные римские новости. С волнением описывал преждевременную, хотя и не неожиданную, кончину Григория Пятого, который в довольно молодом возрасте был тяжело болен. Брезгливо пожимая плечами, хотя и весьма подробно и с готовностью, повторял сплетни, которые кружили по Риму в момент смерти папы. Одни видели в ней божью кару за жестокий приговор Иоанну Филагату; другие, их было большинство, объясняли ее гневом святого Петра, который не хочет иметь римским епископом чужеземца. Тем же самым гневом святого Петра грозили потихоньку новому папе, повсеместно признанному чернокнижником. Хоть западный франк, хоть восточный — одинаковое оскорбление величия Петрова, которого достойны лишь коренные римляне! Так что много было в Риме таких, которые утверждали, что, если Сильвестр Второй не отправится вскоре вслед за своим предшественником, это будет наилучшим доказательством, что ему помогают против святого Петра адские силы, которые он принуждает служить себе магическими заклинаниями и заговорами, взятыми из книг, которые он привез из Равенны в Латеран. Тимофей понизил голос до трепетного шепота и поделился с Аароном известием, что даже весьма набожные и ученые аббаты и епископы верят в связь папы с каким-то могущественным демоном, имя которого начинается на "Р"; именно этой связи многие приписывают достижение Гербертом в ошеломительно короткий срок успехов в служении церкви, и название каждого достигнутого успеха начиналось на "Р": Реймс, Равенна, Рим! Один епископ даже утверждал, что "Р" на сатанинском языке означает девятку, а три девятки — это как раз год смерти Григория Пятого: явный знак, что преждевременная смерть предыдущего папы была делом не святого Петра, а этого дружественного Герберту демона, который хотел проложить дорогу к папскому престолу своему дружку. "Но этот епископ франк, — пояснил Тимофей, — и не удивляйся, что ему неприятна мысль, будто гнев святого Петра поражает чужеземцев, посягающих на ключи к царству небесному".

Аарон, по своему обыкновению, через какое-то время передал папе, что слышал от Тимофея. Впервые он видел, как Герберт-Сильвестр бьет в ладони и смеется до слез, долго не в силах сдержать смех; потом сказал: "Вели своему другу отыскать этого епископа и поучить его от моего имени: на сатанинском языке девятка не "Р", a "S", а посему три девятки — это: stultus! stultus! stultus! [15]

Разумеется, Аарон не был убежден, разделяет ли его друг веру в магическое могущество папы; во всяком случае, Тимофей разделял убеждение, что Сильвестр Второй обладает могуществом познания вещей, другим неведомых. И потому с жаром просил Аарона, чтобы тот спросил папу, что тот думает о все настойчивее кружащих толках, будто наступающий год, тысячный от рождения Христа, будет годом нового пришествия на землю сына божия. Того и гляди, загремят архангельские трубы и царь небесный сойдет с карающим мечом!

— И тогда, наверное, мы увидим покойного папу одесную господа нашего, — задумчиво сказал Аарон и добавил: — Конечно, я охотно спрошу святейшего отца, что он об этом думает.

— Заодно уж, дорогой, спроси, но этак, потихоньку, будто от себя, сколько правды в том, будто наш император хочет снять с главы своей диадему и заточиться в монастыре или даже в пустынной обители.

В течение дальнейшего разговора ни разу не сорвалось с уст Тимофея имя Феодоры Стефании. А ведь Аарон без труда уловил, что по-прежнему все кружит вокруг нее неизменно возбужденная мысль его друга. Смерть Григория Пятого, гнев святого Петра на чужеземцев, посягающих на золотые ключи, три "Р" и три девятки, даже возможность приближения страшного суда, даже цены на вина в Равенне — все это мелочи, ерунда по сравнению со слухами о благочестивых намерениях Оттона Третьего. Лучше, чем кто-либо, Тимофей знал, когда, с кем и при каких обстоятельствах поделился Оттон своими мечтаниями об отшельнической жизни. Все глубже убеждался он, что волна набожности, охватившая душу императора, приняла такие размеры, что Оттон до тех пор не успокоится, пока не отречется от всего земного. Слова "от всего" Тимофей повторял неоднократно с таким нажимом, с таким жаром и с такой надеждой в глазах, что у Аарона сердце замирало от сочувствия к неутолимому страданию друга и от восхищения перед силой его любви. Феодора Стефания как будто возвращалась к Тимофею дорогой, идущей через все церкви, каковые возводила полная щедрости набожность Оттона, через все монастыри, строгий устав которых манил таинственной новизной юношескую волю, утомленную поисками приказаний и запретов для всех и для всего, кроме себя, через все отшельнические обители, к послушной тиши которых тянулась издерганная вечным криком несытой, неутоленной гордыни, вечно измученная душа сына базилиссы Феофано.

Тимофей с жаром рассказывал о пребывании Оттона в обители у старца Нила. Дрожащим голосом привел слова императора: "Вот шатры Израелевы в пустыни; люди живут в этом мире, как скитальцы — знают, что не здесь место их постоянного пребывания". Слова эти были для Тимофея зароком передачи ему Феодоры Стефании. Еще сильнее дрожал его голос, когда он привел ответ Нила на просьбу Оттона, чтоб тот потребовал у императора всего, чего он хочет. Аарону показалось, что грозное эхо суда над Иоанном Филагатом гремело в словах столетнего пустынника, когда он сказал: "Ни о чем я тебя не прошу, потому что и ты умрешь и дашь ответ во всех своих деяниях". Тимофей же слышал в них предостережение, чтобы император возвратил отобранную им чужую женщину. И когда Оттон, раскаявшийся и трепещущий, упал со слезами на колени перед Нилом, кладя к его ногам свою диадему, — разве он не сложил тогда с себя вместе с диадемой все земные привязанности и страсти?!

Даже поход Оттона в далекие славянские земли казался не чем иным, как еще одним шагом к отказу от Феодоры Стефании.

— Он, наверное, не вернется оттуда, — шептал Тимофей. — Ведь Оттона еще давно уговаривал его друг епископ Адальберт вместе отречься от мира сего, посвятив себя обращению язычников. В польском княжестве над могилой Адальберта Оттон примет обет следовать по стопам мученика; устрашенный приближением страшного суда, не покинет он гробницу, которая стала святыней; глас архангельских труб не дойдет до слуха Оттона-императора, а прозвучит в ушах Оттона — кающегося грешника, которому благословение друга, святого мученика, облегчит пред страшным часом отрешение от всего-всего земного!

Аарону очень хотелось спросить самого Тимофея: "А ты как, брат? Неужто не считаешь, что и тебе страшный час прикажет отрешиться от всего земного?" Но, вглядевшись в Тимофея, решил не спрашивать. Было ясно, что, если только встанет Феодора Стефания в страшный час рядом с Тимофеем, если дозволит ему припасть щекой к своей ноге, как сама припадала к ноге Оттона, без всякого страха будет слушать Тимофей глас архангельских труб, без чувства греха взглянет в божественные очи того, кто спустится на облаках, неся карающий меч.

Прощаясь с Аароном, вспомнил Тимофей о похвальной набожности нового вормского епископа, Франко, преемника умершего канцлера Хильдибальда. Ведь это же Франко уговорил императора провести совместно в пещере под церковью святого Климента сорок дней и ночей — и провели их в неимоверно суровом посте и умерщвлении плоти, даже монастырскими уставами такое строгое покаяние запрещается и даже клюнийским. А на сорок первый день Оттон заявил всему двору, собравшемуся вместе с сенатом Рима, что непременно снимет диадему и навсегда уйдет в обитель, вот только найдет достойного преемника, которому мог бы передать императорское звание. Сердечно, растроганно говорил Тимофей об Оттоне.

Аарон проводил друга теплым взглядом. Бедный Тимофей! Знает, что было на сорок первый день, по, видимо, не слышал о том, что произошло на сорок второй. Так вот, рано утром примчался Оттон с Авентина в Латеран. Был он явно невыспавшийся, только не похоже, чтобы провел ночь на жестком, покаянном ложе. Потребовал от папы, чтобы тот давал Феодоре Стефании уроки игры на органе. Бабка его императрица Аделаида играла на цимбалах, сестра София — на арфе, а Феодора Стефания будет играть на органе. Будет, ибо так угодно императору. Будет! "А я полагаю, что не будет", — спокойно ответил Сильвестр Второй, выражая почтительным, но не лишенным ехидства тоном безграничное удивление, что императорская вечность, которая вчера еще решила расстаться с диадемой ради пустынной обители и вообще отречься от всего мирского, уделяет сейчас столько удивительного внимания делам столь мирским, как обучение музыке женщины, которую его величество удостоил чести провести с ним первую ночь после выхода из пещеры, где он свершал покаяние. Тогда Оттон затопал ногами, схватился за волосы, сорвал с шеи цепь, разорвал на груди одежды и с пеной на губах упал на пол, крича сквозь громкие рыдания, что все, все его предают… все ненавидят… все его презирают, только она одна ему верна… одна она его любит… любит его самого, его тело и душу, а не могущество и власть, одна желает ему добра, в то время как даже папа — осыпаемый такой любовью и такими милостями папа — готов заточить его в монастырь или в пустынную обитель, чтобы самому посягнуть еще и на императорскую диадему… и золотые ключи, и золотых орлов держать в одной руке!..

Долго пришлось врачевать папе изболевшую, недоверчивую душу Оттона. И он врачевал ее, рисуя чудесные картины святости и могущества Оттонова величия. Предсказывал ему владычество не только над всем христианским Западом, но и над греческим Востоком, над странами Полумесяца, над сказочной Индией и страшной Лемурией — над вечно заснеженными землями гипербореев и над морями, которые ослепительная северная заря украшает тысячами красок наподобие коронационного одеяния Оттона. Обруч страшного океана окружает земной круг — в его черных водах будет поить копей дружина Оттона! Черные цари пустыни будут подножием Оттоновым. Гомер и Платон, Овидий и Вергилий вздыхают на том свете оттого, что не могут вернуться на землю и вступать в диспуты с Оттоном о философии, о риторике, о поэтическом искусстве. Франк на Рейне уже не франк, сакс уже не сакс на Эльбе, скиф уже не скиф, и венет не венет — все утратили имя свое, которое отличало одних от других, всех сравняла, объединила их малость перед величием Оттона — ничтожность праха перед солнцем, ничтожность воробьиного трепыхания перед поднебесным ширянием златокрылого орла, ничтожность варваров перед светозарным Римом, ничтожность мига перед вечностью.

Утомленный любовной ночью, опустошенный недавним взрывом, убаюканный медоточивой речью Сильвестра, Оттон заснул. Заснул крепким, беззаботным сном ребенка, раскинув ноги на леопардовых шкурах, привалясь головой к коленям папы. Гордо и радостно улыбаясь во сне. Проспал он около часу. Открыл глаза, зарделся, смутился: сам наместник Петра, мудрец из мудрецов, Герберт, не двигался целый час, чтобы не потревожить сон девятнадцатилетнего юнца! По не выдавил из себя Оттон слов извинения, лишь прозвучали холодные слова высокомерной похвалы:

— Искренне ты вкладывал свои руки в мои ладони. Верно служишь. По праву владеешь достоянием Петровым. Как небесный ключарь заботится о господнем величии, так и ты печешься о нас. Благословение господне с тобою.

И уже не настаивал, чтобы папа учил Феодору Стефанию игре на органе. Единственно упросил, чтобы она могла по вторникам приезжать в Латеран слушать игру Сильвестра Второго.

Приезжала она на паре лошадей, а иногда ее приносили в любимой Оттоновой лектике. На обратном пути ее всегда сопровождал кто-нибудь из папских придворных, занимая подле нее место в колеснице или шагая рядом с лектикой. Аарон выждал, когда Оттон покинет Рим, после чего немедленно приступил к осуществлению своего замысла. Он спокойно обдумал каждый шаг. В первый вторник после отъезда Оттона он упросил придворного, который должен был в тот вечер сопровождать Феодору Стефанию, чтобы тот уступил свое место при ней, просьбу он подкрепил дорогим подарком — мазью от ожогов. Раздобыл он ее в реймской школе у Рихера: пять лет бережно хранил в память о том, как пять лет сидел с ним на одной скамье, — а теперь расставался с мазью без всякого сожаления. Правда, обливался холодным потом при мысли, что придворный может оказаться болтуном, все выявится и дойдет до папы, который разгневается, может быть, даже отдалит от себя; и хотя обливался потом, трясся, даже плакал, но стискивал зубы и делал то, что вознамерился. Ради дружбы с Тимофеем так далеко зашел в своей дерзости, что впервые с тех пор, как покинул Англию, скинул с себя монашеское облачение и надел нечто, как он полагал, непристойно яркое.

Феодора Стефания правила сама. Он восхищался силой и ловкостью, с которой ее руки управляют парой огромных, огневых, породистых коней. Отлично проскальзывала она в темноте по самым узким улочкам, умело огибала редких прохожих и еще более редкие повозки. Он почувствовал, что его охватывает волнение, даже дрожь какой-то тревоги. Он спрашивал себя, только ли из-за приятеля эта тревога, эта озабоченность тем, чтобы удался дерзкий замысел. Усиленное сердцебиение, резкий гул в висках казались шепотом, выдающим ему собственные самые сокровенные тайны. Неожиданно занемевшие ноги тысячами иголок вынуждали признаться, что ради себя, а не ради Тимофея переменил он монашеские сандалии на тесные, узконосые башмаки. И что же он предпринял? Чего добился? Радостное воплощение мальчишеских снов? Разве это не Пенфесилия, царица амазонок, стоит рядом с ним на боевой колеснице? Рука ее не дрогнет, управляя копями, — не дрогнет метнуть смертоносный дротик в Антилоха, сына Нестора! Он, Аарон, знает, он это чувствует, когда она скользнет по его руке, хватаясь за новый дротик!

— Я уже где-то видала тебя.

Впервые он слышит так близко ее голос. Голос, который он не мог себе представить, как только произносящий: "Я спать хочу". И ему хотелось бы ответить: "Я столько раз видел тебя, мечтая наяву и во сне". А ответил:

— Ты видела меня, благородная госпожа, на стене Льва IV в день штурма башни Теодориха доблестными императорскими войсками. Я стоял рядом с нынешним святейшим отцом, слева от тебя. А справа от тебя стоял Тимофей.

Он испытывал радость. Непомерную радость: значит, лгали занемевшие ноги, и гудящие виски, и бурное биение сердца. Он здесь ради Тимофея, а не ради себя. Чистая юношеская дружба поставила его на эту колесницу, а не мальчишеские сны. И он радовался, что так ловко удалось ему направить разговор на самое главное. Поистине, самое главное — так ведь, Аарон? Огорчало лишь, что приходится причинять ей боль воспоминанием о том страшном дне. Не настроит ли ее эта неловкость против него, не прервет ли разговор, не перечеркнет ли удачное начало.

— Так ты говоришь, в день казни предателя Кресценция? Да, припоминаю, ты стоял тогда рядом с учителем Гербертом. Но лица твоего я не запомнила. Да и темно сейчас, чтобы я тебя сразу узнала.

Правду она говорит: темно сейчас очень. Слишком темно, чтобы Аарон мог заметить, что притаилось в ее глазах, когда она вспомнила о казни изменника Кресценция! Он же испытал невыразимое чувство облегчения, хотя и не мог не вздрогнуть от ужаса! Канцлер Гериберт говорил как-то папе в присутствии Аарона, что, по словам Иоанна Феофилакта, Феодора Стефания горячо любила своего законного супруга. Как же ошибаются Гериберт и Иоанн Феофилакт! Ну конечно же, она любит только Тимофея. Неужели и впрямь не расслышала, как Аарон произнес его имя? И он повторил с нажимом:

— А по левую руку от тебя, благородная госпожа, стоял Тимофей. Тимофей из Тускула.

— Это какой же Тимофей? — бросила она небрежно, натягивая вожжи, чтобы обогнуть нагруженный бочками воз.

Не доверяет ему. Не хочет себя выдать. Не подозревает, что он все знает. Все! Как прекрасно она владеет собой — ничуть не хуже, чем конями.

— Какой Тимофей, спрашиваешь ты, благородная госпожа? Да тот, хорошо тебе известный племянник Иоанна Феофилакта, верный товарищ по изгнанию святейшего отца Григория Пятого.

— Погоди! — воскликнула она. — Высокий, златоволосый такой, красивый, с красивыми зубами? Так это он тогда стоял на стене, говоришь ты?

И засмеялась.

Аарон судорожно ухватился за поручень спереди колесницы. Выпал бы, если бы не схватился, до того неосторожно вскинулся он от ее смеха. Нет, дальше так не пойдет. Она должна ему довериться — напрасно утруждается, стараясь прикрыть смехом волнение своей души. Он же все знает — клянется ей, что все знает.

— Что все? Что ты знаешь? О чем ты говоришь, странный человек? — спросила она удивленно, не переставая смеяться.

А ведь сквозь смех пробивается явная тревога, явное замешательство. Эта тревога и это замешательство ободрили Аарона, и он заговорил все увереннее, все больше распаляясь:

— Я все знаю, говорю тебе. Я знаю, что Тпмофей любит тебя, а ты — его, благородная госпожа. Знаю, что он вот уже пять лет страдает по тебе и ждет тебя, ты же обещала ему себя в ночь страшного празднества в церкви святого Лаврентия, ты дала ему в день его изгнания зеленый платок, и, вступив в борьбу с мыслью о тебе, он лишился чудесных зубов, о которых ты изволила вспомнить, а святейший отец Григорий в награду за верность обещал тебя ему в законные жены, и государь император подтвердил это обещание, прежде… прежде… прежде чем…

Громкое рыдание сдавило дальнейшие слова. Из глаз его брызнули слезы. Феодора Стефания так резко дернула вожжи, что кони чуть не опрокинули колесницу. Еще миг — и они налетели бы на волов, тянущих воз с вином.

Он чувствовал ее дыхание возле своего лица. Вдыхал запах ее кожи. Выбивающиеся из-под чепца волосы ласкали его щеку. И хотя не стало светлее, чем раньше, он хорошо видел ее широко раскрытые глаза, ясно читал ее взгляд. Она смотрела на него, как на безумца.

И слушала его, как безумца. То и дело прерывала его слова смехом, гневным возгласом, почти презрительным, но чаще удивленным и смешливым. Но позволила сказать все. Выслушала внимательно. Более того, даже дала убедить себя. Хорошо, она встретится с Тимофеем.

— Какие дети! — восклицала она то и дело, хлопая бичом. — Два безумца, два чудака! Лишился зубов, говоришь?

— На следующий вторник сразу же после службы в Санта-Марии-ин-Космедии приходи в храм Фортуны, — передал Аарон на другой день Тимофею. — Непременно. Не придешь — пожалеешь.

В следующий вторник опять надо было что-то дать придворному, чтобы тот уступил место подле Феодоры Стефании. Аарон не без вздоха достал серебряную цепочку, подарок короля Этельреда лучшим ученикам гластонберийской школы. Придворный был другой, но улыбался многозначительно: видимо, прежний успел шепнуть что-то ехидное насчет Аарона, не иначе.

Опускающийся вечер застал Аарона в галерее старого Латеранского дворца, который Константин Великий отобрал у своей жены Фаусты и подарил папе Сильвестру Первому. Из приоткрытых дверей лился яркий желтый свет масляных светильников, и еще лились мягкие, сладкие, хотя несколько грустные звуки органа. Аарон то и дело с нетерпением заглядывал в щель: когда же это кончится? Свет четырех, а может, и шести светильников падал прямо на Феодору Стефанию, удивительно золотя ее пышные волосы и мех леопардовых шкур, на которых она возлежала, высоко вскинув подпираемую руками голову. Возле ее левого локтя лежали длинные, тканные золотом перчатки, ярко выделяясь на леопардовой шкуре. Справа в мягком, низком кресле сидел Гуго, маркграф Тусции. Поодаль стоял Иоанн Феофилакт. С его коротко подстриженной головы то и дело съезжал лавровый венец. Расставшись с великолепными рыжими кудрями, дядя Тимофея казался Аарону смешным. Зато растянувшаяся на шкурах Феодора Стефания, почему-то казавшаяся крупнее, чем всегда, выглядела беспокойной, странной, почти страшной.

Наконец-то кончилось! Сильвестр Второй поднялся от органа. Феодора Стефания ловко поднялась на локтях, затем на ладонях, встала, приблизилась к папе, преклонила перед ним колени, поцеловала руку. Потом поправила волосы. Долго натягивала длинные до локтей перчатки. Наконец не торопясь направилась к дверям.

Вечер был не такой темный, как в прошлый вторник. Откуда-то со стороны церкви святого Лаврентия всходила уже близкая ко всей своей полноте луна. Феодору Стефанию несли в лектике — Аарон с трудом успевал за четырьмя гигантами, которых сопровождали еще двое, видимо, для смены, когда кто-то устанет. Один из этих двоих нес фонарь. Аарон восхищался предусмотрительностью Феодоры Стефании: если бы приехала в карете, пришлось бы возиться с копями. Аарону с ними не справиться: они брыкались бы, может быть, даже ржали, обратили бы на себя внимание прохожих. И он не смог бы отойти от них ни на минуту, а ему ведь надо провести Феодору Стефанию туда, где се ждет Тимофей. Но тут его охватила тревога: ведь эта шестерка опасна для тайной встречи! От них весь авентинский двор узнает, куда свернула Феодора Стефания, возвращаясь из Латерана. Как могла она не подумать об этом! Он пригнулся к лектике и шепотом поделился с нею своими опасениями.

— А как же ты думал? — воскликнула она удивленно. — Ты думаешь, что я сама не скажу государю императору об этой смешной встрече с милым мальчиком Тимофеем?! — Она засмеялась. По тут же добавила с добродушной, хотя и несколько ехидной, улыбкой: — Я вижу, ты трусоват. Но не бойся. Они все немые.

Он не сразу понял.

— У них вырезаны языки. Император никогда и нигде не пользуется другими плечами для ношения лектики. Где же ты был, если не знаешь этого? Ведь это же пленники, взятые в славянских войнах. Пятеро. А шестой, тот, что несет фонарь, местный, чтобы показывать дорогу. Наверное, сын какого-нибудь арендатора, который вовремя не внес деньги.

И вновь засмеялась.

Самое главное вдруг перестало быть самым главным. С таким нетерпением, с таким возбуждением ожидал Аарон минуты, когда наконец-то встретятся Тимофей и Феодора Стефания. Столько вложил в это сердца. Добился: встретились. А ведь целых два часа, пока они говорили, он не о них думал. Был далеко от них. Был с этой шестеркой — и со всеми пленниками всех времен и на всей земле. Был с сыновьями арендаторов, которые вовремя не внесли деньги. Со всеми, кому так легко отрезать язык, чтобы не говорили; проткнуть уши, чтобы не слышали; выколоть глаза, чтобы не видели.

Где-то далеко лязгнуло железо. Наверное, какой-то воин задел кольчугой о каменный столб у входа в церковь Санта-Мария-ин-Космедии. Но Аарону показалось, что он слышит звон нагрудных щитков, о которые бил когда-то рукой Григорий Пятый, восклицая сквозь слезы: "Война войне!"

И только когда Феодора Стефания вышла из глубины храма Фортуны, он вспомнил о ней и Тимофее. В руке она держала фонарь, который, выходя из лектики, взяла из рук немого. При слабом свете фонаря Аарон увидел слезы, поблескивающие на ее разрумяненных щеках.

— Эти слезы еще большее оскорбление, чем смех, — плача пожаловался другу Тимофей. — Что из того, что она выходила со слезами, хотя пришла со смехом. Конечно, слезы не оставляли никакой надежды, потому что, пока она смеялась, он еще на что-то уповал.

Она смеялась, когда он сказал ей:

— Здравствуй, наконец-то ты пришла.

Она смеялась, когда ответила ему:

— Здравствуй, этот чудак сказал, что ты уже пять лет ждешь меня.

— Жду. Ты велела ждать год. А я верно жду пять.

— И чего ты ждешь, глупый мальчишка? Соврал, соврал, вовсе не лишился ты зубов… Все такие же красивые… А может быть, все наврал?

Нет, она быстро убедилась, что Аарон не солгал. Охватив виски ладонями, она внимательно вслушивалась в поток горячечных, жарких слов. Как раньше Аарона на колеснице, так и теперь время от времени прерывала она его то смехом, то возгласом, нередко гневным и почти презрительным, но чаще полным искреннего изумления и даже искренней, хотя и приправленной весельем, растроганности. Сначала вырвала из его рук свою руку, а потом сама сжимала его ладонь и даже гладила по волосам. Ребенок, какой ребенок! Значит, папа и император обещали ему ее в законные жены? А он не подумал, что она, может быть, предпочла бы прыгнуть с Авентинской или Тарпейской скалы, только не пойти с ним на брачное ложе? Ни разу об этом не подумал, так ведь? Она, конечно, шутит, сейчас у нее вовсе нет причины прыгать со скалы, ведь он такой милый, такой красивый мальчик — но как это получилось, что он вбил себе в голову, будто она его любит, что хочет быть его женой? Она дала ему зеленый платок, отвернула зеленое платье и дала поцеловать подкладку? Потому что ее развлекали и веселили его горящие глаза, такие красивые глаза, она отлично их запомнила, как они пожирали горящим взглядом подол соседки в хороводе танцующих — тогда, у святого Лаврентия, помнишь? Она все помнит, все помнит: что со смехом обещала ему себя, если в течение года соблюдет ей верность… и когда давала ему платок, верила, что соблюдет… знала, что соблюдет… и это не только забавляло ее, но и волновало, трогало, наполняло гордостью — и не раз, когда он был в изгнании, она вспоминала его, и после его возвращения она исполнила бы свое обещание… если бы не…

— Если бы не отобрал тебя у меня государь император, — угрюмо, глухо сказал Тимофей.

Отобрал ее у Тимофея? Она вновь засмеялась — на этот раз явно презрительно, нарочито презрительно. Она не знает, что там наобещали Тимофею папа и император — с нею никто об этом не говорил. А почему это Тимофею в голову не приходит, что, может быть, не ее отобрали, а она отобрала государя императора у всех этих княжен, у всех королевен на земле? Неужели ее удел только любить тускуланских юнцов? Вот как высоко ее ценит Тимофей! Хотел бежать с нею в широкий мир? Забиться с нею в дикие славянские чащи?

— Миленький ребеночек, государь император, покидая Рим, целовал у меня пальцы на руках и ногах, чтобы я поехала с ним в широкий мир — а я осталась! Дочь Рима должна кочевать по германским чащобам?! Дышать смрадным воздухом дымных деревянных лачуг, которые германцы зовут замками?! Чувствовать, как тебя мутит от пива и мяса, жаренного на отвратительном говяжьем сале?! Не видеть солнца, которое золотит кипарисы и колонны?! Не видеть сына?!

— Сына мы взяли бы с собой.

Услышав эти слова, она перестала смеяться. Ласково погладила его по волосам, по щеке, по губам. Нет, для нее увидеть широкий мир — это значит гнать на четверке коней навстречу осеннему вихрю по Аппиевой дороге, погружать ноги в Альбанское озеро и возвращаться, медленно возвращаться в Рим, в ее город — в город, с которым ничто не сравнится на всем свете. Недаром варвары все тянутся и тянутся к ее городу — конца им нет!

— Мальчик мой милый, значит, ты целых пять лет был верен своим любовным мыслям обо мне? Почему же ты меня раньше не нашел? Я бы давно освободила тебя от этой клятвы. Такой красивый, столько женщин по тебе вздыхают по ночам, а ты, как монах, губишь свою молодость… Хочешь, чтобы я тебя сразу в глаза поцеловала? В верные губы? Почему отодвигаешься? Да какой же ты еще ребенок!

И она прижалась к нему. Сунула свою руку под его руку. Ласково улыбаясь, заговорила о двоюродной сестре Кресценция, которая изводит ее воздыханиями о том, до чего хочется ей пойти в постель с неким молодым тускуланским графом, племянником Иоанна Феофилакта… А ей и в голову не приходило, что это она о нем, о Тимофее, говорит — ну конечно же, о нем, ведь не о Григории же, тот такой угрюмый и уродливый! Ах, до чего же красива эта девушка.

— Ты не поверишь, Тимофей, я наглядеться не могла на нее… Почему ты отодвигаешься, странный какой?

Долго говорила она с ним, и чем дольше, тем ласковее, тем искреннее — будто он ей брат, поверенный ее с детских лет, а не чужой человек, с которым она только дважды и говорила-то, и последний раз четыре года назад. Вздыхала о судьбе своего сына. Когда подрастет, государь император пообещал дать ему достойное правление, только далеко, в какой-то Павии — а ведь он внук и правнук патрициев Рима. Ни за что она не позволит оторвать его от этого города! Если бы император слушал ее во всем — но он слушает и папу, и Гериберта, и Дадо, и Гуго… Только никто, кроме нее, не даст ему верного совета… никто так о нем не думает…

— Не смогла ему посоветовать, чтобы Кресценция не казнил, — раздраженно сказал Тимофей.

Дрогнула засунутая под его руку рука. Дрогнула прижатая к его ноге нога. Но быстро Феодора Стефания овладела собой. С глубоким вздохом шепнула, что хотела спасти Кресценция, но государь император раскрыл измену и впал в страшный гнев. Она очень страдала и поныне часто плачет, вспоминая супруга, но не может не признать, что государь император имеет право, это даже его долг — выслеживать и карать измену. И вновь вздохнула.

— Я хорошо знаю, как ты верна ему… Видел, как ты подбадривала его улыбкой, когда тех… казнили…

Он хотел сказать "терзали", но не решился, жалко ее стало.

Растроганно смотрела она в его преданные глаза. В страдающие глаза. Нет, пусть он не думает о ней плохо, пусть не думает, что он смешит ее своим обожанием. Трудное это дело — любить, ах, трудное! Знал бы он, Тимофей, как трудно иной раз любить Оттона… Он тоже такой странный. По-другому странный, но тоже странный! В постели иной раз даже страшно с ним — то смеется дико, как безумный, то вдруг плачет. Или кричит, и пена выступает на губах. И во сне кричит и плачет. Нередко бьет ее, отталкивает, говорит, что она его вечного спасения лишает… Или падет к ее ногам и целует их — со слезами восклицает, как он счастлив. Вся любовь его такая странная; справедливо, ах, как справедливо сказал кто-то, что мыслью Оттон любит так, словно ему четырнадцать лет, а не девятнадцать, — а телом, словно ему семьдесят.

— Кто это сказал?

— Не помню. Кажется, Кресценций.

Вновь дрогнула прижатая к его ноге нога. II он дрогнул. Странный какой-то взгляд устремила она на него. В глазах блеснули слезы. Вся изменилась в лице. И вдруг опустила глаза. Раскрыла полные, влажные губы, но зубы были крепко стиснуты. Глухо выдавила, что страшно любит его… что очень он близок ее душе… близок этой своей верностью… Не хочет она, чтобы он изводил себя любовью к ней. И если он поклянется ей, поклянется святым Тимофеем, памятью своей матери, что никто никогда не узнает от него… и при этом поклянется, что никогда, никогда больше этого самого от нее не потребует, то она…

Она осеклась, отпрянула от него и вновь, не глядя ему в глаза, выдавила, что хорошо понимает, какой опасности она себя подвергает, если он не сохранит тайну, но она доверяет ему и хочет отплатить за верность верностью. Верностью слову, которое она дала ему тогда на рассвете около церкви святого Лаврентия.

Тимофей тоже не смотрел на нее. И у него были стиснуты зубы, когда поцеловал ей руку и процедил, что пусть ничего не боится, он ее не выдаст. Никогда не выдаст. И действительно, когда плача, когда, колотя себя кулаками по лицу, он передавал свой разговор с ней Аарону, он закончил рассказ не раньше, чем вырвал у друга страшную клятву: пусть тот поклянется спасением души родителей своих, что никогда, никогда никому не расскажет, что сейчас услышал. Потому что ему, Аарону, не мог он не сказать, не мог. К тому же Аарон добавил с дрожью в голосе и со слезами в глазах:

— А сверх того клянусь тебе спасением души учителя Герберта.

Но кроме уверения, что она может ему доверять, ничего не сказал Тимофей Феодоре Стефании. В небольшом храме было так тихо, что оглушительным казалось лязганье зубов и свистящее дыханье. Ее зубов, ее дыхания — его зубов, его дыхания. Она поднялась. Глухим, низким голосом сказала, что слово свое она сдержит, когда только он захочет, в любую минуту сдержит. Как только потребует, она явится на свидание с ним. Но на одно-единственное свидание. Так, как пообещала. Потому что одну-единственную имела в виду встречу — тогда, на рассвете, возле церкви святого Лаврентия.

Но он никогда ничего не потребует. Никогда.

— Слышишь, брат Аарон? Никогда!

Да, он чудак, младенец, глупец, даже, может быть, он глупец в глазах всего города и всего мира, если бы они знали, но никогда, никогда он не развеет прахом, ради каприза распутной женщины, чудесную мощь, которая скопилась в нем благодаря усилиям и страданиям долгих лет, чудесным образом преобразив его душу, сделав его сильным и свободным, невероятно обогатив и сформировав его мысли! Никогда, никогда.

И действительно никогда не обратился Тимофей к Аарону, чтобы тот вновь помог ему встретиться с Феодорой Стефанией. И никогда уже больше Феодора Стефания, с которой все чаще виделся Аарон в Латеране, не спрашивала о Тимофее.

Друзья вновь не виделись с полгода. А когда встретились, Тимофей мог говорить только о тускуланских хозяйственных делах. Даже не заикнулся об Оттоне, о его благочестивых намерениях, о решении заточить себя в монастырь или в пустынную обитель. Аарон же непременно хотел завести разговор о Феодоре Стефании. Уже долгие месяцы не давала ему покоя мысль, что, может быть, эти двое встречаются, но делают это так, чтобы он, Аарон, ничего не знал. Долго кружил он вокруг да около, наконец мимоходом заметил, что будто государь император посетил Болеслава Первородного и с жаром молился над гробницей своего друга святого мученика Адальберта. И тут же подкинул вопрос, по-прежнему ли считает Тимофей, что Оттон именно у гроба друга хочет дождаться архангельских труб. Говорил он об этом свободно и легко, Сильвестр Второй заверил его, что беспочвенны, просто дики слухи, что именно в этом, достигшем уже своей середины году должен сойти на землю с облаков сын божий с карающим мечом. "Разумеется, сын божий в любой момент может сойти, — объяснял Аарону папа. — Сказано ведь: "Не знаете дня и часа". Но нет никакого основания ожидать судного дня именно в этом году, а не в каком-то другом. Наоборот, сейчас мы, пожалуй, дальше чем когда-либо от съединения всего земного круга в одну паству и под одним пастырем. А сколько сейчас этих пастырей! — усмехнулся Сильвестр Второй. — Наш император, который считает себя частицей господнего величия. И самодержец Востока. И столько христианских королей, которые ни того ни другого императора не признают своим повелителем. А сколько еще языческих царей; и сколько епископов не желают признавать верховенства святого Петра! Нет, нет единства ни в пастве, ни у пастырей, а единство — это непременное условие второго пришествия сына божия. Ты говоришь, прошла тысяча лет. Но что она такое, эта жалкая тысяча? То, что пишется рядом три одинаковых знака? Но ведь люди сами выдумали такие значки, обозначая ими разные числа! Для господней мудрости эти значки никакого значения не имеют. Для нее тысяча лет — это все равно что третья или пятая часть одного часа! И ты пойми, сын мой, — серьезно продолжал Герберт, — что хотя бог является чистым духом, но дух этот настолько сильнее всего, что им сотворено, что стоит ему подумать о какой-нибудь великой перемене в судьбах земного мира, как уже задолго до этой перемены во всей натуре началось бы необычайное движение, звезды бы двинулись иными путями, и солнце бы погасло, и луна принялась бы носиться по небу, как дикий конь, и ветры бы иначе дули — а ведь ничего такого не происходит. Я вот уже скоро год, как только стали до меня доходить такие слухи, каждую ночь просиживаю за своей трубой, направленной в небо, за трубой, которая видит лучше, чем взор всех жителей земли сразу, и никаких не вижу на небе перемен. Но это ничего, что на глупых людей страх нашел, меньше грешить будут", — закончил папа с улыбкой.

Аарон был страшно разочарован, пристав к другу с вопросом об Оттоне. Тимофея как будто совершенно не волновали надежды императора на то, что возле гробницы мученика Адальберта ему легче будет встретить день страшного суда. Он только заметил, что пребывание Оттона в польском княжестве чрезвычайно ослабит надежды Болеслава Ламберта на возвращение в отцовские пределы.

— А тебе его жалко? — неприязненно спросил Аарон.

В голосе его звучало раздражение, вновь он ощутил ревность к дружбе Тимофея с польским князем.

— И жалко и нет, — ответил Тимофей, закидывая ногу на ногу. — Вот ты болтун, — усмехнулся он, — но я тебя люблю, и потому скажу, что думаю, тем более что не боюсь ничьего гнева. Я римлянин, и, как всякому римлянину, мне опостылели саксы. И я радуюсь, когда где-нибудь кто-нибудь лупит саксов по башке. Я уже говорил тебе когда-то, что палку, которую саксы выстругали для славян, надо бы взять в руку, а не ездить на ней. А тем временем государь император сейчас Болеславу Первородному еще сверкающие шпоры к ногам прикрепляет, чтобы тот еще больше поверил, что он на коне ездит, а не на палке. Не скоро мы дождемся, чтобы Болеслав Первородный переложил палку в руку. Вот мне и жалко, что отдаляется от Болеслава Ламберта отцовское наследие, потому что столько в нем уже скопилось горечи — а такого легче, чем кого-либо убедить, что саксы его обманывают. Но коли Болеслав Ламберт, так или иначе, лишь благодаря саксам может вернуться на отцовские земли, то мне все равно, кто будет на этой палочке скакать. Будь здоров!

Аарон долго не мог оправиться от изумления, раздумывая о друге. Тимофей явно растет, крепнет, расцветает, блистая не только великолепной молодостью, но и живостью и основательностью мысли. Каждый очередной разговор все больше утверждал его в этом. Он начинал чувствовать себя подростком в сравнении с Тимофеем — подростком, который мало что понимает, кроме того, что объяснил ему учитель или что вычитал он в книге, тщательно подобранной учителем.

Но вместе с тем он начинал тревожиться за Тимофея. Такие слова, такие мысли о саксах могут привести и к поступкам, которые легко и быстро погубят самого Тимофея. И опасения эти были небеспочвенными, в этом Аарон убедился вскорости. Как-то папа, по своему обыкновению, ошеломил его вопросом:

— Ты все еще дружишь с Тимофеем?

Аарон покраснел и пробормотал, что тускуланец навещает его очень редко, все реже и реже.

— Пожалуй, лучше будет для тебя, чтобы он и вовсе тебя не навещал, — сказал Сильвестр Второй. — Но раз уж ты его любишь, то посоветуй ему в следующий раз, когда он придет, пусть подумает о своей шее.

Аарон открыл было рот, чтобы сказать папе, что Тимофей говорил о саксах, но вдруг чрезвычайно выразительно пред глазами его возникла улыбка, с которой друг его сказал: "Ты болтун". Так что хоть и с большим усилием, но он сдержался и лишь спросил, грозит ли Тимофею какая-нибудь опасность?

— Грозит ли?! — воскликнул папа. — Он сам ее ищет. Помнишь, я говорил тебе о нищем, который прозрел. Тогда я сказал, для него лучше, что он видит, хотя и не питает теперь иллюзий, будто он король. Но коль скоро этот нищий начинает размахивать своей клюкой, желая отомстить за свое разочарование и боль тем, кто действительно держит в руке скипетр, — тут уж приходится опасаться, что он потеряет не только зрение. Так ему и скажи. Можешь сказать, что это мое предостережение.

Аарон в точности повторил Тимофею слова папы. Ответ друга привел его в такое изумление, что он долго не мог опомниться. Всего ожидал, но не того, чтобы Тимофей заговорил о Феодоре Стефании. Без вопроса о ней, без понукания. Говорил свободно, спокойно, только с некоторым напряжением мысли, будто вел речь о чем-то ином.

— Его святейшество говорит, что нищий прозрел и это хорошо? Может быть, и хорошо. Но действительно ли прозрел? Хорошо ли он видит? И будет ли когда-нибудь видеть все хорошо? Вот я поверил, что она любит Оттона. Сама в этом меня уверяла, я же тебе рассказывал. А тут как-то говорит мне дядя Иоанн Феофилакт: "Если это для тебя, дурака, хоть какое-то утешение, то знай, что она вовсе не любит императора. Одного только она любила, мужа своего. И удивляться этому не приходится, потому что такой мужчина, каким был предатель Кресценций, для красавицы истинное сокровище". Не знаю, что меня тогда подтолкнуло, только я повторил дяде чьи-то слова про Оттона, будто мыслию он любит так, словно ему четырнадцать лет, а телом — как старец. Дядя даже с кресла подскочил. Страшными глазами на меня смотрит — страшными, но и как будто испуганными: "Кто тебе это сказал?" Я говорю, что в городе так болтают. Прошелся он несколько раз по комнате, поглядывая на меня исподлобья. Потом буркнул: "А мне-то что, кто бы ни говорил". Потом снова сел, подумал и, покачивая головой, изрек: "Да, именно так. А вот Кресценций, когда ему было пятнадцать лет, и мыслью и телом так любил, будто ему тридцать. И доживи он до семидесяти — все так же любил бы".

Передавая Аарону разговор с дядей, Тимофей прохаживался по комнате, как будто он Иоанн Феофилакт. Прохаживаясь, все говорил о Феодоре Стефании. Размышлял вслух, мог ли дядя сказать правду. Ведь если она любила больше всего мужа, то что связывает ее с Оттоном? Страх, что ей открутят голову, как говорил Экгардт? Нет, не похожа на трусливую душу — сама же сказала, что с нее станется, может броситься с Авентинской или Тарпейской скалы, если ее принудят пойти на ложе с немилым. Хотела собой заплатить за жизнь Кресценция? Но ведь она же называет мужа изменником и говорит, что Оттон имел право и даже обязан был казнить его.

— Тогда бы она ушла от него после казни Кресценция, если это была правда, — перебил Аарон.

— Правильно. Ушла бы или с Тарпейской скалы бросилась. Не побоялась бы. Ни Оттона на земле, ни демонов в преисподней. А ведь осталась с Оттоном.

— Может быть, за сына тревожится?

Тимофей остановился:

— За сына, говоришь?

Подошел к Аарону так близко, что почти коснулся его груди вышитым на одежде изображением колонны.

— Видишь ли, братец, — сказал он медленно, с усилием выговаривая каждое слово. — Не будь она распутной женщиной, то, пусть и на шаг из Рима не хочет двинуться, убежала бы, спасая сына, хоть в славянские дебри, и на ложе к Оттону, немилому ей, не взошла бы. Ведь она же знает меня, могла бы со мной в дебрях безлюдных год прожить, и два, и десять, а если бы сказала: "Не трогай меня", я бы не тронул.

Он сменил тему разговора. С улыбкой попросил Аарона поблагодарить папу за предостережение.

— Твой учитель, наш святейший отец, воистину великий мудрец. Ведь кто такой мудрец? Тот, кто больше знает. А он не только знает, кто где палкой размахивает, но думаю, да нет, просто даже верю, что он знает о себе и то, чего Болеслав Первородный никогда о себе знать не будет, пока ему кто-нибудь умный не растолкует: ведь знает же, что и сам на палочке ездит.

— Как ты смеешь так говорить о святейшем отце?

— Да ведь я его только восхваляю. И больше того скажу: я думаю, что святейший отец единственный человек в мире, который может решиться не только с палки слезть, но еще и сакса на палку посадить, а сам на его коня сядет. Более того, уверит сакса, что ничего не изменилось: что папа по-прежнему на палке, а сакс все на коне.

Аарона глубоко возмутило, что Тимофей так бесцеремонно говорит об учителе Герберте, о наместнике Петра. Но припомнил его слова, сказанные вскоре после возвращения Оттона в Рим. Город готовился отмечать день Ромула, который должен был праздноваться так торжественно, как никогда, с тех пор как Константин Великий перенес императорскую столицу на Босфор. Из Лотарингии, из Ставло, приехал сам монах Поппо, прославленный зодчий, — он должен был руководить всеми строительными работами в Риме. Радостное настроение усиливалось еще и тем, что к концу близился тысячный год — год, который вызывал столько тревоги среди миллионов жителей, а радостные, даже лихорадочные, надежды — лишь у очень немногих. Оттон почти не показывался на Авентине, дни и ночи проводил у папы. Латеран кишел епископами и аббатами, прибывшими из Саксонии, Восточной Франконии и обеих Лотарингий. Но наиболее торжественно принимаемым гостем при папском дворе был потомок королей Западной Франконии Арнульф Каролинг, счастливый соперник Герберта в борьбе за реймское архиепископство. С трепетом переступал он порог папского дворца: ожидал дурного приема от своего многолетнего соперника, который, еще недавно преследуемый, гонимый, травимый, держит ныне златые Петровы ключи. Но не успел он упасть в ноги папе, как тот уже обнимал и целовал дорогого сына в лоб, в щеки, в губы. "Если бы ты не победил меня тогда, я бы не бежал к Оттону, не расположил бы его к себе и не был бы сейчас папой", — дружелюбно улыбались Арнульфу глаза Сильвестра Второго. Он даже преклонил колена перед недавним соперником и с непритворным волнением попросил простить за то, что Арнульф столько лет провел в узилище, брошенный туда дружественно настроенным к Герберту королем западных франков Гуго.

На последний день года была назначена церемония вручения Арнульфу паллия, освященного на гробнице святого Петра. Через приоткрытые двери Аарон услышал, как папа уточняет с императором порядок церемонии. "Но я никогда, никогда не смогу себя заставить, — восклицал Оттон взволнованным, даже гневным голосом, — надеть перстень на палец человеку, который причинил столько страданий, столько унижений моему дорогому учителю!" — "Ему уже все прощено", — отвечал Сильвестр Второй. "Бог ему простил, ты ему простил, но не я, так легко я не прощаю!" — все пуще горячился Оттон. Папа старался убедить его мягким, спокойным голосом. Аарон услышал, как Оттон топнул ногой. "Я не позволю, никогда не позволю подвергать осмеянию священное императорское величие! — кричал он все более срывающимся, смешанным уже с яростным рыданием голосом. — Никому не позволю, даже тебе! Я знаю, знаю, я все знаю… Ты хочешь осмеять мое величие, унизить его… чтобы ярче сияло величие Петровой столицы… Ты меня еще не знаешь, не знаешь… Я не надену Арнульфу перстень на палец. Я сказал: не надену. И скипетром его не коснусь. Я сказал. Конец! Если хочешь, сам надевай ему перстень, снижай торжественность церемонии, императорское величество в ней участие не примет".

Наступила минутная тишина. Аарон подумал, что император напрасно горячится, ведь архиепископство в Реймсе получает тамошний митрополит обычно не от императора, а от другого помазанника, короля западных франков: в королевские, а не в императорские ладони вкладывает свои руки архиепископ, королю клянется в верности, король касается его плеча скипетром.

После долгого перерыва послышался голос Сильвестра Второго. Как обычно, размеренный и спокойный, но Аарон настолько хорошо знал своего учителя, что даже из соседней комнаты не мог не уловить в этом голосе легкого, очень легкого, огромным усилием подавляемого волнения. "Императорская вечность приказывает мне надеть Арнульфу перстень на палец?" Оттон вновь топнул ногой: "Я вовсе не заставляю, я только сказал, что я его не надену, и если не ты, то никто его не наденет и канон не будет выполнен". "Как верный и послушный слуга императорского величества, — ответил многозначительным топом Сильвестр Второй, — я не смогу это сделать, пока императорская вечность не заявит недвусмысленно, что полагает правильным, если наместник святого Петра наденет перстень на палец вновь назначенного архиепископа". — "Не терзай ты меня! — пронзительно крикнул Оттон. — Вот как ты мне преданно и послушно служишь?! Заявлю, что ты хочешь, заявлю перед всем миром… Хочешь свидетелей? Гериберт, Гуго, Адемар, Поппо, идите сюда, скорей идите, слушайте, что я заявил недвусмысленно, объявил торжественно вот этому милому, но ловкому человеку, который хитроумно полагал, что ему удастся принизить императорское величие, но ему не удалось., и никогда не удастся…"

И тут промелькнули в уме Аарона последние слова Тимофея о саксе и папе, о коне и палке. И еще больше проникся он уважением к зрелой мудрости своего друга. Восхищение это перешло все границы, когда оказалось, что весть о заявлении императора потрясла все церкви и монастыри Рима, как не потрясала ни одна весть. Клюнийцы высыпали в город с пением благодарственных гимнов и вознося молитвы, призывая господне благословение на папу, на которого доселе поглядывали искоса. Позднее рассказывали, что Оттон пожалел о своем заявлении, сделанном в возбуждении, по не мог отступить, и перстень на палец Арнульфу надел Сильвестр Второй. В монастыре святых Алексия и Бонифация на Авентине образовалась небывалая толчея: со всего Рима и из окрестностей собирались монахи, чтобы выразить восхищение настоятелю Льву, который неполных три года назад сказал: "Вот увидите, мы еще доживем до того, что не будет дерзкая рука владык мира сего вмешиваться в святые обряды". "Но не ожидал ты того, отец Лев, — сказал с усмешкой приор монастыря святого Павла, — что предсказание твое сбудется благодаря тому самому человеку, на чей палец тогда дерзко надел перстень архиепископов Равенны владыка мира сего!"

Празднества в честь Ромула должны были проходить десять дней. Погода не благоприятствовала, все время налетали холодные ветры, принося с собой дождь, а иногда и снег. Церемониймейстеры хмуро поглядывали в хмурое небо: каждый уходящий день оставлял все меньше надежд на то, что удастся избежать императорского гнева. Собирались каждые несколько часов, ломали голову, чем помочь в беде. Иоанн Феофилакт потребовал у Тимофея четыреста бочек самого лучшего вина, оделил ими все монастыри, требуя взамен самых горячих молебствий о даровании погоды. Но оказалось, что молебствий, как правило, не устраивали: некоторые монастыри просто отсылали вино обратно. Встревоженный Иоанн Феофилакт рьяно стал доискиваться причин упрямства, без особого труда удалось ему установить, что большинство аббатов и приоров следовали примеру монастыря святых Алексия и Бонифация: столь большое влияние имел аббат Лев, который решительно заявил, что празднование в честь Ромула — это языческий праздник и наилучшее доказательство, сколь претит это празднество святой Троице, — это именно неожиданное возвращение зимней непогоды. Напрасно кричал Иоанн Феофилакт: "Salus Rei Publicae Suprena Lex,[16] напрасно увещевал мягко канцлер Гериберт: "Богу богово, кесарю кесарево"… Аббат Лев спокойно отвечал, что все империи и республики — это всего лишь тень тени величия бога и что только святейший отец мог бы принудить его монастырь изменить свое решение, но тогда он, Лев, покорно, но решительно попросит папу назначить нового аббата, сам же отправится в пустынную обитель подле Гаэты, к старцу Нилу. Разумеется, добавлял Лев, его воля будет приказом исключительно для монастыря святых Алексия и Бонифация, его не касается, что решат остальные аббаты и приоры: они ему по подчиняются и приказов и даже советов от него не получают. Иоанн Феофилакт хорошо знал, что хотя монастырь святых Алексия и Бонифация формально не принадлежит к клюнийской конгрегации, но все принадлежащие и тяготеющие к конгрегации римские монастыри видят во Льве идеальное воплощение клюнийского духа и слушают его куда больше, чем самого папу. И хотя Сильвестр Второй весьма благосклонно отнесся к замыслу Оттона воскресить празднование дней Ромула, он наверняка не захочет допустить волнений, которые, несомненно, охватят монастыри Рима, если Лев действительно уйдет в отшельничество. Гериберт, правда, советовал воспользоваться заявлением Льва и, отказавшись от молебствий у святых Алексия и Бонифация, просить папу, чтобы он оказал давление на остальные монастыри; оказалось, что и этот замысел грозит резким столкновением. Впервые все монастыри города выступили дружно: даже те, что ненавидели клюнийскую конгрегацию, как новшество, противное обычаям отцов и дедов, на сей раз поддерживали клюнийцев, радуясь возможности насолить Иоанну Феофилакту и всем столпам Рима, которые пошли в услужение германскому императору и почитаемому орудием императора папе. Аббаты и приоры, которые, ночь напролет попивая доставленное Тимофеем вино, издевались над императором и папой, представали перед Иоанном Феофилактом с бледными лицами и трясущимися руками, чтобы пропитым голосом заявить, что они не свершат греха перед духом святым, молясь о даровании благоприятной погоды для языческого празднества. Клюнийцы же не прикасались к вину, отсылали его, приходили трезвыми, а если не выспавшись, то от всенощных молебствий, но заявляли то же самое; а канцлеру Гериберту давали понять, что даже папский приказ не изменит их решения. Ведь по уставу их конгрегации они подчиняются лишь приказам настоятеля монастыря в Клюни. И пусть святейший отец пошлет гонца в Бургундию, к аббату аббатов Одилону: разумеется, клюнийский аббат не осмелится противостоять воле Петрова наместника, но к ним эта воля должна дойти не непосредственно, а лишь через приказание аббата аббатов. Им дела нет до желаний или гнева владык мира сего; в любую минуту они готовы мученичеством доказать, что слушают лишь приказов святого Петра, но стоя на столь низкой ступени лестницы, ведущей в небо, они подчиняются уставу, предписывающему им признавать Петровой волей лишь такую волю, которая нисходит к ним поочередно через все ступени, не пропуская ни единой: святой Петр — папа — клюнийский аббат — они. Разгневанный Гериберт заметил, что клюнийская конгрегация отнюдь не всегда так дотошно соблюдает очередность ступеней, по которым нисходит воля Петра, что аббаты в Клюни часто отдают подвластным монастырям приказы, отнюдь не согласованные предварительно со святейшим отцом. Ему ответили, что, стоя на столь низкой ступени ведущей к небу лестницы, почли бы за смертельный грех сатанинской гордыни смотреть на то, что творится на высших ступенях: не годится им говорить о том и даже мыслить. Они отнюдь не грозят, что в случае получения приказа молиться о даровании погоды, возмутятся, покинут свой монастырь и отправятся в пустынную обитель, наоборот, они будут молиться со всем жаром, но повеление, чтобы они молили о ниспослании погоды, должно поступить от аббата Одилона. Только от него.

Первые дни празднества были такие холодные, ветреные и дождливые, что не удалось ни одно шествие, ни одно зрелище. Надо было одеваться как можно теплее, и Иоанн Феофилакт с отчаянием поглядывал на груды легких праздничных одеяний, пышностью которых собирался ослепить императора, город и всех чужеземных гостей. Так что никого из церемониймейстеров не удивил возглас, которым на третий день празднества Гуго, маркграф Тусции, встретил входящего в помещение совета Аарона:

— Попроси, преподобный отец, его святейшество папу, чтобы он не ложился спать в эту ночь. Пусть сядет за свои книги и придумает такую махину, которая отводит ветры и разгоняет тучи!

Аарон покраснел. Вот уже несколько дней к нему обращались с этим "преподобным", — не привыкнув еще к этому званию, он постоянно краснел. Всего лишь несколько дней назад папа лично помазал своего любимца на священство. "Вообще-то мог бы еще подождать два года, — сказал Сильвестр Второй, целуя в голову только что освященного пресвитера, — но думаю, что святой Петр простит мне это небольшое отклонение от канона. Требуется, чтобы пресвитеру минуло двадцать пять лет, дабы лучше созрела и набралась святости его мудрость. Но воистину в тебе куда больше зрелости и умудренности, чем у многих епископов, чей век близится уже к ста годам. Я все чаще недомогаю, а, если умру, кто помажет приблудного монаха, у которого ни предков знатных, ни наследственных владений? Те, кто "Отче наш" еще по складам разбирают, будут гордо кричать, что ты недостоин священства".

В Риме часто рукополагали новых священников, но о помазании Аарона говорили больше и оживленнее, чем о ком-либо за последние годы. Потому что не часто бывало, чтобы сам папа не только лично рукополагал пришлого монаха, но и почтил бы своим присутствием первое богослужение, которое тот отправлял. После службы святейший отец, хотя был нездоров и охрип, громко сказал, чтобы в самых дальних закоулках церкви было слыхать: "Воистину достойный и преданный слуга господний; давно уже ни у кого так лицо не бледнело и так руки и губы не тряслись, когда у него хлеб в тело господне, а вино в кровь пресуществлялись… Благословение божие с тобой, преподобный отец Аарон".

Аарон принимал участие во всех совещаниях церемониймейстеров. Он дотошно проверял, все ли вельможи и придворные запомнили, как теперь звучат их титулы. Не зря шутили в Риме, что этот молодой пришлый монашек заново крестит германцев, давая им греческие имена. В соответствии с императорской волей Аарон дважды напоминал архиепископу Гериберту, чтобы тот называл себя не "канцлером", а "архилоготетом". Упорно вбивал он в головы саксонским и франкским вождям, что вот этот среди них зовется "протосебаста", а вон тот "протоспатариос". Пришлось ему даже сокрушаться над невозможностью подыскать какого-нибудь достойного доверия евнуха: ведь по обычаю константинопольского двора императорским спальничьим должен быть кастрат. Оттон очень хотел, чтобы и в этом пункте его двор ничем не отличался от греческого. У него даже глаза засверкали, когда маркграф Гуго выразил убеждение, что нет ничего легче, как взять и подвергнуть этой операции кого-нибудь из придворных, но устрашенный Аарон тут же уведомил об этом замысле папу. Сильвестр Второй решительно заявил императору, что хотя любит его больше всех, но до конца дней своих по переступит порога императорского дворца, буде там совершат столь гнусное насилие над разумным творением божьим. Оттону с сожалением пришлось отказаться от предложения маркграфа Гуго, но Аарону он сказал, что его постигнет строгий гнев императора, если страж священной императорской спальни, даже забывшись, скажет о себе иначе, нежели "протовестиариос", или в какой-нибудь мелочи отклонится от правил, предписанных церемониалом, принятым в спальне базилевсов.

Так что забот у Аарона хватало, к тому же Иоанн Феофилакт старался сохранить за возможно большим числом вельмож и чинов древнеримские титулы из времен республики. Доходило до столкновений, которые имели место обычно по вторникам, когда Сильвестр кончал играть на органе. Лежащая на леопардовых шкурах Феодора Стефания высказывалась обычно за греческое титулование, тогда Оттон дружелюбно трепал Аарона по плечу и обращался к Иоанну Феофилакту повышенным топом, сверкая черными, греческими глазами: "Ты слышал? Слышал? Если уж римлянка, коренная, знатного рода, говорит, что титулование должно быть греческое, то как же ты можешь упорствовать? Ведь никто же так не гордился всем, что связано с Римом, как именно она! И именно она призывает: уступи!"

Иоанн Феофилакт пожимал плечами и уступал. Только ворчал, что все женщины обожают пестроту, пусть даже смешную, а уж пуще всего новый, чужой покрой нарядов. Все смеялись. Феодора Стефания громче всех; Аарон не раз задумывался, действительно ли смешной выглядит эта пестрота из смеси греческих, римских, как из времен империи, так и времен республики, да еще и германских титулов, которые так и не удалось вытеснить без остатка, несмотря на пожелание Оттона, — слишком сильным было сопротивление вождей, особенно саксонских, ничто не могло их заставить перестать называть себя герцогами, маркграфами и графами.

Под руководством Аарона работало несколько живописцев. Все время ему приходилось проверять по греческой книге, точно ли они передают покрой и расцветку одежд, в которые по образцу константинопольского двора должен был обрядиться двор Оттона. Впервые эти одежды должны были поразить взор римлян именно в празднества, посвященные Ромулу. Так что Аарон с не меньшим беспокойством, чем Иоанн Феофилакт, поглядывал в хмурое небо. Его-то самого мало занимало переодевание двора на греческий манер, из некоторых намеков папы он сделал вывод, что Сильвестр Второй не очень благожелательно взирает на все это подражание константинопольскому церемониалу; но вместе с тем он наравне с другими церемониймейстерами мог ожидать весьма неприятных последствий Оттонова гнева, буде торжества эти сорвутся. Так что, когда маркграф Гуго встретил его возгласом, чтобы он умолил папу придумать махину, которая разгоняет тучи и меняет направление ветра, Аарон даже застыл при мысли, что это был бы наилучший способ избежать императорского гнева. Ни на миг он не усомнился, что Сильвестр Второй может такую махину придумать; единственно что его смущало, хватит ли святейшему отцу одной ночи, чтобы справиться со столь трудным делом. Этим сомнением он и поделился со всем собранием и был весьма удивлен, даже огорчен, когда Бернвард, хильдесгеймский епископ, сказал с улыбкой снисходительного превосходства, что никто никогда такой махины не придумает, поскольку подобное предприятие превосходит все пределы человеческой сообразительности, даже самой выдающейся. Зато он, Бернвард, додумался до другого плана, который добрая воля святейшего отца могла бы осуществить без большого труда. Уж кто-кто, а Сильвестр, этот Герберт, непревзойденный мудрец во всевозможных искусствах, наверняка знает, а если не знает, то сумеет отыскать в своих ученых книгах магическое заклинание, которое заставило бы демона ветров Эола отозвать подвластных ему духов куда-нибудь за пределы Рима. И если бы святейший отец захотел в еще большей степени проявить свое умение, то смог бы и посильнее Эола, например, демона Аполлона, привести к подчинению: приказал бы ему подкатить солнечный диск поближе к Риму. Ведь епископ Бернвард, как и все присутствующие, хорошо знает, что святейший отец является несравненным мудрецом в таинственной науке математике, в пауке о числах — и нет демона, даже самого сильного, даже крепче всех вросшего когтями в скалистую основу преисподней, которого нельзя было бы не выманить из бездны соответственно подобранной комбинацией чисел. Так пусть же Аарон упросит святейшего отца, чтобы тот посвятил не то чтобы ночь, а хотя бы один час составлению этой комбинации чисел; он даже не должен сам трудиться, заклиная демона, — пусть только пришлет листок с написанными числами, а уж он, Бернвард, или же архилоготет, Митрополит Гериберт, своей силой, которой обязаны епископскому помазанию, сумеют вызвать нужных демонов из преисподней и вынудить их к послушанию тем же самым способом, которым Спаситель приказал злым духам вселиться в стадо свиней. Аарон слушал слова Бернварда со все нарастающим изумлением, но ловил на себе умоляющие взгляды не только хильдесгеймского епископа. Он чувствовал, что сейчас, как никогда в жизни, имеет право сказать себе, что исполняются самые дерзкие мечтания его детских лет о могуществе, о власти над владыками: самые видные вельможи империи простирают к его ногам — к ногам любимца Герберта — немые мольбы о спасении: Гуго, маркграф Тусции, наместник императорского всемогущества на то время, когда Оттона нет в Италии; Гериберт, кёльнский архиепископ-митрополит, главный канцлер империи; Генрих Баварский, Герренфрид Лотарингский, шурин императора; Куно, герцог Франкский; Герман, герцог Швабский; Арнульф, миланский архиепископ, — на их лицах он читал тревогу, на некоторых даже ужас, но всех одинаково объединяла уверенность, что то, о чем говорит епископ Бернвард, пожалуй, единственное действенное средство избежать несчастья, которое грозит им всем, включая Аарона, если и дальше будет дурная погода. Даже Иоанн Феофилакт, хотя и усмехался все это время как-то презрительно, вздохнул с явным облегчением и какой-то надеждой, когда Аарон дрожащим голосом сказал, что передаст пожелание почетных мужей святейшему отцу. И все так обрадовались, что как будто не слышали или делали вид, будто не слышат дальнейших слов Аарона, который выразил убеждение или даже уверенность, что святейший отец, узнав, чего почтенные мужи хотят от него, весьма разгневается или же, скорее всего, развеселится.

Аарон не ошибся. Сильвестр Второй разгневался, но и развеселился.

— Это верно, сын мой, — сказал он, преодолев взрыв хохота, — Бернвард прав в том, что, если бы можно было заклинать демонов с помощью комбинаций чисел, ему было бы куда легче заставить всю преисподнюю слушаться, чем самого себя заставить запомнить, что девять, взятые девять раз, дают восемьдесят один.

Во второй вторник после начала торжеств церемониймейстеры и все знатные сановники империи собрались под вечер, чтобы посовещаться, не следует ли попросить императора продлить празднества еще на десять дней. Аарон покинул совещание задолго до конца, он хотел непременно послушать игру папы на органе. Кроме него, слушала только Феодора Стефания, как обычно лежа на леопардовых шкурах. Папа как раз начинал переложенную для органа песню, услышанную им много лет назад в Испании, как вдруг без предупреждения ворвались Иоанн Феофилакт, маркграф Гуго и епископ Бернвард.

— Распогодилось, право слово, распогодилось! — кричал Тимофеев дядя пронзительным, безумным от радости голосом.

Он тряс головой, размахивал руками, бил в ладони, это он-то, всегда такой медлительный и степенный, всегда такой важный! Епископ Бернвард преклонил колени перед папой и поцеловал лежащую на клавишах руку. При этом он ничего не сказал, но взгляд его был таким выразительным, что Аарон встревожился: подумал, что все они и впрямь могут предположить, что хорошая погода возвращается благодаря комбинации чисел, которыми заставили служить демона Эола или демона Аполлона.

Иоанн Феофилакт громко кричал, что император должен немедленно выехать из Рима, чтобы утром вернуться в торжественном триумфальном шествии.

— Нет, государь император не выедет до полуночи, — сказал папа. — Вечером он собирается исповедаться.

Иоанн Феофилакт почесал коротко остриженную голову.

— А нельзя перенести святую исповедь на какой-нибудь другой день? — спросил он раздраженным, хотя и молящим топом.

— Нет, — ответил папа. — Государь император выразил желание исповедаться сегодня. А разве это не самое важное, благородные сенаторы? Не важнее всего празднества Ромула?

Иоанн Феофилакт не стал возражать, но удалился в раздражении и тревоге. Тревога эта возрастала с часу на час: уже миновала полночь, а император все еще не спустился к колеснице, которая ждала его перед Латеранским дворцом. Появился он только на заре. И тут окружила его лавина всадников, и во весь опор помчали они через пробуждающийся город к Фламинской дороге. "Ничего не получится, ничего! — ломал руки Иоанн Феофилакт. — Поздно, слишком поздно! Кто когда слышал, чтобы императоры исповедовались так долго? Ничего не получится!"

Но все получилось великолепно. Прежде всего выдалась прекрасная погода. Солнечный диск, действительно как будто нарочно приближенный к Риму, вздымался из-за церкви святого Лаврентия по чистой, веселой лазури, обрамленной снизу розовым цветом. С запада от моря и с севера от Кампании веяло свежестью и легким теплом ранней весны. Город в одну минуту заиграл тысячами ярких одежд. Огромный движущийся сад поплыл к Мильвийскому мосту, заливая городской отрезок Фламинской дороги, оставляя за собой меняющиеся озера на всех больших площадях. Золотые орлы сверкнули подле фигуры ангела на вершине башни Теодориха, на Авентине, на Капитолии, на колонне Марка Аврелия и колонне Траяна Наилучшего. А вскоре увидели, как они взлетают над Мильвийским мостом. Процессия императора-триумфатора пересекла Тибр в том месте, где семьсот лет назад Константин, побеждая Максценция, добился победы Креста. Словно в честь этого радостного для христианства сражения, Оттон въезжал на Мильвийский мост во всеоружии, на боевом, покрытом кольчугой коне. Юношеское лицо императора было скрыто тенью от высокого шлема чистого золота, украшенного спереди крестом, а сверху грозно покачивающимся красным плюмажем. В руке он держал обнаженный длинный меч, левую руку прикрывал огромный треугольный франкский щит, в центре которого двуглавый орел широко простирал над миром златые крыла… С лязгом и цокотом двигалась за императором сверкающая серебром и железом свита из епископов, герцогов, маркграфов и графов — разноцветные стяги трепыхались весело, но вместе с тем и грозно на легком утреннем ветру. "Радуйся, правящий миром Вечный город, се вступает в твои священные пределы император во всем торжестве и славе!" — громко возглашали глашатаи, а ответом им были тысячекратные радостные возгласы труб, рогов, флейт и дудок.

Перейдя реку, вооруженная процессия повернула направо и по берегу направилась в сторону Леополиса. По каменному мосту, украшенному статуями, вновь перешли на правый берег Тибра; когда миновали башню Теодориха, сверху, из-под ног ангела двенадцать серебряных труб ударили в небо приветственным гимном, сложенным лично папой. Перед собором Петра маркграф Гуго поспешно и ловко спрыгнул с коня, чтобы подставить свою руку под ногу сходящего с коня императора. Оттон снял шлем и панцирь, меч понес перед ним к собору Генрих Баварский, щит — Куно Франкский. Светлая голова императора низко склонилась перед тем самым алтарем, где некогда склонил голову Константин. Там, где первый почитающий Христа римский император принял крещение от Сильвестра Первого, самый могущественный из христианских императоров примет тело и кровь спасителя из рук Сильвестра Второго. Стоящий рядом с папой облаченный в торжественные священнические одежды Аарон с трудом сдерживался, чтобы не крутиться беспокойно на месте: он припомнил, как много-много лет назад на берегу ирландской реки читал вслух длиннобородый пустынник отрывки из греческой хроники Евсевия, епископа Кесарии, советника и друга императора Константина. Там же ясно было сказано, что не в Риме, а в Акиране, пригороде Никомедии, принял крещение император Константин, и не от папы Сильвестра, а Евсевия, другого Евсевия, никомедийского епископа. Да и то на скорбном одре, перед самой смертью. Неужели не только Оттон, но даже Сильвестр Второй ничего не знают об этом свидетельстве Евсевия? Папа, правда, не читает по-гречески, но ведь Аарон хорошо помнит, как в день бунта и бегства вспоминал Григорий Пятый в роще Трех источников о переводе Евсевиевой хроники, сделанном святым Иеронимом! Так что мог Сильвестр Второй прочитать, наверняка мог, наверняка прочитал.

Аарон вглядывался в лицо коленопреклоненного Оттона. Второй раз за столь короткий срок видит он его так близко, и второй раз коленопреклоненным. Лицо у Оттона усталое, явно не выспался. Что ж удивительного, такие же усталые, невыспавшиеся лица и у папы, и у самого Аарона.

С лица императора Аарон переводит взгляд на лицо аббата Льва, стоящего сразу за папой. Лицо его, обычно суровое и окаменелое в какой-то закоснелой недоверчивости, на сей раз не только прояснилось, но даже слабо улыбается, как будто он просит за что-то прощения. Да и как же! Разве само причащение императора святыми дарами в торжественный день празднества Ромула не доказывает явственно, многозначительно, сколь ошибался аббат Лев, усматривая в этом чисто светском празднестве какие-то греховные связи с верованиями языческого Рима! И разве не далеко зашел он в своем рвении, когда отказался молиться о даровании благоприятной погоды в день празднества любезного сердцу императора, не пагубного ни для чьих душ, никому не причиняющего вреда, с коим, оказывается, отлично можно сочетать столь святое, но столь, к прискорбию, редкое ныне торжество, как причащение земным владыкой тела и крови владыки небес?!

Причастившись, Оттон долго молился, молился со рвением, даже слезы сверкнули на его лице. Когда закончил молитву, направился к одной из часовен, чтобы спять с себя остатки воинского облачения и переменить одежды. Из базилики он вышел, сверкая надетой на голову украшенной рубинами диадемой: шесть отроков несли за ним концы огромного одеяния, в котором он утопал весь, походя на отрока. Аарон с гордостью разглядывал наряд Оттона: живописцы по его указаниям покрыли ткань по греческим образцам множеством вписанных в лучистые круги картин, в точности передающих содержание последовательных разделов Апокалипсиса. Разумеется, Аарон не совсем представлял себе, насколько вырисованные на облачении картины достигают той цели, которой потребовал от живописцев Оттон: ведь императору важно было, чтобы в тот момент, когда он будет выходить из собора, собравшиеся вокруг толпы охватил грозный трепет, который императорское величество и должно вызывать, поскольку оно является частицей божественного величия.

Перед собором уже стояла длинная вереница колесниц. Не верхом, а в квадриге двинется император через весь Рим к Капитолию. Подле него будет лишь папа. Только их двоих повезет четверка черных, лоснящихся копей, покрытых пурпуром, страшных, словно это копи из Апокалипсиса. Императорский и папский дворы помчатся за квадригой на колесницах, запряженных уже только парами. Аарон поместился в колеснице с архиепископом Арнульфом Каролингом и папским нотариусом Петром.

Долго тянулась через город торжественная процессия. По пути к Капитолию Оттон поднялся на шесть менее прославленных холмов: на Делийский взошел между развалинами терм Траяна; на Эсквилине горячо помолился в Либеранской базилике; на Квиринале провел смотр местной стражи; на Виминале позавтракал под открытым небом; на Авентине принял греческих монахов и заплакал, когда те упомянули о его матери; с Палатина долго вглядывался в древние гробницы вдоль Аппиевой дороги. У подножия Палатина вновь переоделся: на голову надел венок из дубовых листьев, укутался в белоснежную тогу. Вновь пересел на коня, на этот раз белого. Издалека могло показаться, что неожиданный снегопад убелил весь Форум, склоны Палатина, весь Капитолий. Упал этот снег, в мгновение ока скосив все цветы в огромном, подвижном саду. В мгновение ока белизна тысяч тог укрыла переливающиеся всеми цветами одеяния. Ведь на священный Капитолийский холм по ступеням, по которым Ромул взошел к облакам, нельзя восходить иначе, как в безукоризненной белизне древнеримской тоги.

— Как это все изумительно по-римски! — в восхищении воскликнул маркграф Адемар.

— Да, да, даже слишком по-римски для настоящих римлян, — проворчал чернобородый веселоглазый греческий пресвитер, который вместе с маркграфом прибыл на праздник Ромула из Капуи.

Перед конем Оттона несут золотых орлов — спустя несколько десятков шагов несут серебряных орлов. Сразу за ними должен бы ехать Дадо, патриций империи. Но ничьи глаза Дадо не видят — его и вовсе нет в свите императора. За серебряными орлами ведут коня без всадника. Большого, сильного гнедого коня, такого, что может нести очень тяжелое, очень сильное тело. А за конем без всадника плотными рядами шагают воины, десятка за десяткой. Странно выглядят эти воины — таких острых шлемов, таких палиц, щетинящихся камнями и железом, таких ожерелий из желтых и почти прозрачных шариков, таких свисающих усов, да и лиц таких никогда доселе не видывал Рим, хотя многое уже повидал за века.

— Что это за войско такое? — спрашивают римляне, полные удивления.

Войско Римской империи, такое же, как и все другие войска императора, — отвечают всадники в голове процессии.

— Что это за войско? — спросил архиепископ Арнульф Каролинг у Аарона.

Славяне, — шепнул Аарон. — Отборная дружина нашего нового патриция. Дар в знак его верности и дружбы императорской вечности.

И вздохнул. Мысленно досказал сам себе: "Могли бы быть отборной дружиной Болеслава Ламберта. Бедный Болеслав Ламберт!" Вот уже несколько дней он с сочувствием и сердечной скорбью думал о русом княжиче, к которому раньше питал только ревность за то, что тот крадет у Аарона дружбу Тимофея. По теперь и сам Болеслав Ламберт был обокраден: совершенно обокраден и лишен всяких надежд. И не мог Аарон противиться чувству горечи и сожаления, что вот его господин и любимый учитель святейший отец соучаствует с императором и с далеким Болеславом Первородным в безжалостном деле окончательного лишения Болеслава Ламберта остатков надежды на возвращение отцовского наследства. Более того, он содействовал тому, чтобы польского княжича поместили в пустынную обитель самого строгого устава под Равенной, где властвует не знающий уступок в деле умерщвления плоти Ромуальд из Эммерана. Кто раз вошел в число схимников, собравшихся вокруг Ромуальда, тот уже никогда оттуда не выходит.

Никогда еще не было такое с Аароном, когда он почувствовал, что не с папой он сейчас сердцем своим и мыслью, а против него, с аббатом Львом, на мольбы которого о милосердии к Болеславу Ламберту папа Сильвестр ответил холодным и непреклонным: "Нет".

— Можно ли незрелого юнца заточать вопреки его воле в суровую обитель или в темницу? — спрашивал аббат Лев.

— А тебя, отец Лев, спрашивали, хочешь ли ты стать монахом? — пожал плечами папа. — Когда меня мальчишкой отдавали в монастырь святого Геральда, что-то никто о моем согласии не заботился. А разве я сейчас жалею, что стал монахом? Впрочем, взглянем на стоящего вот тут Болеслава Ламберта: разве он не носит уже давно монашеское одеяние, которое сейчас на нем видим? Неужели ты, преподобный аббат, думаешь, что лишь в твоем монастыре подходящее место совершенствоваться в божественном младшему из сынов новокрещенного князя? Разве сам наш вечный император не мечтал о заточении у Ромульда? Неужели, отец Лев, ты можешь угадывать неисповедимый промысел господний? Тогда ты умнее меня. Я не могу столь дерзостно сказать о себе, что наверняка знаю, наверняка угадываю, что то, что ты называешь темницей, не окажется вратами, ведущими темного польского княжича к престолам превыше всех княжеств мира сего, может быть, и Петрову престолу…

Они стояли в колоннадной галерее Латеранского дворца. Было холодно, на гравии двора белели пласты снега, который выпал в самый канун празднеств в честь Ромула. Дадо, гневно топая и ударяя шпорами, мешал снег с грязью.

Он злился на аббата Льва — он, Дадо, пришел сюда не умолять, а требовать, грозить. Привел с собой авентинского аббата, чтобы его голосом, не знающим ни тревоги, ни колебаний, напомнила церковь наместнику Петра о своей — а вовсе не Болеслава Ламберта — обиде. Чтобы припомнил, что князь Мешко, новокрещеный, принес в дар святому Петру почти все польские земли.

— Ворошишь, Дадо, то, что уже мой предшественник давно похоронил в могиле забвения, — резко сказал Сильвестр Второй. — Неужели ты думаешь, глупый старец, что я не догадываюсь: не об обиде, нанесенной святому Потру, речь идет, даже не об обиде родичу, а свою обиду ты имеешь в виду?.. Не можешь снести, что император отобрал у тебя серебряных орлов и вручил их польскому князю… А кто тебе дал право оспаривать справедливость императорских решений?

— Кто дал, спрашиваешь? — дико завопил Дадо. — Кто? Моя благородная кровь дала мне право, кровь моего племени! Позор такой империи, которая подрубает столпы, на которых вся мощь, да что там, все существование ее держится! Позор советникам, которые склонили юную, незрелую мысль императора, чтобы тот отнял у благородного германского племени серебряных орлов и вручил их варварам, у которых само племенное имя означает раба… Позор, трижды позор!

— Я не слышал, Дадо, как ты крикнул: "Позор"! Будь осторожен, а то ведь услышу!

— Можешь слышать. Я и хочу, чтобы ты слышал. Я и самому Оттону могу бросить в его детское лицо, в его женское лицо: "Позор!" Я не боюсь, никого не боюсь. Слышишь? Не боюсь.

— Одна смелость не рождает мудрости, Дадо, а ведь только мудрость правит людьми. Ты христианин, Дадо?

— Не ко мне, а к своим слюнявым ученикам обращайся с такими пустыми вопросами, прославленный учитель риторики! Ты же хорошо знаешь, что даже об отце прадеда моего никто бы не посмел сказать: новокрещеный.

— А если ты христианин с прадедовских времен, то почему не помнишь слов апостола, благородный князь? Слов, что нет ни грека, ни иудея, ни скифа, ни варвара. Разве не равняет всех вода крещения и огонь веры? Разве не знаешь, что милость искупления и милость мудрости — милость сына и милость духа — превращает народы рабов в народы господ?

Дадо презрительно засмеялся:

— Где уж мне тягаться в риторике с тем, кто победил самого Отрика?! Говори себе красиво, говори цветисто — послушаю: люблю риторов. Но куда больше люблю свою рыцарскую честь, люблю кровь своего рода и своего племени, благородную кровь. Святейший отец может заточить меня в темницу за богохульство, я не боюсь, все равно крикну в глаза: еще до того, как святая вода оросила мне голову, в моих жилах уже текла благородная кровь. Будь здоров! Ты спрашиваешь, христианин ли я? Да, святейший отец, — и такой, что хорошо запомнил слова спасителя нашего: отряхните от ног своих прах того дома, где позорят вашу честь… Не увидите вы уже меня в Риме, который оскорбил свое тысячелетнее величие тем, что отдал серебряных орлов в руки сына ново-крещеного князя, в руки сына племени рабов… А уж там, на Эльбе, я хорошенько присмотрю, чтобы Рим никогда не увидел в своих священных пределах шутовского патриция. Одно только хорошенько запомните, цветистые риторы, воскрешатели трупов, которые уже давно обратились в прах: бесчестя меня и мою благородную кровь, вы бесчестите весь род саксов, а бесчестя род саксов, вы бесчестите все германские народы. А что такое империя без могущества германцев? Пляска безумного под греческую дудку?

И он удалился размашистым шагом, гневно позвякивая железом. Папа следил за ним с улыбкой, отнюдь не сердитой.

— Мог бы стать неплохим учеником в школе риторики. А стал лишь надутым пузырем, который распирает благородная кровь.

И, обратившись к прислонившимся к могучей колонне Аарону и архиепископу Арнульфу Каролингу, добавил еще веселее:

— Если бы греки вот так лихо разговаривали, как германцы, через год-другой наш император сидел бы уже на троне базилевсов.

И тут же перестал улыбаться, обратив серьезное и озабоченное лицо к аббату Льву.

— Ты любил как родного брата епископа Адальберта-Войцеха?

— Любил, святейший отец, по…

— Ты чтишь отца небесного за то, что он удостоил Адальберта мученическим венцом?

— Чту…

— Ты питаешь благодарность наместнику Петрову, который по наитию от духа святого познал, что господь причислил мученика к лику святых, приказал чтить его святость во всех церквях мира сего?

— Вся церковь покорно благодарит тебя за это, святейший отец.

— А кто дал возможность Адальберту приобщиться к благодати мученичества? Не Болеслав ли, польский князь, ревностный поборник святой веры и несокрушимый ее защитник, щедрейший основатель епископств и храмов, сильный друг и преданный слуга императорской вечности? И ты, Лев, хочешь, чтобы я у такого человека отнимал могущество, направленное на добро, и передал его в слабые руки подростков?

— По справедливость, святой отец?

— О какой справедливости ты говоришь, отец Лев? О справедливости раздела наследственных владений? Императорскому суду подлежат эти дела, а не папскому.

— Все в мире подлежит папскому суду.

Герберт усмехнулся:

— Когда нибудь, может, так и будет, отец Лев. Да только не при нашей жизни. Неужели тебе не известно, преподобнейший аббат, что наш император, который почитает свое величие за частицу божественного величия, даже за Петровым престолом не при-знает права управлять теми владениями, которые император Карл, могущественный предок моего дорогого гостя архиепископа Арнульфа, подарил святому Петру? Когда я брал в руки золотой ключ от царства небесного, только восемью графствами изволила одарить Петров престол императорская вечность…

— И Петров престол не борется за свои права?

В голосе аббата Льва звучало пренебрежение, чуть ли не презрение.

Герберт вновь усмехнулся и взял Льва под руку.

— Когда-то, много лет назад, — сказал он весело, даже как-то легко, — вот этот стоящий здесь архиепископ Арнульф, а ныне верный сын мой и друг, а тогда враг, вместе с братом своим князем Карлом захватил меня в свои руки и принудил исполнять службы, к которым у меня вовсе не было желания. Я тогда терзался, приходил в отчаяние, искал помощи в писаниях старых мудрецов. Никто из них мне тогда не помог, только Теренций, комедиограф, вот что он мне шепнул: "Когда не можешь достигнуть того, чего хочешь, хоти того, что можешь достигнуть".

"Григорий Пятый сказал бы иначе, — промелькнуло вдруг в голове у Аарона, — он бы крикнул: "Война войне!""

— Я вовсе не стремлюсь отобрать у императорского величества право судить и вершить судьбы княжеств мира сего, — продолжал Сильвестр Второй. — А впрочем, — добавил он совершенно иным тоном, почти строгим, близким ко гневу, — если вы говорите, что польская земля, подаренная новокрещенцем Мешко святому Петру, подлежит суду наместника Петра, то я уже все рассудил: нет более достойного владыки на этой земле, чем Болеслав Первородный. И слава государю императору, что он именовал такого мужа патрицием империи! Мужа, который многие народы из не измеренных пределов, утопавших доселе во мраке язычества и варварства, ведет сразу двумя светлыми путями: к небесам, чтобы там они, по словам господа, заняли достойное место подле Авраама, Исаака и Иакова, — на земле же к достойному единению в благословенном лоне Священной Римской империи, о которой кичливые саксы и франки дерзко мыслят, что она является не чем иным, как всего лишь благозвучным придатком к германскому королевству.

И больше уже не разрешил аббату Льву возвращаться к разговору о Болеславе Ламберте. И никому другому. Но история эта время от времени приходила на ум Аарону, вызывая в нем горечь и обиду на папу, которого он так любил, которому был стольким обязан. И за каких-нибудь несколько дней столько в нем накопилось этой горечи, что, глядя на шагающих к Капитолию польских воинов, не мог ни о чем больше думать, как только: "А ведь они могли бы быть дружиной Болеслава Ламберта…" И лишь неожиданный возглас архиепископа Арнульфа Каролинга направил его мысль по иному пути.

— Гляди, гляди… как чудно, как мудро изложил нам тогда все наш святейший отец! — восклицал с жаром прежде заядлый враг Герберта. — Смотри, идут… идут путем, о котором он тогда говорил, путем к достойному единению всех людей в благословенном лоне Римской империи. Идут к месту, где бьется сердце империи. К Капитолию…

Аарон с удивлением заметил, что архиепископа Арнульфа охватило необычное волнение. Непонятно, откуда оно взялось, но, несмотря на все сочувствие к обиженному, сосланному в обитель Болеславу Ламберту, он не мог не признать в душе справедливости слов архиепископа. Вновь он чувствовал в себе восхищение перед топкой и проницательной мудростью Сильвестра Второго: как верно раскрывали суть дела его слова о Болеславе Первородном, ведущем многие народы сразу двумя путями. Один путь — вот он, перед Аароном: триста польских воинов идут за серебряными орлами к Капитолию. Но держатель серебряных орлов остался на другом пути: он основывает епископства, строит церкви, призывает священников, выкорчевывает язычество — все для того, чтобы легче было многим народам шествовать к тому месту, где они должны сесть рядом с Авраамом, Исааком и Иаковом. Может быть, действительно не только неблагодарность, но даже глупость, более того, сущий грех такая вот претензия к папе из-за обиды, нанесенной Болеславу Ламберту? Может быть, и впрямь не сумел бы молоденький княжич вести своих подданных не то что двумя, а и одним-то путем? Но чем же так растроган архиепископ Арнульф? Почему срывается его голос? Почему сверкают в глазах слезы? Что ему, потомку королей Западной Франконии, такой чужой, такой далекий вопрос, как участие славян в имперском единении? Ведь западные франки даже грешным образом отмежевались от этого единения, их короли полагают себя независимыми от империи наместниками господнего величия, не признают над собой верховного императорского величия.

Процессия Оттона останавливается у подножия Капитолия. Только немногочисленные избранные поднимутся вместе с императором по священным ступеням. Аарон в качестве одного из церемониймейстеров получает место, откуда отлично видно, что происходит на ступенях. Вдоль нижних пролетов лестницы разместились лотарингские монашки с цимбалами, повыше — саксонские с золочеными арфами. Все в белом, как маленькие златокудрые девочки, кидающие под ноги императорскому величеству пальмовые листья и цветы, с которыми так трудно в эту пору года. Посреди лестницы стоит торжественная группа из двенадцати сенаторов: шестеро бородатых, шестеро гладко выбритые. Ни в какой книге Аарон не смог найти объяснения, что означает это разделение на бородатых и бритых; Иоанн Феофилакт, пожимая плечами, отделывался кратким: "Так принято с незапамятных времен". Сам Иоанн Феофилакт выдвинулся перед сенаторами. Поднимающегося по ступеням Цезаря Августа Императора встречают речью, густо пересыпанной цитатами из поэтов.

Оттон выглядит усталым — то и дело глаза у него закрываются. Оживился он на минуту только тогда, когда Иоанн Феофилакт отлично отработанным движением, достойным прославленных златоустов древности, далеко отбрасывает от себя свиток с текстом речи, становится на колени, целует край императорской тоги и, резко выбрасывая вперед открытые ладони, произносит слова Вергилия, что пусть другие завоевывают себе славу бронзовыми изваяниями, но ты, римлянин, помни: твое искусство — править народами, прощать покоренных, повергать непокорных.

В глазах Оттона сверкнули слезы. Слезы упоения, торжества, безграничной гордости. Мой Капитолий, мой Рим, мой мир — говорили Аарону большие, черные, полные слез глаза императора.

И вдруг Аарон понял, почему в такое волнение пришел архиепископ Арнульф. Достаточно было последовать за его жадным, полным горечи и почти пристыженности взглядом: с той минуты, как Оттон взошел на первую ступень, архиепископ Арнульф уже не отрывал глаз от шеи и груди императора. Не входи Аарон в число церемониймейстеров, он бы, может, и не знал, что это за крест, несколько заржавелый и слегка погнутый, висит на покрытой ржавчиной цепи на груди Оттона. И не понял бы, отчего текут слезы по лицу Арнульфа Каролинга, последнего потомка императора Карла Великого — того Карла, чьи тлеющие кости почти два столетия мирно покоятся в подземелье Ахенского собора, но неожиданно в гробницу вместе с потоком света ворвался черноглазый светловолосый двадцатилетний юнец, дерзко возглашая: "Я единственный достойный наследник духа Карла! Пусть мою грудь украшает Карлов крест!"

Наследник! Только ли наследник! Если бы только наследник и ничего больше, то не испытывал бы такой боли последний Каролинг. Но черноглазый двадцатилетний юнец перенес так далеко границы империи на восток, что великому Карлу один сон о походах в столь далекие края показался бы дьявольским, кошмарным наваждением. И ведь не только рубежи передвигает дерзкий юнец; похоже, что и впрямь воплощается мысль о воскрешении Римской империи в виде единения всех народов земного круга. Разве не удостоил он званием патриция владыку славян? Разве не ведет он за собой к самому подножию Капитолия диковинных сынов таинственного Востока? Поистине, не только наследник, но и загробный победитель Карла, справедливо некогда названного Великим.

С половины лестницы больше никто не сопровождает императора. В одиночестве восходит его величество на вершину Капитолия. У ног каменной волчицы, вскормившей Ромула и Рема, с сыновней покорностью возложит он золотую диадему, украшенную рубинами. Аарон усмехается, вспомнив, что диадему эту он уже возлагал к ногам пустынника Нила. Но в усмешке его нет ни издевки, ни горечи; если бы ее выразить словами, то прозвучали бы они так: "Бедный Оттон! Сколько же за одну ночь можно узнать о человеческой душе, а узнавши, простить!"

Высоко над оставшейся у подножия Капитолия толпой, высоко над Римом, высоко над всей империей, над Италией, Германией и Славянскими землями — в представлении миллионов высоко над всем миром — белеет одинокая фигура вечного государя, императора цезаря, извечного Августа. И архиепископ Арнульф, и пресвитер Аарон видят, как окутывает Оттона мгла. Неужели сейчас грянет гром? Неужели это та самая мгла, которая окутала Ромула, основателя города, когда тот взошел в одиночестве на вершину Капитолия? Взошел, чтобы уже никогда не сойти оттуда? Нет, это слезы застилают глаза Аарона и также глаза архиепископа Арнульфа.

— Он может вознестись так высоко надо всеми, потому что очень сильный, — с горечью ревности шепчет последний потомок Карла Великого.

— Он должен вознестись так высоко надо всеми, потому что он очень слаб, — со сладостью сочувствия шепчет молодой пресвитер, который прошлым вечером исповедовал императора Оттона.

8

В канун торжественного восшествия императора на Капитолий Сильвестр Второй играл на органе дольше обычного. Еще долго не стихали доносящиеся от колоннадной галереи радостные возгласы уходящего Иоанна Феофилакта, твердящего: "Распогодилось, распогодилось!" — но уже один за другим стали гаснуть светильники в комнате, где играл папа: выгорало масло, испепелялись фитили. Феодора Стефания сама подлила масла, сама сменила фитили, сама зажгла, потом на цыпочках, бесшумно вернулась на леопардову шкуру. Аарон непроизвольно взглянул на ее ноги: со двора она принесла на подошвах грязь и, чтобы не запачкать леопардову шкуру, сняла на сей раз не только вытканные золотом перчатки, но и златотканые башмаки.

Действительно, сразу видно, что она с детства носит очень тесную, остроносую обувь, но какая же знатная римлянка поступает иначе? Аарон решительно не разделял мнения Экгардта, высказанного как-то Тимофею, будто стоны у Феодоры Стефании изуродованы, пальцы сплюснуты, даже смотреть неприятно. "Видимо, в Саксонии, — подумал Аарон, — женщины даже знатного происхождения носят широкую, свободную обувь и ходят по возможности босиком, вот у них и другая форма стопы с широко расставленными пальцами, а потому Экгардту ноги Феодоры Стефании показались такими изуродованными, что и смотреть неприятно!" Для Аарона же ее ноги были как любые другие, и если он несколько дольше задержался на них взглядом, то единственно из-за того, чтобы понять, что же это за волнение, по словам Экгардта, охватило Оттона, когда взгляд его скользнул по босым ногам Феодоры Стефании в ту их первую встречу. Поистине лучшее доказательство, какие только необычные, какие причудливые, какие окольные пути готовы выискивать бесы, чтобы воздействовать на душу, куда более стойкую перед соблазном благодаря святому помазанию на царствование! Аарону просто трудно было представить, как податлив император: оказывается, он может вожделеть от одного взгляда и мысли, столь малая нагота заставляет Оттона бледнеть и бросает в жар — да и нагота-то столь непривлекательная, столь непонятная. Ведь куда больше соблазняет, куда сильнее будоражит нагота белых, полных рук Феодоры Стефании! Разумеется, ему, Аарону, и этот соблазн не страшен, хорошо его охраняет щит священнического помазания. Отлично оберегает даже от напора ее глаз, огромных, а сейчас еще более расширенных, чем когда-либо, и так проницательно на него смотрящих, таких вызывающих, что он просто не знает, как понять этот взгляд. Неужели это немой вопрос о Тимофее? А может, не о Тимофее говорят ее глаза, а о нем самом? Он вздрогнул. Покраснел. Подумал вдруг о ее сыне. Представил его себе пухленьким, лукаво улыбающимся маленьким лучником, который крадет крылья у спящего ангелочка.

"Предупреждаю тебя, дурачок, — беззвучно говорит Аарон сыну Феодоры Стефании, — меня действительно крепко храпит щит священнического помазания: поломаешь о него все стрелы и будешь плакать. А я не хочу, чтобы ты плакал, не желаю тебе зла".

— Как странно, даже причудливо привязываются сердца ко всему, что переходит от предков, — сказал вдруг Сильвестр Второй, не отрывая рук от клавиш.

Феодора Стефания оторвала взгляд от Аарона и перевела на папу. Аарон также устремил на папу вопрошающий, полный возбужденного любопытства взгляд.

— Я тут пробую переложить на музыку песню, — стал объяснять, перестав играть, Сильвестр Второй. — Ее поют в Кордове, под веселым небом, на берегах полноводной реки, в тени портиков, апельсиновых рощ, под плеск фонтанов, — поют, беззаботно полеживая на мягких тканях или на обильно родящей земле. Но что же вы слышите в этой песне? Что-то грустное, плачущее, однообразное, полное жалобы или покорности перед бременем многотрудной жизни. И знаете, какие слова у этой песни? В ней поется о скитании на изможденном верблюде по бескрайним пескам бесплодной пустыни… звучит горькое стенание оттого, что неделями безнадежно ищут путники каплю воды или одну высохшую фигу… Потому что прадеды их прибыли в веселую, цветущую Испанию из бесплодной пустыни…

— Когда ты изволишь что-то сказать, святейший отец, в словах твоих всегда содержится глубокая мудрость! — воскликнула Феодора Стефания, и в голосе ее было неподдельное восхищение. — Просвети темную женщину: действительно ли, как говорят, в снах можно узнавать правду о том, что скрыто для бодрствующих глаз и ушей.

— Не знаю, Феодора Стефания.

Аарон вскочил. Феодора Стефания высоко приподнялась на руках. Оба были ошеломлены, удивлены, поражены: выходит, Сильвестр Второй, мудрец из мудрецов Герберт, может о чем-то сказать: "Не знаю".

— На шаре, который я сделал из дерева и железных прутьев, — сказал папа, поворачиваясь к Феодоре Стефании всем телом, — могу вам точно показать пути, которыми следуют по небу звезды. Но не знаю, почему они двигаются именно этими путями. Знаю, что мудрости господней было угодно, чтобы они следовали именно этими путями, но какую именно невидимую махину предвечная мудрость использовала, чтобы они двигались, и именно так, как они двигаются, этого не знаю… Знаю также, что предвечной мудрости было угодно, чтобы столь причудливо появлялись на свет людские и животные тела; по как это бывает, что вот, например, Феодора Стефания заключает мужа в любовные объятая, а спустя какое-то время из ее лона выходит крохотное существо, которое со временем будет мудро рассуждать о звездах, этого я тоже не знаю. Не знаю и того, что означают наши сны. Может быть, кто-то когда-нибудь будет знать. Может быть, проживи двести или триста лет, то и дождешься, что кто-то ответит на твой вопрос: я знаю.

Феодора Стефания засмеялась.

Смеялась она дерзко, вызывающе, почти с издевкой.

— Неужели читать мысли другого человека — это особенность великого мудреца, святейший отец? — спросила она голосом, в котором звучало торжество. — Если так, то я сравнялась в мудрости с самим учителем Гербертом. Я знаю, святейший отец, хорошо знаю, ты ведь знаешь, что сны говорят правду, скрытую для глаз и ушей бодрствующих. Но твоя проницательная мудрость увидела, что именно мне снилось, и теперь ты стараешься внушить мне, что сны не говорят всей правды. Как ты читаешь мои мысли, так я твои, святейший отец…

— Что же ты в них прочла? — улыбнулся Сильвестр Второй.

— Да только то, что святейшему отцу неприятно было узнать, что сон, который мне нынче снился, точно рассказал мне, какие ты, святейший отец, вот с ним, — и она указала на Аарона, — добыл богатые сокровища в пещере, дорогу к которой указывала статуя с надписью "Ударь здесь".

И вновь выразительно, многозначительно, как и перед этим, взглянула на Аарона. Он же опустил глаза, полный разочарования, а еще больше тревожного удивления: ведь даже Оттон, разве что в необузданном гневе, осмеливается говорить с папой таким дерзким, таким торжествующим тоном.

Потерев щеки ладонями, Феодора Стефания начала рассказывать свой сон. Хорошо рассказывать она не умела: тут ее никак не сравнишь с Тимофеем. Но рассказ этот, трудный, местами даже скучный, часто обрываемый, нескладный, превращался перед мысленным взором Аарона в полные выразительности и красочности, интересные, живые, будоражащие картины. Вот папа и Аарон пасмурной, черной, безлунной ночью приближаются украдкой к огромной яме, выкопанной недалеко от статуи, указующей пальцем. Аарон несет лопату и другие инструменты. Но все они ни к чему: Сильвестр Второй прошептал заклятие и вот проваливается дно ямы, являя глазам Аарона огромную, бесконечную лестницу, необычно сверкающую в кровавом свете длинной вереницы бесчисленных лампионов. Они начинают спускаться: папа и… Феодора Стефания. Да, это не Аарон, а она сопровождает могущественного учителя, знающего разные заклятия. И удивительное дело: хотя они ясно видят, какая огромная, какая длинная перед ними лестница, она уже позади, они стоят перед блестящей плитой, не то железной, не то серебряной; папа произносит новое заклятие, и плита с грохотом рушится: они стоят на пороге просторной, хотя и невысокой, залы с зеркальным полом, в котором тысячами бликов и красок отражаются колонны из рубинов, топазов и изумрудов. "Ты не забыл инструменты наверху? — спрашивает папа. — Будем железом отковыривать драгоценные камни от колонн". Он говорит "ты не забыл", а не "ты не забыла", но ведь рядом с ним стоит Феодора Стефания, а не Аарон. Ее охватывает жуткий страх: она действительно оставила инструменты наверху, папа разгневается, уйдет, и вновь захлопнется сверкающая плита, отрезав дорогу к выходу навсегда… навсегда… Зачем ей тогда эти изумруды? Оставленная здесь в одиночестве, она погибнет с голоду, и ее кости многие века будут отражаться в зеркальном полу. Но нет, не в одиночестве, вовсе не в одиночестве — ведь тут же есть и другие люди! На золотом троне сидит королевская чета, окруженная улыбающимися придворными, облаченными в роскошные, яркие одежды. Справа от трона стоит маленький мальчик, в руках у него натянутый лук с золотой стрелой на тетиве. Папа делает шаг вперед — и вот уже не мальчик держит лук, а подросток; еще шаг — и уже не подросток, а взрослый мужчина, грозный воин. "Не бойся ничего, — говорит Сильвестр Второй, — это ведь не живые люди, а только фигуры из чистого золота: и король, и королева, и придворные, и лучники… Приготовь инструменты, разрубим их на куски, золото отнесем в мешках в Латеран…" Феодора Стефания вздыхает с облегчением, с двойным облегчением, ведь инструменты у нее под мышкой. Папа смело идет вперед — произнося заклинание, касается зеленой колонны, и та стекает в свое собственное отражение: на месте ее появляется низкий постамент, а на нем огромная чаша, полная изумрудов. Как хорошо, что на Феодоре Стефании монашеское облачение Аарона — она набьет полный капюшон изумрудами… Она делает шаг вперед и кричит: "Нет, нет, это вовсе не золотые изваяния… это живые люди… Святейший отец, ведь на тропе сидит Оттон, а рядом Феодора Стефания!" Сильвестр Второй не обращает внимания, идет вперед, жадно потирая руки. "Ударь королеву по голове, — кричит он, — изумруды ее глаз можешь оставить себе!.." Феодора Стефания на троне вся сжимается от ужаса, хватает Оттона за руку. Ах, почему Аарон не оставил инструменты наверху? Тогда бы мы уцелели, а так… сейчас ударит… вот-вот ударит… Кто ударит? Ведь это же у Феодоры Стефании в руке молот. "Берегись! — кричит она папе. — Прячься за колонны! Лучник целится в тебя!"

Она ошиблась, воин держит арбалет, а не лук, из которого сейчас выпустит с помощью хитроумного устройства не стрелу, а пылающий факел. На арбалетчике красная далматика, точно такая же, в которую на празднестве в честь святого Петра одевается прислуживающий папе диакон…

— Это, наверное, греческий арбалетчик, — прерывает ее Аарон, — ты точно его описала, как будто из моей книги об одеяниях при дворе базилевсов… И колонны из рубинов и изумрудов точно такие, как ты говоришь, украшали дворец базилевса Феофила полтора века назад, потом их разбили и драгоценные камни разграбили…

Сказав это, он даже удивился, видя, как смутилась Феодора Стефания.

— Это действительно греческий наряд? — с трудом произнося каждое слово, спросила она после длительного молчания.

— Это действительно, Аарон, греческий наряд? — точно эхо повторил папа. Он очень внимательно вглядывался в Феодору Стефанию. И вдруг коснулся клавиши: издал долгую, высокую, резкую ноту, словно глас трубы, играющей побудку. — Впрочем, это неважно, тот или иной наряд, — сказал он небрежно и тут же добавил поспешно и весело, явно возбужденный: — Значит, мы грабили, говоришь? Грабили? Как это интересно! Ну, рассказывай… рассказывай дальше…

Все больше и больше росла тревога в Феодоре Стефании, и все больше и больше росла алчность папы. Не было уже колонн, за которыми можно укрыться… ни одной колонны! Заклинания папы устраняли их одну за другой, сокрушали, обращали в развалины, на их месте появлялись чаши, полные бесчисленных искрящихся камешков. "Бери рубины, бери аметисты, — кричит Сильвестр Второй, — сгребай, убегай, неси в Латеран". Он не боится уже арбалетчика. Его нечего бояться. Он теперь не целится в их сторону. Арбалетчик медленно поворачивается на каблуках, скользит взглядом по золотой мантии сидящей на тропе королевы и целится… целится в короля. "В Оттона целится!" — кричит Феодора Стефания. Папа смеется. Заклинанием превращает одну из чаш в мешок и торопливо, судорожно сует туда рубины. "Я говорю тебе, что это статуи из золота, приглядись… Они такие красивые, их жалко разбивать… Загребай, загребай, быстрее загребай все, что есть под рукой…" Аарон загребает, Феодора Стефания на тропе охвачена тревогой, ее может задеть огненная стрела арбалетчика, торопливо закрывает глаза… а когда открывает их, в спальню уже закрадывается день. Оттон спит рядом, болезненно вздыхая во сне.

— Я привезла с собой мешок, святейший отец, — заканчивает свой рассказ Феодора Стефания, — если хочешь, чтобы я сохранила тайну, наполни его хотя бы изумрудами.

— А если бы я сказал, что видел во сне, как тебе отрубают голову, значит, мне следует просить императорскую вечность действительно это сделать? — спрашивает папа издевательским тоном, отнюдь не улыбаясь.

Феодора Стефания встала. И сошла босиком с леопардовой шкуры.

— Сон открыл мне тайну алчности чародея Герберта, который назвался Сильвестром Вторым, — сказала она, поправляя волосы. — Ведь не настолько же ты, святейший отец, алчен, чтобы не понять, что стоит отдать немного камней, и Рим не узнает, как наместник Петра по ночам вместе с неким пришлым монахом грабит подземные царства.

— Красивые у тебя волосы, Феодора Стефания, красивую голову украшают они. Вот если бы так, как ты сейчас оскорбила меня, оскорбила бы ты императора, эта красивая голова, дивным искусством Индии в камень превращенная, может быть, уже завтра украсила бы один из столиков в императорском дворце…

Папа встал, отошел от органа, приблизился к Феодоре Стефании. Почти коснулся ее рукой.

— Я считал тебя умной женщиной, — сказал он каким-то свистящим голосом, напоминая этим Тимофея. — И потому, хотя и с неохотой, согласился, чтобы ты приезжала слушать музыку… Но вижу, придется просить императорскую вечность, чтобы больше не приезжала… С кем ты так разговариваешь, бедное, глупое, двуногое животное?! Неужели и впрямь только ломая кости, вырывая языки, выкалывая глаза должно разговаривать с такими, как ты, его величество? Какие глупости наплел здесь твой язык, Феодора Стефания! А ты подумала, что из твоего неумного, оскорбительного рассказа явствует, что ты сама вместе со мной грабила подземное царство?!

Феодора Стефания сунула ноги в башмаки и начала натягивать перчатки.

— Я-то хорошо знаю колдовские штуки Герберта, — засмеялась она так же дерзко и торжествующе, как в начале рассказа. — Когда я видела сон, ты уже знал, что я вижу. И чтобы впутать меня в этот грабеж, ты заклятием сделал так, чтобы вот он, — она указала глазами на Аарона, — на миг стал мной. Точно так же ты поступил с золотым изваянием короля, которое в ту ночь, когда вы там были, действительно было только золотой статуей. Ты хотел и государя императора заклятием вовлечь в грабеж. Не поверю же я, чтобы ты хотел железом разбить голову настоящему императору, которому ты стольким обязан… Так получу я изумруды?

На этот раз засмеялся папа.

— Каждый понимает свой сон так, как ему выгодней, — сказал он, вновь садясь к органу. — И не желаю тебе, Феодора Стефания, чтобы я захотел понять его иначе, может быть, точнее и вернее, чем ты сама… Не злоупотребляй моей любовью к твоему и моему императору… Ступай с миром, но повторяю: мне будет неприятно видеть тебя здесь снова. А изумрудов я, конечно, не дам. У меня их нету. Но я не дал бы, если бы даже имел: ты бы еще подумала, что я и впрямь утаиваю что-то гнусное и готов заплатить, чтобы ты не разгласила тайну.

Феодора Стефания обернулась в дверях:

— Когда постигнет тебя гнев императорской вечности, старик, на коленях будешь молить, чтобы я вновь приехала. Не меня ты прогоняешь, ты императора прогоняешь. Не меня унижаешь, а императорское величество.

Долго ждала она ответа, настороженная, дерзкая, готовая к дальнейшей борьбе. Не дождалась. Папа вновь заиграл, словно не замечая ее, словно она пустое место.

Когда она ушла, Аарон припал к коленям папы. Рассказ о сновидении наполнил его тревогой. Он боится, что среди невежественной толпы разойдется слух о ночной вылазке папы за сокровищами. И это станет мощным оружием в руках тех, кто ненавидит мудрость Сильвестра Второго и завидует любви, которой дарит его император.

Папа снисходительно высмеял его страхи. Впрочем, слушая Аарона, он как будто думал о чем-то совершенно ином. И спросил, не ошибся ли Аарон, сказав, что арбалетчик из сна Феодоры Стефании действительно выглядел так, словно это был греческий арбалетчик. Аарон подтвердил с глубокой убежденностью: наряд арбалетчика, его огненный снаряд, колонны из драгоценных камней, а также золотое облачение королевы, о чем он не сказал раньше, — все это как будто взято из греческой книги, описывающей дворец и костюмы базилевсов.

Сильвестр Второй потер лоб.

— Удивительно мрачный и таинственный этот мир снов, — прошептал он. — Может быть, и впрямь заслуживает он таких же усилий разума, искушенного в науках, как мир звуков, мир звезд, мир чисел. А ты заметил, сын мой, — сказал он серьезно, даже с легким беспокойством, — она, с ее зелеными глазами и больше всего любящая зеленые наряды, в своем сне она больше всего уделяла внимания зеленым камням… изумрудам…

— Пожалуй, больше всего ее тревожило, не угодит ли в нее огненный снаряд арбалетчика, целящегося в императора, — робко заметил Аарон и тут же оробел от своей дерзости.

— Верно ты говоришь: больше всего ее пугал арбалетчик! — живо поддержал его папа. — Греческий арбалетчик, целящийся в императора, сидящего на тропе рядом с одетой по-гречески королевой… Темно, Аарон, сплошной мрак! Почему ей снилось, что королева, супруга императора — то она сама, то не она, — носит, как ты говоришь, греческий императорский наряд? Ведь Феодора Стефания знает, что базилевсы решительно отказали государю императору в руке их сестры…

Аарон вскочил.

— Святейший отец! — воскликнул он, бледнея от страха. — Прости неразумному слуге! Я забыл тебе сказать, что еще в полдень закончил перевод текста, который ты вручил мне после возвращения из Цезены…

И выбежал, размахивая руками как одержимый. Вернулся, запыхавшийся, прижимая к груди дна свитка, из которых один был порванный, проколотый, даже запачканный кровью.

Свиток этот передал ему папа две недели назад. Аарон хорошо запомнил тот вечер: перед Латеранским дворцом раздался топот коней. Сильвестр Второй вошел усталый, бледный, с выражением неудовольствия, даже отвращения на лице. "Скажи, чтобы принесли воду, — сказал он Аарону глухо. — Я должен вымыть руки: мне все кажется, будто я сам проливал людскую кровь…"

Назавтра Аарон узнал, что папа лично возглавлял поход против взбунтовавшихся жителей Цезены. Перед штурмом, даже унижаясь до мольбы, он заклинал представителей взбунтовавшегося городка сдаться без кровопролития. Пусть не думают, что если императора и маркграфа Гуго нет в Риме, то и нет в столице Петра сил подавить бунт. Три месяца назад взбунтовавшийся Тибур внял заклинаниям папы и получил полное прощение. Но Цезена не последовала примеру тибурцев. С гримасой отвращения и боли на внезапно постаревшем лице Сильвестр Второй отдал приказ обрушиться на город. Без шлема и лат въехал он во главе вооруженного отряда в засыпаемые стрелами и камнями узкие улочки. Удерживал своих, чтобы не допускали жестокостей, но строго следил, чтобы выполнялись все его боевые приказы. Был легко ранен, но никому этого после возвращения не выдал, даже Аарону. Возвращался в Рим в вечерних сумерках, без трубных звуков, без развевающихся знамен. Как будто гнушался одержанной победой. Аарон, слушая рассказы участников похода, живо припомнил, что Герберт говорил в ночь суда над Иоанном Филагатом о тяготеющем над родом человеческим каиновом проклятии, накладывающем позорную обязанность воевать до тех пор, пока не зазвучат архангельские трубы, пока не придет второй раз на землю в величии и славе сын божий.

Кто-то из папских воинов отобрал у кого-то из защитников Цизены вместе с кровью, а может быть, и с жизнью исписанный греческими строчками свиток. Аарон в необычайном возбуждении прочитал папе сделанный им перевод греческого текста. Неизвестный автор письма спрашивал кого-то неведомого, сколько содержится правды в дошедшем до Константинополя известии, что император Оттон с каждым днем все больше чувствует себя одиноким, что все больше углубляется пропасть между ним и его могущественными германскими ленниками, которые не могут простить императору, что он, все больше считая себя греком, все больше отдаляется от своих германских предков, все больше их стыдится. Автор письма заверял того, кому пишет, о своем неколебимом к нему доверии, советовал начать известными ему путями воздействовать на императора Оттона, чтобы тот вновь предпринял старания бракосочетаться с базилиссой, но не раньше, чем германские вельможи начнут открыто отходить от своего повелителя.

Сильвестр Второй взял из рук Аарона прочитанный текст и сам перечитал его второй раз, третий и четвертый.

— Пишет кто-то опытный и многознающий, — сказал он слегка дрожащим голосом, — но, хотя много знает, много и путает. Если наш государь действительно стыдится своего германского происхождения, то совсем не потому, что чувствует себя не греком, а римлянином… Кичливые греки все еще воображают, что только они римляне! И что император, желая быть римлянином, непременно должен стать греком! Но если бы не та королева из сна Феодоры Стефании, ты бы и не вспомнил, что у тебя есть готовый текст? — бросил он Аарону с явным недовольством.

Аарон сбивчиво стал оправдываться, он настолько был занят приготовлениями к торжественному шествию императора… и плохая погода… и радость из-за неожиданно исправившейся погоды… Из любви к правде Аарон скромно добавил, что совсем не сон Феодоры Стефании, а упоминание папы о том, что базилевсы отказали государю императору отдать свою сестру, молнией озарило его затмившуюся память.

— Начать известными путями воздействие, — пробормотал папа, вновь заглядывая в текст, — известными путями…

Он положил руки на клавиши, вновь проиграл несколько тактов арабской песни. Аарон давно понял, что музыка для папы мощный союзник в трудной борьбе, где мечом и щитом является мысль. И чем дольше он играл, тем больше прояснялось его лицо.

— Удивительный, удивительный этот мир снов, — повторял он. — Значит, ты уверен, что это был греческий арбалетчик?

— Могу поклясться, святейший отец.

— Я сказал, чтобы она ушла прочь из моего дома, — прошептал Сильвестр Второй скорее себе, чем Аарону. — Она должна как можно скорее уйти прочь и из императорского дома…

И вдруг, оторвав руки от клавиш, повернувшись всем телом к Аарону, воскликнул почти строго:

— Вместе со священническим помазанием я дал тебе право и даже обязанность исповедовать. Исполняешь ты эту обязанность? Исповедовал ли кого-нибудь?

— Один раз, святейший отец.

— Кого?

— Друга моего, Тимофея.

Папа с улыбкой положил руку на губы молодого пресвитера. В этом движении и в улыбке было столько отцовской сердечности, что Аарон не мог удержать навернувшихся на глаза слез. Он хорошо понял и движение и улыбку. Сильвестр Второй предостерегал своего любимца от греха празднословия. Сразу заметил, что Аарон жаждет рассказать ему, что услышал от Тимофея на исповеди; он издавна привык делиться со своим учителем всем, что услышит. Но того, что ему скажут на исповеди, он не должен рассказывать никому, даже папе. Достаточно развелось недостойных священников, которые для неприличной забавы, а прежде всего чтобы подластиться к королям и князьям, кощунственно выдают тайну исповеди. И пусть Аарон внимательно следит, чтобы не пойти по стопам этих святотатцев. Не так уж это будет для него трудно, как он сам считает: Сильвестр Второй знает, что к постоянным излияниям Аарона побуждает не столько природная склонность к болтливости, сколько свойственное слабым душам желание переложить на более сильные плечи нередко непереносимый груз чужой тайны. Но с этой слабостью своей души он должен бороться — бороться именно сейчас, и тем решительнее, чем больший взял на себя долг вместе со священством.

Но хотя и не хотел Сильвестр Второй ни слова услышать из того, в чем признался на исповеди Тимофей, сам факт этой исповеди весьма заинтересовал его. Он расспросил о средствах, к каким прибегал Аарон как исповедник, дотошно допытывался, задавал ли он Тимофею вопросы или ограничился только выслушиванием исповеди. Папа выразил изумление, что Тимофей пришел исповедаться именно к своему сердечному другу, такое случается чрезвычайно редко.

— Я бы неохотно исповедался духовнику, с которым меня соединяет такая многолетняя дружба, как вас с Тимофеем. Даже наш император, хотя обычно столько рассказывает мне о себе, никогда бы не преклонил колени предо мной как исповедником… никогда…

Аарон и сам изумился, когда Тимофей пришел к нему, желая исповедаться и получить отпущение грехов. Правда, двухчасовой рассказ Тимофея меньше всего напоминал обряд исповеди, как того требуют точные и строгие предписания: Аарон даже беспокоился, не преступил ли он канон, дав другу отпущение после этих двух часов признаний, которые ничем, собственно, не отличались от прежних непринужденных рассказов Тимофея о переживаниях, связанных с любовью к Феодоре Стефании, — рассказов, которые он выслушивал, прохаживаясь по внутреннему двору монастыря святого Павла или сидя на земле в роще Трех источников. Но Сильвестр Второй успокоил его заверением, что, если Тимофей преклонял колени и бил себя в грудь в момент покаяния, требования канона соблюдены полностью.

— Приор монастыря святого Павла говорил иначе, — несмело заметил Аарон.

— А кто правит церковью, твой приор или я? — обрезал Сильвестр Второй.

Аарон смутился, смолк, но немного погодя вновь разговорился. И впрямь признания Тимофея были полны искреннего сожаления, искреннего раскаяния, даже явного отвращения к себе в связи с главным предметом исповеди, но он, Аарон, не уверен, не знает…

— Смотри, — воскликнул папа, — проболтаешься, совершишь святотатство… Ты не уверен, ты не знаешь?! А должен знать, коли стал священником… Разве что не дорос… не созрел еще исполнять священнические обязанности… Неужели придется мне пожалеть, что поторопился с тобой?!

Нет, Аарон не считал, что папе придется пожалеть, что он поторопился с его помазанием. Нет, он не допустил ни святотатства, ни даже легкомыслия, отпуская грехи Тимофею. Не подлежала сомнению ни искренность раскаяния, ни сила желания исправить положение. Тревожило Аарона единственно отношение Тимофея к собственной душе: он домогался не очищения ее, а исправления, чтобы она была такой же, как раньше, до согрешения. Для того, только для того, говорил он, и пришел он к Аарону. Аарон же не был уверен, можно ли сказать о душе, с которой снято бремя греха, что теперь она именно такая, будто грех ее и не касался. Будто и не было того, что было. Он ломал голову, как бы объяснить папе, что его беспокоит, не вдаваясь в подробности признаний Тимофея. Но не мог подобрать слов, которые бы верно передали его мысль, — не мог преобразить события в оторванные от примеров определения. А Сильвестр Второй запретил ему приводить примеры. Впервые Аарон осознал, что язык его, хотя и хорошо отточен на образцах древних книг, не всегда может верно передать нужную мысль.

Тимофей пришел спустя два часа после первого Ааронового богослужения. Пришел, моля о помощи душераздирающей жалобой, что вот покинула его чудесная сила, которую он чувствовал в себе со дня грешного увеселения в церкви святого Лаврентия, — сила, которая так чудесно преобразила, сформировала, облагородила, усеяла зернами мудрости его неуклюжую мысль. Он где-то прочел, что отпущение, дарованное только-только помазанным на священство иереем, смывает все пороки с души, удаляет все язвы — так пусть же Аарон отпустит ему грехи, спасет его, вернет утраченную силу. Он умышленно ждал так долго, почти полгода — ждал того самого дня, когда Аарон обретет священническую силу омовения людских душ чудесным образом, после чего как будто и не будет того, что было. И хотя Тимофей страшно терзался с первой минуты, когда понял, как он осквернил себя и его оставила чудесная сила, однако чувствовал, не осмелится он доверить другому священнику, что его терзает, — нет, только Аарону, одному Аарону расскажет все, как доселе одному ему рассказывал о себе все, ничего не утаивая. Аарон сиял от гордости: чувствовал себя вдвойне счастливым — и другу поможет, и уже примет первую исповедь, даст первое отпущение грехов. Привыкнув за эти годы с полной искренностью мысли и слова отвечать Тимофею на искренность его признаний, он не мог не поделиться с другом тем, что ему неожиданно пришло в голову и чем он чуть не оттолкнул его от желания исповедаться.

— Ты же сам столько раз рассказывал, что от Феодоры Стефании нисходит распирающая тебя сила, так ведь? Ты думал, что она возникла от любви, которую питает к тебе Феодора Стефания. И вот оказалось, что все иначе, что она тебя вовсе не любит, и, может быть, сила, не по нраву тебе принадлежащая, вернулась к своему источнику.

Тимофей побледнел. Прикусил губы, стиснул кулаки. Отчаяние и боль появились в его прищуренных глазах, когда он повторяющимся движением долго втирал левую щеку в высоко вздернутое плечо.

— Значит, даже твое священство не может мне помочь? — прошептал он, шипя и присвистывая.

Аарон беспомощно развел руками:

— Я могу отпустить любой грех, источником которого является твоя воля или сатанинское наваждение, но…

— Ты не прав, не прав! — резко и радостно прервал его Тимофей.

Щека его оторвалась от плеча, в глазах вспыхнули искры восторга, даже счастья, он потянулся, явно наслаждаясь, упиваясь теплом и сиянием новой мысли, которая вдруг его осенила.

— Недоученный еще из тебя врачеватель душ, преподобный отец Аарон! — с торжеством воскликнул он. — Не там ощупываешь больного, где у него болит… Ты вот вникни: ты говоришь, будто сила моя, должно быть, вернулась к своему источнику, а на самом деле все иначе, чем я думал… когда я открыл, что она меня не любит… Но ведь она меня никогда не любила; даже тогда, когда я заблуждался, думал, что любит, значит, и тогда эта сила, как ты говоришь, не по праву принадлежала мне, если бы действительно исходила от нее… И стало быть, она не от нее исходила, не от нее…

— А может, она исходила от твоей веры в ее любовь к тебе? — неуверенно, робко спросил Аарон.

Тимофей засмеялся. Легко хлопнул Аарона по плечу, как будто забыв о его священническом сане. Ведь уже год прошел после того разговора с Феодорой Стефанией в храме Фортуны, а чувство утраты чудесной силы появилось у Тимофея лишь в конце лета, только после игр юношей и девушек из знатных семей у пруда возле Аппиевой дороги.

Отцы и старшие братья ушли с Оттоном за Альпы или старались под водительством Иоанна Феофилакта вернуть к жизни древние обычаи, столь милые сердцу императора. Матери покрикивали на отпрысков в каменных и кирпичных замках в Риме и главным образом за пределами города — в замках, разбросанных по холмам, долинам и оврагам от моря до Сполето, от Тускула и Тибра почти до Беневента и Капуи, откуда также приехали на игры несколько лангобардских графинь и графов, состоящих в кровном родство с Кресценциями, Тускуланцами и римскими Медведями. Тимофей был старшим из всей компании. Он искренне признался Аарону, не требуя даже сохранения тайны исповеди, что смешался с этой веселой толпой девушек и юношей не столько ради веселья, сколько из желания убедиться, можно ли на них серьезно рассчитывать в случае какого-нибудь выступления против саксов. На силу девиц он рассчитывал не меньше чем на сильные руки юношей: на ложе Гуго, Германа, Куно, Генриха, Дадо можно не хуже служить делу ненависти и презрения к саксам, нежели участием даже в серьезном пролитии германской крови. Папа не даром советовал Аарону, чтобы он предостерег друга, поскольку тот легко может лишиться головы; Сильвестр Второй — это не Григорий Пятый, он не склонен легко прибегать к карающему мечу, он не даст застать себя врасплох. Аарон не сразу смог понять, о чем, собственно, идет речь: неужели Тимофей собирается воспользоваться отсутствием Оттона в Риме и заполучить Феодору Стефанию?! PI ошибался: от всей этой истории с любовью у Тимофея осталась лишь обида на императора, которая быстро слилась воедино с презрением и ненавистью римлян к германским варварам. Что из того, что некогда Григорий Пятый, ссылаясь на книги аббата Видукинда, старался доказать Тимофею, что все эти роды — Тускуланцы, Медведи, Кресценции — никакие не римляне, а лангобарды, такие же самые внуки ненавистных римлянам варваров, как и саксы, — благородная лангобардская молодежь считала себя римлянами, говорила на том же самом языке, как и весь Рим, она почти не понимала франков и саксов, которых ненавидела и высмеивала, а прежде всего высмеивала Оттона и немного и папу Сильвестра, высмеивала за то набожное почтение, поистине варварское почтение, с которым оба владыки Рима относились ко всему, что напоминало древность. У этих неграмотных юнцов и даже девиц, не умеющих повторить "Отче наш", сердце наполнялось радостной гордостью от того, что они свободно, беззаботно попирают, как придорожные камни, обломки колонн и статуй, которые варвары, пришедшие с севера, почитают святыней. Они у себя дома в этом Риме, в пределы которого Оттон никогда не въезжал без трепета! С таким же равнодушным лицом, как по отцовскому коровнику или конюшне, бродили они по всем закоулкам Палатина, Эсквилина и Марсова поля, Форума Траяна и Римского Форума: там, где у папы вместе с древним стихом вырывался почтительный вздох, у них вырывались только вздохи бурного желания или любовного утомления. Шестнадцатилетние упивались своей силой — силой воистину полноправных хозяев этой земли, и никогда и нигде не упивались они так сильно, как собравшись веселой оравой возле пруда на Аппиевой дороге. Они были среди своих, а когда ты среди своих, то все можно. При варварах с севера, как и при простолюдинах, надо следить за каждым шагом, каждым словом — с утра до ночи следи, как бы не унизить свое достоинство. И как же унижала их необходимость пройти у всех на глазах несколько десятков шагов босо в покаянной процессии в страстную пятницу: ничто так не унижает, как ноги без обуви. Что может быть более ярким свидетельством бедности, а стало быть, и принадлежности к подлому сословию, как не отсутствие обуви, пусть и временное? Но у пруда подле Аппиевой дороги все радостно сбрасывали башмаки, юноши и девушки наслаждались тем, что можно босой ногой касаться прохладного лона земли, погружать ногу в песок, а потом в воду; просто радовались, когда в пальцы и в пятки впивался гравий, острые шипы, когда обжигала горячая земля. Сбрасывали они не только обувь: весело хвастали друг перед другом округлостью икр и плеч, буйством девичьей и силой юношеской груди, подставляли спины струям солнечного света, который быстро делал их розовыми, а потом золотистыми. Двоюродная сестра Кресценция сразу же словами, улыбкой, потом собственным примером склонила Тимофея к тому, чтобы он, наконец оказавшись между своими, стал бы таким же, как все. Подрагивающей рукой и затуманившимися глазами указывала ему на счастливые, смеющиеся пары, одна за другой исчезающие в густых кустах или в древних склепах.

Девушки, которые с отвращением думали об ожидающем их ложе саксонского и франкского вельможи — даже свадебном ложе, — охотно, беззаботно, торопливо отдавались двоюродным братьям, неожиданной судорогой пальцев куда красноречивей отдавая должное радости жизни, чем выбитые в камне или мраморе скорбные надписи, с которых голые спины стирали прах веков. Прах этот смывали с себя девушки, плескаясь в пруду, весело обдавая себя водой и со смехом делясь признаниями о только что изведанных тайнах радостной любви.

Уже спускались сумерки, когда Тимофей вошел в пруд. Было еще не так темно, и он имел возможности убедиться, что Феодора Стефания правду говорила о прелестном теле двоюродной сестры Кресценция. Впервые со времени празднества в соборе святого Лаврентия он почувствовал, что катится с крутого горного склона. Он протянул над водой руки в поисках других рук. Двоюродная сестра Кресценция уже нырнула в них с радостным мурлыканьем, стоя по шею в воде. Когда они выходили из пруда, лунный свет уже серебрил гробницы — но они не чувствовали вечернего холода. Не успела вода обсохнуть на них, как они слились в объятиях, вернее, она сама обняла его, глухо воркуя; такого с нею еще никогда не было и, пожалуй, не будет.

— А вместе с любовью она взяла и мою чудесную силу. Можешь ты мне ее вернуть, отец Аарон? Можешь сделать так, чтобы того, что было, как бы и не было?

Аарон велел Тимофею стать на колени. И потом спросил дрожащим, срывающимся голосом, обещает ли тот, каясь, в дальнейшем исправиться — есть ли у него искренняя воля не возвращаться на путь того греха, который он просит ему отпустить? Тимофей неожиданным смехом нарушил торжественность обряда. Есть ли у него воля?! Да не только искренняя воля, есть даже твердая уверенность, что никогда с ним ничего подобного не случится, что может пагубно воздействовать на его чудесную силу. Так что пусть Аарон будет спокоен, он не дает отпущение грехов легкомысленно. И если будет еще когда-нибудь выслушивать исповедь Тимофея, то не услышит из его уст — никогда, ни в кои веки — признаний, подобных тому, какие слышал сейчас. Никогда не позволит себе Тимофей, чтобы к нему приблизилась какая-нибудь женщина. Не позволит впредь отобрать у него чудесную силу. Никому не позволит.

Но Аарон все равно испытывал беспокойство. Тимофей же свершает новый грех — грех гордыни, грех непомерной веры в силы своей души. Он говорит, что никогда не позволит, никому не позволит… И Феодоре Стефании?

Тимофей ответил не сразу. Без волнения, серьезно, сосредоточенно взвешивал он последний вопрос. Исследовал свою душу, вслушивался в себя. И так же без волнения, а все так же серьезно и сосредоточенно сказал наконец, что хотя Феодора Стефания действительно притягательная женщина, даже более притягательная, чем двоюродная сестра Кресценция, чем все известные ему женщины, но и она не сумеет его склонить приблизиться к ней, он не рискнет утратить вновь возвращенную ему священством Аарона силу. Впрочем, он и не считает, чтобы ему когда-нибудь грозила возможность такого соблазна: после разговора в храме Фортуны он хорошо знает, чего стоит отношение к нему Феодоры Стефании. Конечно, он не исключает, что демоны, ревнующие к распирающей его силе, будут пытаться совратить его душу образом Феодоры Стефании в снах и видениях, но ведь на то у него и есть друг, носящий священнический сан, чтобы поддерживал его силой своих молитв и в ожесточенной борьбе с демонами.

— Я должен задать тебе еще один вопрос, — произнес Аарон, опуская глаза. — А ты не думал в объятиях этой женщины о Феодоре Стефании?

— Не думал. Совсем не думал. Вообще ни о чем тогда не думал. В объятиях женщины никогда ни о чем не думают, святой отец.

С трудом сдерживал Тимофей готовую сорваться с губ улыбку. Но на лице Аарона была такая серьезная напряженность, такая настороженность, что это его озадачило. Удивленно стал он допытываться, почему Аарон об этом спрашивает: неужели он усматривает в этом грех, если бы даже Тимофей действительно мечтал о Феодоре Стефании, обнимая другую женщину?

Аарон утвердительно кивнул. Да, он полагает, что это был бы грех — грех неправедности, свершенный мыслию, грех обмана… Только не мог подобрать слов, которые бы серьезно, как положено на исповеди, выразили бы его мысль о том, что ведь та женщина, отдавая Тимофею себя, именно себя, только себя и хотела отдать… Зато ему удалось изложить убедительными словами другую мысль: вот Тимофей все еще думает и говорит об утраченной силе, а почему он ни на миг не подумал, что ведь и еще в чем-то прегрешил: не уберег от греха не только свою, но и другую душу, — душу, куда менее просвещенную, чем его собственная…

Тимофей посмотрел на него с изумлением, почти таким же, как пять лет назад, когда услышал в базилике святого Павла от незнакомого юнца в монашеском одеянии, что тот прибыл из Ирландии под парусами.

— Престранные у тебя мысли, отец Аарон, — прошептал он, — то ли я тебя не понимаю, то ли ты меня. Но ведь я сказал, что она меня обняла, мне не очень-то и хотелось заниматься любовью.

— Да, это ты меня не понимаешь, — с грустью ответил Аарон, — значит, я не умею хорошо выразить свою мысль. Чем же еще ты преступил против господа, брат Тимофей?

Получив отпущение грехов, Тимофей, сияя, принялся целовать Аарону руки.

— Я чувствую ее, силу свою чудесную, снова чувствую ее в себе! — воскликнул он радостно, почти неистово. — Вот она входит в меня, наплывает, наполняет. А того, что было, — не было, не было, не было!..

Долго после его ухода Аарон не двигался с места, все думал о двоюродной сестре Кресценция, о грехе, который совершил по отношению к ней Тимофей, не противодействуя плотскому греху. Ему стало казаться, что он видит ее, слышит ее голос, ее мурлыканье, ласкающееся, и ласковое — в воде, глухие невольные возгласы — в траве… И не только видел и слышал — ему вдруг показалось, что вот здесь, рядом с ним раздается веселый шум беззаботных игр. Он отчетливо слышал шлепанье босых ног по гальке и по траве. Слышал веселый плеск воды, радостные возгласы и смех. Видел веселящуюся ораву, разглядел фигуры юношей и девушек, борющихся, купающихся в пруду, спешащих парами в склепы, покрытые плесенью и прахом. При свете луны увидел одиноко удаляющегося Тимофея. Глаза его были полны невольной радости, как в тот момент, когда он услышал отпущение грехов. Чем большим расстоянием отделял он себя от родичей, тем, казалось, большее наполняет его счастье. И ведь впрямь это отдаление, обособление радовало его уже тогда, когда дружным скопом безжалостно били его дядья и двоюродные братья. И Аарон вдруг произнес вслух: "Глупец ты, Тимофей". Удивился было своему голосу, но тут же мысленно повторил: "Да, глупец". Но потому, что удаляется от двоюродной сестры Кресценция, нет. Но разве это не радость, не счастье быть в кругу своих? В кругу своих? В кругу, гордом своей властью, знатностью, по праву, по неоспоримому праву, укоренившемуся в Риме, правящем миром? Быть с этим своим кругом, который, как только черной тучей придут саксы, тут же превратится в вооруженную дружину, встречающую дружным смехом, и мужским и девичьим, угрозу смерти и неволи. Нет, только смерти, неволи не будет. Гробницы сходят с мест, сбиваются в мощную стену, смеющиеся юнцы из-за стены выпускают из луков и пращей град стрел и камней, которые подают им смеющиеся полуголые, босые девушки. А когда не станет стрел, останутся два меча — их хватит, чтобы убить не перестающих улыбаться девушек, а потом и себя… Тела юнцов будут падать на трупы девушек — и будет сливаться их благородная кровь, как до того сливались в любовном объятии тела… Как же это случилось, что неграмотные юнцы и девушки, не умеющие до конца прочесть "Отче наш", сумели добраться до книг философов и прочитать в них "Смерти мы не боимся: пока есть мы, ее нет, а когда она есть, нет нас…" А Тимофей ушел — не понимает, глупый, наслаждения, которое дает возможность слиться с кругом тех, кому все можно, когда все свои, с кругом тех, которые за право, чтобы между своими все было можно, безропотно готовы заплатить кровью, беззаботно всеми пролитой.

Аарон вскочил. Неужели это виделось ему во сне? Нет, он не засыпал, наверняка не засыпал — это было видение наяву. И оно поразило его. И память о нем тревожила его все дни приготовления к празднеству Ромула — грешные видения, он знал это, но вместе с тем чувствовал, что и блаженные, такие блаженные, как никогда доселе. Слушая рассказ Феодоры Стефании о сне, который она видела, он подумал в какой-то миг, что вместе со всей этой оравой смеющихся юнцов и девушек он с охотой отправился бы в подземное царство — смело бы обрушился на греческого арбалетчика, схватившись за меч, который подала бы ему какая-нибудь растрепанная, золотоволосая, зеленоглазая, полуголая, босая, рожденная благородной девушка. Подала бы ему оружие, улыбаясь и шепча: "Ты наш. Не бойся, ударь, ведь мы все с тобой…"

А потом вновь охватил его страх — вновь он чувствовал, что свершает грех. И когда папа запретил ему рассказывать об исповеди Тимофея, Аарон не мог отогнать мысль, что ведь это самый удобный момент рассказать о своих видениях: ведь это же касается его самого, а не Тимофея, так что это будет не разглашением тайны исповеди, а как бы своей собственной исповедью. Сильвестр Второй и тут было не дал ему говорить — думал, что он повторяет слова Тимофея. Но когда понял, в чем дело, стал слушать с большим вниманием. Особенно внимательно взглянул он на своего любимца, когда тот срывающимся голосом выдавил: "Пока мы есть, нет смерти; когда она есть, нас нет…" Положил ему руку на голову и вновь отечески сказал: "Очень боишься смерти, да?" И потом уже не прерывал до конца рассказа. Когда же Аарон кончил, Сильвестр Второй пообещал серьезно поговорить с ним об этих видениях. Только не сейчас, так как сейчас он хотел бы поговорить о другом.

И он встал и стал прохаживаться. Остановился у одного из светильников, чтобы поправить фитиль. Но узловатые старческие пальцы оказались неловкими — и светильник погас. Аарон вскочил, желая помочь, но папа остановил его:

— Мне твоя голова сейчас нужнее, чем руки. Не подведет она меня, Аарон, как и до сих пор не подводила? Я хочу доверить тебе нечто очень важное, хочу, чтобы ты сегодня исповедал императора.

Аарон онемел. Он должен исповедать Оттона? Чтобы перед ним преклонил колени владыка мира, почитающий свое величие частицей божьего величия?!

Папа должным образом понял безмолвный возглас в глазах любимца. Он подчеркнуто сказал, что именно перед ним, только перед ним, монахом-чужеземцем, еще зеленым священником, может быть, и соизволит преклонить колена могущественный император. Больше ни перед кем.

Оттон давно не исповедовался. Заявлял, что, когда немного освободится от обязанностей, которые налагает на него возрождение Римской империи, то уйдет в обитель, что в болотах под Равенной, и раскроет свою душу святому схимнику Ромуальду. Потому что никто больше во всем христианском мире не достоин, чтобы преклонилось перед ним величие Оттоново, являющееся частицей величия самого господа бога. Тщетно доказывал папа, что если император не причастится в канун рождества, то это вызовет всеобщее смятение умов. Оттон заявлял, что поскольку он первый из помазанников божьих на всем свете, то может причаститься без предварительной исповеди, о чем папа в свою очередь и слышать не хотел, серьезно предостерегая императора, что тот близок ереси. Оттон, как обычно, впал в безудержный гнев: кричал, что наместник Христа на земле, император, имеет право непосредственно общаться с богом… что он не допустит притязаний стоящих ниже его апостольских наместников… Но на сей раз Сильвестр Второй проявил неуступчивость, напоминая этим Григория Пятого. "Если твоя императорская вечность утверждает, что имеет право непосредственно общаться с богом, то пусть упросит святую троицу, чтобы ангелы принесли с небес тело и кровь Христову. Из моих рук без исповеди ты причастия не получишь". Оттон то молил, то грозил, топал ногами и катался по леопардовой шкуре — и наконец заявил, что исповедается, что немедленно пошлет канцлера архиепископа Гериберта в Равенну, чтобы тот привез пустынника Ромуальда. Папа с улыбкой пожал плечами, усомнившись, сможет ли даже глас ангельских труб заставить Ромуальда покинуть свою обитель. "Тогда не буду исповедоваться", — с гневными слезами заявил Оттон. "Тогда не получишь святого причастия", — сухо ответил папа.

Несколько дней они не разговаривали. Даже вовсе не виделись. Оттон не приезжал в Латеран, деля свое время между Феодорой Стефанией и Иоанном Феофилактом, который подробно уведомлял императора о ходе приготовлений к празднеству Ромула. Но когда выпал снег, послал канцлера Гериберта в Латеран с требованием, чтобы Сильвестр Второй немедленно явился в императорский дворец. "Я чувствую себя нездоровым и не покину дом в такую погоду", — заявил папа Гериберту. Не прошло и часа, как он уже встречал Оттона у себя. С явной тревогой в широко раскрытых глазах император спросил Сильвестра Второго, возможно ли, чтобы римские аббаты и приоры осмелились уклоняться от молений о даровании погоды. "Я точно знаю, что это так", — сказал папа. Оттон заметался по комнате, стал раздирать в клочья серебряную бахрому, украшавшую его голубое одеяние. "Сейчас же призови их всех к себе, строго прикажи молиться, а уклоняющимся пригрози проклятием!" — повелительно крикнул он. Папа пожал плечами и сказал, что никому проклятием грозить не станет, так как не хочет подвергать осмеянию величие Петра: он глубоко уверен, что монастыри его приказаний не послушают. "Не послушают?! — крикнул Оттон, ударяя кулаком о кулак. — Они посмеют не послушать?! Осмелятся оскорбить папу? Моего папу?!" — И он засмеялся. Оживленно и даже радостно потер руки. И сказал, что, если случится так, как говорит папа, императорское величество оживит празднество Ромула таким зрелищем, по сравнению с которым казнь Кресценция будет казаться легкой родительской поркой: Рим увидит венцы виселиц вокруг колонны Траяна и колонны Марка Аврелия, виселиц, на которых в своих ризах и стихарях будут болтаться все строптивые аббаты и приоры. И пусть Рим и весь мир затрепещут от священного ужаса при виде страшной казни, которой величие господне руками своего наместника, императора, подвергнет недостойных, неверных земных владык: Григорий Пятый справедливо бичевал их священным вервием, принятым из рук спасителя, но бичевать их этим вервием мало: он, Оттон, затянет вервие на их шее.

— Тогда ты повесишь и меня с золотыми ключами в руке, — спокойно сказал папа, — потому что я вовсе не удивляюсь их непокорству. Они правильно не хотят молить бога о том, чтобы он благоволил празднеству, которое они считают языческим торжеством.

Оттон взглянул на него с изумлением, с тревогой, чуть ли не с опаской. Это как же так? Ведь сам же папа склонял его — ревностнее чем кто-либо — к воскрешению праздника Ромула! Не он ли сам с жаром убеждал, что это будет великолепная возможность напомнить Вечному городу и миру о неизменности, бессмертии величия Рима, воплощенного в благословенном величии Цезаря Августа Оттона?!

— Ты сказал: "В благословенном величии". И правильно сказал. Но кем благословенном? Разве богами, которые были богами Ромула, основателя Рима? Нет, не ими, а богом триединым, тем, которого Ромул не знал. А как же ты сможешь убедить недоверчивых монахов, ненавидящих все напоминающее о старине, что он поймет, что не перед его ничтожеством я склоняюсь, а перед величием божьим, которое не его жалкой личности, а его священству даровало силу отпущения грехов, даже грехов самого императора… И не только он, все поймут, что потому и кается император перед самым жалким, ничтожным из божьих слуг, что нет в церкви такого лица, которое бы само по себе было достойно милости, чтобы пред ним склонилось величие императора… Когда я должен исповедаться? Сегодня? Сейчас? Я готов. Ступай найди какого-нибудь замызганного монашка…

— Не сейчас и не сегодня, — ответил папа, с трудом сдерживая волнение, — а когда настанет ясная погода, когда ты сможешь совершить триумфальный въезд в Рим, который падет на колени пред твоим величеством. И вот в день торжественного восхождения на Капитолий ты примешь из моих рук в соборе Петра причастие — по накануне, вечером, исповедаешься. Только поклянись мне святым мучеником Войцехом-Адальбертом, что никогда не посмеешь поразить своим гневом священнослужителя, которому откроешь свою душу… Я ведь читаю, сын мой, в твоих мыслях, как в открытой книге; я знаю, что миг назад ты тешил себя соображением, что ты же всегда имеешь возможность сделать так, чтобы вместе с жизнью стерлась с этой земли память, храпящая тайну твоей души… Поклянись, Оттон, встань на колени и поклянись!

Оттон встал на колени и поклялся.

— Я думал о тебе, сын мой, когда принуждал императора к клятве, — сказал Сильвестр Второй Аарону, закончив рассказ об упорной борьбе и ожесточенном сопротивлении гордой души Оттона. — Ты и есть этот самый незначительный, самый незаметный монах, которого должно ошеломить и ослепить солнце императорского величества, припадающее к ногам священнослужителя. Правда, я колебался до последней минуты, а теперь не колеблюсь. Потом расскажу почему.

Аарон склонил голову почти к самым коленям папы.

— А справлюсь я, святейший отец? — прошептал он трясущимися губами.

— Если не справишься ты, то никто по справится, — вновь с истинно отцовской сердечностью в голосе ответил Сильвестр Второй. — Уже одно то, что ты спрашиваешь, справишься ли, подтверждает, что я правильно выбрал. Ибо мало, ах, как мало в церкви Христовой таких пастырей, которые задумываются над тем, какое это трудное, какое важное дело исповедь. Поистине ни одна из обязанностей священника не требует такой силы, вытекающей из мудрости.

Папа встал и взял Аарона под руку.

— Я уже отослал императорской вечности письмо, чтобы он незамедлительно прибыл исполнить свое обещание. Распогодилось, завтра я причащу его.

Аарон устремил на папу вопрошающий, полный отчаяния и тревоги взгляд.

— Я понимаю тебя, — шепнул с блеклой улыбкой Сильвестр Второй, — конечно, ты не можешь не отпустить грехи императорской вечности. Но можешь, — добавил он, отводя Аарона к колоннадной галерее, — постараться, чтобы император как можно искреннее сокрушался из-за своих грехов и поклялся бы тебе отрешиться от всех своих ошибок, которые, по твоему мнению, покажутся пятнами, сквернящими эту бедную душу.

— Бедную, святейший отец? — удивленно шепнул Аарон.

— Через два-три часа ты и сам убедишься, какая она бедная, как достойна она милосердия…

Долго прохаживались они по галерее. На темном небе, словно панцирь на воине, которого поразило оружие противника, трескались серебристые тучи. Словно капельки крови, просверкали кое-где красноватые звезды, а кое-где, словно слезы, — алмазные звезды. Сильный порыв ветра рвал тоненькое, высокое деревцо, под которым несколько дней назад стоял Болеслав Ламберт, с замиранием сердца вслушиваясь в разговор папы с Дадо и аббатом Львом, разговор, который казался ему безжалостным лязгом засовов, навсегда запирающих дверь возвращения в родную Польшу.

— Взгляни на то деревце, — сказал папа Аарону, — присмотрись, какое оно возвышенное, какое гордое, какая у него раскидистая крона. Ты видишь: только что ветер раскачал его и даже ударил о ствол могучего соседнего дерева… И вот — смотри, смотри — уже гнется в другую сторону, уже ломает свои ветки о камень колонны… Вот с такой душой тебе и придется говорить. Разумеется, если ты сможешь склонить ее, чтобы она позволила тебе беседовать с нею. Если только не оцепенеет, не уйдет глубоко, как улитка в скорлупу, сведя всю исповедь к торопливому, краткому перечню грехов. Но ты должен, должен, Аарон, заставить эту душу, чтобы она не слова произносила, а разговаривала с тобой. Самое главное, сын мой, чтобы ты сумел навести, как умелый охотник гончую, кающуюся душу на след таких деяний, которые, как крупный зверь, забиваются в недоступную чащу. Таких деяний, которых, может, доселе не коснулся голос совести, чего он, может быть, даже не почувствовал в себе, не веря, что они укрылись там, в чаще. Помни: это самое главное. То, что он сам благодаря тебе будет знать о себе, куда важнее, чем то, что ты узнаешь от него. Видишь, как звезды разрывают мрак, постепенно проясняя небо? Вот и ты будешь такой звездой, Аарон. Те, что на небе, должны завидовать тебе. Никакой мрак не скрывает таких тайн, как мрак человеческой души. Таких захватывающих тайн, сын мой. Звезда увидит Рим и Тибр, горы и море, дворцы и храмы, тела зверей и тела людей. Ты же увидишь то, чего не увидит ни одна звезда, — то, что есть в человеке, то, чего он не знает о себе. Я полюбил тебя, увидев, что ты любишь великую мудрость древних так же, как люблю ее я.

И он неожиданно смолк. Двор наполнился неожиданно возникшими откуда-то людьми.

— Государь император едет! Он у ворот! — послышались возгласы.

— Открыть и осветить храм! — приказал Сильвестр Второй. — Все отцы, находящиеся в Латеране, отправляются к главному алтарю с пением покаянных псалмов!

И, обращаясь к Аарону, торопливо добавил полушепотом:

— И не смей передавать мне то, что услышишь от государя императора. Помни об этом! Будь осторожен! А теперь ступай приготовься, заостри мысль свою, как воин натачивает меч перед битвой… Я буду молиться, чтобы снизошла к тебе милосердно предвечная мудрость… И хочу дать еще несколько советов. Смело задавай вопросы, хотя бы они дерзко задевали гордость исповедующегося. Чем смелее будешь, тем лучше. Если он станет говорить о судьбах империи, посоветуй, чтобы не тянул со своим согласием послать королевскую корону патрицию Болеславу, польскому князю. Строго потребуй, чтобы император как можно скорей взял себе супругу. Лучше всего из рода Каролингов. Объясни, что это не принижает величества — брать жену из оскудевшего рода: благодаря супружеству императорское сияние упадет на избранницу и возвысит ее над всеми королевами мира. Постарайся сделать так, чтобы государь отдалил от себя Феодору Стефанию. Если не сможешь, по крайней мере добейся, чтобы мысль императора как можно чаще возвращалась, и еще долгое время после исповеди, к отдалению Феодоры Стефании. Это очень важно. Запомни: очень важно.

Оттон входил в храм Иоанна Крестителя, окруженный многочисленными пресвитерами и монахами — вместе с ними пел: "Miserere mei, Deus, secundum magnam misericordiam Tuam"[17].

На нем была темная, без всяких украшений хламида, на голове лавровый венец. Перед главным алтарем он преклонил колена, снял венец, положил его на поднос и коснулся листьев горящей лучиной. Венед долго горел — все время, пока пели семь псалмов. Когда хор умолк, император протянул руку к подносу, взял горсть свежего, еще не совсем остывшего пепла и посыпал им голову. Толпа расступилась — Оттон в одиночестве направился к часовне, где ожидал его Аарон. По храму пролетел глухой, многоустый шепот: собравшиеся узнали исповедника, дивясь неожиданному отличию, завидовали, не одобряли. Оттон также узнал его. А узнав, обрадовался. Прежде всего его обрадовал шелест удивления и огорчения за его спиной: так и случилось, как он ожидал, папа назначил для исповеди священника, действительно самого захудалого из всех, что его окружали, — молодого монаха-чужака, только недавно удостоенного священства. И он даже припомнил, что именно этот монах сделал перевод из греческой книги, описывающей обычаи двора базилевсов. Это его тоже обрадовало. Перед ним скорей папский придворный, чем солидный церковный иерарх. Эта исповедь перед кем-то незначительным, пожалуй, лучше всего доказывает, что папа разделяет мнение императора: выслушивать его грехи достоин лишь сам господь бог.

Оттон встал на колени и, бия себя в грудь, произнес покаянную формулу. Потом торопливо, но отчетливо и обстоятельно принялся называть дни, когда пренебрегал молитвами и постом. Было их не много. Император не оправдывался ни войнами, ни путешествиями, ни болезнями. Бил себя в грудь и быстро шептал:

— Согрешил, сожалею, исправлюсь.

Истинным раскаянием звучал его голос, когда он признавался в излишней — вопреки даденным клятвам — медлительности с возведением церквей в честь святого мученика Войцеха-Адальберта. Ведь он же дал обет воздвигнуть их во всех крупных городах империи, а на самом деле даже островная церковь на Тибре еще не закончена — так что он бил себя в грудь, сокрушался, обещал все исправить.

Потом попросил отпустить ему грех скупости: слишком мало золота раздал монастырям, которым наказал молиться за душу недавно умершей бабки императрицы Адельгейды. Бил себя в грудь, сокрушался, обещал все исправить.

Признался, что неправедными подозрениями обидел маркграфа Гуго. Но не сказал, в чем его обвинил. Аарон не спросил.

Признался, что слишком медлительно занимается делом магдебургского епископа Гизело, который вопреки канонам захватил землю бывшего мерзебургского епископства. Особенно сильно бил себя в грудь, вспомнив оскорбления, которыми он осыпал майнцского архиепископа Виллигиса. Не уточнил, за что разгневался на архиепископа.

Ошеломил Аарона замечанием, что не выполняет должным образом свои обязанности перед империей, все еще медлит послать королевскую корону своему вернейшему слуге патрицию Болеславу, князю польскому. Сказал, что летом второй раз съездит на могилу святого мученика Войцеха-Адальберта в славянском городе Гнезно и тогда лично наденет корону на главу патриция империи.

Признался также в грехе чрезмерного попустительства. В связи с празднествами в честь Ромула приказал освободить из римских темниц не только воров, но даже убийц. Этот грех он постарался оправдать: ему очень хотелось, чтобы в дни торжеств не было в Риме ни одного дома, где бы не царила радость.

— Когда ты последний раз исповедовался, сын мой? — прервал его Аарон.

Неожиданный вопрос ошеломил Оттона. Он высоко вскинул густые брови, широко раскрылся красивый рот, бьющая в грудь рука застыла в воздухе. Аарон почувствовал, как бурно стучит в висках, шумит в ушах, как холодеют кончики пальцев: он начинал сражение. И еще не знал, что же больше всего поразило Оттона — сам вопрос или обращение "сын мой", которым молоденький исповедник отчетливо дал понять, что сейчас стоит перед ним на коленях только кающийся грешник, зависящий от него, исповедника, а никак не императорское величество.

Оттон долго не отвечал, меряя исповедника гневным взглядом, отчего Аарона бросало то в жар, то в холод. И наконец назвал сквозь крепко стиснутые зубы день своей последней исповеди.

— Это грех, сын мой, тяжкий грех, столь долгий перерыв, — сказал Аарон, делая громадное усилие, чтобы придать своему голосу спокойное звучание.

Он еще подумал, не потребовать ли объяснения, почему император так долго избегал исповеди, но, зная суть разговоров Оттона с папой по этому вопросу, не был уверен, сумеет ли благополучно выпутаться из диспута о правомерности императорских стремлений раскрыть свою душу непосредственно господу богу. Ведь тогда пришлось бы стремления эти назвать ересью. Оттон же, спокойно выслушав такого рода упреки, когда они исходили из папских уст, может и не стерпеть, чтобы их высказывал случайный исповедник, приблудный монах: даст увлечь себя гневу, уйдет и заявит Сильвестру Второму, что пред таким дерзким священником исповедоваться не будет, а ведь он, Аарон, хорошо знает, как важно для папы, чтобы исповедь была благополучно доведена до конца.

И потому он пренебрег вопросами, которые могли бы привести к спору, наказав серьезно, резко, повелительно, чтобы император не уклонялся от исповеди во время пасхи.

— Чтобы умолить святую троицу, — добавил он, — воздержись, сын мой, от всех плотских утех, от всех удовольствий, которые дает обильный стол и постель до самого Благовещения. Ибо из всех грехов, которые ты пока что назвал, это был самый тяжкий, а ведь ты о нем и не вспоминал. В каком грехе ты еще не признался, сын мой?

Прежде чем он произнес последние слова, он опять почувствовал, как стучит в висках, шумит в ушах, как немеют кончики пальцев, как замирает сердце. И он уже увидел лицо Оттона на высоте своей головы. Сомнений не было: император встал с колен, собираясь прервать исповедь. В глазах его нетрудно было прочитать возмущение: это что же, приблудный монах, ничтожный юнец, нарочно выбранный, чтобы ничтожеством своим оттенить всю блистательность императорского величества, осмеливается не только задавать дерзкие вопросы, но и заставляет поститься, дает советы, на которые не осмелился бы даже сам папа?! С минуту они мерили друг друга глазами, близкий к обмороку Аарон призвал на помощь остатки исчерпанного в неравном бою соображения. Беззвучно взывал он к духу святому и Софии, мудрости божьей, и ему удалось заставить императора последовать гневным взором за его взглядом: глаза Аарона указывали на все еще заполняющую церковь толпу пресвитеров и монахов, на видимую вдалеке в свете бесчисленных свечей темную фигуру папы, который, стоя на коленях перед главным алтарем, вновь произносил: "Miserere mei, Deus…" Что они подумают, что скажут все они, поддерживающие сейчас горячей молитвой покаянное усилие императора, когда увидят, что он разгневанно уходит от исповедника, когда поймут, что он святотатственно прервал священный обряд покаяния?! Аарон почувствовал, что Оттон понимает смысл его взгляда и начинает успокаиваться, колебаться, тревожиться, поэтому усилил последний напор, который должен был решить битву.

— Поспеши, сын мой, — сказал он повелительно, — поспеши признаться в остальных своих грехах, чтобы я как можно скорее мог дать тебе отпущение, после чего ты пройдешь пред главным алтарем и в окружении слуг господних искренней молитвой подготовишь себя к приятию тела и крови Христовой, которыми завтра тебя причастит святейший отец, показывая тем самым городу и миру, что твое благочестие — вопреки мнению глупцов — ничуть не меньше твоего великолепного римского духа.

Произнеся это, Аарон уже не видел на высоте своей головы глаз Оттона. Император вновь стоял на коленях, еще униженнее согнувшись, чем раньше.

— Согрешил легкомыслием, — прошептал он дрожащим голосом, бия себя в грудь куда ревностнее, чем до этого. — Желая почтить святого мученика Войцеха-Адальберта, я поместил в алтаре возведенного в его честь храма чудотворную руку, о которой думал, что это рука апостола Варфоломея, а оказалось, что это рука святого Паулина: легкомысленно пренебрег предварительным разузнанием, чья же это рука.

Аарон оценил значение своей победы. Оттон перестал относиться к исповеди как к ничего не значащей церемонии: много усилий потребовало от него признание, что вот его блистательное величество, черпающее свою безошибочность от господнего величия, дало обмануть себя каким-то ловким монахам в Беневенте.

— А не согрешил ли ты, сын мой, против милосердия? Не допускал ли жестокости? Не бывал ли несправедливо суров?

Оттон поспешно и с глубоким убеждением ответил, что не признает за собою греха против милосердия.

— Припомни, сын мой, хорошенько припомни, — настаивал Аарон, — вгрызись в свою душу, как гончий пес вгрызается в пойманную добычу.

— Нет, не припомню, чтобы я где-то допустил неправедность, чтобы допустил какую-либо жестокость.

Аарон вздохнул:

— Позволь мне прийти на помощь твоей памяти, сын мой. В Риме говорят, что ты жестоко ранил в гневе одного из храбрейших и преданнейших воинов своей франкской дружины, центуриона, который вел свой отряд мыться в Альбанском озере.

Император закинул голову. В черных глазах его Аарон вновь заметил молнии гнева.

— Ты вмешиваешься в дела, которые не должны тебя касаться, слуга божий, — прошипел он, скаля тонкие, длинные зубы. — Цезарь император является предводителем не только центурионов, но и королей и князей, так что волен наказывать своих воинов по праву военачальника.

— Пред водителем сил небесных ты значишь не больше чем франкский центурион пред тобой; право военачальника ничто перед правом милосердия божия. Ошибаешься при этом, сын мой: нет у тебя таких дел во всем мире, где бы не могло с тебя спросить величие господне, говорящее ныне моими устами.

И вновь глаза Оттона возникли на высоте головы исповедника. Но Аарон уже не чувствовал, как стучит в висках, не слышал шума в ушах и холода в кончиках пальцев, он был спокоен — он знал, Оттон не прервет исповеди.

— Нет здесь на мне вины, никакой вины, — лихорадочно шептал император, — наоборот, одно благочестивое рвение, угодное богу рвение, чтобы не допустить до греха, до пагубы!

И вновь упал на колени. Но страстный шепот его усиливался, нарастал, переходил в громкие восклицания, так что Аарон даже встревожился, не уловит ли это слух кого-нибудь из молящихся перед главным алтарем. И он призвал Оттона принизить голос. Но император, кажется, не владел собой.

— На понимаешь, ты ничего не понимаешь и никогда не поймешь! — почти кричал он, весь исполненный какого-то непонятного Аарону волнения. — Ты слишком глуп, темен, чтобы понять это. Но величие господне, которое наказало строго пресекать разврат, поймет, поймет и похвалит то, что ты по глупости своей и темноте осмеливаешься хулить… Этот центурион, как ты верно сказал, вел воинов на омовение к озеру, и там бы они бесстыдно обнажались всей толпой, нарушали бы святой наказ чистоты, оскверняя свой взор и душу зрелищем наготы, которая пристойна одним неразумным животным, а не существам, сотворенным по образу чистейшего отца нашего, искупленных кровью наистыдливейшего сына.

Он умолк, тяжело и порывисто дыша. Аарон не знал что ответить. Впервые с начала исповеди он растерялся, устыдился. Ведь и до его ушей неоднократно доходило, что совместное обнажение, даже когда дело касается одних мужчин, неугодно господу, как оскорбление христианской целомудренности, как источник соблазна и путь ко греху. Ведь он и сам был некогда под Лондоном свидетелем опасной стычки между могущественным Этельмером и молоденьким приором Лифингом. Когда набирали в королевскую дружину новых воинов, Этельмер, желая проверить их телесную пригодность, велел скинуть им всю одежду. Приказ этот вызвал большой шум при королевском дворе: Лифинг, поддержанный другими монахами, обвинил Этельмера в безбожных языческих нравах, в тяжком грехе против святого наказа сохранять стыд и чистоту.

Устыженный и растерянный, Аарон решил как можно быстрее задать императору новый вопрос: он уже зародился в его уме, уже формировался, складываясь в слова. И вдруг он вспомнил наказ папы ни в коем случае не уводить кающуюся душу с тропы тайных дел, недоступных доселе голосу совести, никак не осмысленных. А поскольку он был непомерно удивлен этой поистине монашеской стыдливостью Оттона, столь отличной от влюбленности императора во все римское, то и счел это обстоятельство вполне пригодным, чтобы посоветовать Оттону углубиться в самые скрытые тайники своей души. И он сказал, что хотя не одобряет ранения центуриона, но не может не согласиться с тем, что душой императора руководили самые чистые и похвальные побуждения.

— Но коли уж ты стал, сын мой, на этот путь, как гончая вышла на след зверя, забившегося глубоко в лесную чашу, то устремись безжалостной мыслью по этому свежему следу: испытай себя, а может быть, помимо отвращения к языческому обычаю обнажения, кроются и иные побуждения, столь утаенные, что ты их даже не замечаешь. Смело устремись в мрачные дебри, а слуга божий будет сопровождать тебя со светильником молитвы, моля предвечную мудрость, чтобы святой дух воспламенил этот светильник молнией понимания утаенных дел.

Сказав это, он закрыл глаза и действительно погрузился в молитву. Молился он недолго. Но долго не открывал глаз: ему легче было не смотреть на Оттона, готовясь к следующему вопросу. Он уже радовался, что задаст его, и одновременно сердце замирало при мысли, что вот-вот, через минуту он предстанет перед тайной, которая столько лет терзала и его, и Тимофея, и Иоанна Феофилакта, и весь Рим. Терзал его попеременно и страх перед вопросом, и ужас, содержащийся в самом этом деле, и радостное упоение своим могуществом, которое вправе принудить императора говорить искренне о том, что доселе было скрыто от всего мира. На миг ему показалось, что нет, не осмелится он ни спросить, ни тем более выслушать ответ, даже подумал, что если хоть мельчайшая частица правды содержится в утверждении, что императорское величество есть частица божьего величия, то он совершит святотатство и кощунство, вторгаясь в самую страшную тайну Оттонова величия. У него было глубокое предчувствие, что вот он уже владычествует над императорской душой, управляет ею по своей воле, может принудить ее к любому признанию — об этом ему сказали глаза Оттона, сказало волнение, с которым император оправдывался в ранении франкского центуриона, — по он не был уверен, можно ли ему воспользоваться своим могуществом, чтобы вторгнуться в самую страшную из тайн, в ту, которая потрясла город и мир, но и право на которую признали за Оттоном и город и мир, словно он и впрямь составлял частицу божественного величия.

Он открыл глаза и взглянул на Оттона. Лицо императора изменилось до неузнаваемости. Казалось, это лицо умирающего — столько в нем было боли, и такое оно было застывшее и беспомощное. Конечно, предсмертную желтизну могло придать тусклое пламя свечи, которая слабо освещала сумрачную часовню; по ведь до того, как Аарон закрыл глаза, не было такой страшной желтизны, как сейчас. В невольно раскрытом рту замер язык, напрасно силящийся оторваться от нижних зубов; пот склеил пряди светлых волос; из-под прикрытых век сверкали необычной синевой белки; и только руки, торопливо, резко сплетавшиеся и расплетавшиеся, так что слышен был хруст суставов, позволяли догадываться, что страдает больше душа Оттона, нежели тело. Лицо было мокрое от слез, с беспомощного языка вместе с пеной слетал бессвязный лепет, в котором ухо Аарона могло уловить лишь: "Я, отец… для меня, дорогой отец…" Чем дольше, чем встревоженнее, чем озабоченнее вглядывался Аарон в преобразившееся лицо императора, тем шире раскрывались глаза Оттона, зрачки постепенно возвращались на место, заново обретали жизнь, уподобляясь детскому взгляду: столько было в нем доверия, молящего о помощи слабому. Именно эта слабость послужила причиной того, что мысль Аарона не устремилась охотником туда, куда ее призывала косноязычная мольба, настоящее скуление гончего пса, больно раненного разъяренным зверем, за которым он кинулся в мрачные дебри.

В голове Аарона промелькнуло: "Сейчас или никогда". Он решил: сейчас.

— Ты не назвал, сын мой, самого страшного своего греха. Ты не сказал о клятвопреступлении, о нарушении торжественного императорского слова, не признался, каясь, что ты жестоко казнил Иоанна Кресценция, который отдался в твои руки, получив обещание помиловать его.

И вновь стук в висках, шум в ушах, холод в пальцах. И тем сильнее, чем больше появлялось на лице Оттона самообладания и готовности к сопротивлению.

— Ты не должен меня об этом спрашивать, — шепчут, пересиливая беспомощность, губы. — Я не первый раз исповедуюсь после казни Кресценция, это дело моя душа давно оставила далеко позади.

Аарон наклоняет голову. Дрожащей рукой касается своей челюсти, такой напряженной, что он даже чувствует, как пульсирует жилка под топкой, сухой кожей. Отступить? Признать себя побежденным?

— И что же тебе сказали прежние исповедники, когда ты признался им в этом грехе? — спросил он тихим, замирающим голосом.

— Я не каялся в казни Кресценция ни перед кем, не считал это грехом.

— Но это же был грех, сын мой, и тяжкий. И раз уж ты не признался в нем ни одному исповеднику, то он и не был тебе отпущен, и ты не имеешь права говорить, что душа твоя давно оставила это далеко позади. И они — эти исповедники — неужели не спрашивали тебя об этом грехе?

— Ни один не осмелился. Ты первый.

Он произнес это глухим голосом, полным удивления, оскорбления, почти гнева, а одновременно и признания. И эта волна признания прорвала уже подрытую плотину сопротивления — она рухнула на гордость, на веру в безошибочность императорских приговоров. Рухнула, обрушилась с силой, ее подгоняла другая волна — та, что прошла недавно и теперь возвращалась вновь, еще более мощная, чем раньше: волна детского доверия и мольбы о помощи. Бурный поток слов, которыми ворвалась неожиданно душа Оттона в слух и мысль Аарона, уже ничуть не напоминал тех гордых объяснений, которые должны были раскрыть исповеднику, слишком темному, слишком глупому, чтобы все понять, благородные побуждения наказать франкского центуриона. Говоря о казни Кресценция, Оттон выглядел ребенком, который просит взрослого, чтобы тот помог ему самому понять не совсем ясное, удивительно запутанное дело. Да, он обещал Кресценцию помилование — обещал искренне, не мысля ни о каком коварстве. Он хотел даровать ему не только жизнь, но и свободу — он отправил бы его в изгнание, он бы даже наградил его каким-нибудь званием и должностью на восточных или северных рубежах империи. Презренная ложь все слухи, распускаемые врагами императора, что он только притворялся, что хотел обманом выманить Кресценция из мощной крепости, где бы он еще долго мог обороняться. Ведь он же принимал его после сдачи как почетного гостя, а не как пленника. Но во время пиршества на него вдруг нашло откровение от духа святого, у него открылись глаза, ему открылось, что Кресценций не перестает строить козни против императорского величества, хочет привлечь на свою сторону самую дорогую Оттону душу, хочет сделать ее орудием…

— Откуда же, сын мой, эта уверенность, что тебя осенил дух святой? — строго прервал императора Аарон. — А не были ли это демонские козни?

По лицу Оттона покатились слезы. Он не знает, поистине не знает, не может сказать, действительно не сатанинский ли здесь умысел. Но нет, пожалуй, все же божественное прозрение. Пусть преподобный отец сам подумает. Есть в Риме женщина по имени Феодора. Все чаще бывали минуты, когда Аарон забывал, с чего эта женщина горячо любит императора, так, как ни одна женщина не любила ни одного мужчину. Женщина эта была женой Кресценция, она спала с ним, родила ему детей, потому что так требовала семья, — обычное дело. Он, Оттон, знает, и хорошо знает, наверняка знает, что она была довольна, была счастлива, когда император отобрал ее у Кресценция. Но он, Оттон, не жестокий человек, как о нем говорят некоторые, он даже не злой, душа у него мягкая: хотя Кресценций тяжело провинился против величества, но, раз уж он отец детей Феодоры Стефании, императора обрадовало, что он может ему простить и не казнит его, не заточит, только изгонит из города, как можно дальше от Феодоры Стефании. Но во время пиршества, за столом, накрытом на троих, император вдруг заметил, что Кресценций обменивается с Феодорой Стефанией лукавыми взглядами… и если бы только взглядами — они пересмеивались… Да. Оттон хорошо заметил, хотя сидел боком, — они смеялись: сначала Кресценций, потом они вместе — смеялись над ним, над императорским величеством… Смеялись, радостно и злорадно помышляя о кознях, которые Кресценций будет строить против Оттона, к которым будет склонять слабую женскую душу своей бывшей супруги… Так пусть же скажет преподобный отец: разве не праведно, не прозорливо поступило императорское величество, обрубив в благородном гневе корень гнусной измены, прежде чем из него вырос цветок ядовитого святотатственного преступления?!

— А ты не думаешь, сын мой, что, может быть, они вовсе не над тобой смеялись? Что, может быть, никакой измены в их смехе не таилось? Может быть, они смеялись друг другу, радуясь, что вновь вместе…

Глаза Оттона быстро-быстро замигали.

— Что ты хочешь сказать? Как ты это понимаешь? Ты говоришь, что они радовались, что снова вместе?

— Именно так я и сказал, сын мой. Неужели ты никогда не думал, что, может быть, они очень любили друг друга?

Оттон засмеялся.

— Сын мой, ты на исповеди! — строго напомнил ему Аарон.

— Нет, нет… это невозможно… ты просто глупец… ничего не понимаешь… Если бы ты знал… если бы ты слышал, что она мне говорит, когда будит меня ночью и просит… нет, нет… она меня любит — только меня — так, как я сказал: так, как ни одна женщина никогда не любила ни одного мужчину…

— Почему же тогда ты сказал, что, прощая Кресценция, ты хотел изгнать его, чтобы он был как можно дальше от Феодоры Стефании?.. Что значили слова "как можно дальше от нее"?

Оттон вздрогнул и низко склонил голову.

— Нет, нет, — повторил он упрямо, — нет, они означали не то, что ты подумал… Вовсе нет… Ох, какой же ты глупый, какой темный… А ведь были минуты, когда я считал тебя мудрецом, таким же, как папа… Говоря "как можно дальше от нее", я имел в виду заботу, чтобы спасти ее от искушения, чтобы слабая женская душа не дала втянуть себя в путы вероломного заговора… Ты же знаешь, она так гордится, что рождена римлянкой, что ее тетки и бабки владели Римом, ставили и свергали по своей воле пап… Я стал рисовать перед ними обоими — коренными римлянами во многих поколениях — картину великолепной империи, которая возродится благодаря моему могуществу… Я говорил, а он смеялся, смеялся дерзко, издевательски. Слышишь? И посмел, несчастный, посмеяться над моим римским духом, кичась предо мной своими корнями, уходящими в землю этого города веками… О, я его хорошо понял: он считает меня саксом, приблудным, варваром — меня! — меня, о ком сам папа и Иоанн Феофилакт говорят, что великолепный римский дух моего величества затмевает память Константина, Траяна, Августа… А он смеялся — и она с ним, она с ним… надо мной… нет, не надо мной… она не надо мной… нет… Над моим римским духом смеялась, подстрекаемая им — и он должен был погибнуть…

Оттон на миг смолк, чтобы неожиданно исторгнуть из себя робким шепотом, пристыженным, поистине жалобным:

— Отец, преподобный отец, что ты сам думаешь о моем римском духе?

Аарон растерялся. Оробел. Не знал что сказать. Не мог сосредоточиться должным образом: слова императора вновь оживили сборище веселых юнцов и девушек, купающихся в пруду, парами убегающих к старым гробницам, гордо говорящих о себе: "Настоящие римляне — это мы, только мы…"

Но к счастью для него, отвечать не пришлось. Мысль Оттона лихорадочно крутилась вокруг этого "как можно дальше от Феодоры Стефании".

— Так вот, монах, — сказал он глухо, но с такой одержимостью, что Аарон даже вздрогнул, — если бы было так, как ты говоришь, если бы она его когда-нибудь, хоть бы даже еще тогда, когда я ее не знал, любила… но любила не так горячо, как любит сейчас меня, — слишком легка была бы для него та казнь, на которую я его обрек… Если бы я хоть один миг думал так, как ты, бедный глупец, думаешь, — прошли бы месяцы, целые месяцы, прежде чем ему отрубили бы голову. Его бы так истязали по моему приказу, что даже у венгров, самых диких язычников, от одного рассказа об этих муках волосы поседели.

— И так случилось бы, стоило тебе хоть на миг подумать, что она его любит? — дрожащим голосом спросил Аарон.

Оттон молча кивнул головой.

— Но почему ты приказал так страшно истязать Кресценция, а не Феодору Стефанию? Ведь ты же говоришь о ее любви?

Минута тишины, долгая минута тишины. А потом рыдание. Тихое, еле слышное, полное стыда рыдание:

— Потому что… потому что я не могу без нее.

И вновь тишина. На этот раз из-за Аарона. Потому что он не знает что сказать. Не знает, как должен поступить исповедник после такого признания. Собственно говоря, исполняя волю папы, он должен бы попытаться внушить Оттону, чтобы тот отдалил от себя Феодору Стефанию. Но он чувствует, что сейчас он на это не способен. Сейчас, когда император, рыдая, сказал: "Я не могу без нее". Аарон дивится себе: ведь это рыдание должно бы наполнить его гордостью, ведь ничто лучшим образом не свидетельствует о победе, которую он одержал над душой Оттона. Неужели он мог когда-либо себе представить или хотя во сне увидеть, что вечный государь, цезарь император, повелитель королей и князей и могущественных армий, владыка всего мира, будет в слезах раскрывать свою душу перед ним, приблудным монахом, не знающим отца своего, не помнящим матери? Перед ним будет разбираться в самых сокровенных, самых стыдливых своих чувствах?! К нему будет взывать, чтобы помог, дал совет, понял его?! Он достиг большего, чем хотел, большего, чем Сильвестр Второй мог ожидать от куда более опытного исповедника. Вот так сразу добился того, чего не ожидал и к чему не стремился: теперь он испытывает к Оттону доброжелательное сочувствие, оно мешает ему быть суровым, испытывать превосходство, лишает проницательности и бдительности. Он молчит, так как не может решиться на дальнейшую борьбу, просто не хочет бороться. Он не может заставить себя по-прежнему называть Оттона сыном, а не императорской вечностью. Так и хочется этим торжественным титулованием вернуть рыдающему юнцу чувство силы и гордости. Но он понимает, что нельзя этого делать, — и молчит.

Оттон же понял его молчание как знак того, что исповедь окончена. И вздохнул с облегчением.

— Колени занемели, — прошептал он, улыбаясь сквозь слезы.

В шепоте этом, полном пристыженности и извинения, было столько детской покорности и одновременно доверия, что Аарон не мог удержаться от слез. Охотнее всего он поднял бы руку, чтобы дать Оттону отпущение, но, помня наказ папы, с сожалением одернул себя: еще не время.

— У сына божьего в вертограде и на Голгофе не одни колени страдали, — сказал он, громадным усилием воли пытаясь придать своему голосу как можно больше строгости, — а ведь он страдал не за свои грехи, а за наши, и за твои тоже, сын мой…

Смолк было, потом на одном дыхании быстро произнес:

— Тебя же учили, что грех быть в связи с женщиной, хоть и самой желанной, но не сочетавшейся с тобой таинством брака в господе. Ты должен жениться, сын мой.

И сам испугался своих слов. Что он натворил? Воистину сочувствие к Оттону лишило его проницательности и бдительности. Он поторопился, исполняя наказ папы, ведь именно эта минута была самая не подходящая для такого наказа! Оттон только что рыдал, со стыдом признаваясь, что не может без Феодоры Стефании. Зачем тогда нужно долгие годы изучать логику, если ты не мог сообразить, что из двух посылок: "Я не могу без нее" и: "Женись" единственно правильный вывод: "Я женюсь на Феодоре Стефании".

А ведь подобный вывод находился в явном противоречии с желанием Сильвестра Второго: достаточно Аарону припомнить все, что папа говорил Феодоре Стефании и ему сразу же после ее ухода, чтобы с ужасом осознать, какую он совершил ошибку. И в отчаянии подумал, что папа одарил его незаслуженным доверием: нет, не должен был он браться за это задание, с которым не справился. Не только опыта ему недостает, но и проницательности и умения рассуждать. Думая, что творит добро, он совершает непоправимые ошибки.

— Нет, отче, я не женюсь. Никогда.

Такого ответа Аарон не предвидел, не предчувствовал. Он принес облегчение, но вместе с тем и тревогу. С неподдельной строгостью он потребовал объяснения. Но спрашивая почему, он мало питал надежды, что ответ императора будет связан с чувством гордости: раз уж греческие базилевсы отказали ему в сестре, то нет во всем мире королевны, достойной императорской диадемы. С таким ответом еще можно бороться, и Аарон, наученный папой, знал, как бороться. Но тут он был уверен, что, к сожалению, ответ будет не чем иным, как новым заявлением: "Не могу без Феодоры Стефании…" Значит, Аарон совершенно беспомощен.

Он заметил, что его вопрос уязвил Оттона.

— Святейший папа мог бы, однако, подобрать более подходящего исповедника для беседы с душой императорской вечности, — произнес он почти гневно. — Я мог бы разъяснить тебе, монах, о чем мечтает, по чему тоскует, к чему стремится наше священное величество… Неужели тебе и впрямь неизвестно о нашей воле отречься от всех мирских дел и удалиться в отшельничество, чтобы посвятить себя господу?

Тут уж Аарон совершенно искренне пожалел, что не положил конец исповеди. Вот забрел вместе с Оттоном в такую чащобу тайников его души, да так, что уже не видит никакой возможности выбраться. И не только себя винил он мысленно, но и папу. И не только в том, что ему, такому неопытному, такому беспомощному, доверил такое трудное задание. Хотелось еще укорить Сильвестра Второго, что тот его совершенно не выучил, как отнестись к мечте императора оставить сей мир и удалиться в обитель. Ведь в качестве исповедника, служителя Христова, он не может не высказать похвалы столь благочестивым намерениям. Он должен горячо уговаривать Оттона, чтобы тот последовал голосу своей души. Но что тогда будет с империей? Поощряя императора, он, Аарон, повлиял бы на судьбы стольких королевств, на судьбы всего христианства! А какое он имеет на это право? Откуда он может знать, благие или пагубные последствия для империи повлечет за собой это отречение? Даже в голове помутилось. Из совета папы, чтобы во время исповеди он склонял императора жениться, недвусмысленно вытекает, что Сильвестр Второй совершенно не считается с мечтою Оттона отказаться от власти, стать монахом или отшельником. Точно папа ничего об этих мечтах не знает! А отсюда следует, что Аарон должен отсоветовать императору отрекаться от мира и власти. А можно ли это делать? Не возьмет ли он на себя тяжкий грех? И не удивительно будет, если Оттон решительно встанет с колен и уйдет, сказав на прощание: "Не достоин ты меня исповедовать, не достоин, чтобы я называл тебя слугой того, кто сказал богатому юноше: "Раздай все, что у тебя есть и следуй за мной"".

Но Аарон овладел хаосом мыслей. Напряженно искал выхода, и ему показалось, что нашел. Он примирит чаяния императора с советом папы одной фразой и положит конец исповеди. И без того он уже обессилел, как никогда. Больше не выдержит.

— Похвальны твои намерения, сын мой. Но ты должен следовать положительным примерам, которые нам передали минувшие века, а также недавние деяния греческих базилевсов. Ты должен взять себе жену, которая родит тебе наследника. Ты воспитаешь его, передашь ему свою мудрость и могущество, подведешь под его руку всех тех, кто тебе служит, — и только тогда, спокойный за судьбы империи, разлучишься с супругой, снимешь с себя диадему и пурпур и всей душой посвятишь себя богу. Я думаю, мы можем закончить святой обряд покаяния. Ты же признался во всех грехах, так ведь?

Как-то в Реймсе Аарон поднялся на колокольню при соборе Святого Креста. С любопытством и восхищением разглядывал он большой колокол, которым не даром гордились реймские архиепископы перед всей Западной Франконией и даже перед всем христианским миром — в Англии таких колоколов Аарон не видал. С опаской потянул он за веревку — тщетно, колокол не издал ни звука. Сопротивление это подхлестнуло Аарона, и он до тех пор тянул за веревку, напрягая все силы, прикладывая столько старания, пока не раздался наконец удар, потом второй, третий, четвертый — и вот уже гулкий звон поплыл над городом, вызывая всеобщее удивление и тревогу из-за того, что в соборе звонят в такое необычное, неурочное время… Пристыженный, упав на колени, Аарон пытался утихомирить колокол, но тщетно, ни сила, ни старание не помогали, раскачавшаяся громадина была сильнее его, даже вырвала веревку из его немеющей руки.

Раскачавшаяся душа Оттона вырвалась из его рук, как этот колокол в Реймсе. Навалилась на него гулкой волной признаний, непредвиденная искренность которых поразила Аарона. Была минута, когда он даже хотел заткнуть уши: ему показалось, что он совершает святотатство, выслушивая такие вещи об Оттоновом величии. То, что он слышал из уст самого Оттона, усиливало ужас, к тому же император свою исповедь прерывал лихорадочным рыданием. Он восклицал, что нет, не хочет, никогда не захочет, чтобы какая-нибудь, пусть даже самая знатная, супруга родила ему наследника: несчастное будет то дитя, слабее и несчастливее своего отца, насколько он, Оттон, слабее и несчастливее Оттона Рыжего, а тем более могущественного деда, Оттона Первого… А великолепное и грозное величество правящей миром империи должно сочетаться с мощью, исполненной счастья, а не с беспомощной слабостью. Блистательная мысль Оттона Третьего сумела воспринять наследие блистательного Рима, могущественного Рима и усвоить все его требования, сумела сформулировать гордые намерения, долженствующие возродить Римскую империю, — но осуществление этих намерений слишком тяжкое бремя для бедной души Оттона… Аарон вздрогнул, вспомнив слова папы: "Невольно ты поймешь, какая бедная это душа, с которой ты будешь беседовать, если только добьешься, чтобы она позволила тебе с нею беседовать". Да, он добился. Оттон беседует с ним, более того, он поверяет ему такое, чего он не хочет слушать, боится слушать — это пугает его, приводит в трепет, в помрачение… Он говорит ему о том, что величие божие, смилостивившись над слабостью Оттона и способствуя его намерениям, благородным, святым, полным гордости, указало ему путь — путь далекий, трудный, чуждый доселе римскому имени, но единственно верный путь, — такой, который привел его в братские объятия могущественнейшего из могущественных мужей — единственного, кто достоин имени Цезаря империи, Августа, — единственного, чьи плечи не согнутся даже под тяжестью наследия Рима… Этот муж — патриций империи, Болеслав, князь польский… Сейчас перед ним носят серебряные орлы, а понесут золотые… Понесут… Оттон желает этого. Оттон этого добьется… а когда добьется, со спокойным сердцем уйдет в пустынную обитель молить бога, чтобы сжалился над его бедной душой, такой слабой, такой грешной… Нет, он даже не будет ждать так долго: счастливая мощь Болеслава, поддержанная мудростью папы Сильвестра Второго, сама завоюет себе золотых орлов, диадему, пурпур и власть над всем миром… Недалек день, когда мир увидит неожиданный уход Оттона в отшельническую келью… Он уйдет в болота под Равенной, к Ромуальду, самому строгому из пустынников, или еще дальше… далеко, далеко… поставит себе хижину на славянской земле, где-нибудь подле гробницы, в которой покоится друг Оттона святой мученик Войцех-Адальберт…

Аарон вновь почувствовал биение в висках, сильный шум в ушах. Славянский варвар — носитель величия Рима?! Сын ново-крещенного — христианский владыка?! Он же хорошо помнил, как Дадо возмущался и угрожал, когда этот Болеслав был наречен патрицием… Только еще патрицием, а не Цезарем Августом! Кричал, что опозорены серебряные орлы, если они украшают такую грудь. Даже серебряные, а не золотые! А что святейший отец думает об этом? Он даже никогда не заикался о подобной возможности! И ведь Болеслава никто никогда не видел в Риме: завтра во время торжественного шествия на Капитолий серебряных орлов понесут перед конем без всадника в седле! Аарона охватывает безграничное отчаяние при мысли о том, что он не сможет поговорить с папой о намерениях Оттона, касающихся Болеслава, — ведь он же узнал об этих намерениях на исповеди! Прерывающимся голосом спросил он императора, не считает ли тот, что нанесет ущерб своему племени и обиду роду своему, отобрав у него пурпур и диадему и передав их чужаку.

— Перед лицом величия Рима, призванного править всем миром, — ответил Оттон, — нет разницы между племенами… И кроме того, отче, разве царь небесный не отобрал водительство у Израиля, чтобы передать его язычникам? Вот так же и Рим вправе отобрать водительство у германцев и передать его славянам… — Он тяжело вздохнул. — Мое племя, говоришь, — страдальчески простонал он, — а где оно, мое племя, отче?.. Скажи, где, какое?

И вновь он почти рыдал. Вновь Аарону пришлось попросить императора понизить голос. А тот лихорадочно, одержимо взывал, почти кричал: германцы его считают греком, греки — германцем. Он римлянин, а римляне видят в нем варвара… Какое же племя мое? Какое? А мой род? Там, там, в небесах, одесную господа, наверное, скорбят и страдают могущественный Оттон Первый и Оттон Рыжий оттого, что диадема и пурпур перейдут от их рода к чужому… Но почему же они — эти два блистательных Оттона — не умолили господа, чтобы тот даровал им внука и сына посильнее? А впрочем, что важнее: род или могущество империи? В древнем Риме цезари, прославленные мудростью и силой, вовсе не в сынах крови своей видели наследников, а, наоборот, тех делали своими сыновьями, кого считали достойными этого наследия… И он, Оттон, вот так же сделает своим сыном польского Болеслава, хотя тот по летам своим, мудростью и силой годится ему в отцы. Конечно, он, Оттон, мог бы постараться, чтобы от его рода не ушли пурпур и диадема… мог бы, если бы на него раньше снизошло откровение духа святого… Он мог бы Матильду, сестру свою, отдать Болеславу, а не Герренфриду… Но тогда он был еще темный, его ослепляла племенная гордыня: вместе с иными глупцами верил, что недостойно отдавать императорскую дочь за сына новокрещенного и славянина… Вот и покарал его бог за темноту и гордыню… Приехав в польский город Гнезно, он понял, что никто так не достоин его сестры, как Болеслав, но было уже поздно… Мог бы своих сестер Адельгейду или Софию склонить, чтобы они покинули монастырь — пусть себе тот или иной аббат или епископ гневятся, он бы на это и не посмотрел, заставил хоть одну из них покинуть монастырь — но и это ни к чему, потому что Болеслав уже взял себе новую жену, какую-то совсем недостойную его звания и могущества, славянскую княжну… А может быть, склонить его, чтобы он отдалил свою жену и взял бы Софию, как отец Болеслава Мешко взял когда-то из монастыря Оду?

— Ты бы поднял, сын мой, против себя и Болеслава всю святую церковь, — строго сказал Аарон. — И свершил бы вдвойне тяжкий грех…

— Может быть, и верно ты говоришь. Святая церковь должна быть за нас, а не против нас, мы оба: я и Болеслав… Но ведь я что-нибудь приберегу для своей крови от императорского величества. Старшую дочь Матильды и Герренфрида возьмет в жены сын Болеслава, эта крошка Рихеза будет когда-нибудь Августой, будет — бог мне в этом порука!

Аарон не слишком внимательно слушал последние слова Оттона. Весь он был поглощен новой мыслью, которая наполнила его радостной надеждой на исполнение самого важного папского поручения.

— Сын мой, — сказал он, с трудом подавляя радость в голосе, — коли уж ты готовишься идти узким путем и тесными вратами, если призывает тебя голос сына божия: "Раздай все, что имеешь и следуй за мной" — ты уже сейчас должен сделать первый шаг. Ты хочешь отдалить от себя пурпур и диадему, а не должен ли сначала отдалить от себя женщину, с которой ты сочетаешься не по закону божьему?

Оттон поднял к нему полные удивления и упрека глаза:

— Неужели отец небесный, который не отказал тебе устами святейшего папы в праве быть принятым в число слуг своих, отказал тебе в даре памяти, отче? Я же только что сказал тебе, обнажив, как ты требовал, самые сокровенные тайники души моей, не могу я без Феодоры Стефании.

Аарон вновь почувствовал себя беспомощным, бессильным охотником, таким неопытным, заблудившимся в сумрачной чащобе, преследуя со своим гончим псом забившегося куда-то зверя.

— Не понимаю тебя, сын мой, — произнес он голосом, полным наивысшего удивления, но все еще любопытствующим и настойчивым. — Я начинаю опасаться, что ты и сам не понимаешь, но каким темным, полным опасностей путям блуждает твоя душа.

— Может быть, ты и прав, отче, — тихо, покорно ответил Оттон, — но разве ты здесь не для того, чтобы помочь мне выйти на свет с этих темных дорог? Помочь мне разобраться в том, чего я сам не очень хорошо понимаю?

Если Аарон, наставленный Сильвестром Вторым, сравнивал самого себя на время исповеди с вооруженным охотником, мысль Оттона с гончим псом, а душу его с сумрачной чащей, в которую забился преследуемый зверь, то теперь с грустью, почти с отчаянием вынужден был признаться, что охота превратилась в безнадежное блуждание по непроходимым дебрям, причем зверь уходит все дальше, все глубже в лесную глушь — гончая, поначалу упрямая и ленивая, преследует его своим все более обостряющимся нюхом с неистощимым ожесточением, зато охотник уже еле держится на ногах от изнеможения, потеряв где-то в кустах свое оружие. Это он должен просвещать Оттона, указывать ему дорогу, поучать? Да и что он мог сказать императору, когда тот лихорадочным шепотом стал излагать перед ним самые сокровенные тайны, касающиеся отношения своего тела и своей души к Феодоре Стефании? Аарон пытался постичь теперь, выслушивая, закрыв лицо обеими руками, странное — кощунственное, как ему казалось, — признание, что император тогда лишь оставит сей суетный мир, когда почувствует себя зрелым мужем, а не ребенком. Произойдет же это лишь тогда, когда он изведает всю полноту гордости, которую дает чувство достижения наивысшего наслаждения от общения с любимой женщиной. От этих признаний Аарон становился куда более беспомощным и бессильным, чем от чего-либо другого. О телесных и любовных делах он знал только то, что ему сказали книги, сны и рассказы Тимофея, но последние сейчас меньше всего годились. Тимофей некогда верил, что удивительная сила, которую он ощущает в себе, исходит от Феодоры Стефании; правда, в последнее время все говорит за то, что источник этой силы он усматривает в отказе от женской любви: ведь сближение с двоюродной сестрой Кресценция он расценивал как утрату своей силы. Оттон тоже говорил о какой-то удивительной силе, которую чувствует в себе. Но из его оборванных, бессвязных, часто мутных и темных признаний вытекало, что именно в любовном общении с женщиной эта его сила формируется, накапливается, расцветает, крепнет — но Феодора Стефания никак не источник этой силы, а только вспомогательное орудие для ее пробуждения и накопления — орудие, без которого Оттон, как он сам говорит, не может жить, как воин не может жить без меча. Лишь завоевав королевство, вопи может отбросить меч; лишь обретя чувство полноты силы, отдалит он Феодору Стефанию и тогда полностью посвятит себя богу, она же пусть займется своими детьми, пусть тоже идет в монастырь! Оттон просто ошеломил Аарона признаниями, что его грешное одиночество долгих молодых лет — одиночество, которое кончилось лишь тогда, когда ему раскрыла объятия Феодора Стефания, — так затормозило расцвет этой его удивительной силы, что, видимо, еще пройдут долгие годы, прежде чем он изведает полноту любовного наслаждения, а вместе с ним и полноту своей силы. Удивительное дело: в то время как Тимофея чувство нарастающей мощи наполняло все более гордыми мечтами о могуществе, все более сильной верой в то, что он добьется всего, чего захочет, благодаря этой силе — Оттон, наоборот, как будто не хотел извлекать из своей силы никакой для себя пользы. Вопреки всему, что Аарон доселе о нем слышал, он с жаром уверял своего исповедника, что не только не вынашивает новых мечтаний о могуществе, но решительно собирается отречься от всего, что до сих пор имел, — отречься немедленно, как только почувствует, что вместе с полнотой любовного наслаждения обрел полную силу. В какой-то момент Аарон подумал, что, может быть, император постарается использовать эту силу для борьбы со своей душой на трудном покаянном пути к святости; но ничего в словах Оттона не подтверждало такого предположения. Аарон даже испугался промелькнувшей у него мысли, счел ее кощунственной: достойно ли христианской душе черпать помощь на пути к святости из силы, почерпнутой в грешном общении с женским телом?! Оттон, казалось, уже не замечал, что у него немеют колени: из уст его лился нескончаемый поток оборванных, запутанных, все более косноязычных фраз: действительно, многое из того, что он чувствовал, он не понимал, а еще больше не мог изложить ясными словами. Аарон решил сдержать этот поток, возведя безжалостными, сокрушающими словами твердую и прочную, как он полагал, плотину, поскольку он сознавал, что больше не выдержит.

— Все, что ты говоришь, сын мой, доказывает лишь, сколь склонен ты ко греху плотского вожделения. И не только грешишь, но и вводишь в соблазн. Мужи разумные, почтенные, хотя и не достойные того, чтобы им можно было дерзко вторгаться в тайники императорской души, сумели усмотреть чрезмерное вожделение даже в твоих взглядах: взять хотя бы, к примеру, как ты впился глазами в босые ступени Феодоры Стефании, когда она впервые предстала перед твоей императорской вечностью.

Он умышленно сказал "твоей императорской вечности", а не "сын мой". Он взывал к Оттону, чтобы тот опомнился, чтобы удержался от излияний, чтобы сам устыдился перед своим собственным величеством. По титулование больше действовало на самого Аарона, чем на императора. И, произнеся эти слова, он растерялся, онемел, почувствовал, что утрачивает свое превосходство, которое с таким трудом завоевал: почувствовал себя жалким, ничего не значащим приблудным монахом, святотатственно осмелившимся дерзко разговаривать с императором.

От страха он даже зажмурил глаза, решив, что сейчас Оттон властно, грозно, не допуская никаких возражений потребует, чтобы Аарон назвал тех дерзких, которые посмели бесстыдно обсуждать взгляд, которым император соизволил некогда окинуть босые ступни Феодоры Стефании. Но он ошибся: в ответе императора не было ни угрозы, ни властности, только печаль и горечь. Он горько пожаловался на необлагороженные духом святым людские души, злокозненно и грубо усматривающие вожделение всюду, даже там, где ничего иного, из-за своей темноты и неотесанности, увидеть не могут. Он не винит их, потому что и сам, даже понимая многое, не может должным образом изложить словами то, что понимает, — но он хотел бы, чтобы преподобный отец не разделял мнения темных людей. И хотя ему трудно, он попробует объяснить исповеднику, почему же его действительно в такой жар бросил вид босых ног приведенной к нему красивой, благородной женщины. Он не впадал в излишнюю скромность: действительно лишь с большим трудом и не очень удачно удалось ему объяснить Аарону суть этого взгляда.

Уже ребенком Оттон знал, что ничто так не унижает достоинства, как появление перед людьми босым. Аарон установил, что в этом отношении Оттон ничем не отличается от той молодежи, которая весело резвилась у пруда на Аппиевой дороге. Совершенно так же, как эти юнцы и девицы, он полагал, что обнажать свои ступни нельзя, не испытывая унижения, разве что среди равных себе — среди своих. Но кто же равен Цезарю Августу? Выйдя из раннего младенчества, он даже в присутствии сестер не позволял себе снимать обуви. И хорошо помнит, что, когда в Павии коснулась его висков железная корона и в колеснице торжественно отвезли его во дворец, где в окружении придворных ждала его мать, он пожаловался на боль в пятке. Тогда императрица Феофано приказала даже графу Хоику, который обычно носил короля на руках, покинуть комнату. Потому что никому, так она сказала, не дозволено смотреть, как с четырехлетнего короля германцев и италийцев, с наследника римской императорской короны снимают обувь: никому, кроме матери и, конечно же, домашних слуг, которые никак в счет не идут, потому что они почти то же самое, что кошки и собаки. Так что решение Оттона при въезде в славянский город Гнезно босиком пройти семь миль до той церкви, где покоятся останки святого мученика Войцеха-Адальберта является самым драгоценным доказательством, как он чтит память любимого друга и какою милостью дарит польскую землю, которую святость Войцеха-Адальберта взяла под свое покровительство. И если бы преподобный отец сумел понять, какая это была огромная жертва со стороны императора — подобный отказ от своей гордыни, — сколько унижения испытал он в мыслях, ступая босиком по красным тканям, которыми устелил дорогу до Гнезно Болеслав, тогда еще вернейший ленник, а ныне любезный друг и наследник. Так что когда Оттон увидел перед собой босую Феодору Стефанию, его потрясли сразу две мысли: прежде всего вспомнилась мать, которая только перед ним, перед сыном и императором, не стыдилась обнажать свои ноги — ему показалось вдруг, что ни одна женщина, даже ни одна из сестер, не может быть ему так близка, как вот эта, полная великолепия и красоты незнакомая женщина. Если Аарон, хотя и с трудом, следовал доселе за бегом мысли Оттона, то следующее признание императора вызвало в его душе уже только безграничное смятение.

— Я не боюсь ни мечей, ни огня, ни коварных заговоров, — шептал лихорадочно Оттон, — но всегда боялся женщин: боялся их удивительных грудей, бедер, волос, глаз, улыбок, просто женского голоса… И прежде, чем познал Феодору Стефанию, всего лишь дважды приблизился к женскому телу, приближался со страхом, а отходил в еще большем страхе…

И вдруг замутилась недолгая ясность императорских слов: вновь он заикался и путался, пытаясь объяснить, что от тех женщин он отходил не только со страхом, но и с мучительным чувством, ибо, несмотря на все великолепие и могущество его величества, обе они показывали свое превосходство, издевались над ним, презирали его — именно тогда, когда он от них отходил, даже еще больше, чем когда приближался… Может быть, потому он избегал близости с женщиной, хотя постоянно возвращался к этому мыслью… может быть, потому так упивался в грешном одиночестве… И то, что самая удивительная женщина, какую он когда-либо видел, стояла перед ним босая, — это унижало ее в его мыслях, а унижение позволяло верить, что раз уж она унижена, то не может чувствовать к нему презрения… не может издевательски возвышаться над ним, как возвышались те две… и, как ему казалось, все другие… Вот что кинуло его в жар и заставило темных дураков усмотреть в его взгляде вожделение. А в действительности в его глазах было лишь радостное изумление — вот женщина, которая ему близка, как ни одна не была близка, кроме покойной матери, и которой он не должен бояться, потому что не чувствует себя с нею униженным… А ему так нужна близкая, очень близкая женщина! И ведь действительно никто его искренне не любит, никому он не доверяет, ни в ком он не чувствует настоящей близости, даже в папе, любимом учителе… Грек для германцев, германец для греков, варвар для римлян, слабый умничающий ребенок для воинов с грубыми душами, дурачок для мудрецов — так он одинок… страшно одинок… Все как будто служат ему, почитают его, а в действительности или ненавидят, или презирают, думая только о том, как бы сдернуть с его слабых плеч пурпур… И только она искренне предана, она — единственно верна ему, страстно его любит… С какой тревогой он всегда блуждает по мрачным, пустым комнатам своего дворца, путаясь в роскошных одеяниях, то и дело спотыкаясь и опасливо ощупывая каждый темный угол, каждую стену, не таится ли где измена или несравненно более страшная, чем измена, — издевка… Ободряет его только свет, который падает в щель двери, ведущей в спальню, где преданно ожидает его Феодора Стефания: вот сейчас она откроет дверь, вот он увидит чудный блеск ее глаз и волос и еще более изумительный блеск ее тела… Пока он не ощутит себя зрелым мужем, не ощутит силы, что сама себе достаточна и не требует помощи женских объятий, он не отдалит от себя Феодоры Стефании, не уйдет в обитель… Сначала он должен научиться не бояться одиночества.

— Если бы ты знал, преподобный отец, как это страшно — быть одиноким!

Аарон с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть: знаю… хорошо знаю… Ах, как это важно — быть в кругу своих, среди своих, как возле пруда на Аппиевой дороге…

И вновь он питал к Оттону только дружеское сочувствие. Идя в часовню, он живо представлял себе — даже багровые пятна выступили у него на лице — минуту, когда он прострет над покорно склонившимся императором руку, вооруженную мощным оружием отпущения грехов. Он готов был поклясться, что его будет распирать безграничная гордость, что вот священническое величие вознесло его столь высоко над тем, кто вознесся над всем миром. И ничего этого не случилось. Когда он, подняв руку, стал взывать к милосердию божьему, чтобы господь даровал прощение, милосердие, отпущение сокрушенной душе Оттона, когда он напомнил господу обещание, данное им всем священникам, а стало быть, и ему, Аарону, что "кому простите грехи, тому простятся", — он испытывал единственно чувство радости, что оказывает дружескую услугу кому-то очень в ней нуждающемуся. И действительно, искренняя радость прозвучала в его голосе, когда, перекрестив посыпанную пеплом светлую голову, громко воскликнул:

— Ступай с миром.

Этого возгласа давно уже с нетерпением ждала заполнившая базилику толпа. Выходя из часовни, он заметил усталость на всех лицах, а на некоторых усталость и гнев. Раз десять были пропеты семь покаянных псалмов, большинство свеч уже догорели, некоторые даже погасли. Но на лице Сильвестра Второго, который ни на минуту не вставал с колен, не видно было усталости: он окинул выходящего из часовни Оттона в высшей степени любопытным взглядом, на Аарона же бросил взгляд благожелательный, дружеский, полный признательности.

У императора действительно онемели колени — он еле переставлял ноги и покачивался; Аарон и сам испытывал крайнее изнеможение: ему хотелось спать, с трудом он подавлял зевоту.

У входа в храм императора ожидала колесница, окруженная плотным кольцом всадников. Иоанн Феофилакт вышел навстречу Оттону с выражением страшного раздражения на таком же усталом лице. Раздражение это сменилось отчаянием, когда Оттон отстранил его рукой и произнес срывающимся голосом, будто сдерживая рыдания:

— Придется вам еще подождать. Я хочу поговорить с его святейшеством папой.

Сильвестр Второй успел лишь шепнуть Аарону:

— Иди в мою спальню. Жди, пока я приду.

Подхватив покачивающегося Оттона под руку, папа провел его в комнату, где стоял орган, предложил прилечь на леопардовые шкуры.

Аарон в согласии с желанием папы прошел в его спальню и бессильно упал в мягкое, удобное кресло, в котором Сильвестр Второй размышлял о делах империи и церкви, о путях звезд и тайнах чисел. И Аарон тоже попытался размышлять: о сложных, неисповедимых путях Оттоновой души, о допущенных им во время исповеди ошибках. Но оказалось, что куда труднее бороться с сонливостью, чем с душой императора, — то и дело веки его тяжело опускались, а дыхание переходило в храп. Тогда он вскакивал и ходил по комнате, но слипающиеся глаза застилало туманом, сквозь туман он с трудом мог разглядеть в спальне груды книг, математические таблицы, астрономические приборы, выпиленные из дерева геометрические фигуры. Чем более мутным взглядом смотрел он на все эти предметы, тем более причудливые формы они приобретали: на черных таблицах виднелись уже не цифры, а скачущие магические знаки — треугольники, круги, конусы, цилиндры и пирамиды кружились в колдовском танце, железные звезды бегали по деревянному небосводу, белая мраморная голова искривила в издевательской ухмылке прекрасное, задумчивое лицо — он был уже не в спальне папы, а в пещере колдуна. Он отчетливо слышал стук, сначала в потолок, потом в пол. Кто-то невидимый пытался задуть огонь в единственном светильнике. Дул громко, тяжело сопя. Сопение это было так страшно, что Аарон невольно закричал:

— Помогите! Нечистая сила!

— Слева на полке стоит бутыль с желтой жидкостью, — послышался из-за неприкрытой двери голос папы, — смешай с водой, выпей, и тебе сразу расхочется спать. Скоро я приду.

Действительно, двух глотков желтоватой жидкости, смешанной с водой, было достаточно, чтобы Аарон понял, что испугался он своего собственного сопения, и уже совсем уверенной рукой отодвинул он затканный золотыми ключами занавес, чтобы закрыть окно, в которое врывался в спальню резкий ветер, грозящий задуть светильник. Мраморная голова, как всегда, была полна раздумий об удивительных, недоступных человеческому разуму вещах. Шляпки железных гвоздей, обозначающие звезды, недвижно сидели в деревянных обручах.

"Спальня ведь примыкает прямо к залу, где стоит орган, — промелькнуло в совсем прояснившейся голове Аарона, — значит, Оттон рядом. Что они там делают?"

На цыпочках приблизился он к неприкрытой двери — и впился взглядом в щель, сквозь которую вливался в спальню свет трех или четырех светильников, куда больших, чем тот, что в спальне. Он увидел Оттона, стоящего на коленях на леопардовых шкурах, уткнувшись головой в колени папы. Угловатые плечи императора сотрясала дрожь, а может быть, рыдания. Он что-то шептал, но зал, где стоял орган, был очень большой, леопардовые шкуры лежали далеко от двери, слух Аарона не мог уловить ни слова.

Вдруг его охватило чувство огромной неприязни к Оттону. Ничего не осталось от дружеского соболезнования, которое возникло в конце исповеди. Достаточно было немного сосредоточиться — и Аарон понял, что неприязнь эта вызвана прежде всего воспоминанием об откровениях императора касательно его отношения к Феодоре Стефании. Так он не потому не хочет или не может расстаться с нею, что любит ее, а потому, что она необходима ему как поддержка?! Как только почувствует, что больше в ней не нуждается, оттолкнет ее: пускай тоже идет в монастырь или возвращается к детям! Аарон стал сравнивать отношение императора к Феодоре Стефании с отношением к ней Тимофея, и постепенно неприязнь к Оттону переходила в гнев и презрение. И одновременно он стал испытывать презрение и гнев к себе: нет, вся исповедь — что касается его самого — была единой непростительной ошибкой: с трудом завоевав превосходство над душой Оттона, он должен был сокрушать, сокрушать и только сокрушать! Ничего больше эта душа не заслуживает. Быстро пробегал он в памяти отдельные части исповеди с самого начала, и все они лишь укрепляли его в чувстве гнева и презрения. И это владыка мира, воскреситель римского могущества?! И в такую душу должна снизойти, пусть и мельчайшая, частица божественного величия?! Неприязнь постепенно переходила и на папу. Как мог подобный мудрец не разобраться в Оттоне, в том, чего достойна его душа?! Папа запретил Аарону сообщать, что он узнал на исповеди, — хорошо, Аарон не нарушит запрета. Но папа не может запретить ему говорить о том, что сам же наказывал ему перед исповедью. Как только он войдет в спальню, Аарон попросит его разрешить вопрос весьма важного значения: Сильвестр приказал ему дать отпущение грехов императору. Он это сделал, только теперь он хочет знать, просто должен знать, в каких церковных канонах написано, что священник может давать отпущение грехов тому, кто недвусмысленно заявил, что намерен закоснело пребывать в грешной любовной связи?

Неприязнь перекинулась и на Феодору Стефанию. Неужели она так глупа и не может понять, кем, собственно, является для Оттона? И подумать только, она отвергла любовь Тимофея, чтобы любить Оттона! Ведь после исповеди императора Аарон уже не сомневался, что Феодора Стефания любит только Оттона: страстно любит, искренне. Ошибается Иоанн Феофилакт, говоря, что на самом деле любила лишь своего мужа… Только теперь становятся вполне понятными улыбочки, которыми подбадривала Феодора Стефания императора во время казни Кресценция, только теперь понимает Аарон, что и его и Тимофея наполняло таким ужасом: мертвая голова Кресценция, поднятая с плахи рукой его жены! Даже не дрогнула тогда рука Феодоры Стефании, не дрогнуло и ее сердце, она преданно стояла рядом с тем, кого любила, мощно поддерживала своей любовью слабую — а вовсе не бедную, — убогую душу Оттона! И хотя само воспоминание о том страшном дне вновь вызвало дрожь ужаса, он тут же почувствовал, что испытывает и восхищение перед Феодорой Стефанией, а не презрение, не отвращение; а если к восхищению этому примешивается доза неприязни, то потому лишь, что он не поймет, не может понять, никогда не сможет понять, как же это получается, что она любит именно эту жалкую, убогую душу, а не великолепную душу Тимофея. Ведь такую женщину, как она, не должен ослепить блеск диадемы, случайно украшающей столь недостойное чело!

Из-за неприкрытой двери донеслись звуки органа. Папа играл. Из-под невидимых пальцев плыли к Аарону мягкие, баюкающие звуки. Что-то вроде колыбельной. Может быть, это переложенная на музыку песенка, которую напевала увенчанному двумя коронами сынку своему гречанка Феофано? Неразумно поступает Сильвестр Второй: в его музыке больше силы, чем в желтом напитке. Аарон вновь опустился в мягкое, удобное кресло. И закрыл глаза. "На минуту, всего лишь на минуточку, — пробормотал он про себя, — чтобы лучше внимать этим чудным звукам. Ведь я же не собираюсь спать, мне и спать-то не хочется".

Да, да, наверняка греческая колыбельная. Аарону даже казалось, что он видит колыбельку. Видит и Феофано. Не прерывая песни, императрица протягивает руки, достает ребенка из колыбели, прижимает к груди. Она стоит босая, в ночной, открывающей шею и плечи рубашке, волосы беспорядочно ниспадают прямо на личико Оттона — ему, своему сыну и королю, наследнику императорской короны, она может показаться и в таком виде, это не унижает ее величества. Она ставит сыночка босыми ножками на покрывающий пол тканый покров: но нет, это не дитя стоит, а красивый отрок, почти совершенно голый. "Пойдем к пруду возле Аппиевой дороги, — говорит ему Аарон. — Повеселимся свободно с девушками и юношами… Это ничего, что ты босой и совершенно голый… Ты же будешь там среди своих. Это тебя не унизит…" Оттон презрительно усмехается. "Некогда мне, — высокомерно говорит он, — я отправляюсь в поход, чтобы завоевать все царства мира…" — "Ты? Ты?" — столь же презрительно восклицает Аарон. "Да, я, вот увидишь". "Это, наверное, нечистая сила", — бормочет Аарон. Только магией можно добиться, что в маленькой папской спальне могло поместиться столько людей… Гуго Тосканский, Генрих Баварский, Куно Франкский, Герренфрид Лотарингский, архиепископ Гериберт и Арнульф… И сколько еще текут в распахнутые двери. Целые толпы… Сверкают копья и топоры, звякают мечи, звенят кольчуги и шпоры — действительно сила собирается могучая… и коня ведут — в спальню коня… Архиепископ Гериберт с почтением подставляет руку под закованную в железо ногу Оттона — император легко, ловко вскакивает, звеня латами, в седло, украшенное золотыми орлами. Боевую песню поют флейты — десятки флейт… Грозно взывают рога — сотни рогов… Гимном триумфа гремят трубы — тысячи труб… Аарон открывает глаза. Но не перестают петь флейты, взывать рога, греметь трубы — они-то как раз и разбудили его. Аарон побежал к двери. Папа сидел, наклонившись над органом. Это он вызвал слабым нажатием на клавиши пение десятков флейт, призыв сотен рогов, грохот тысяч труб. Гимн мощи и триумфа спадал невидимым блистательным пурпуром на плечи Оттона, который стоял недалеко от органа, гордо скрестив на груди руки, высоко подняв голову, радостно сверкая глазами, полными власти и беспредельного могущества.

9

Сильвестр Второй высоко ценил проницательность Иоанна Феофилакта. Но вопреки ожиданиям всего сената он не ответил утвердительной улыбкой на цветистую речь, в которой Иоанн Феофилакт с восторгом и почтением объяснял благополучное завершение кратковременной стычки между Римом и возвращающимся с Тибра императором прежде всего безграничной ученостью и мудростью учителя учителей Герберта. По мнению папы, не исполненная горькой жалобы и упреков прекрасная речь, произнесенная Оттоном с башни, а страх перед франкскими топорами и саксонскими копьями распахнул ворота, дерзко захлопнутые перед величеством. Топоров же этих и копий было в Риме, как полагал папа, решительно мало — приходится даже удивляться, как по сумели этого заметить дерзкие бунтовщики, которые осмелились всего несколько недель спустя после торжественного восшествия императора на Капитолий святотатственно выступить против наследника Ромула. "Мне удалось научить императорскую вечность мастерски овладеть латынью, но, к сожалению, не удается мне из пятидесяти топоров сделать триста, а из ста копий тысячу". Когда закончилось заседание сената и Иоанн Феофилакт остался один на один с папой, тот прямо спросил, действительно ли он верит, что очаг бунта подавлен. Дядя Тимофея пылко ответил, что не только верит, но и точно знает, потому что вместе с его двоюродным братом Григорием, от которого он отрекся и которого выдал в жаждущие мести руки императора, втоптана в землю всякая мысль о бунтах и покушениях.

Он ошибался. Мечты Григория пережили его тело. Давно задуманный в умах, этот заговор застиг Оттона в глубине Авентинского дворца, вырвал из постели, из объятий Феодоры Стефании, принудил к ужасному унижению — к бегству босиком в коморки, где жили слуги. Три дня гудящим муравейником осаждал Рим наследника Ромула, на четвертый расступился в глухом, не менее грозном, чем гул, молчании, чтобы пропустить во дворец вооруженный саксонский отряд под водительством закованного в железо епископа Бернварда. Оттон бросился епископу на шею, жадно вырвал из его рук кусок хлеба, густо намазанный медом, и, поспешно давясь им, слезами радости посеребрил щитки лат. И лишь когда насытился — впервые за четыре дня, — потянулся к своему копью, священному императорскому атрибуту, с риском для жизни отбитому у бунтовщиков епископом. Вновь сверкали гордостью черные глаза, из-за крепко стиснутых зубов посыпались бесчисленные жестокие приговоры.

— К сожалению, вечный государь, — пробормотал со вздохом Бернвард, — нас ровно столько, чтобы прикрыть твой уход из города, но не столько, чтобы выполнить хоть один твой приказ.

Оттон топнул ногой.

— Я не опозорю себя бегством! — гневно воскликнул он. — Прославленный римлянин, наследник Ромула не позволит вырвать у него это наследие, не даст изгнать себя живым из города. Я не покину дворец.

Покинул и дворец и город. Вместе с ним Феодора Стефания и папа, которого сопровождал Аарон. Императорская процессия двинулась к Сполето; Сполето захлопнул перед носом Оттона все ворота. Оттон бросился к Больсенскому озеру, чтобы в старом замке королевы готов Амаласунты переждать, пока подойдут свежие силы Гуго, маркграфа Тусции; озеро встретило его тучей метальных снарядов с лодок и плотов — из луков и арбалетов. Он метался между морем и горами, не осмеливаясь приблизиться к Риму. Когда же подошел маркграф Гуго, а с ним Генрих Баварский, Оттон с торжествующей, мстительной улыбкой повел их дружины на Рим. Днем дорогу его отмечали сгибающиеся под тяжестью висельников деревья, а ночью — гигантские пожары. Городом он не овладел. В отчаянии двинулся на север; бунт следовал за ним по пятам, даже опережал, захлопывал ворота всех замков и городов Романьи. Равенна осталась верной. Но под Равенной ожидал Ромуальд, суровый отшельник. Он грозно напомнил императору о давнем обете снять с себя пурпур и диадему, удалиться в пустынную обитель приняв на остаток дней своих схиму.

— Неужели в дерзкой сумятице бунта, — взывал он, — ты не слышишь, неверный слуга Христов, Оттон, громогласного голоса разгневанного господа? Опомнись, не теряй напрасно время, ты еще можешь удержать карающую десницу судии.

Оттон с рыданием пал к ногам Ромуальда, целовал край его нищенского одеяния, с жаром клялся, что в ближайшие же недели покончит со всеми суетными мирскими делами. Но шли месяцы, а император все не спешил заточить себя в пустынной обители. А рассылал гонцов, собирал войско, скупал оружие. Исчезал из Равенны, иногда на несколько недель — даже папа не всегда знал куда.

Как-то осенним утром придворные убедились в отсутствии не только императора, но и Феодоры Стефании. Оказалось, что из Равенны исчезли — видимо, вместе с Оттоном — Герренфрид, зять императора, коменский епископ Петр, капеллан Ракко и молоденький князь Пандульф, сын магкграфа Салерно, который всего лишь два дня назад привез императору какие-то тайные письма от своего отца, написанные по-гречески. Назавтра столь же таинственно исчезли еще двое: граф Бенедикт, свойственник Феодоры Стефании, и архиепископ Милана Арнульф.

Аарон заметил, что эти таинственные отъезды очень встревожили папу. Задумчивый и пасмурный, расхаживал он по галереям, украшающим внутренние дворики церкви святого Виталия. Редко заговаривал со своим любимцем — преимущественно проводил время в совещаниях с Гуго, маркграфом Тусции, и только что прибывшим в Равенну посланцем патриция Болеслава, аббатом Астриком Анастазием.

Астрик Анастазий прибыл не один. Но как удалось установить Аарону, никто из посланников польского князя не был славянином, все германцы: саксы или бавары. Правда, об одном из послов говорили, что он из славянского племени бойев или чехов, но, когда в присутствии Аарона к нему обратились по-славянски польские воины из дружины, подаренной Оттону Болеславом, он ответил им по-германски.

Аарон неоднократно имел возможность прислушиваться к разговорам папы с послами Болеслава. Кроме одного Астрика Анастазия, все остальные показались ему совершенно неотесанными людьми: хотя и были пресвитерами, но умели ни одной фразы склепать по-латыни — папа объяснялся с ними лишь через переводчика.

Разговоры шли преимущественно об основании в польском королевстве церквей и монастырей. Сильвестр Второй говорил о скором отъезде трех ученых монахов из окружения пустынника Ромуальда: Бенедикта, Иоанна и Антония. Но при этом он отмечал, что желает, чтобы в самой Польше они находились по возможности недолго: ему нужно, чтобы Болеслав послал их в те земли, куда еще не проникло слово божье. Особенно расспрашивал он об архиепископе Гауденции, брате святого мученика Войцеха-Адальберта, о епископе же познаньском Унгере никогда не говорил без гримасы неудовольствия: раз даже произнес "этот мясник". Но этих слов Астрик Анастазий своим товарищам не перевел.

Польские послы нередко засыпали папу жалобами и претензиями. Жаловались главным образом на саксонских господ, и не столько даже на маркграфов, сколько на епископов и аббатов, особенную неприязнь питали они к Гизело, архиепископу магдебургскому. Рассказывали, что время от времени он предпринимает военные походы на города и селения, подвластные польскому князю или его друзьям. Вооруженные воины архиепископа то и дело уводят людей Болеслава, преимущественно, как они утверждают, чтобы обратить их в святую веру или утвердить в этой вере — но разве такое поведение архиепископа Гизело согласуется со святыми канонами? Разве может он распространять свою власть на земли, волей святейшего отца подчиненные архиепископу Гауденцию? Не умея изъясняться по-латыни, польские послы оказывались вовсе не такими простаками, за каких их вначале принял Аарон. Они сумели искусно вернуться к старой истории захвата митрополитом Гизело земель магдебургского епископства, неоднократно выражали свое искреннее возмущение, что величие наместника Петра неслыханно страдает, поскольку Гизело не желает признать права папы разрешить его спор с епископом Бернвардом. Они довольно точно ухитрялись передать поносные выражения, кои архиепископ Гизело обрушивал на Бернварда, которого очень любит сам государь император. Они сумели даже повторить текст молитвы, которую монахи в Хильдесгеймском монастыре произносят каждое утро и вечер, умоляя святого Петра, чтобы тот наставил своего наместника в намерении отобрать у Гизело неправедную власть над их монастырем, давним средоточием учености и мастерства в различных искусствах.

Аарона привела в изумление эта искренняя приверженность германских клириков интересам славянского владыки. Поражало и то, что саксы с таким рвением выступают против саксонского архиепископа. Еще больше он изумился, когда сотоварищи Астрика Анастазия, явно пользуясь временным отсутствием аббата, с таинственными минами торопливо уведомили святейшего отца, что князь Болеслав горько скорбит от неприязни, которой его дарят доверенные люди пребывающего сейчас здесь, в Равенне, князя Генриха Баварского, подстрекая против патриция родственное им племя чехов. Они просили, чтобы святейший отец разрешил вопрос, не должна ли чешская земля подлежать власти митрополита Гауденция, а не майнцского архиепископа. Их государь Болеслав полагает, что архиепископу Гауденцию вверил святой Петр власть обращать и утверждать в вере всех, кто пользуется славянской речью, а разве чехи изъясняются иначе?

Папа отвечал с улыбкой, что Болеслав, кажется, не очень точно понял волю Петрова престола. Ведь папское послание, врученное польскому князю преподобным отцом Гауденцием, ясно говорит, что под власть новой метрополии, которую святому Петру угодно было основать в славянском городе Гнезно, подпадают земли, лежащие к востоку от земель, подвластных архиепископу магдебургскому и майнцскому. В послании наместника Петра отнюдь не было речи о том, что гнезненской метрополии должны подлежать все, кто говорит на славянском языке. Но святейший отец примет во внимание мнение Болеслава и, прибегнув к совету духа святого, даст польским послам ответ, о котором они молят. А митрополита Гизело, недостойного пастыря, так или иначе накажет справедливость божья. Тот, кто является Альфой и Омегой, началом и концом всего сущего, строго покарает его на том свете, а равно и на этом: ведь он уже поразил его тяжкой немощью.

После этих слов Сильвестр Второй переменил предмет разговора. "Не потому ли, что как раз вошел Астрик Анастазий", — подумал Аарон. Папа стал расспрашивать послов о дружине Болеслава, о числе воинов, об их умении и вооружении. Спросил даже, сколько боевых коней обычно снаряжает Болеслав на период военного похода. Горечь звучала в голосе папы, когда он сказал, что его ужасно удивляет медлительность патриция, который вопреки обещаниям все еще медлит с прибытием в Рим. Один из послов прямо и отрубил ему, пожалуй даже грубовато, как Аарону показалось, что ведь сейчас это дело невозможное, ибо Рим даже перед государем императором закрыл ворота. Сильвестр Второй с трудом сдержал волну презрительного гнева. И сухо ответил, что Рим находится там, где пребывает императорское величество, а коли уж на то пошло, то первым долгом патриция империи является именно помочь императорской вечности в праведном деле возвращения святотатственно возмутившегося города. Ранее убедительно звучали слова Болеслава, что он не может предпринять столь далекий поход, ибо ему трудно оторваться от благочестивого дела распространения и укрепления Христовой веры, но сейчас, когда подле него находятся архиепископы и целых четыре епископа вместо одного, как было до прошлого года, не следует ему подобным образом оправдывать свое отсутствие. Святейший отец решительно требует от аббата Астрика Анастазия и его товарищей, чтобы они искрение сказали, может ли императорская вечность рассчитывать на прибытие Болеслава со всей дружиной в течение ближайшего полугода. Он заклинает их святым мучеником Войцехом-Адальбертом, который с высоты небес простирает на польский край свое особое покровительство, чтобы они сказали правду, только правду.

Один из послов заговорил по-германски — тогда Астрик Анастазий, внимательно на него посмотрев, стал переводить на латынь. Аарону, который понимал некоторые германские слова, так как они напоминали речь британских саксов, показалось, что аббат переводит не совсем верно. По-германски было сказано, что прибытие Болеслава в течение полугода весьма возможно, по-латински же получалось, что это совершенно исключено.

— Почему же? — спросил папа раздраженно.

Астрик Анастазий объяснил, что Болеслав со всей дружиной пошел далеко на север, к устью реки Одера: он ожидает скорого нашествия бесчисленных ладей, везущих мощную дружину языческих норманнов, которых ведет грозный князь Свен.

— Успокойте Болеслава, — снисходительно сказал Сильвестр Второй. — У меня есть точные сведения, что Свен готовится к нападению на Англию, а может быть, даже уже напал.

Астрик Анастазий ответил на улыбку улыбкой. Но не снисходительной, а торжествующей.

— Прости мою дерзость, святейший отец, но у нас есть более точные сведения. Нашествия на Англию не будет. Король Этельред откупился от Свена: дал норманнам шестнадцать тысяч фунтов серебра.

Слова Астрика Анастазия явно озадачили и ошеломили папу.

— А это надежные сведения? — спросил он почти шепотом.

— Самые надежные. Славный государь Болеслав отправил в Англию послов, советуя Этельреду совместную борьбу против Свена. Теперь Болеславу придется воевать без союзника.

— В третий раз откупается Этельред, — вздохнул Сильвестр Второй. — Неужели у англичан уже нет на язычников мечей, одно только серебро? Но серебро — это опасное оружие, оно обращается против тех, кто его пускает в ход.

Аарон почувствовал, как у него сжалось сердце. Ведь Англия его вторая родина, там он познал сладость учения, там удостоили его особой чести — послали в Рим. Это верно, король Этельред не из отважных воинов, но Аарону причинило невыразимую боль то нескрываемое презрение, с которым и польский посол, и папа отзывались о владыке Англии. Да разве и сам он не испытывал страха от крика прибрежной стражи: "Вижу паруса язычников!" — разве не относились к самым жутким минутам его жизни эти бесчисленные часы ожидания в смертельном страхе: так как же, приближаются паруса или удаляются? Сколько раз он чуть не падал, а то и корчился от тошнотных спазм при мысли, что приближаются, что вот оно, вот… что ничто не спасет: ни молодость, ни ученость, ни молитва! С горечью говорил он себе, что легко издеваться, когда сам не переживал эту зловещую тишину, эту кладбищенскую пустоту замерших в ужасе ожидания прибрежных английских городов, обычно таких людных и шумных. Нет, он не мог осуждать ту безумную радость, которая охватывала мужчин и женщин, старцев и детей, мудрецов и неуков, монахов и воинов, когда с дозорной вышки доносился полный упоения крик: "Уплывают, уплывают, уходят!"

И еще припомнил, как могущественные сановники Бритнот и Этельмар неистово кричали королю после первой дани Свену: "Это же позор для англов и саксов! На вечные времена!" — "Это не я… не я… это он", — шептал побелевшими губами король Этельрод, указывая трясущейся рукой на архиепископа Сегериха. "Да, это я, — твердо сказал архиепископ. — Когда я предстану перед милосердным господом, я смело спрошу, что важнее: рыцарская честь или кровь христианских младенцев?" Бритнот смолк, яростно глядя исподлобья; Этельмар же проворчал то же самое, что только что произнес Сильвестр Второй: "Серебро обращается против тех, кто его пускает в ход… — и добавил: — Будь я милосердным господом, господин наш архиепископ, я бы так тебе ответил: "Ты поступил правильно, если только они никогда больше не вернутся". А вот не вернутся ли они еще раз"?

— А как там Олаф, король норвегов, союзник и Этельреда и Болеслава? — спросил Сильвестр Второй.

— Погиб, побежденный Свеном в морской битве, — ответил Астрик Анастазий, — впрочем, последнее время он был скорее врагом славного государя Болеслава, чем союзником. Разгневался, что сестра Болеслава досталась Свену, а не ему.

И вновь у Аарона сжалось сердце. Красивый, благородный, веселый король Олаф, любимец всей Англии, погиб! Не избежал даже такого унижения, как поражение и гибель от руки того, кто отобрал у него любимую женщину!

Папа поднялся. Утомил его долгий — никогда он таких не вел — разговор с польскими послами.

— А когда мы получим королевскую корону для нашего славного государя? — спросили послы.

Видно было, как они разочарованы, даже озадачены, ведь они же как раз собирались перейти к самому важному для них делу.

— Об этом поговорим после возвращения императора, — сухо ответил Сильвестр Второй и простился с послами.

Оттон вернулся спустя несколько недель, Аарон не присутствовал при его встрече. Ядовитые испарения равеннских болот надолго приковали его к постели. То жар, то холод сотрясали его попеременно, он бредил, падал с отвесных скал, взбирался вслед за Феодорой Стефанией на вершину круглой башни святого Аполлинария. Когда догнал ее, она вдруг обернулась и, схватив его на руки, отнесла, словно младенца, обратно в постель. Укрыла теплым узорным пологом и присела рядом.

Ему уже было не холодно, не бросало в жар, а она все сидела возле него. Он взглянул на укрывающий его полог: тот оказался вовсе не узорный. Он закрыл глаза, вновь открыл. Феодора Стефания сидела у постели.

— Я принесла тебе чудодейственное средство от лихорадки, — сказала она с приветливой улыбкой, — творение несравненного греческого врачевального искусства. Неделю как привезли из Константинополя.

Она ушла, но снадобье осталось. Нет, значит, не видение было.

Назавтра Аарон попытался встать. Это удалось. Он ходил по комнате, выглядывал в окно. Сразу же после захода солнца заснул и без всяких видений спал до тех пор, пока его не разбудили звуки труб и громкие крики. Он быстро подбежал к окну: по улице двигались бесчисленные ряды тяжеловооруженных воинов. Во главе их ехал архилоготет Гериберт, канцлер империи, архиепископ-митрополит кельнский. На повороте улицы, в окружении сановников и придворных, стоял на квадриге Оттон. Из глаз его струились счастливые слезы. Когда Гериберт перед императорской колесницей слез с коня, Оттон заключил его в объятия, поцеловал в лоб, потом в щеку и губы.

Под вечер Аарона навестил папа. Он не позволил упасть ему в ноги. Весь лучился радостью при виде выздоровевшего любимца.

— Самое большее через два месяца будем в Риме, — весело сказал он. — С таким войском можно и полмира завоевать. Маркграф Гуго послезавтра выступает.

Он рассказал Аарону о поездке императора. Оказалось, что тот был у венетов, на острове Риальто. Очень опасное было путешествие — чуть не утонул, именно в тот момент, когда перед ним замаячил, отливая золотом, купол святого Марка. Благополучно вернулись с ним и Герренфрид, и епископ Петр, и Феодора Стефания, и Ракко. Все, кроме миланского архиепископа и графа Бенедикта. Папа терзался отсутствием архиепископа Арнульфа. Из Милана дошли вести о бунте — там вроде бы провозгласили маркграфа Ивреи, Ардуина, королем Италии. Император лично собирается встать во главе похода для подавления этого бунта. Но папа советует ему идти прямо на Рим — Ардуином пусть займется Генрих Баварский. Ну и, конечно, архиепископ Арнульф, когда вернется от венетов.

— Кто-то поговаривал, — сказал папа на прощание, — что и в Павии и Вероне тоже бунтуют. Но это не опасно. Сейчас, когда у императора столько войска… Будь здоров. Ешь побольше.

На другой день папского любимца посетил Петр, епископ коменский. Они вместе вспоминали Вергилия, поочередно читая разные куски из "Энеиды". Немножко поговорили по-гречески: у Аарона это получалось лучше. Потом Петр рассказывал о своем путешествии с императором.

— Странно у этих венетов, — сказал он, — речь у них почти такая же, как у нас, молятся по-латыни, священнослужители бритые. Духа святого выводят от сына, как и от отца, а все остальное как у греков. А впрочем, от настоящих греков там проходу нет. А сколько греческих кораблей стоит под великолепными парусами, не счесть… Императорской вечности там все напоминало о покойной матери.

Он подробно описал торжественный прием, который Оттону устроил Петр Орсеоло, председательствующий венецианского сената, или, как его именуют свои, дож. Рядом с императором сидела сноха дожа, красивая гречанка Мария, дочь Романа, любимца базилевсов. В какой-то момент Оттон со слезами на глазах поцеловал ее в лоб. "Ты так напоминаешь мне мать", — сказал он дрогнувшим голосом. А она на это: "Тебе, императорская вечность, надо всегда иметь подле себя женщину, которая бы и любовью и величеством как можно больше напоминала бы тебе мать".

И еще рассказал епископ Петр о плавании, во время которого чуть все не утонули. Приглушенным голосом прошептал, что императора охватил ужас в ту минуту, когда волны стали заливать их парусное судно. Но Феодора Стефания взяла его под руку, прижалась головой к его щеке, ногой к его ноге, и он успокоился. Все на судне ею восхищались: ведь хоть император больше всех боялся, но и у остальных сердце от страха замирало, и это было видно по лицам, а она — хоть бы что.

Говорил он доверительно, как со своим человеком. Видимо, Петр полагал, что он и Аарон — "свои люди". Как-никак со священнослужителем говорит, пусть и с молодым, но ведь многомудрым — глядишь, через несколько лет епископом будет. Аарон уловил суть этой доверительности. И на душе у него стало благостно.

— А зачем же император ездил к венетам? — спросил он, удачно попав в тот же тон.

Епископ Петр еще больше понизил голос. И добавил, что государь император, не рассчитывая на быстрое прибытие Гериберта с войском, намеревался обогнуть по дороге на Рим бунтующий между По и Тибром край, ударив неожиданно со стороны Анконы. А чтобы попасть морем в Анкону, нужно иметь корабли, а где их взять, как не у венетов?

— Но боюсь, — закончил он еле слышным шепотом, — что императорская вечность не договорилась с венецианским сенатом. Будто дож Петр в разговоре с глазу на глаз ставил государю императору какие-то немыслимые условия. Но сейчас, когда у императора столько войска… Будь здоров. Пей красное падуанское вино, лучшее средство для выздоравливающих.

Проводив епископа Петра до двери, Аарон направился к окну, но не к тому, что выходило на улицу. Взор его хотел насладиться видом огромного сада за дворцом митрополита. Сад этот восхищал его еще в ту пору, когда он жил здесь три года назад, любимцем еще не папы Сильвестра, а всего лишь архиепископа Равенны Герберта.

Подойдя к окну, он чуть не вскрикнул. По саду прохаживался аббат Астрик Анастазий, дружески и доверительно держа под руку коренастого юношу в монашеском одеянии. Аарон сразу узнал этого юношу. Ведь он не видел его почти год. Но что может связывать Болеслава Ламберта с доверенным послом единокровного брата, к которому он питает одну ненависть за то, что тот изгнал его, лишил отцовского наследства, пожизненно заточил в суровой обители? Как же это получилось, что кто-то из братии Ромуальда очутился в Равенне, во дворце архиепископа? Ведь Аарон хорошо знает, что суровый схимник, сам составляющий правила для своего окружения, не считающийся ни с заветами отцов, ни с обычаями клюнийцев, раз навсегда запретил показываться в мире тем, кто добровольно или под принуждением вступили в его монастырь, в пустынную обитель — эрем. Может быть, Болеслав Ламберт пытается умолить своего брата через посла? Но разве так говорят с тем, кого униженно просят? Ведь это скорее разговор друзей, питающих друг к другу полное доверие!

Спустя несколько дней папа прислал слугу спросить Аарона о его состоянии, в силах ли он принять участие в торжественном праздничном богослужении, после которого состоится церемония вручения королевской короны властителю венгров Стефану.

— Какой же это праздник? — удивленно спросил Аарон.

Слуга посмотрел на него, как на безумца.

— Как какой праздник? Рождества господа нашего.

Аарон не поверил своим ушам. Значит, вон сколько времени он проболел! А был уверен, что только еще близится пост. Как же это папа мог позволить, чтобы ему сегодня повар прислал курицу? И почему никто из навещающих не упомянул, что пост давно начался?

И никто не сказал ему о прибытии повелителя венгров и о предстоящей коронации. О венграх он знал только то, что они дикие варвары, потомки гуннов, которые под водительством ужасающего Атиллы вторгались некогда в Римскую империю. Он и доныне не был уверен, христиане ли владыки гуннов. Разве что с недавнего времени.

"Сколько сразу новых королей, — удивился он, — польский, венгерский…"

Он сказал слуге, что благодарит святейшего отца, конечно, он примет участие в богослужении и в коронационной церемонии. Но неожиданное возвращение болезни на следующий день вновь приковало его к постели. Вновь его бросало в жар и холод. Но снадобье Феодоры Стефании хранило от страшных видений. И вообще на сей раз он легче переносил болезнь. На Иоанна Богослова Аарон чувствовал себя так хорошо, что спустился в часовню помолиться. Папа вновь удостоил его своим посещением, будто Аарон все еще тяжело больной. Он сказал, что император вот-вот двинется на Рим. Дружина маркграфа Гуго уже, кажется, подходит под стены Вечного города.

— Я еду вместе с императором. Просто не знаю, взять тебя с собой или оставить здесь. Слаб ты еще, но я так к тебе привык…

Аарон стал с жаром просить папу, чтобы тот не оставлял его в Равенне. Сильвестр Второй заботливо оглядел своего любимца со всех сторон.

— Может быть, действительно тебе лучше отправиться с нами, — проворчал он, — этот здешний воздух так для тебя губителен. Не назначу я тебя никогда архиепископом Равенны, — добавил он, дружески улыбнувшись.

Назавтра Аарон отправился к Феодоре Стефании. Пошел, чтобы поблагодарить за снадобье. Она встретила его приветливо. Пригласила присесть, попросила побыть с нею подольше. Подробно описала коронационную церемонию.

— Жалко, что ты не видал этого нового помазанника божьего, — сказала она со смехом, — а стоило посмотреть. — И она рассказала, что у короля Стефана широкий, почти плоский нос, ужасно толстые губы, обрамленные редкой щетинистой порослью. Но самое удивительное глаза: маленькие, раскосые щелки, черные-черные, как самые темные маслины. — Но умные, очень умные, — добавила она.

С оживлением говорила о походе на Рим:

— Я увижу сына, понимаешь, сына… И солнце, заходящее за Яникул…

Аарон неуверенно спросил, чем он заслужил ее расположение.

Она засмеялась.

— Ты мне нравишься! — воскликнула она. — Хотя и обокрал подземное царство, все равно очень нравишься… Нравишься с того времени, когда ошеломил меня рассказом о Тимофее. Помнишь?

Когда Аарон уже прощался с нею, она сказала:

— Это снадобье — в благодарность.

Он удивился. И присмотрелся к ней. Она не смеялась.

— Благодарность? Мне? За что, госпожа?

Она улыбнулась:

— Будь здоров. И кланяйся Тимофею, когда увидишь его в Риме.

Аарон шел ко дворцу архиепископа весь в смятении. В голове хаос. Точно такое же состояние, как тогда, когда исповедовал Оттона. Что она хотела сказать? Что имела в виду? Благодарность? За что? Неужели за то, что растолковал Тимофею, что она его не любит?

Направляясь к папским покоям, он услышал голоса, среди них и голос Сильвестра Второго. Он остановился и прислушался. Видимо, папа беседует с какими-то послами, чей-то голос тут же переводит его слова на германский, и, наоборот, тот же голос переводит германские слова на латынь. Голоса, не исключая и переводчика, возбужденные. Аарон на всю жизнь запомнил этот страстный, почти бурный разговор.

— Явился венгерский князь и потребовал благословения, предназначенного для польского владыки.

Аарон понял, что подоспел к концу разговора. Но его страшно удивили слова, сказанные папой. Так говорят только с невежественными простаками, с темными, невежественными варварами.

— Но ведь у святейшего отца не только это одно-единственное благословение.

У Аарона промелькнуло в голове, что тот, кто произнес эти слова, далеко не так уж глуп.

Голос Сильвестра Второго кратко ответил:

— Замаливайте ваши грехи.

После чего послышались шаги. Видимо, папа покидал комнату.

— Но где же аббат Астрик Анастазий? Что он говорит? — преследовал Сильвестра Второго все более резкий голос, тут же повторенный эхом латыни.

— Астрика Анастазия уже нет в Равенне.

— А где он? Где? Что с ним? Что с ним случилось? Что сделал папа с послом славного польского князя?

— Ничего плохого с ним не случилось. Уехал с венгерским королем. Святой Петр доверил ему утверждать христианскую веру в стране венгров.

Крик, который был ответом на эти слова, переводчик уже не переложил на латынь. Но Аарон понял, как будто кричали на языке англов.

— Предатель Астрик! Он подло предал своего господина! — вне себя кричал польский посол.

Шаги папы удалялись и наконец затихли. Аарон лицом к лицу столкнулся с выходящими послами Болеслава, которые не сдерживали своего возмущения ни словами, ни движениями. Из того, что они говорили, проходя мимо Аарона, он уловил только одну фразу — слишком быстро, слишком бурно они разговаривали, чтобы можно было понять больше. Но и эта одна фраза сказала ему многое. Она позволила понять непонятное. Один из послов Болеслава, кажется тот чех, который по-германски отвечал заговорившим с ним польским воинам, сказал, что видел, как Астрик сносился с врагами государя Болеслава.

Разумеется, сносился, Аарон это знает. Своими собственными глазами видел. Теперь ему ясно, что означала дружеская прогулка Астрика с Болеславом Ламбертом. Да, послы правы, Астрик Анастазий предал патриция Болеслава. Присоединился к его врагам.

Он не удержался, чтобы тем же вечером не рассказать об этой дружеской прогулке папе. Сильвестр Второй посмотрел на него с явным раздражением.

— Вбей себе хорошенько в голову, сын мой, — сказал он, — что путь Римской империи к блистательному возрождению не устлан одними розами. Ступай. Хорошенько выспись.

Но Аарон не мог уснуть. До самого утра ворочался с боку на бок. Вновь в голове хаос. Какие великие, важные дела происходили, пока его терзали жар и холод. Но хотя болезнь не позволяла следить за ходом этих событий, одно он понял хорошо: Болеслав не получил обещанной королевской короны. Получил ее Стефан венгерский. Кроме того из слов папы ясно следовало, что получил он корону, предназначавшуюся Болеславу, и это для Аарона было самым непонятным. Почему же одна коронация непременно должна исключать другую? Справедливо, вполне справедливо сказал польский посол, что ведь святейший отец располагает не одним-единственным благословением. И как же могло получиться, что повелитель самых диких варваров сумел опередить патриция империи, любимого друга Оттона? Тут явно происки врагов Болеслава — прогулка по саду, свидетелем которой был Аарон, лучшее тому доказательство. Видимо, враги располагают куда большей силой, чем полагал Аарон, — даже вот этот Болеслав Ламберт, которого он так жалел год назад. Но что же могло объединить папу с врагами Болеслава Первородного? Разве не папа решил окончательно заточить Болеслава Ламберта в пустынную равеннскую обитель, лишив его какой-либо надежды на возвращение отцовского наследия? А поступая так, он явно действовал в пользу Болеслава Первородного. Сознательно стремился ему угодить. Теперь же сознательно поступает наоборот, действует в пользу Болеслава Ламберта и его братьев, потому что, пока королевское помазание не освятило особы патриция, преимущество его над единокровными братьями опирается только на силу, а не на право. Но что могло случиться, почему папа отвратил свою милость от особы патриция, которого всегда так прославлял? Почему отказывает ему в милостях, даруемых божественным правом, давно уже обещанных? Почему раздувает пламя раздора между ним и собой и Оттоном в момент, вовсе нелегкий для себя и для императора? Ведь он же действует явно в согласии с Оттоном. Как же они не могут понять того, что Аарону ясно: они приобретают нового врага. Могущественного врага — если правда то, что они всегда говорили о Болеславе. Больно ранят его гордость, и этого он им никогда не простит. Конец дружбе между Болеславом и Оттоном…

Аарон даже подпрыгнул на постели. А может быть, именно этого папа и добивается? Узнав в ночь накануне восшествия императора на Капитолий, что Оттон желает передать диадему и пурпур Болеславу, он умышленно стал отыскивать способы помешать этим намерениям? Ведь сам же он сказал в ту ночь Аарону, что, пока он жив, не допустит, чтобы Оттон передал кому-либо диадему и пурпур. Вот и действует, как сказал: лишить Болеслава короны — это первый шаг, чтобы превратить былую дружбу во вражду, которая, конечно же, сделает невозможной передачу патрицию императорской власти. Но разумно ли так поступать? Что он получает, утрачивая дружбу Болеслава? Что может дать благодарность Стефана? Обещание удерживать венгров от нашествий на владения императора? А они уже давно перестали быть грозными — даже для Баварии, не говоря уже про объединенные императорские войска. Куда страшнее противостояние империи всего объединенного славянского мира во главе с разъяренным Болеславом!

Следующий день позволил Аарону познакомиться с иными объяснениями обстоятельств по которым Болеславу отказали в королевской короне. Папа призвал Аарона к себе и без всяких вступлений оказал:

— Ты, наверное, не спал всю ночь, размышляя над несправедливостью, которую император и я учинили патрицию Болеславу.

Лицо Аарона залилось краской.

— Угадал, — улыбнулся папа. — А впрочем, даже и не угадывал. Я знаю тебя лучше, чем ты сам себя. Я хочу, сын мой, чтобы ты знал об этом деле то же, что знает сам государь император.

Сильвестр Второй не скрывал, что от него, а не от Оттона исходила мысль об увенчании Стефана королевской короной. Мысль эта возникла в его голове тогда, когда он узнал, что нельзя рассчитывать на прибытие Болеслава даже в течение полугода из-за ожидаемого вторжения норманнов на польские земли. Разумеется, папа отнюдь не в обиде, что Болеслав прежде всего печется о защите своего края, но по этим же самым причинам никто не может быть в обиде на папу, что он больше, чем о Болеславе, печется о благе Римской империи, каковое благо для него сейчас почти равнозначно благу Христовой церкви. Может быть, когда-нибудь будет иначе, но сейчас именно так.

— Заметь, сын мой, что я тебе сообщаю больше, чем государю императору, при котором я никогда не обмолвился, что, может быть, когда-нибудь благо церкви не будет равнозначно благу империи.

Аарон вновь зарумянился.

— Чем я заслужил такую милость, святейший отец? — еле пробормотал он, чувствуя, как глаза его наполняются слезами.

— Тем, что ты такой, какой есть, — серьезно сказал папа и вернулся к делу Болеслава.

После заявления польских послов Сильвестр Второй долго раздумывал, как ему поступить. Империя в столь грозный для нее миг — Аарон сам знает, какая нависла угроза, — должна иметь сильного союзника, такого, на вооруженную помощь которого она может рассчитывать немедленно. Стефан выразил готовность быть таким союзником. При посредничестве Генриха Баварского он уведомил папу и Оттона, что взамен на корону обязывается в любой момент поставить всю свою страшную конницу на службу империи. Поведет ее туда, куда укажет император. Так что он дает империи больше, чем может в данный момент дать Болеслав, которого, как выяснилось, угроза нашествия с моря надолго прикует к северу. Разумеется, это отнюдь не означает, что папа и император с такой уж радостью встретят появление венгерских сил на италийской земле. Жалко эту прекрасную страну и даже жителей ее, к сожалению ныне взбунтовавшихся против императорского величества, если на них обрушится эта страшная сила. Сто лет назад германский король Арнульф горько жалел о том часе, когда призвал на помощь венгров против славян. Оттон не повторит ошибки Арнульфа. Венгры могут оказаться ему полезны и вне пределов Италии — врагов у империи и без того достаточно. Стягивая германские войска в Италию, император вынужден оголить не одну границу; и хорошо знать, что ни одной из этих границ не угрожают не только венгры, но и любой иной враг, которого будет удерживать от нападения страх именно перед венграми, которые ныне стали союзниками императора.

Желая говорить с Аароном совершенно искренне, папа не хочет скрывать, что этот возможный враг способен угрожать империи не обязательно извне: пример тому бунты в Романьи, в Тусции, в Королевстве Италии. Зачем же тешить себя иллюзиями, что бунты не могут вспыхнуть и в других частях империи. А страх перед венграми может подавить не один бунт в зародыше. А уж появление их на земле бунтовщиков и вовсе. Правда, это последнее не по сердцу папе, и он все еще молит бога, чтобы можно было обойтись одним запугиванием.

Конечно, куда лучше дать корону обоим князьям. Тогда это не оскорбило бы Болеслава, дружбу которого император всегда тем не менее будет ценить, невзирая на то, может ли использовать ее выгодно для себя. Но обоим, к сожалению, невозможно. Могущественные имперские ленники в Баварии и Саксонии вообще против всякой коронации негерманских князей, а с ними сейчас следует считаться куда больше, чем когда-либо. С трудом вырвали у них согласие на одну коронацию, причем те подчеркивали, что предпочитают видеть королевскую корону на голове Стефана, нежели Болеслава.

— Ты не спал, Аарон, потому что думал о несправедливости, совершенной по отношению к Болеславу. Это верно, он будет чувствовать себя оскорбленным. Но слушай, сын мой, внимательно. Опуская все, что я тебе доселе сказал, еще и другие важные причины склонили меня отказать Болеславу в короне. Я прямо сказал государю императору, что против того, чтобы патриций, первое после Цезаря Августа лицо империи, получил королевское помазание. Сила империи зиждется на ее единении и сплоченности, а королевская корона у того, кто ее носит, ослабляет чувство связи с целостностью империи. Разве король западных франков или английский король Этельред обладают этим чувством? Наоборот, они вовсе не признают главенства над ними императорского величества, хотя церковь по сей день поучает, что и в мирских делах должна быть одна паства и один пастырь. Так что, получи Болеслав корону, он быстро утратил бы чувство неразрывной связи своего могущества с могуществом империи. А государь император отнюдь этого не желает. Да и я полагаю, что большее благо и честь для Болеслава быть римским патрицием, чем королем варваров. Серебряные орлы значат больше, чем корона польского королевства. Посланцам его, неотесанным варварам, пришлось дать другой ответ, потому что того, что я тебе сейчас говорю, они не поняли бы и очень бы отчаивались, а Болеслав поймет.

— А можно мне задать вопрос, святейший отец? — вновь, зарумянившись, спросил Аарон.

— Спрашивай что хочешь.

— Не разгневайся на меня, святейший отец, но я вспоминаю, как ты сказал когда-то, что Болеславу обязательно надо дать корону, потому что большая честь для империи, когда ее патриций — помазанник божий. Тогда ты еще изволил добавить, что это было бы поучительным примером для других королей — тех, которые не хотят признавать над собой главенства государя императора.

Папа посмотрел на Аарона с улыбкой искреннего восхищения.

— Быть тебе когда-нибудь архилоготетом, канцлером империи, это я тебе предсказываю. Ты знаешь, что то же самое, именно этот вопрос задал мне император? Я сказал, что действительно говорил такое, потому что тогда думал так. А сейчас думаю иначе. Так и должно быть. Плохо было бы, если бы бег нашей мысли не поспевал за бегом времени. Тогда я был бы просто камнем, а не человеком.

— Государь император, — продолжал Сильвестр Второй после короткой паузы, — не сразу согласился. Несколько недель он был полон гнева, сожаления и почти отчаяния. Он полагал, что, отказывая Болеславу в короне, оскорбляет не только друга, но божие величие, совершает тяжкий грех. Теперь он так уже не думает. Его успокоил отшельник Ромуальд во время вчерашней исповеди.

Аарон чуть не вскочил со скамьи. Значит, император все-таки направился к пустыннику Ромуальду? И вернулся? Аарон был уверен, что уж кто-кто, а Ромуальд, когда начнет исповедовать императора, сумеет сделать с его душой все, что захочет. Почему же он не оставил его в своей обители? Ведь еще так недавно он грозил ему божьим гневом за несоблюдение обета.

И еще подумал Аарон, что, видимо, точно так же, как после той исповеди в Латеране, год назад, Оттон и сейчас имел с папой длинный разговор. Откуда иначе папа мог знать, что Ромуальд говорил императору?

— Ромуальд сказал, — продолжал папа, — что патриций Болеслав не заслужил королевской короны, поскольку не является справедливым человеком, ведь он же лишил своих братьев отцовского наследия.

Аарон не верил своим ушам. С изумлением убедился он, что Болеслав Ламберт и в самой суровой обители не отказался от намерений вернуть утраченное наследие. И подумать только, даже Ромуальда, которого, с тех пор как он заточил себя, никогда не касались никакие дела мира сего, Болеслав Ламберт сумел заинтересовать судьбами своего наследства. Кто бы ожидал такой находчивости в этом исподлобья поглядывающем неулыбе!

Аарон робко спросил папу, не вернулся ли Оттон к мысли уйти в пустынную обитель.

— Ну конечно же! — улыбнулся папа. — Торжественно поклялся Ромуальду, что сразу, как только войдет в Рим, снимет с себя диадему и пурпур. Повторил мне эти слова со слезами. И еще добавил, что мне не удастся поссорить его с Болеславом. Что именно патрицию, как он и ранее намеревался, передаст императорскую власть и таким образом получит от него прощение за отказ в королевской короне.

Аарон тоже улыбнулся. Он знал так же хорошо, как и папа, что Оттон никогда не откажется от власти, никогда не уйдет в обитель. Теперь он был в этом уверен. Сейчас убедился, хотя папа пытался ему доказать это еще год назад, в ту памятную ночь накануне восшествия императора на Капитолий.

Сказал ему еще тогда, как только вошел в спальню. Еще не замерли шаги Оттона, которые наконец-то дали знать ожидавшему в колоннадной галерее Иоанну Феофилакту, что сейчас они трогаются. Аарон хорошо это запомнил. Как и то, что за словами Сильвестра Второго последовала улыбка.

— Не удивляйся, — сказал он, — что я говорю с тобой о том, что ты услышал два часа назад на исповеди. Государь император повторил мне все, в чем признался тебе. Оказалось, что мы вместе его исповедали. Закончить исповедь должен был я.

В голосе папы, когда он произносил это, звучало нечто большее, чем настоящая отцовская сердечность. Искренняя растроганность.

— Ты не разочаровал меня, сын мой. Наоборот, удивил меня. Ты сумел сделать больше, чем я от тебя ожидал.

Он присел на мягкое кресло. Аарон устроился у его ног. Рука папы ласковым движением погладила рыжую голову молодого пресвитера.

— А я думал, святейший отец, — прошептал Аарон, — что оказался недостоин твоего доверия. Я показался себе незадачливым охотником, который заблудился в чаще и потерял оружие.

— Нет, Аарон, ты отлично преследовал выслеженного зверя. Но скажу тебе искренне: ты не поспевал за гончим псом, которого пустил по следу. Из того, в чем признался мне император, я понял, что ты впопыхах перепрыгнул через то обстоятельство, которое определило дальнейший ход исповеди.

Аарон поднял к папе удивленные, даже испуганные глаза. Что же это за обстоятельство, через которое он перескочил?

А это была история с ранением франкского центуриона. Если бы Аарона не донимала тогда так сильно тайна казни Кресценция, он бы своими ушами услышал обо всем, что выследил Оттон в тайниках своей души, углубляясь в обстоятельства, приведшие к ранению центуриона. Он сразу бы понял, из-за чего так страшно исказилось лицо Оттона, покрылось смертельной желтизной.

Судорожно рыдая, пряча голову в колени папы, Оттон каялся в том, что ввел, хотя и невольно, в заблуждение исповедника. Нет, вовсе не угодные господу побуждения руководили императором, когда он бросился с мечом на центуриона, ведущего свой отряд на Альбанское озеро. Не потому ненавидел Оттон совместное омовение, которое, как он считал, порождает разврат, оскорбляет христианскую чистоту. Страх, а не набожность — источник этой ненависти. Страх, что повторится то страшное унижение, которое он изведал в Арнебурге много-много лет тому назад.

В жаркий летний день саксонские вельможи пригласили императора на совместное купание. Повезли его на Эльбу, где любил купаться Оттон Рыжий. Император сначала упирался. Ведь мать так часто наставляла его, что недостойно священному величеству бесцеремонно обнажаться на глазах у подданных. Но солнце так жарило, так манила прохлада воды. При этом Дадо, которому он признался, почему так сопротивляется, сказал сурово и почти презрительно: "Когда ты среди нас, господин наш Оттон, ты не Цезарь Август среди ничтожных подданных, а предводитель дружины среди благородных товарищей". Семнадцатилетний Оттон растерялся. "Если отец купался с ними, то, наверное, и мне можно", — подумал он со вздохом. Разделся и вошел в воду.

Действительно, купание было превосходным. Но, выходя из воды, император вдруг заметил, что граф Зигфрид как-то странно присматривается к нему. И маркграф Лотарь. И епископ Хильдивард. И аббат Эркамбальд. И даже Экгардт. Оттон, смущенный, отвел взгляд от их лиц. И тут же услышал за собой многоустый шепот. Издевательский шелест. Вновь он поочередно взглянул на них, потом на себя. И понял. У него больно сжалось сердце. Они гнушались им, высмеивали его. Посмеивались над оливковой смуглостью его тела — взглядами и шепотом они исторгали его из своей среды. "Ты не наш, ты грек, родной отец постыдился бы твоего тела. Хорошо, что он умер, хорошо, что не видит тебя, не краснеет перед нами за тебя".

Никогда в жизни, ни до этого, ни после, Оттон не чувствовал себя таким несчастным, таким ужасно одиноким, как тогда, когда возвращался с купания в Арнебургскую крепость. Он не смел поднять глаз на своих товарищей, старался не слышать их голосов. Был уверен, что, шепчась, они все еще высмеивают его.

И он горько рыдал, рассказывая святому отцу об этом страшном своем унижении. Напрасно доказывал Сильвестр Второй, что он не должен был чувствовать унижения, что никакого унижения быть не могло — ведь Оттон всегда гордился своим происхождением от греческих базилевсов, ведь он же никогда не полагал особой честью для себя быть только предводителем саксонской дружины, сколько раз в разговорах и в письмах он с гордостью подчеркивал, что он римлянин, а не германец! И кроме того, папа уверен, Оттону тогда все это только привиделось: и презрение во взглядах, и этот издевательский шепот. Да как бы могли осмелиться какие-то саксонские князьки высмеивать императорскую вечность? Даже если их племенные, неотесанные души не наполняло почтение к воплощенному в Оттоне величию Рима, все равно в их сердцах должна была сохраниться любовь к королевской крови Лиудольфингов. Нет, решительно нет. Не могли они издеваться, не исторгали его из своей среды. Это привиделось Оттону. В чем же тогда источник этих заблуждений?

Недолго искали папа и император причину этого. Раскачавшаяся, как колокол, мысль Оттона быстро напала на нужный след. Гончая выследила зверя в самом укромном убежище. И поразила его двумя ударами. Хотя смертельным был только второй, но в первом было больше силы. Сначала Оттон признался папе, что, когда ему было пятнадцать лет, он впервые прикоснулся к женскому телу, тогда он еще вовсе не чувствовал страха, о котором рассказывал Аарону, — только любопытство. Страх появился, когда он расслышал шепот девушки: "Сжалься надо мной, господин король… я тебя боюсь. У тебя такое темное тело, как будто ты сам демон Тор… Взгляни, какая я розовая и какой ты…" Он не отдалился от нее, наоборот, крепко прижался, но не смог высечь из себя искру любви к ней. Все время в ушах звучали слова "ты такой темный". Все время, пока он был с нею, он чувствовал презрение к себе. И когда уходил от нее, заметил, что она с трудом сдерживает смех… Значит, она презирает его, а не только боится. Вернее, только презирает и вовсе не боится. Прошло три года, и он приблизился к другой женщине и не решился посмотреть ей в глаза, не мог заставить себя: не хотел видеть, как она смеется. Наверняка смеялась, он уверен, что смеялась. И только Феодора Стефания не смеялась, хотя она белая, белее тех. И не только не смеялась, но много раз говорила ему, что оливковое тело красивое, красивее розового. Когда она так говорила, ему вспоминалась мать. Она тоже всегда говорила, что оливковое тело красивее германских розовых тел.

Признание это объяснило папе многое, куда больше, чем все то, что Аарон услышал от Оттона, но одно оставалось неясным. Когда император впервые прикоснулся к женщине, ему было пятнадцать лет. Когда умерла Феофано — одиннадцать. Почему же гораздо позже услышанные слова случайно встреченной девушки глубже врезались в душу Оттона и в мысль его о собственном теле, чем то, что многократно твердила любимая мать? Почему, купаясь с саксонскими вельможами, он не подумал, что это он, собственно, должен с презрением поглядывать на них, поскольку у них розовое тело?

Но и на этот вопрос Оттон отыскал в себе ответ. Из самых сокровенных тайников памяти вынырнула картина другого купания. Тогда ему было девять лет. Он купался со сверстниками. Розовые мальчишки открыто высмеивали его оливковую кожу. Презрительно обзывая, плескали в него водой, бросали камешки. Оттон горько плакал, жаловался стоявшему на берегу епископу Бернварду, что его обижают. Но епископ только смеялся: "Не уступай им, господин король, не уступай… Дай им сдачи: и водой, и камешками…" Но Оттон не защищался, он плакал.

Папа подумал, что тогда, видимо, так и было. Дети не вельможные саксы, сознающие знатность королевской крови: они действительно смеялись над оливковым цветом его тела, ведь он так отличался от всей купающейся оравы. И за эту особенность они смеялись над ним, обзывали его и швыряли в него камешками. Показывали свое презрение, избегали всякой с ним связи. Они оттолкнули его от себя, обидели, сделали одиноким, унизили. Все ясно. Охота подошла к концу.

— Я закончил ее за тебя, Аарон, и совсем иначе, нежели ты предполагал. Но тем, кто напал на след и пустил по нему гончую, был ты. Благодарю тебя. Ты помог императору достигнуть самого тайного источника всех его мыслей и поступков. Благодаря тебе он стал достойным похвалы тех, кто понимает, что высочайшая мудрость, доступная людям, содержится в словах: "Познай самого себя".

Но в том, что государю императору, а может быть, и тебе, сын мой, показалось источником унижения и слабости, я вижу источник возвышения и силы. Я долго говорил Оттону об этом. Говорил словами и музыкой. Германцы гнушаются им, потому что он грек? Перестанут гнушаться, когда увидят и почувствуют, что этот грек сильнее всех германцев. То же самое, что с германцами, должно стать и с греками, которые видят в нем германца. И еще сказал ему, больше, пожалуй, музыкой, чем словами, что, будучи германцем и греком, а одновременно и не германцем, и не греком, он должен быть чем-то больше, чем греком и германцем: римлянином. Должен быть и будет.

Необычное возбуждение рисовалось на лице папы, проглядывало во всей его фигуре, во всех движениях. Радостное возбуждение, полное сознания силы.

— В пустыню он не удалится, от власти не отречется, никому не передаст пурпур и диадему. Пока я жив, не допущу этого. А после моей смерти? Может быть, ты, Аарон, станешь тем, кто будет дальше руководить душой Оттона…

Аарон побледнел. Удары сердца раздирали ему грудь, стук в висках раскалывал голову.

— И все равно Оттон еще не полностью познал себя, Аарон. Тебя удивило, что он бормотал о стремлении к могуществу, от которого тут же откажется, когда добьется его во всей полноте, — так ведь? И действительно, удивительную выказал государь император проницательность. А ведь полностью он в себя не проник. Не знает, не предчувствует, что именно в тот момент, когда к нему придет ощущение силы, тут же он отбросит мысль отказаться от своего могущества. Навсегда откажется. И не захочет удалиться в обитель, никому не отдаст ни диадемы, ни пурпура.

— Значит, не отдалит тогда и Феодору Стефанию? — спросил Аарон.

— Ее-то прежде всего. Как только изведает полноту наслаждения, он захочет, чтобы она была с ним до конца дней его. Никогда не захочет отказаться. Согласится скорее душу свою кинуть в добычу адским силам. Но я не думаю, чтобы это наступило скоро, что Оттон скажет себе: я достиг полноты наслаждения. У него сильнее, чем вожделение тела, вожделение мечтания. Именно оно и виновато, что он до сих пор не изведал полноты наслаждения, которую дает любовь. Может быть, никогда и не изведает. Никогда в телесной близости не увидит картин, которые рисует в своем воображении. Всегда будет чувствовать неудовлетворенность. Всегда будет себе, мне, любому исповеднику жаловаться, что он несчастен. Но в этом, сын мой, и есть главный источник надежды вырвать его душу из пут греха, надежды на удаление Феодоры Стефании. Ныне только ею полны картины, которые предстают перед глазами Оттона в его мечтаниях. Но ведь неожиданно может предстать перед ним и образ иной женщины. И когда это случится, Феодоре Стефании придется уйти. Может быть, это ее даже и не огорчит. Конечно же, эту новую женщину мечта Оттона точно так же прикует к его телу и душе, как сейчас приковала Феодору Стефанию. Точно так нее он будет утверждать, что удалит ее, как только добьется полноты наслаждения, — и так же трудно будет ему от нее оторваться. И вот тут-то важно, чтобы та женщина оказалась такой, которую вовсе не надо будет от него отрывать. С которой он мог бы сочетаться браком. И чем больше будет водораздел между наслаждением обретенным и воображаемым, тем больше уверенности, что государь император не совершит греха прелюбодеяния, даже в сердце своем. Благословенный будет тот миг! Вот и все об императорской вечности. Теперь поговорим о тебе, сын мой.

Аарон вновь побледнел. Вновь сердце выскакивало из груди. Папа начал с вопроса, помнит ли Аарон его слова перед исповедью о том, что он долго сомневался, доверить ли ему исповедовать императора, но теперь у него нет сомнений. А знает ли Аарон, в какой момент папа перестал сомневаться? Когда услышал признание молодого пресвитера в том, как его донимали соблазнительные картины веселых игр юношей и девушек у пруда на Аппиевой дороге. Сейчас Аарон поймет, почему именно это признание повлияло на решение и ему захотелось разобраться совместно с Аароном, что же могло его в этих играх соблазнять.

Несомненно, соблазняла радость пребывания в тесном кругу своих. Ведь Аарон удивлялся и даже сочувствовал Тимофею, что тот покидает свой круг. Папа подробно вник в тайну этой радости и этого сочувствия. Душа Аарона в чем-то сходна с душой государя императора. Может быть, и Аарона тоже когда-нибудь в детстве, в Англии или еще в Ирландии, больно задел, высмеял, оттолкнул от себя определенный круг. Он чувствует себя одиноким, и его гнетет одиночество, вызывает зависть к тем, кто находится среди своих, зависть же переходит в восхищение, так как он приписывает всем, кто принадлежит к тесному кругу, те достоинства, которых он сам не имеет или еще не обнаружил в себе, например добродетель смелости. Но он ошибается: смелости у него довольно, это он доказал своим поведением перед Иоанном Филагатом, самозваным папой. Он вдвойне ошибается: он не одинок, он в кругу своих. По не в кругу молодых двуногих зверенышей, находящих радость единственно в общении с собой и с окружающей природой и не находящих никакой радости в общении с мудростью. Он в общине, имя которой церковь. В общине многочисленной, мощно вооруженной, но не луками и мечами, а дарами святого духа, дружбой Софии, предвечной мудрости. В общине, которая сражается не со слабыми телами, а с гордыми душами — неужели он сам не убедился в этом только что, исповедуя носителя величайшей мощи, самого первого в мире владыку?

— Та община включала пришельцев из-под Капуи и даже Беневента, как ты подчеркнул в своем рассказе. Даже из Капуи и Беневента?! А твоя община, Аарон? Не охватывает ли она ныне уже бесчисленные страны? Когда же приблизится время архангельских труб, она сольется со всем миром. По скольким же материкам, по скольким островам рассеяны бесчисленные церкви и монастыри! Во всех странах, некогда сплоченных благодаря римским орлам, в любом городе, в любом селении ты найдешь тех, кто тебе скажет: ты среди своих. И даже в славянских далеких странах, и среди диких венгров, и среди страшных норманнов, даже в странах, подвластных Полумесяцу, много есть углов, где ты будешь среди своих, в своем кругу, сын мой. С людьми, у которых кожа куда темнее, чем у Оттона, с раскосыми, а также и со светлолицыми великанами, приросшими к ладьям, ты будешь говорить святым языком своей общины: языком Вергилия и Иеронима. Как же ты можешь говорить, что ты одинок?

И еще, по мнению папы, та община, что веселилась возле пруда на Аппиевой дороге, привлекала Аарона благородством происхождения. Ах, как много говорят слова о праве ходить босиком только среди своих. Действительно происхождение графское или княжеское много значит, даже для церкви. Ведь и ему, тогда учителю Герберту, отказали в архиепископстве в Реймсе потому, что он не из благородных. А ныне он стоит над всеми архиепископами самых благородных кровей. Что возвысило его над ними? Сила учености, перед которой не устоит сила крови.

— А разве это не твоя сила, мой молодой друг? Разве кто-то из княжеских или королевских сынов стоит ближе к наместнику Петра, чем ты? Отныне ты стоишь еще ближе, чем доселе. Боюсь, что я стар и слаб здоровьем, и если хочу жить дольше, то также и для того, чтобы можно было поддержать тебя — увидеть, как из способнейшего ученика становишься учителем, увидеть, как возвышается твоя мудрость и ученость, возвышается над теми, кого легкий путь привел из графских и княжеских замков в аббатства и епископства. И еще одно скажу тебе: какому графу, какому князю, какому королю родовая кровь дает то право, которое тебе даровано, Аарон, и которым ты только что воспользовался: право сказать тому, кто стоит над всеми королями: "Отпускаю тебе грехи твои. Ступай с миром".

А под конец папа добавил, что ему не трудно догадаться — та картина веселья привлекла Аарона своей беззаботной, торопливой любовью, которой предавались красивые девушки и их двоюродные братья.

— Я никогда не был твоим исповедником, но думаю, знаю тебя настолько, чтобы сказать: если ты грешишь против чистоты, то лишь мыслию, а не телом. Неизмерима сила женской привлекательности, Аарон, и так угодно было господу, чтобы обладала она таким могуществом в этом мире, и я не думаю, что такой уж грех прославлять ее в стихах, в изваяниях или в звуках. Но припомни, сын мой, как ты жаловался, когда я с тобой познакомился, что не можешь ходить в саксонскую школу, так как там надо дорого платить грамматикам и риторам. Но ведь платить надо за все. Так уж оно есть, за одно сокровище приходится отдавать другое. За сокровище мудрости ты должен заплатить сокровищами, которые могла бы дать твоей молодости любовь женщины. И также за сокровище могущества отпускать грехи. Помнишь, три года назад, когда я в базилике Петра получал епископский паллий из рук святейшего отца Григория, меня спросили, что я думаю о священнических браках. В соответствии с правилами отцов я ответил, что признаю брак для пресвитеров, но не для епископов. Но последнее время я начинаю думать, что, может быть, святой дух открыл Григорию Пятому и клюнийским аббатам правду, простым глазом невидимую: может быть, действительно не только епископы, но и пресвитеры должны отказываться от женской любви, даже от супружества. Именно потому, что за это приходится платить: платить за право принадлежать к общине, имя которой церковь. А за такую силу стоит заплатить отречением и отказом даже самым ощутимым.

— А разве древние мудрецы, святейший отец, платили отказом от любви за богатство знания? — прошептал Аарон, опустив глаза.

— Я рад, что ты спросил об этом смело, вместо того чтобы ломать голову над этим вопросом в бессонные ночи. Некоторые платили, но большинство нет. Но кому из них, сын мой, дарована была сила отпускать грехи? И во-вторых, поверь мне, хотя церкви не удалось доселе сравняться с ними в писании стихов, изучении звезд и чисел, в зодчестве и музыке, я думаю, что те мудрецы, которых церковь лелеет, как свои прекраснейшие цветы, лучше древних мудрецов постигли достохвальное умение исследовать глубины душ человеческих. Я уже намекал тебе об этом перед исповедью. Взгляни хотя бы вот на это чудесное лицо, высеченное из мрамора. На нем следы раздумий о самых удивительных вещах. Но когда проживешь и передумаешь столько, сколько я, то не будешь сомневаться, что это изумительное лицо размышляет о вещах хотя и удивительных, но таких, что творятся вне пределов души, а не в глубинах ее. Поезжай хотя бы в Кёльн или в Трир: ты увидишь там статуи, которые вышли из рук ученых монахов. Некрасивы их лица, с этим и в сравнение не идут, высечены неумелой рукой, но как только глянешь в лицо — и нет сомнений: в глубины своей души обратил горестное раздумье человек, которого статуя эта изображает… А выслушанная сегодня исповедь научила тебя, сын мой, понимать, который мир интереснее: тот, что окружает человека снаружи, или тот, другой, в самом человеке находящийся? А ты, Аарон, ты, который получил могущество заглядывать в каждый такой таинственный мир, могущество обнажать души и руководить ими, ты завидуешь смуглым девчонкам и мальчишкам, предающимся грешной любви?!

— Государь император тоже предается грешной любви, — Аарон высоко вскинул голову и устремил в глаза папы настойчивый взгляд. — Ты же сказал, святейший отец: "могущество руководить душами". А ведь я же не властен так руководить душой государя императора, чтобы он не предавался грешной любви.

— Ты властен, Аарон. Я уже сказал тебе, что его мечтаниям нужно предложить образ женщины, которую он сможет полюбить.

— А если ничей образ не сможет вытеснить Феодоры Стефании из его мечтаний?

И тут же страх охватил его, как только он произнес эти слова. Подумалось, что вновь он задремал стоя и видит сон. Настолько невероятно было то, что он увидел.

На глазах Сильвестра Второго блеснули слезы.

— Недалеко уже это время, — прошипел он сквозь крепко стиснутые зубы, — когда церковь будет обладать вихрем своего могущества, истекающего из мудрости, любой соблазн греховный будет отвращать от душ и тел даже самых могущественных владык мира сего.

— От любых, святейший отец?

— От любых, сын мой.

— А если закованный в броню государь станет упорствовать?

— Тогда этот вихрь сорвет с его закованных в броню плечей пурпур. Я, пожалуй, до этих времен не доживу. Но ты доживешь. Верю, что доживешь.

Оказалось, что для удаления Феодоры Стефании от Оттона вовсе не надо ждать предсказанных Сильвестром Вторым времен.

Спустя несколько дней после коронации Стефана Венгерского Оттон заявил папе, что решил взять себе супругу. Правда, признание это он сделал не добровольно — с большим трудом вынудил Сильвестр Второй изложить неизвестное ему решение, принятое в Венеции и столь старательно утаиваемое императором, что среди особ, которые вернулись с ним в Равенну, лишь Феодора Стефания и Пандульф Салернский знали об отправленном за невестой посольстве.

Направляющаяся к Риму императорская процессия провела ночь в маленьком селении между Арецией и Орвието, ближе к Ареции. Далеко позади за собой оставил Оттон конные отряды под водительством Генриха Баварского и епископа Бернварда — ему поскорее надо было соединиться с маркграфом Гуго, который, по имевшимся сведениям, осаждал Рим. Правда, Петр, епископ коменский, иначе объяснял побуждения, склоняющие Оттона к столь поспешному удалению от конницы Бернварда и Генриха: шепотом сказал он Аарону, что близ Ареции идет мор, вернее, два мора, потому что падают и копи и люди; сразу шестьдесят баваров слегло, третья часть из них отдала душу. Не удивительно, что император стремился со всеми, кто ему ближе, очутиться как можно дальше от Ареции. На Аарона очень подействовали слова епископа Петра: Сильвестр Второй последнее время жаловался на разные недомогания. Мучил непрестанный кашель, очень болело горло: говорил он приглушенным голосом, еле слышным, с каждым днем все более хриплым. "Я предпочел бы лишиться правой руки и глаз, нежели речи", — шепнул он как-то Аарону с грустной улыбкой. Неужели святейшего отца поразила зараза, о которой говорил епископ Петр, с ужасом спрашивал себя Аарон, ворочаясь с боку на бок на твердой, неудобной, слишком узкой и слишком короткой лавке. Даже заплакал при мысли о возможной смерти папы. Оплакивал не только Сильвестра Второго, но и себя. Неожиданно распахнувшаяся дверь заставила его вскочить со скамьи. На пороге стоял папа. Масляный светильник в его дрожащей руке освещал лицо страшно возбужденное и вместе с тем такое скорбное. Аарон в ужасе крикнул:

— Святейший отец умирает!

— Нет, не умираю, но близок к смерти от гнева, а не от болезни. Скорей одевайся и беги к государю императору, разбуди его, скажи, что я хочу, что я требую, чтобы он немедленно ко мне пришел… сейчас же… Где у тебя черный ящик? Открой его.

В черном ящике Аарон держал письма, которые папа доверил ему хранить, самые дорогие и секретные. Ящик этот всегда должен был находиться при нем. Папа поставил светильник на убогий, шатающийся столик и дрожащими руками принялся разбирать свитки и таблички, лежавшие в ящике.

Во всем селении было только три домика, с грехом пополам годные приютить знатных путников. В одном разместился Оттон с Феодорой Стефанией, приказав графу Вертелу лежать у порога императорской спальни; во втором — папа, Аарон и епископ Петр; в третьем — канцлер Гериберт, Герренфрид Лотарингский, Пандульф Салернский и капеллан Ракко. Несколько десятков шагов отделяло домик, где находился император, от остальных двух, непосредственно примыкающих друг к другу. Аарон пересек это пространство бегом, вызывая удивление у саксонских копейщиков, бодрствующих вокруг раскиданных по всему селению костров. Хотя только еще минула полночь, а казалось, что уже занимается день: даже сюда доходил отблеск зарева. По воле мстительного Оттона горели все окрестности Ареции. Горели не только усадьбы взбунтовавшихся графов и их колонов, но и еще множество бочек с оливковым маслом, освещавших лес виселиц и груды срубленных голов. Этот огненный след тянулся за императором почти до самой Равенны.

Перед домиком, занятым императором, стояло несколько воинов Болеслава под командой саксонского центуриона. Тот сразу узнал папского любимца и не препятствовал пройти в дом. Входя, Аарон несколько раз громко крикнул:

— Граф Вертел, проснись! — Ответом ему был могучий храп.

Он перешагнул лежащее на попоне тело и правой рукой толкнул двустворчатую дверь, протянув левую к стоящему на полочке светильнику.

— Дверь… дверь… Кто открыл дверь?!

От этого страшного крика, полного неописуемого ужаса и отчаяния, светильник чуть не выпал из рук Аарона. При его тусклом свете он увидел глаза Оттона, дико расширенные от безумного страха, Аарон сам перепугался и прирос к месту. Какой-то миг он слышал лязг своих зубов. Император лежал, сжавшись до размеров ребенка, торопливо натянув до глаз узорное покрывало, острым углом вырисовывались длинные, худые колени, подтянутые к подбородку.

Зевая и потягивая полные, белые руки, медленно просыпалась Феодора Стефания. Аарон торопливо отвел глаза от ее почти обнаженного тела. Позади он услышал лязг меча. Пронзительный крик Оттона разбудил даже графа Вертела.

Прошло много времени, прежде чем император успокоился. На графа Вертела посыпались гнусные ругательства, Аарон и подумать не мог, что его величество прибегает к таким словам. Да и его самого не щадил гнев Оттона, более того, он коснулся даже особы Сильвестра Второго. Император заявил, что не пойдет, что не позволит папе унижать его величество, что, раз уж наместник Петра хочет говорить с наместником Христа, пусть сам и приходит, но с положенными императорской вечности почестями, а не таясь, как убийца. И лишь объяснение Аарона, что святейший отец не может прийти, так как он, и это известно императорской вечности, серьезно недомогает, заставило Оттона вылезти из-под узорного покрывала.

Еще не одна неожиданность ожидала Аарона в ту ночь. Первой было выражение лица папы, когда Отгон вошел в его комнату: сколько в нем было презрительного гнева, сквозь который не пробивался даже лучик обычного, присущего его взгляду доброжелательного понимания. Резко тряслись руки, в которых Сильвестр Второй держал помятый, в двух местах запачканный кровью, хорошо знакомый Аарону свиток.

— Прочитай государю императору по-гречески, что тут написано, — обратился он к Аарону.

Аарон прочитал и получил приказ повторить. Еще раз, и еще.

— Понял? — обратился папа к Оттону голосом, лишенным всякого признака почтения. — Они решили дать тебе базилиссу лишь тогда, когда ты будешь ничем. А коли сейчас дают ее тебе, то, видимо, ты уже ничто. Это также ясно. Если ты этого не понимаешь, то действительно недостоин быть тем, чем мы хотели видеть тебя, ты и я.

После чего приказал Аарону:

— Выйди.

А когда он был уже у дверей, его догнало больно хлестнувшее шипение папы:

— И не смей подслушивать.

Аарон не посмел. Назавтра папа сам сказал ему, что Оттон послал из Венеции архиепископа Арнульфа и графа Бенедикта в Константинополь просить отдать ему в жены любую из дочерей базилевса Константина Восьмого, незадачливого соправителя могущественного Василия[18].

— Ты слышишь! Любую! Любую возьмет с благодарностью… — И папа добавил, что так только говорится: "Просить отдать". На самом деле они поехали, чтобы не просить, а чтобы привезти. Дож Петр Орсеоло в большой тайне уведомил Оттона, что базилевсы с радостью и гордостью приветствовали бы возможность породниться с таким прославленным, таким могущественным повелителем, истинным Чудом Света. — Слышишь, Аарон? С гордостью и радостью! Когда он действительно был могущественным, они презрительно отказали ему в базилиссе, чтобы с гордостью и радостью дать, когда он будет ничем…

Дож уведомил также Оттона, что вместе с дочерью и племянницей базилевсы готовы предложить ему союз против столь многочисленных, к сожалению, в данный момент его врагов. Союз не только с ними, но и с Венецианской республикой. Дож с глубоким почтением, но и весьма решительно развеял все надежды Оттона на получение венецианских кораблей, если только он захочет опереться в своей борьбе со всевозрастающими врагами на могучую дружбу базилевсов.

— И подумать только, сын мой, если бы салернский князек в пьяном виде не проболтался Герренфриду, я узнал бы обо всем только в день прибытия базилиссы. Император искренне мне признался в этом: он сказал, что опасался с моей стороны сопротивления и решил все утаить от меня. С тех пор как я его знаю, впервые он что-то от меня утаивает. По уж раз утаил, то последствий этого ему, пожалуй, уже никогда не исправить…

Аарон не очень понял, почему папа считает действия Оттона ошибкой. И притом такой ошибкой, последствий которой не устранить. Он подумал, что если бы прошлой ночью осмелился подслушать, то понял бы больше. Правда, он догадывался о какой-то таинственной связи между нарастающими с каждым днем заботами Оттона и матримониальными видами греческого двора — ему даже показалось, что это должно скорее радовать друзей императора: ведь у Оттона появится новый, могущественный союзник.

Он не посмел попросить у папы разъяснений. Но осмелился напомнить о своем разговоре со святейшим отцом сразу после исповеди Оттона в канун торжественного восшествия на Капитолий. Позволил себе даже задать вопрос:

— А разве святейшего отца не радует, что образ иной женщины вытеснит Феодору Стефанию из Оттоновых мечтаний?

— Я имел в виду образ женщины, подсунутый друзьями его могущества, а не его могильщиками, — угрюмо ответил Сильвестр Второй. И с раздражением бросил: — Ступай, ступай отсюда.

Больше всего изумило Аарона известие, что Феодора Стефания с самого начала знала о намерениях императора, даже горячо уговаривала его вместе со снохой дожа Марией Аргирой жениться на базилиссе. Так утверждали Пандульф и Герренфрид, клянясь, что говорят правду. А ведь еще в прошлую ночь Аарон видел ее в постели рядом с Оттоном! Смятение в голове неописуемое.

Спустя два дня после полной неожиданностей ночи Оттон со своей свитой остановился в Орвието. Там ждали императора: высланный маркграфом Гуго граф Ольберт и Адемар герцог Капуи. Ждали с очень плохими известиями. Гуго сообщил, что большинство лангобардских воинов покинуло его с возгласами: "Ардуин — подлинный король Италии, а не сакс Оттон". Вместе с ними ушли все тускуланские дружинники, которых прислал на помощь императору Иоанн Феофилакт, изо всей этой дружины верным остался только ее предводитель молодой граф Тимофей.

Адемара изгнали жители Капуи, поддержанные сильным, вооруженным греческим отрядом. Одновременно открыл грекам ворота Салерно отец Пандульфа. Вождь греков, носящий титул катапана, заявил, что оба города переходят под покровительство базилевсов. Греческие войска останутся там в любом случае: или как союзники Оттона, если он женится на базилиссе, или как его враги, если он отвергнет предложенную ему базилевсами дружбу. Архиепископ Гериберт советовал заточить Пандульфа Салернского. Папа пожал плечами.

— Что это теперь даст? — сказал он почти презрительно.

Оттон два дня не покидал постели. Полагали, что он разболелся от таких дурных вестей. На рассвете третьего дня приказал двигаться.

— Куда? — хором спросили толпящиеся у двери его спальни приближенные.

— В Рим, — ответил он гневно.

Но прежде чем они покинули Орвието, с севера прибыл Генрих Баварский. И тоже принес дурные вести. Верона открыла ворота маркграфу Ардуину, приветствуя его как настоящего короля Италии. Вообще-то Генриху удалось несколько дней спустя вытеснить Ардуина из города, но силы их так неравны, что саксы при последующем наступлении противника должны будут отступить, если не подойдет подмога. Именно за этим и прибыл Генрих: просить подкрепления и немедленно вернуться с ним к Вероне. Он надеется, что часть войск, осаждающих Рим, ему разрешат взять с собой, на север.

Узнав о том, что Гуго покинули большинство лангобардских графов, Генрих с угрюмым лицом шепнул папе на ухо, что хотел бы поговорить с ним наедине.

Сильвестр Второй согласился.

— Но только с условием, — сказал он, испытующе, почти вызывающе глядя Генриху в лицо, — разговор наш будет записан.

Густой румянец вспыхнул на худом, сухом, носящем явные следы умерщвления плоти лице герцога Баварского.

— Я замечаю, что святейший отец вводит греческие обычаи даже в разговоры с благородными мужами. Святейший отец давно мне не доверяет, я знаю об этом. По это несправедливо.

А впрямь ли несправедливо? Аарон не был в этом уверен, записывая содержание доверительного разговора. Сначала и он было подумал, что папа явно обижает герцога. Столько было искренности и в голосе и в словах Генриха, когда он сообщил Сильвестру Второму страшную весть о заговоре архиепископа Виллигиса! Конечно, нелегко было заметить, как он там, в тайниках души, разделяет или осуждает мнение Виллигиса, что германскими племенами не должен править тот, кто стыдится своего германского происхождения. Но пожалуй, не был клятвопреступником Генрих, когда, возложив руки на кресте, взволнованным голосом сообщил папе, что он никогда, никогда не нарушит верности Оттону. Не скрыл, что архиепископ-митрополит майнцский обратился к нему, Генриху, с призывом, чтобы он не покрыл себя позором, мешкая в тот момент, когда все истинные германцы рвутся защитить честь народа, столько лет уже попираемую отступником. Более того, герцог Генрих не утаил, что архиепископ Виллигис хотел бы именно в нем видеть преемника Оттона.

Сильвестр Второй низко наклонил голову.

— Виллигис, — прошептал он упавшим голосом, — тот самый Виллигис, который был надежнейшей опорой младенца Оттона. Который с таким рвением боролся за корону для него…

— Против моего отца, — резко прервал его слова Генрих, — а ныне архиепископ Виллигис говорит, что жестоко тогда ошибся…

— Кощунствуешь против его величества, даже всего лишь повторяя такие слова, — столь же резко ответил папа. — А поскольку его величество ныне в великой скорби и почти беззащитен, то этим самым ты пятнаешь свою рыцарскую честь…

— Нет, святейший отец. Заблуждаешься. На моей чести, чести последнего из рода Лиудольфингов, ты не найдешь никакого пятна.

— Твоя милость поторопилась, называя себя последним Лиудольфингом. Мы уповаем на царя небесного, что не последний. Государь император берет себе супругу, у него может родиться сын…

Сильвестр Второй встал. Подошел к Генриху почти вплотную, едва не касаясь его лица. Взял его за руку.

— Минуту назад ты поклялся на кресте, что никогда не нарушишь верности императору. Должен ли я это понимать, что ты никогда не покусишься на целостность Римской империи, никогда не посягнешь на германскую корону?

Генрих побледнел:

— Римская империя и Германское королевство — это разные…

На сей раз папа резко прервал его слова:

— Нет, герцог. Это одно и то же. Германское королевство — это лишь частица Римской империи, точно такая же, как Королевство Италии, как Романья, как Славянские земли… а вскоре и Галлия, Англия, Греция…

Генрих угрюмо засмеялся:

— Галлия, Англия, Греция… мечты одноглазого, который теряет и второй глаз…

— Не радуйся заранее. То, что ты зовешь слепотой, всего лишь временная болезнь глаз, самых проницательных и зорких… Но ты не ответил мне на вопрос.

— Напрасно не доверяете мне, святейший отец. Я клянусь, что, пока Оттон жив, я не посягну на германскую корону. Но если бог призовет его к себе, кто же более достоин короны, как не последний Лиудольфинг?

Серьезным, проницательным взглядом смотрел папа на уходящего Генриха. Когда он был уже у двери, его догнал холодный, настороженный вопрос:

— А не захочешь ли ты помочь богу, чтобы он призвал Оттона к себе?

Генрих резко повернулся и еще больше побледнел.

— Клянусь! — воскликнул он, поднимая глаза к небу. — Клянусь, об одном лишь молю бога, чтобы как можно дольше продлил жизнь Оттону. И еще о том, чтобы вновь склонил сердца германцев к тому, кто отрекся от своего германского происхождения… Неразумный ребенок! Он забыл, что лишь на германские плечи может опереться…

— Не только, герцог, — закончил разговор папа.

Оттон не сразу узнал о заговоре Виллигиса. Узнал он от папы, а не от Генриха, который уехал под Верону, получив довольно слабое подкрепление. Узнал же во время очередной бурной стычки из-за греческой невесты.

Случилось это вблизи Рима на склонах Соракты, перед воротами Патерна. Епископ Бернвард посоветовал императору избрать этот замок резиденцией на все время осады Рима. Повсюду в ином месте его могла подстерегать измена: любой лангобардский граф в своем замке может покуситься на императора мечом, ядом или путами. А войском в Патерне командует брат епископа Тамма. Лучшего убежища не найти.

Перед Патерном к императору присоединился маркграф Гуго с несколькими сотнями всадников, среди которых Аарон сразу разглядел Тимофея. Оттон жаловался на головную боль и тошноту — он поскорее хотел лечь в постель. Конь его далеко ускакал вперед, оторвавшись от всей процессии, только Сильвестр Второй поспевал за императором. Аарон знал от папы, что он еще раз хочет попытаться отговорить Оттона от женитьбы на базилиссе. И поэтому спешил, так как Оттон намеревался сразу же по приезде в Патерн собрать остатки драгоценностей, которыми располагал, и выслать их с Пандульфом Салернским в Бари, куда должна прибыть невеста.

— Святейший отец, но ведь отказ императора будет страшным оскорблением для базилиссы, которая уже в пути. Базилевсы никогда не простят этого императору. Они станут его смертельными врагами.

Сильвестр Второй окинул Аарона удивленным взглядом.

— Они не новые враги. Однако ты стал болтлив, сын мой.

Аарон покраснел и вздрогнул.

— Прости, святейший отец, — сказал он со слезами, — больше не позволю себе. Но могу ли я задать вопрос?

Папа усмехнулся:

— Узнаю прежнего Аарона. Спрашивай.

— Святейший отец как-то вразумлял меня, что государя императора никто не сможет отдалить от Феодоры Стефании убеждением, а лишь образом женщины, возникшей в его мечтаниях. Но ведь взор государя императора никогда доселе не видел базилиссы. Так как же, не видя ее образа…

— Не видя ее образа, говоришь? Заблуждаешься, сын мой. Он видит ее образ… — Папа неожиданно смолк. И лишь после длительной паузы закончил прочувствованным шепотом: —…Это образ его матери.

Аарон остался далеко позади и не слышал даже обрывков разговора императора с папой. Но они долго разговаривали, еще и в воротах замка, уже сойдя с копей, так что Аарону, когда он приблизился к воротам, удалось услышать, как Оттон воскликнул с беззаботным весельем:

— А это уж совсем другое, святейший отец. Тогда бы я бросил против греков всю мощь германских дружин. Но только тогда.

— Ты не должен так легковерно полагаться на германские дружины, — грустно сказал папа.

И рассказал ему о заговоре Виллигиса.

Оттон бессильно опустился на грязный снег и закрыл лицо руками.

Свита подтянулась, спешилась и окружила императора тесным кольцом.

— Я был могущественнейшим из могущественных владык, — сказал он глухо, не отрывая рук от лица, — Римским императором, Цезарем Августом… предводителем бесчисленных дружин, дважды королем… А сейчас… кто я?

— Владыка этого замка, — с простодушным пылом крикнул Тамм, брат епископа Бернварда.

— Счастливый жених базилиссы, любезный союзник могущественной империи, — воскликнула Феодора Стефания.

Оттон отнял руки от лица и устремил усталый, почти изнемогающий взор на Феодору Стефанию.

— Базилисса прибывает сочетаться браком с могущественным Цезарем Августом, а не с оставленным всеми бедняком, — простонал он хрипло.

Он встал. Долго водил глазами по лицам, которые его окружали. Искал, выбирал. Остановил взгляд на Тимофее.

— Юноша, — воскликнул он голосом, полным радостного возбуждения и надежды, — Иоанн Феофилакт, гордость и украшение Рима, поклялся мне, в благодарность за спасенную жизнь, в верной службе от своего имени и от имени всего тускуланского рода. И я требую: окажи мне услугу. Приказываю тебе незамедлительно отправиться в дальний и трудный путь, в Польшу, славянскую страну. Найди Болеслава, патриция империи. Скажи ему: императорская вечность призывает тебя, прибудь немедленно.

С минуту скрещивались молча зеленые и черные глаза. Глаза горящие и холодные.

— Я отправлюсь, охотно отправлюсь. Давно мечтаю я о таинственной славянской стране. Найду Болеслава. Передам ему: прибудь. Но я думаю, господин мой Оттон, что из Польши в Рим трудно прискакать на палочке, даже посеребренной. И еще думаю, что не будет очень уж спешить к тебе Болеслав, которого ты лишил обещанной короны, как и меня ты лишил обещанной женщины…

— Как ты смеешь, щенок! — крикнул маркграф Гуго.

Оттон перевел взгляд на Феодору Стефанию.

— Смотрите… смотрите на них, — пробормотал он трясущимися губами, — на этих двоих смотрите… на их глаза, на их губы… Они смеются… смеются так же, как тогда… она с Кресценцием… Надо мной смеются… и Рим надо мной смеется… Во всем Вечном городе только две пары зеленых глаз, и они смеются…

— Пойдем, Тимофей, я хочу с тобой поговорить наедине, — сказал Сильвестр Второй.

Аарон до позднего вечера прохаживался по двору замка. Думал об Оттоне, о Феодоре Стефании, о Тимофее. Невеселые были его размышления. В ушах все еще слышалось косноязычное бормотание Оттона, все еще вызывали ужас слова: "Рим смеется…" А ведь Тимофей вовсе не смеялся. И Феодора Стефания тоже. Только от слов "во всем городе две пары глаз…" легко улыбнулись ее красивые зеленые глаза. Но не Тимофею предназначалась улыбка, а Сильвестру Второму.

Когда внесли факелы, при их кровавом свете Аарон увидел Тимофея. Тот сидел на большом камне в углу двора. Глаза его были закрыты руками. Аарон тихо приблизился к своему другу. Отвел руку от его глаз. Она была мокрая. В третий раз с тех пор, как они познакомились, увидел Аарон, что Тимофей плачет.

10

Беспокойная мысль Аарона раздула опасность, угрожающую здоровью папы. Вообще-то Сильвестр Второй все еще жаловался на сильную боль в горле, все еще терзался мыслью о вероятной утрате речи, все еще сильно кашлял и говорил хриплым голосом, но зараза папу не тронула. Сразила она Оттона.

Не спас императора поспешный отъезд от пораженных мором окрестностей Ареци. "Mors et fugacem persequitur virum"[19], — промелькнуло в голове у Аарона мрачное предостережение Горация.

Но чем меньше надежды на выздоровление Оттона оставлял его окружению каждый уходящий день, тем чаще потрясал Аарона трепет пугающих подозрений. А зараза ли свалила Оттона? Почему только Оттона, именно Оттона и никого из тех, кто его сопровождал? То и дело вспоминался заданный папой Генриху Баварскому в Ориенто вопрос: "А не захочешь ли ты помочь богу, чтобы он призвал Оттона к себе?"

Разумеется, лекарь, который не отходил от Оттона ни на миг с пятого дня болезни, наверняка разобрался, только ли перст господний поразил императора. Но лекарь этот не разговаривал ни с кем, кроме папы, а Сильвестр Второй не поверял никому, что услышал. Как-то Аарон уловил краем уха обрывок их разговора, но ничего не понял. Разговаривали они на совершенно неизвестном ему языке: лекарь бегло, папа очень медленно и с явным трудом. Аарон догадался: вероятно, по-арабски. Лекарь был еще молодой, удивительно красивый мужчина. Но лоснящаяся, черная борода делала его куда старше. И одеяние он носил лоснящееся, черное, опушенное желтым мехом, затканное кое-где золотыми нитями. Как только он проходил через комнату, где толпились приближенные Оттона, Аарона пронизывала холодная дрожь. Ведь этот человек некрещенный, иудей. На нем же незримое проклятие первородного греха, и его ожидают вечные посмертные муки. Почему же святейший отец не поможет этой душе, не убережет ее от погибели, не склонит врача к тому, чтобы тот уврачевал самого себя, окропил себя водой избавления?

И как только папа не боится оставаться каждый день с этим врачом наедине? Не боится дышать миазмами Адамова греха? Ведь и архиепископ Гериберт, и Петр Коменский, и Бернвард, и даже маркграф Гуго, известный своими огромными долгами одному еврею в Пизе, отступали как можно дальше, когда врач шел к занавесям, отделяющим ложе императора от глаз окружающих.

Всего лишь второй раз в жизни Аарон так близко соприкасался с некрещенным. Первым был огромный, светловолосый датчанин, смертельно раненный во время нападения норманнов на побережье Англии. Но датского пленника успели окрестить английские монахи до того, как он скончался, спасли его душу от погибели; а ведь куда меньше заслуживала благодарности христиан душа морского разбойника, нежели душа того, кто с опасностью для жизни пробрался из осажденного Рима, чтобы спасти носителя самого громкого титула в христианском мире!

Вечером того дня, когда врач неожиданно появился в Штерне, епископ Петр рассказал Аарону о взаимной благодарности, связывающей императорскую семью с семьей еврея Калонима. Врач как раз и был сыном того Калонима. Семье этой Оттон Рыжий чуть ли не перед самой смертью подарил огромные владения под Римом, а в самом городе чудесную виллу на берегу Тибра.

На пятнадцатый день после Крещения Сильвестр Второй оповестил всех в Патерне, что императорская вечность в любой момент может очутиться в лоне господнем. Сообщил это спокойно, только более хриплым голосом, нем обычно. Ни в какие подробности не вдавался. Приказал лишь епископу Петру, чтобы позаботился о причастии, которое император примет перед тем, как отправиться в последний путь.

Все присутствующие плакали за исключением архиепископа Гериберта, Феодоры Стефании и Тимофея. Но в то время, как в лицо Гериберта не дрогнул ни одни мускул, точно оно было отлито из бронзы или высечено из камня, лицо Тимофея преобразилось до неузнаваемости. Аарон не верил своим глазам: могло показаться, что никто так болезненно не воспринимает близящейся смерти императора, как Тимофей. Ноги под ним подгибались, руки тряслись, губы побелели, сухие глаза подернулись безумной дымкой.

— Умирает?! — дико вскрикнул он, хватая Аарона за руку. — Умирает, а я еще не очистился перед ним… Когда умрет, я уже не очищусь… никогда… слышишь? Никогда!

Поведение Тимофея вот уже несколько дней повергало Аарона в изумление. Никто не кружил так тревожно, так настойчиво вокруг занавесей, как он. Почти ни с кем не разговаривал. Неустанно преследовал папу искательным, виноватым взглядом, тогда как Пандульфа Салернского взглядом ненавидящим. На Феодору Стефанию смотрел с таким отвращением, что Аарона это приводило в гнев. Однажды он заметил, как она от взгляда Тимофея вздрогнула и смертельной бледностью покрылось ее обычно такое спокойное лицо. Аарон понял, что ее страшно уязвил этот взгляд, и почувствовал, что переживает эту боль вместе с нею. Ведь смерть Оттона ни для кого не будет такой горькой утратой, как для нее: никто его так горячо не любил, пожалуй, даже сам святейший отец.

На двенадцатый день после Крещения, то есть почти накануне сделанного папой оповещения, что император умрет, Оттон пожелал взглянуть на Рим. Сильвестр Второй долго совещался наедине с врачом. Потом оба ушли за занавес. Находились там около часа, наконец завеса раздвинулась, и все увидели Оттона, его вели под руки папа и врач. Гуго, Аарон и епископ Бернвард, преодолев страх перед приближением к некрещенному, кинулись сменить Сильвестра Второго.

— Не трогать! — резко оттолкнул их папа.

Глаза всех присутствующих со страхом, почтением и с не меньшим любопытством устремились к Оттону. Увы! Император с головы до ног был укутан темной тканью, тонкой и прозрачной, но прозрачной только для глаз Оттона, а не для тех, кто на него смотрел. В комнате воцарилась необычная тишина и повеяло таким зловещим ужасом, что у самых отважных воинов сжалось сердце. К двери медленно двигался бесформенный серый призрак, поддерживаемый с одной стороны воплощением первородного греха, с другой — учителем таинственных искусств математики, музыки и астрономии. Епископ Бернвард и юный Пандульф Салернский не выдержали — закрыли лицо руками. Даже Феодора Стефания опустила глаза. Только лицо архиепископа Гериберта, то ли отлитое из бронзы, то ли высеченное из камня, и на сей раз не дрогнуло.

У ворот замка их ожидала лектика. Оттона отнесли туда, откуда открывался чудесный вид почти на весь город. Солнечные лучи, словно вызванные волшебным искусством именно для этого случая, прорвали серый лабиринт январских туч и морем света залили гордую столицу мира, золотой императорской диадемой венчая вершины храмов и замков. Вон святой Петр — вон Санта-Мария-ин-Космедии, а рядом святой Георгий, вон театр Марцелла, колонна Марка Аврелия и колонна Траяна, Палатин, Авентин, Капитолий… На вершине башни Теодориха каменный ангел вкладывает в ножны меч гнева, предвещая Риму великую радость: зараза пройдет, не убив никого…

— Но императора Оттона поразит спустя пять веков, — доносится из-под серой ткани глухой, жалобный шепот.

И вновь молчание. А потом глухое рыдание и вздох:

— О Иерусалим, Иерусалим, побивающий каменьями пророков своих…

Стоящий шагах в десяти за императором Аарон услышал вдруг гневный голос папы:

— Не прикасайся! — Но было уже поздно.

Тимофей упал на колени у ног серого призрака, дерзкой рукой нашарил под балдахином ладонь и сквозь прозрачную ткань припал губами к горячим пальцам.

— За Рим просишь у меня прощения? — послышался глухой голос.

— Нет, за себя. Рим не стоит того, чтобы ты простил его, — со слезами ответил Тимофей.

За что просил Тимофей прощения у Оттона? За оскорбительные слова о том, что у Болеслава отобрали обещанную корону, а у него, у Тимофея, обещанную женщину? Аарон не ожидал, что Тимофей осмелится на такую дерзость, но еще меньше ожидал от него такого раскаяния и отчаяния. Но у него не хватило смелости подойти к другу и по давнему обычаю попросить объяснений.

В тот вечер, застав Тимофея плачущим на камне, он не добился от него никакого ответа, кроме невразумительного бормотания об Иоанне Феофилакте, который тоже сказал племяннику: "Это не Оттон у тебя ее забрал". Аарон напрасно гадал, что бы могли значить эти странные слова. Догадывался, что речь идет о Феодоре Стефании. Но ведь у Тимофея ее забрал именно Оттон, не кто иной!

Двадцать третьего января вечером из-за занавесей послышались громкие стоны, каких еще не бывало. Папа и врач, как обычно, находились возле ложа; остальные столпились у самой занавеси. К полуночи стоны стихли, но начался бред. В бреду чаще всего повторялось имя покойной императрицы. Аарона удивило, что Оттон ни разу не произнес "мать", а все время "Феофано". А в какой-то момент отчетливо послышался голос папы:

— Что ты сказал, дорогой?

Оттон ответил голосом, как будто совершенно внятным:

— Если у кого розовая кожа, пусть не имеет детей от оливковой женщины. Мула лягают и осел и конь.

В ответ на это Сильвестр Второй, впадая в подобный же тон, произнес:

— Любое людское существо состоит из двух натур: из животного и чистого духа. Но ни одно из двух не удостоилось такой милости, чтобы за них пролилась кровь спасителя. А двойственная удостоилась, сынок.

Перед самым рассветом бред вновь перешел в стенания. Слышать их Аарону было уже невмочь. Но не было смелости двинуться с места. Он старался отвлечь свое внимание от стенаний: всматривался в покрывающие занавеси рисунки. Они были сшиты из самых торжественных императорских облачений, с которыми Оттон никогда не расставался, приказав перевозить их в большом сундуке, даже когда никаких вещей за ним уже не возили. Разглядел Аарон и златотканые фигуры архангелов, украшающие любимое облачение императора, и разноцветные апокалипсические существа, которые в день торжественного восшествия на Капитолий должны были вызывать в римской толпе священный трепет, как и положено, когда глазам подданных предстает во всем своем величии повелитель. А вот это пестрое облачение было на Оттоне, когда Аарон, прячась за колонной, впервые увидел его в ночь суда над Иоанном Филагатом. Рядом же — самый торжественный наряд, священный коронационный пурпур. Сразу же на второй день болезни папа приказал достать все эти одеяния из сундука и сшить занавеси. Оттон противился, издавал гневные возгласы, но Сильвестр Второй остался неумолим.

— Нельзя глазам смертных взирать на страдания священного величества.

Уходящая в вечность ночь оставляла занимающемуся дню ветер, тучи и дождь со снегом. Угрюмое, серое утро отражалось как в зеркало на измученных, невыспавшихся лицах. Были и такие, кто уже дремал. Всех заставил вскочить на ноги пронзительный вопль:

— Еврей и славянин!.. Только еврей и славянин! — Поистине непонятный крик.

Ведь если он бредит образами тех, кто бодрствует подле него, то почему называет папу славянином? Из-за тяжелых складок занавеса донесся дрожащий шепот Сильвестра Второго:

— Смотрит на меня, а думает, что это Болеслав…

И таким же дрожащим голосом ответил врач:

— Нет. Он даже меня не видит. Он думает об отце…

Все, кто слышал шепот врача, поняли, что он хотел сказать. Оттон в бреду искал связи с отцом. Еще до этого он прошептал с болезненным вздохом:

— И герцог Удо, и маркграф Бертольд, и епископ Генрих…

Это были имена предводителей, которые пали, сражаясь рядом с его отцом, в страшной битве, которая явилась могилой мощи и славы германского оружия в Италии. Потом хрипло перечислял, кто из вождей сколько привел с собой воинов.

— Епископ вормский сорок — ничего не дало… Аббат из Марбаха двадцать — ничего не дало… Епископ Генрих Страсборский сто — тоже ничего… Столько наших пало…

Видимо, ему казалось, что он рассказывает кому-то об этой битве. Впервые за много лет сказал о германцах "наши". Перед ликом смерти соединился душой с отцовским племенем, но только общими поражениями и унижениями. Но и в этом горестном единении не переставал доискиваться вечного разлада между племенем своих и духом римской общности, блистательное воплощение которого радостно обнаруживал и утверждал в себе и в менее совершенном виде — в своем отце. Горько упрекал он германское племя, которым гнушался, которого стыдился, за то, что оно обоим им не сохранило верности до конца: ему в деле создания мировой империи, а отцу на поле сражения. Пронзительно крича: "Еврей и славянин! Только еврей и славянин!" — он противопоставлял неверности единоплеменников неожиданную верность чужих.

И действительно, только верность чужих спасла Оттона Рыжего в страшный час поражения. Когда он триумфальным походом прошел Италию до самого южного моря, греки, избегая прямой схватки с ним, искусно натравили на него почитающих Магомета сарацинов. Император, в первый миг одерживая победы, неожиданно угодил в ловушку, такую опасную, что недолгий триумф превратился в кровавый разгром, страшно кровавый. Точно мощные деревья, сваленные бурей, легли возле своего предводителя германские епископы, князья, маркграфы, графы. Пал бы и сам Оттон Рыжий, под ним уже убили коня, но кто-то из придворных, не имеющий на себе лат, отдал ему своего, попросил только, чтобы государь Оттон позаботился об его детях. Этим придворным был Калоним.

Аарон живо представил себе образ безоружного человека, вслушивающегося в топот удаляющегося коня. Стоит между горами трупов, бледный, нет, даже серый, трясущийся, обмирающий. Закрыл лицо руками — нет, он не взглянет в глаза смерти. Вот к нему уже подскакивают, рубят… Аарон вздрогнул: неужели этот иудей знал, где он очутится через минуту? Одно он знал наверняка: он сохранил верность императору, и Оттон Рыжий сохранит верность ему — позаботится об его детях.

Конь иудея прыгает в море, рассекает волны, из последних сил доплывает до корабля. Чей это корабль? Наверное, императорский: глаза Оттона Второго застилает такой туман, так помрачены его мысли, что он не может распознать корабль. Его втаскивают на палубу. Он уже открывает рот, чтобы отдать приказ направиться к городу Россано, где его ждет Феофано… И вдруг осенило: да ведь это же греческий корабль! Черные бороды, оливковые лица, просторное облачение командующего кораблем наварха… Его уже окружают тесным кольцом, отбирают меч, напевными гортанными голосами спрашивают, кто он такой… "Воин из дружины Оттона Рыжего", — отвечает он. "А что с вашим королем?! — "Наверное, погиб, раз пало столько доблестных рыцарей…" Они подозрительно разглядывают дорогую одежду, богатое оружие. "Зайдем в большой порт, узнаем, кто ты такой…" Наварх приглашает германского рыцаря к столу, угощает изысканными кушаньями и кипрским вином, обильно приправляя обед ядовитыми насмешками над варварским князьком, который осмелился украсить свою саксонскую башку священной римской диадемой. "Кичились саксы, кичились, хвастливо железом бряцали, а вот один удар — и развеялась вся гордыня германская! Пиво вам, наверное, головы затуманило, что вы так славно, послушно дали заманить себя в западню… Орали, что Рим уже навеки ваш, ко всей Италии лапы тянули, а сейчас грызете с вашим самозваным императором италийскую землю, с теми же, что остались, мы и без сарацинской помощи управимся, навсегда вас за Альпы прогоним…"

Вечером Оттон Рыжий вышел на палубу. Полной грудью вдыхал он солоноватый воздух, смотрел на звезды, на прибрежные огни, радовался тому, что жив. II вдруг увидел подле себя какую-то фигуру. Она преклонила колени и поцеловала ему руку. "Я узнал тебя, государь, германский король". Оттон Рыжий резко отдернул руку от губ коленопреклоненного. "Коли узнал, то убей, но не забывай, что ко мне надлежит обращаться "священная императорская вечность". — "Ты не императорская вечность, император в Константинополе". Оттон Рыжий удивился: "Если ты меня не почитаешь, то почему преклоняешь колени, почему целуешь руку?" — "Я не перед императорским величеством преклоняю колени, а перед твоим несчастьем, перед страданием уязвленной твоей гордости. Жаль мне тебя так, что душа раздирается. Слушай: когда мы придем в порт, тебя узнают. Тогда плачь, Феофано, никогда не увидит она своего супруга. Сгинешь ты, король Оттон, в восьмигранной Евдомской башне. Будь осторожен, через час мы пристанем к берегу, будем брать воду, и я помогу тебе бежать". Оттон Рыжий вытянул руки, поднял человека с колен и поцеловал в губы. "Кто ты, странный человек?" — прошептал он, полный растроганности. Тот пожал плечами: "Что тебе в моем имени?" — "Так скажи хотя бы, какое племя родит таких людей?" — "Я славянин".

Бежал Оттон Рыжий с корабля. Добрался до Россано, поцеловал руки Феофано, спросил, горько улыбаясь: "Рада моему поражению, гречанка?" — "Рада твоему спасению, супруг".

Еврей и славянин спасли его. Но ни еврей, ни славянин не спасут его сына. Еврей-врач его не спасет, хотя и пришел вовремя. Славянин Болеслав не спасет, потому что не пришел вовремя.

— Болеслав, почему ты не пришел? — доносится из-за занавесей душераздирающий крик.

И сразу же другой крик. Еще ужаснее, чем все, что доселе слышали поседелые в жестокой резне воины. Крик, так хорошо знакомый Аарону:

— Дверь… дверь… кто открыл дверь?

Теперь Аарон знает, что означает этот крик — из чего, где и когда он родился. По прибытии в Орвието он рассказал папе о безумном страхе, который охватил Оттона, когда Аарон, перешагнув через храпящего графа Бертела, толкнул двустворчатую дверь.

— Это моя вина, — грустно объяснил ему Сильвестр Второй, — забыл тебя предупредить. Государя императора никогда нельзя резко будить. Этот пронзительный страх от внезапного пробуждения у него от матери. Я часто думал, не скрипнула ли неожиданно дверь императорской опочивальни в ту ночь, когда зачала Феофано сына. Если это действительно так, то я располагал бы большими сведениями о странностях души Оттона, чем насмешки розовых мальчишек над его оливковой кожей.

Пятилетний король Германии и Италии весело праздновал воскресение Господне в саксонском городе Кведлинбурге. Гордо восседал он на высоком стульчике за пиршественным столом. Самые могущественные сановники королевства ревностно прислуживали сыну и внуку Оттонов. Генрих Баварский собственноручно разрезал сладкие булочки и подсовывал тоненькие ломтики к королевским губкам; палатин Гецил, наполняя вином чаши пирующих, налил чуточку и в королевский бокальчик, чем страшно разгневал бабку короля Адельгейду. После пиршества герцог Бернард Саксонский, исполняя обязанности королевского конюшего, несколько раз провел по двору жеребенка, на спине которого с гордой миной покачивался король. Еще приятнее, чем на жеребенке, было сидеть высоко-высоко между двумя горбами уродливого коня со смешной длинной шеей. Это был дар Мешко, славянского князя. Когда короля снимали с верблюда, бабка Адельгейда шепнула: "Поблагодари, поцелуй в лоб, он верно тебе служит: мерзостных славянских язычников сотнями сажает на кол…"

По случаю праздника королю позволили лечь позже обычного. Но и позднее Оттону не хотелось спать: ему виделись долгие, далекие путешествия на спине верблюда, еще звучал в ушах рассказ Мешко о таких удивительных странах, где нет ни лесов, ни зеленых лугов, даже одиноких кустов нет, а все песок, песок, песок… Зажмурясь, он представлял себе, как едет, покачиваясь между горбами, по такой плоской стране, а Мешко шагает перед ним, ведя под уздцы удивительного коня…

Неожиданно маленький Оттон услышал в соседней комнате голоса. Он узнал их: мать что-то рассказывала, бабка же время от времени прерывала ее возгласами, тон которых насторожил короля. На цыпочках приблизился он к двери и заглянул в щель. И еще больше встревожился: у обеих лица какие-то испуганные, у матери, которая рассказывала, даже больше, чем у бабки. Он охотно бы открыл дверь, прыгнул бы матери на колени. Но боялся бабки: получит хороший шлепок, она строго запрещала ему выходить из спальни, когда он должен спать. И тогда он стал вслушиваться в рассказ матери. Чем дольше слушал, тем больше охватывала его тревога, потом страх — хотелось плакать, кричать, но он не заплакал, не крикнул, только шмыгал носом, вытирал кулаком слезы, стараясь соблюдать тишину: бабка больно била его за плач и крик. Немногое он понял из материнского рассказа, но то, что понял, так выразительно запечатлелось в его памяти, как, пожалуй, мало что из всего раннего детства. То, что запомнил, навсегда показалось ему таким страшным, и как только вспоминал об этом — а вспоминал он обычно перед сном, — то трясся, укрывался с головой, свертывался в трясущийся клубок. Самым страшным из всего был некий Никифор, кричащий: "Дверь… дверь… кто открыл дверь?.." Воскликнул он это за минуту до того, как они ворвались, сбросили его с постели на какую-то шкуру, пинали, выбивали зубы, кололи мечами… В десять лет Оттон попросил мать рассказать ему о событиях той ночи, когда убивали Никифора[20]. Она посмотрела на него удивленно, ошеломленно, рассерженно, а вместе с тем будто чем-то напуганная. Резко сказала, что он слишком мал, чтобы слушать такие рассказы. Но Оттон настаивал, плакал, катался по полу с диким криком. Феофано, которая никогда не била его за плач, да и вообще ни за что не била, испугалась, подняла, прижала к груди, стала успокаивать, пообещала рассказать. И действительно рассказала. С явной неохотой, торопливо, коротко и сухо — по блеклые картины из ее рассказа сливались у Оттона в одно целое с живыми, выразительными воспоминаниями о том, что он подслушал пятилетним ребенком в Кведлинбурге. И вот создалась однородная, яркая и такая страшная картина, которая тяготела, как и предполагал Сильвестр Второй, над всей дальнейшей жизнью Оттона.

То, о чем рассказала Феофано, происходило, когда ей было четырнадцать лет. И имело место в Константинополе, в Вуколеонском дворце. Ветреная, бурная ночь была на одиннадцатое декабря. За окнами, в непроглядной тьме, ревело море. Императрица Феофано-старшая расчесывала красивые лоснящиеся волосы. Гребень дрожал в ее руке. Время от времени она закусывала пухлые, всегда влажные губы. Закончив расчесывать волосы, переоделась с помощью служанок в ночное облачение, потом приказала им уйти. Феофано-младшая сидела на низеньком стульчике, разглядывая только что законченную вышивку на атласной подушечке. "Сними башмаки!" — шепнула Феофано-старшая. Потом, громко щелкая подошвами, пошла к красным дверям, украшенным позолоченной резьбой в виде зверей и рыб. "Открой, Никифор", — сказала она громко, почти повелительно и вздорно. "Спи сегодня одна, детка, — послышался из-за двери усталый мужской голос. — Слаб я что-то". — "Да ты уже два года слаб, как только я хочу к тебе прийти, — издевательски ответила Феофано-старшая. — Не бойся, я не в постель, мне только сказать тебе что-то надо. Открой".

Феофано-младшая услышала, как щелкнул замок. "Подожди, сейчас приду, — бросила в сторону двери императрица, потом вернулась на середину комнаты. Пронзительно взглянула на четырнадцатилетнюю базилиссу и стала отдавать ей приказания, не словами, а глазами. "Что я должна делать, мамочка?" Императрица приложила палец к губам. Другим пальцем поманила к себе молоденькую базилиссу. Протянула ей ногу, взглядом, полным напряженного внимания, приказала снять с нее башмак. Потом с другой ноги. Знаками объяснила Феофано-младшей, чтобы та надела ее башмаки и ходила по комнате, звонко щелкая подошвами. Сама же босиком, на цыпочках стала подкрадываться к другой двери, белой, выложенной разноцветными треугольниками. Феофано-младшая следила за нею удивленным, недоуменным, с каждой минутой все более испуганным взглядом. Как завороженная рассматривала она профиль матери, на лице ее читалась не только осторожность, но и какая-то до боли напряженная, непонятная жажда, показавшаяся четырнадцатилетней базилиссе похожей на хищность голодной кошки. Вот она уже у двери, шарит рукой по цветным треугольникам, касается засова, дергает его, тянет на себя. "Дверь… дверь… кто открыл дверь?.." — доносится усталый, а вместе с тем явно испуганный голос из соседней комнаты.

Они ворвались — бурей промчались от одной двери к другой, — оттолкнули Феофано-младшую… Она покачнулась, чуть не упала, вся трепеща, забилась в угол — перед глазами мелькнуло красивое, смуглое лицо армянина Иоанна Цимисхия, любимца императора, он бежал с всклокоченными волосами, сжимая меч, что-то дико, хрипло крича. В соседней комнате послышался шум борьбы, короткий пронзительный вскрик, потом стопы и хрип. Феофано-старшая поправляя волосы, потирая пятку о пятку, спокойно сказала: "Отдай мои башмаки".

Память Оттона спутала, перемешала обрывки подслушанного в Кведлинбурге рассказа. Императора Никифора Фоку вовсе не сбросили с постели на какую-то шкуру — он с самого начала лежал на тигровой шкуре. Десятилетний Оттон не знал, что такое тигр. Мать объяснила, что это то же самое, что леопард, только больше, и вместо пятен у него полосы. У Оттона тряслись губы, отвисала челюсть, но он рыдающим криком вынудил мать трижды повторить, как Никифору Фоке связали ноги, как Иоанн Цимисхия, отодвинув товарищей, собственноручно вырвал у него волосы из бороды, бил умирающего ногой в живот и в лицо. Но совершенно Оттона не тронуло то, что мать его без чувств упала на пол, когда Феофано-старшая звонким, радостным голосом воскликнула, обращаясь к прибежавшим придворным: "Самодержец базилевс Никифор Фока, супруг мой, скончался! Восславьте самодержца базилевса Иоанна Цимисхия, моего нового супруга".

— Теперь ты понимаешь, почему я сказал, что допустил ошибку, не предупредив тебя, что нельзя будить неожиданно императора, — закончил свой рассказ Сильвестр Второй.

Да, Аарон понял, а в Патерне имел возможность убедиться, что проникновение в сущность чего-то страшного отнюдь не делает это менее страшным потому лишь, что ты его понял. Наоборот, зная источник, породивший крик Оттона, Аарон испытал большее потрясение, чем все остальные, ничего не знающие, ничего не понимающие, — когда сильный порыв ветра, ворвавшись в распахнутую дверь, заглушил крик Оттона воем, свистом и ревом невидимых духов.

В распахнутой двери стояла Феодора Стефания.

— Это я открыла дверь, — сказала она спокойно, но громко.

— Ты? — вырвалось из-за занавесей душераздирающее изумление.

Феодора Стефания медленным, но уверенным шагом пересекла комнату, отодвинула завесу, долго смотрела на то, что еще называли монархом.

— Да, это я.

— Да, это ты, — послышалось болезненное изумление, на сей раз с ударением на "это", а не "ты". И тут же с рыданием: — Как ты могла?

Это "как ты могла?" долгие годы звучало в ушах Аарона, будя бесчисленные, каждый раз другие, но всегда вызывающие ужас догадки.

— А как ты мог? — сказала Феодора Стефания, опуская завесу.

Уходила она спокойно. Никто из присутствующих не провожал ее ненавидящим или хотя бы неприязненным взглядом. Несколько недель спустя Аарон узнал от папы, что под взглядом Феодоры Стефании на миг обрели полное сознание уже помутившиеся глаза Оттона — из них потоком хлынули детские слезы. Этот миг Сильвестр Второй счел наиболее подходящим, чтобы причастить умирающего. Он кивнул епископу Петру, взял из его рук облатку. Но тут завеса вновь поднялась, облатка вернулась в руки епископа коменского.

— Вновь исходит кровавой пеной, — шепнул Петр Аарону, — видимо, внутренности у него лопаются. Не сможет принять тела и крови Христовой…

— Тимофей…

Это был уже хрип, а не крик и даже не стон.

Тимофей вскочил. Кинулся к занавесу. Но на половине дороги его приковали к полу слова невидимого папы:

— Но ведь Тимофей давно уже отправился по приказу императорской вечности в Польшу. Скоро вернется. Прежде чем ты восстанешь с одра здоровым, дорогой мой, он приведет с собой патриция Болеслава. А с ним прибудет многочисленная, сильная дружина. Золотые и серебряные орлы вместе войдут в Рим.

И тут Оттон крикнул:

— Болеслав, прибудь… прибудь, спаси…

Это были его последние слова.

— Спи, сынок, спокойно усни… тебе надо отдохнуть… Не бойся, ничего не бойся, ты вовсе не умираешь, только засни… Ведь если бы ты умирал, разве был бы таким беззаботным, веселым? Подумай только: разве было бы это возможно? Не бойся, спи, отдохни…

Архиепископ Гериберт поднялся со скамьи. Тяжелым, широким шагом пересек комнату, отдернул занавес, схватил папу за локоть и потянул за собой в дальний угол.

Лицо его все так же напоминало изваяние из камня или бронзы. Слегка щуря серые глаза, он впился ими в папу.

— Прошу тебя, спаси его.

Сильвестр Второй ответил ему братским сочувственным взглядом. Словами не мог ответить.

— Не надо ждать, пока придет Болеслав. Пусть сейчас поправляется.

Еще больше братского тепла, еще больше сочувствия появилось в глазах папы. Он привлек Гериберта к груди и поцеловал в губы.

— Его уже ничто не спасет, — прошептал он хрипло, с явным усилием выдавливая из себя каждое слово.

— Ты спасешь.

Сильвестр Второй закрыл глаза.

— Бог сильнее меня, брат мой, — процедил он сквозь зубы.

— Не бога проси.

Папа раскрыл глаза. Он все еще смотрел на Гериберта сочувственно, но это уже было сочувствие, которое питают к неразумным существам.

— Не бога проси, — твердо повторил архиепископ кёльнский, — проси те силы, которые тебе служат.

Папа сочувственно смотрел теперь не просто на неразумное существо, а на безумца.

— Сейчас я выберу самого большого силача из всех воинов, — торопливо, судорожно продолжал Гериберт, — он отнесет тебя на спине на самую вершину Соракты. Я же знаю, хорошо знаю, у тебя там есть грот, туда тебя переносил из Рима по воздуху царь нетопырей, там ты созывал всех, кто тебе был нужен: Велиала и Математика, Плутона и Астронома… Ведь ты же наместник Петра, любому можешь отпустить грех, так что и себе отпустишь…

— Тебе не отпущу, Гериберт, — неожиданно грозно прервал папа, искры неумолимого гнева вспыхнули в его глазах.

Но это не сбило Гериберта, не заставило замолчать. Из-за тяжелых занавесей доносились все более страшные стенания, а архиепископ-митрополит кёльнский, канцлер Римской империи, настойчиво, пылко молил папу призвать черные силы. Он знает, он понимает, что совершает гнуснейший, ужасный грех и склоняет к ужасному греху, но он верит, что бог простит им этот грех, ибо разве не сказал спаситель, что простит тому, кто много возлюбил? А где же еще в этой земной юдоли есть любовь сильнее, чем их любовь к Оттону? Так пусть же не упирается учитель Гериберт, пусть не медлит — пусть спешит на вершину Соракты, пусть созывает, пусть приказывает… Будет лучше, если он призовет Астронома — тот пролетит между звездами, сядет на Сатурне, отломит кусочек кольца: говорят, что небесный камень, который упал с Сатурна, излечил в Трире сотни умирающих…

— Нет, ты не любишь Оттона, ты только притворялся, что любил, чтобы стать папой… Почему ты упираешься? Я все знаю. Я знаю, как ты в Кордове влюбил в себя дочь мага: она отдала тебе за любовь чародейские книги, а когда гнался за тобой ее отец, ты укрылся, повиснув под мостом, перекинутым через страшный океан. Какой же человек мог так долго висеть под мостом на руках? Они тебя поддерживали. А потом Математик взял тебя на свои крылья и перенес через море…

— И вот, слушая тогда Гериберта, я подумал, Аарон, что если бросить на одну чашу весов все сокровища добродетели и все богатства святости, а на другую грех кичливой закоснелой темноты, то, пожалуй, не помилует бог эту душу, — сказал Сильвестр Второй несколько дней спустя после смерти Оттона. — Я уже хотел было сказать это архиепископу, но тут врач как раз приподнял завесу и махнул, чтобы я подошел к ложу императора.

Сильвестр Второй был так потрясен словами Гериберта, он даже не заметил, что врач подозвал его не рукой, а кивком головы. Взглядом дал понять, что конец наступит вот-вот.

Но врач ошибся. Оттон еще полчаса находился между жизнью и смертью. Папа, которого Рихерий еще в Реймсе научил, где на запястье надо ловить биение земного существования, левой рукой любовно связал себя с еще трепещущей жизнью, а правую вознес к небу, чтобы передать эту жизнь любви более достойной, чем его, Сильвестрова.

Когда врач вышел из-за занавеси, все находившиеся в комнате пали на колени. Послышались рыдания. Громче всех плакал Гериберт — в лице его уже не было ничего от бронзы и камня.

Тамм собрал во дворе замка всех воинов, составлявших гарнизон Патерна, и прибывших с императором.

Перед вооруженными рядами встал маркграф Гуго. За ним Пандульф Салернский, епископ Бернвард и Феодора Стефания.

— Вечный император Цезарь Август мертв. Вы слышите? — громко воскликнул маркграф Гуго.

— Вы слышите, германцы, ваш король мертв! — так же громко воскликнула Феодора Стефания.

Маркграф Гуго окинул ее удивленным взглядом. Она не опустила глаза, а окинула его взглядом высокомерным и повелительным.

Он отвел глаза и вновь обратил свой взор на ряды воинов.

— Благородные мужи, — сказал он, — и вы, воины, ваш предводитель ныне в лоне господнем, так сохраните верность его памяти и неустанно сражайтесь против взбунтовавшихся римлян…

— Я не германец, — послышался из шеренги чей-то голос. — Я римлянин. И не буду сражаться против Рима.

Лицо маркграфа Гуго побагровело. Глаза яростно сверкнули. Он схватился за меч.

— Я тоже не германец, — начал было он, но его слова потонули в гуле голосов, кричавших, что они римляне и не будут сражаться против города.

В рядах произошло замешательство. Германцы, которых было все же большинство, схватились за оружие.

— Уйми их, — обратилась Феодора Стефания к выходящему во двор папе. — Пусть кровопролитие и междоусобица не нарушат покой дорогого нашим сердцам усопшего.

Сильвестр Второй обратился к воинам. Застыли в воздухе занесенные мечи, опустились на землю ощетинившиеся копья. Римляне один за другим начали выходить из рядов. Но германцы пока не вкладывали мечи в ножны — все, как один, вопросительно не сводили глаз с лица маркграфа Гуго.

А тот беспомощным взглядом спрашивал папу, что делать дальше.

— Скажи ему, чтобы разрешил римлянам пойти за мной, — сказала Сильвестру Второму Феодора Стефания.

— За тобой? Куда, безумная?

— Туда, где их место. В Рим. Я передам их в услужение тому, кто является их единственным законным вождем. Патрицию.

Папа взглянул на нее невменяемым взором. Все почувствовали, что в любой момент могут треснуть обручи воли, которыми он сковал свое безграничное страдание.

— Патрицию? Это кто же?

— Наследственный патриций, как его деды и прадеды. Мой сын. — И, обращаясь к маркграфу Гуго, добавила: — Лучше без раздора. Я знаю, вас больше и вы перебьете нас без большого труда, но клянусь, прежде чем вы нас убьете, мы ворвемся в комнаты и оскверним тело вашего короля, разрубим его на куски.

Сильвестр Второй, пошатываясь, подошел к Феодоре Стефании. Дышал он тяжело, хрипло.

— Ступайте, — сказал он, — и проложите дорогу останкам Цезаря Августа. Они упокоятся подле Оттона Рыжего в подземелье собора святого Петра. Пусть небесный ключарь оберегает прах и отца и сына.

Взгляд Феодоры Стефании скользнул по лицам римских воинов. Они стояли плотно сбившись, устремив полные восхищения и преданности взгляды на властное лицо благородной римлянки.

— Ошибаешься, наместник Петра, — сказала она. — Город не примет в свои священные пределы германского короля. Его место подле своих, там, на далеком Севере. Так пусть и несут его на Север германские рыцари.

Она сделала шаг в сторону папы, потом второй и третий.

— А ты, старец, — сказала она снисходительно, даже тепло, почти сердечно, — иди с нами. Место Петрова наместника в Петровой столице. Иди, спокойно доживешь дни свои, никто не помешает тебе читать книги, смотреть на звезды, играть на органе. Будешь молиться за римлян, епископом которых ты являешься; будешь оберегать чистоту веры, а о правлении империей пусть заботятся другие.

С треском лопнули обручи могучей воли. Сильвестр Второй опустился на камень, на тот самый камень, на котором плакал Тимофей в вечер прибытия в Патерн. Теперь плакал папа. Беззвучно. Как плачут обиженные, гордые, умные дети.

Аарон с болью подумал, как сваленное бурей тоненькое, стройное деревцо может, падая, повредить мощный ствол.

Феодора Стефания сделала еще несколько шагов. Подошла к двери, в которой виднелась фигура Тимофея.

— А ты, граф Тускуланский? — спросила она странно изменившимся, неожиданно низким, вибрирующим голосом. — Твое место тоже в Риме.

Он ответил ей полным неописуемого презрения взглядом.

Она даже вздрогнула и побледнела.

— Ты не хочешь быть подле патриция?

— Я буду подле патриция. Именно к нему я и отправлюсь. И вернусь с ним.

Воцарилась тишина. Не черные и зеленые — а две пары зеленых глаз скрестились. Но только об одних глазах подумал про себя Аарон, что они холодные, зеленые.

— Больше ничего мне не скажешь? — Голос Феодоры Стефании прозвучал еще ниже, чем перед этим.

Аарону показалось на миг, что по лицу Тимофея пробежала тень волнения, которое он так часто на этом лице замечал в прошлые годы. Но нет, ему показалось.

Ничего, кроме спокойного, холодного презрения не слышалось в голосе Тимофея, когда, кривя рот и обнажив щербину в зубах, ответил Феодоре Стефании, что, конечно, скажет ей кое-что, но только когда вернется.

И, произнеся это, направился к воротам замка.

Аарон кинулся за ним.

— Куда ты? — воскликнул он удивленно, схватив его за руку.

— Я ведь сказал. В Польшу, к славянам.

11

Четыре месяца странствовал Тимофей, прежде чем добрался до Польши. Аарон, прежде чем осесть в Тынецком монастыре, скитался одиннадцать лет. Удивительные это были скитания! Зигзагами вели они дитя Ирландии через Прованс, Бургундию, обе Лотарингии, королевскую Францию, Аквитанию, Каталонское графство и превосходящую их чудесами Андалузию, находящуюся под властью Полумесяца. Путешествие свое Аарон начал спустя два месяца после смерти Оттона: Сильвестр Второй поручил ему творить милосердные дела за границами христианского мира. В далекой, неверной Кордове посланник папы должен был выкупить евнухов христианского происхождения. Покидая Рим, Аарон предполагал, что вернется спустя неполный год — но так никогда и не вернулся.

Страхом наполнилась его мысль о трудностях и опасностях необычного путешествия. Какое-то время он даже пытался противиться воле папы, умолял, отчаивался, плакал. Напрасно. На сей раз Сильвестр Второй был бесчувствен, строг, неумолим. Не дал убедить себя уверениями, что выбор его неудачен, что хорошо известная ему неумелость Аарона помешает справиться со столь опасным поручением.

— Ты не один поедешь, — брюзгливо ответил Сильвестр Второй. — Я вовсе не требую от тебя ловкости, ловкачами будут другие. А ехать с ними, руководить ими должен тот, кому я безоговорочно доверяю, кто умеет говорить и читать по-гречески. — После чего уже мягче добавил: кому много дано, с того много и спрашивается, неужели Аарон не помнит, что именно так сказал спаситель? — Тяжким и опасным путешествием должен ты, сын мой, платить за право принадлежать к благородной общине, черпающей свою мощь из мудрости церкви.

— Неужели я еще не заплатил бесчисленными отказами? — с горечью ответил молодой монах.

Ответом своим он не разгневал папу. Наоборот, впервые после смерти Оттона заискрилась в карих глазах улыбка, добрая улыбка, полная истинно отцовской сердечности.

— Мы с тобой столько говорили, сын мой, о мудрости, которая является источником силы церкви. Но никогда еще не размышляли о том, чему, собственно, должна служить эта чудесная сила. В библиотеках Кордовы, куда тебе советую заглянуть, много есть греческих книг, посвященных истории языческих империй, Египта и Вавилона. Мне пересказывали содержание этих книг: много там есть любопытного, а любопытнее всего сведения, что в этих империях тоже были блистательные объединения жрецов, владеющих великой мощью, почерпнутой в мудрости. И я не раз задумывался, не будут ли в день последнего страшного суда эти египетские и вавилонские мудрецы взывать, указывая на наше единение, Петрову церковь: почему же ты, господи, их поставил одесную, а нас ошую? Ведь мы же одинаковы! И я размышлял, неужели наше превосходство над ними только в том, что мы появились на свет после жертвенного распятия, а они задолго до сошествия спасителя превратились в прах? И я пришел к тому, что это не единственная разница: по этим греческим книгам жрецы Египта и Вавилона черпали силу из мудрости для того, чтобы она служила сама себе: сила ради силы. А для нашего единения милосердие божие собственным примером определило служение: мы для того черпаем силу из мудрости, чтобы она служила не самой себе, а любви и доброте. Ты помнишь мою лекцию в Реймсе о механике? Я говорил тогда, что каждое существо и каждый предмет, который двигается, проделывает путь откуда-то куда-то: путь между двумя точками — исходной точкой и точкой конечной. Могущество церкви — это также существо, пребывающее в неустанном движении: ее исходная точка — мудрость, конечная — доброта и любовь. Так что не стремись, сын мой, повиснуть, вопреки законам механики, насилуя природу вещей, на половине пути: пусть твоя сила, почерпнутая в мудрости, не служит только сама себе — тут ты уподобишься омерзительному скорпиону, который, свернувшись в кольцо, сам себя убивает: помни, что ты вступил в служение доброте и любви. Я посылаю тебя, Аарон, чтобы ты много сделал для тех, кто мал, меньше всех и беднее всех…

Аарон навзрыд плакал, прощаясь с папой. У Сильвестра Второго тоже слезы стояли в глазах.

— Столица Петрова с тоской и нетерпением будет ждать твоего возвращения, сын мой, — сказал он дрожащим, срывающимся голосом. — К твоему возвращению я приготовлю богатые дары для мудрости твоей. Только бы ты не усомнился в силе своей общины, Петровой церкви. Пусть тебя не удручает унижение, которое переносит ныне столица Петрова от скопища недалеких людей, чья темнота переняла после Оттона правление над правящим всем миром Римом. Источник силы Петровой не пересыхает. И вот вновь пополнила его предвечная мудрость приливом свежей струи. Я говорю об Иоанне Феофилакте, сын мой.

Иоанн Феофилакт пришел к папе ночью.

— Как Никодим к сыну божьему, — прошептал Сильвестр Второй Аарону.

Но оказалось, что вовсе не как Никодим.

Произошло это спустя неполный месяц после смерти Оттона. Папа играл на органе, когда ему доложили о неожиданном госте. Он удивился. С тех пор как вернулся в Рим, никто его не навещал. Никто не стремился отдать почести и заверить в своем расположении учителя придурковатого сакса Оттона, память которого римляне бесчестили почти с молитвенным жаром. Папский дворец в Латеране стал, по сути дела, тюрьмой, которую новые властители Рима позволяли Сильвестру покидать лишь для свершения богослужений. Кое-кто из них даже подумывал порой, как бы облегчить учителю уход вслед за учеником, но в конце концов было решено терпеливо выждать, пока выручит преклонный возраст Сильвестра Второго. Правда, когда в Риме разражались споры относительно вопросов веры, то призывали пану, дабы тот вынес окончательное решение, — наблюдающий за этими спорами юный сын Феодоры Стефании строго следил, чтобы Сильвестр Второй не разговаривал ни о чем, как только о вопросах чистоты веры и соответствии обрядов с канонами. Даже аббаты и приоры монастырей, принадлежащих или тяготеющих к клюнийцам, почти не встречались с папой, кроме часов богослужений. И чужеземных пришельцев допускали к нему новые властители Рима неохотно, с большими предосторожностями. Окружили папский двор своими людьми. Расспрашивали, о чем говорят за папским столом. Если бы могли, то непременно записывали бы папские сны. И все же не смогли воспрепятствовать Иоанну Феофилакту припасть к ногам папы.

Дядя Тимофея заявил Сильвестру Второму, что он жаждет посвятить себя служению святому Петру. Сказал, что уже стар, чтобы тешиться радостями того свинского загона, в который преобразился владычный город после смерти Оттона. Для него Рим — это могучее вселенское единение разноязычных народов, об этом единении мечтал Оттон — веками мечтает об этом и церковь. Оттон был и расточился, но Петр расточиться не может: Иоанн Феофилакт был верен Оттону — он хочет быть верен святому Петру.

— Достойный сенатор, — с грустью и горечью сказал Сильвестр Второй, — святой Петр ныне ничего не может предложить тем, кто ему верен, кроме совместной униженности.

— Я предпочитаю быть с униженной мудростью, чем с торжествующей глупостью, — спокойно ответил Иоанн Феофилакт.

Сильвестр Второй молча поцеловал его в лоб, в щеку, в губы.

— Когда он проникнет в тайны святой науки об истинах веры, я сделаю его епископом, — сказал он назавтра Аарону.

Так он и сделал. Когда Аарон покидал после трехмесячного пребывания Лотарингию, где собирал сведения о вывезенных оттуда в Испанию невольниках, он услышал от аббата знаменитого Верденского монастыря, что, согласно известиям из Рима, епископство Порто получил тускуланский граф Иоанн Феофилакт. Аббата это известие омрачило, Аарона обрадовало.

Но и не только это его обрадовало. Все путешествие вопреки ожиданиям давало больше оснований для радости, чем для огорчений. Оказалось, что Сильвестр Второй вовсе не для того говорил, чтобы утешить испуганного Аарона, что, отправляя в этот путь своего любимца, он не требует и не ждет от него какой-то предприимчивости, что предприимчивыми будут другие. И действительно, все это время Аарона не покидало восхищение, до чего же великолепно продуманы были все детали поездки, как предусмотрительно использовал папа связи с бывшими своими учениками и другими знакомыми ему лицами в разных странах, чтобы с их помощью преодолевать возникающие на пути препятствия. Где бы ни появился папский посланник, все было уже готово к его приезду и к дальнейшему следованию. В королевской Франции, в Бургундии, в обеих Лотарингиях самые знаменитые епископы, аббаты, герцоги и графы старались превзойти друг друга в оказании Аарону услуг, нередко весьма для них обременительных. Молодой пресвитер без труда угадывал, что делают они это не для него, а для того, кто его послал; гораздо труднее было ему заметить, что делают это по столько для Сильвестра Второго, сколько для учителя Герберта.

Немало прошло времени, прежде чем Аарон понял, что в глазах большинства тех, кто столь ревностно о нем заботится, сан первосвященника, может быть, значил еще меньше, чем для невежественных глупцов, которые обрекли Сильвестра Второго на заточение в Латеране. Не только князья и графы, но и многоученые епископы и аббаты, с которыми он встречался и которым был весьма признателен, ежились при одном упоминании о папе. Люди, которые произносили имя Герберта не иначе как шепотом, полным глубокого почтения, отнюдь не скрывали неприязни, даже враждебности к утверждениям клюнийских монастырей, что единственным наследником святого Петра является епископ города Рима, папа, верховенство которого должны безоговорочно признавать все остальные епископы и все монастыри во всем христианском мире. Если Оттон Третий сам о себе говорил, что Цезарь Август — это наместник Христа и что императорское величество выше величества наместника Петра, то ведь то же самое заявляли о короле Западной Франконии или же Франции тамошние архиепископы и епископы, подчеркивая при этом, что святой Петр обычно говорит устами своих синодов, то есть соборов всех епископов как всего христианского мира, так и каждого королевства в отдельности.

Для Аарона, хотя он, слушая такие слова, огорчался и внутренне протестовал, это не было чем-то новым: в Англии такое тоже доводилось слышать. Но совершенно непонятным казалось ему то, что несколько весьма почтенных, известных своей ученостью и святостью аббатов и епископов явно не одобряют предпринятой по решению папы поездки в Испанию. Они говорили, что Сильвестр Второй обрекает молодого, неопытного монаха на скверну — что не пристало христианскому священнослужителю, посланцу святейшего отца, отправляться к неверным с какой-то иной целью, нежели с целью обращения погибших душ в Христову веру. Аарона возмущало дерзкое противостояние воле святейшего отца, но были минуты, когда мысленно он признавал правоту этих замечаний, впадал в тревогу, сомнение, отчаяние. Только спустя годы понял, что же, собственно, их больше всего расстраивало во всем этом папском предприятии.

А ведь даже эти наиболее неприязненные, наиболее упрямые, наиболее противодействующие учению о верховенстве римской епископской столицы над всеми епископами делали все возможное, чтобы оказывать помощь посланцу римского епископа. Потому что все они или сами прошли некогда знаменитую школу учителя Герберта в Реймсе, или были друзьями тех, кто эту школу окончил. Потому что если они и были окружены всеобщим уважением, если их почитали мудрецами, полными учености, то они понимали, что обязаны всем этим одному учителю Герберту. До конца дней своих не переставали они гордиться, что имели счастье слушать его лекции по грамматике, риторике, логике, математике, астрономии, механике, и за право гордиться этим счастьем они платили Герберту внимательной заботой к его посланцу — даже те из них, кому снился тот блаженный миг, когда этот папский посланец управится со своими делами и возвратится в Рим.

Они передавали Аарона из рук в руки, снабжая его всем, в чем только он, по их мнению, мог нуждаться. Обстоятельно беседовали с иудеями, приглашая их на изысканные пиры в замки или монастыри, — знали, что без помощи евреев путешествовать невозможно.

Евреи удивляли, а иногда просто поражали Аарона. Ему казалось, что есть что-то необычное, граничащее с волшебством в том везении, с которым они оказывали ему неустанную помощь, правда дорого заставляя за нее платить. Где-нибудь на Маасе кто-то из них получил от епископа или аббата кусок земли, несколько овец и коров или даже невольников, а далеко от Мааса, на Гаронне, другой еврей вручал Аарону серебряные монеты и приводил коней. Листок бумаги с несколькими замысловатыми значками, написанными в Реймсе, давал возможность бесплатно находиться на постоялом дворе в Барселоне. Каталонские графы вели войну с арабами, епископ в Вике уверял Аарона, что заяц не проскользнет между раскинувшимися вдоль границ сражающимися лагерями, а евреи провели его через границу с такой легкостью и так просто, что Аарон, заснув в лектике, как только отошли от замка христианского графа, спокойно проснулся назавтра в чудесно благоухающей роще, над которой вздымалась башенка, украшенная полумесяцем. В новом, сначала страшном мире поклонников Магомета Аарону почти не пришлось менять ни одну из своих давних привычек: в Кордове, в Сарагоссе, в Севилье благодаря предприимчивости евреев он жил и ел почти так же, как в Реймсе, как в Орлеане, как в Барселоне, разве что обильнее и изысканнее. Только одеяние пришлось сменить. У неверных в Кордове или Сарагоссе он совершал богослужения и другие священнические обряды: еврейский мальчик проводил его по запутанным уличкам к далекому предместью, где за высокими, толстыми стенами скрывались красивые церкви; пресвитеры и даже епископы со смуглыми, строгими лицами приветствовали его на латыни отнюдь не хуже той, которую он слышал в каталонских и даже лотарингских монастырях и епископских замках.

В течение десяти лет Аарон трижды приезжал в Испанию, находящуюся под властью Полумесяца. Много чудес он повидал, много нового услышал, много пережил и передумал — но не мог сказать о себе: наконец-то я выполнил порученное мне милосердное дело. На месте оказалось, что оно почти неисполнимо.

Спустя несколько дней по прибытии в Кордову Аарон познакомился с высоким придворным сановником, который вел все дела, связанные с продажей и выкупом невольников. После трех недель знакомство перешло в приязнь, почти в дружбу. Сановник этот, носящий титул мухтасиба, был человеком большой учености; его заинтересовал молодой христианский священник, говорящий и пишущий по-гречески, отлично ознакомленный с основами грамматики, логики и даже философии.

— Среди греческих монахов бывают весьма ученые люди, — сказал он Аарону, — но христианина, латинщика, который не был бы темным неучем, я еще не встречал.

Он познакомил Аарона с другими учеными арабами. И даже гордился перед ними своим открытием: латинский монах, а столько знает — разве это не чудо из чудес?! Устраивал изысканные приемы для многих гостей, чтобы перемежать тонкие блюда спорами с христианским ученым о сущности добра и зла, о разделах философии, о строении строфы, о взаимозависимости понятий "существо разумное" и "существо смертное".

Сначала Аарон робел, даже откровенно боялся. Прошло немало времени, прежде чем он освоился с мыслью, что вот ему и привелось так свободно, так близко общаться с некрещенными. Даже угнетало ощущение их явного превосходства во всех областях наук. И ни с одним из собеседников он не мог равняться в свободном владении языком греков. Чувствовал себя скорее учеником, слушателем, нежели ученым собратом, как они его вежливо называли.

Дядя мухтасиба помнил Герберта. Встречался с ним сорок лет назад в школе грамматики, которую вел тогда в Кордове несравненный учитель Ибн аль-Кутия. Узнав, что Аарон был любимцем Герберта, он пригласил его к себе. Подробно расспрашивал о былом школьном товарище. Удивлялся тому, что именно Герберт стал первосвященником латинских христиан. А когда Аарон спросил, что именно его удивляет, проворчал, что ближе друг другу огонь и вода, чем ученость и священство. И добавил сокрушенно, что, к сожалению, Герберт не мог вынести из лекций знаменитого грамматика такой пользы, как все остальные его школьные товарищи: слишком слабо владел арабским.

Он расспрашивал Аарона о цели его приезда в Кордову. Со снисходительной усмешкой выслушал долгие рассказы о силе, которая, рождаясь из мудрости, должна служить любви и доброте. Выразил сомнение в том, что Аарону удастся выкупить несколько сот евнухов. Но пообещал поддержку. Заверил Аарона, что будет горячо просить мухтасиба, своего племянника, чтобы тот помог найденному им христианскому ученому собрату как можно лучше выполнить свое задание.

И действительно, мухтасиб поспешил с помощью Аарону. Охотно брал у него длинные греческие свитки, просматривал имена, приказывал своим подчиненным перевести на арабский. Спустя какое-то время значащиеся в списках появлялись у Аарона — но он тщетно пытался увидеть в них тех малых сих, самых малых и самых несчастных, о ком говорил Сильвестр Второй. Светлоглазые сыновья Лотарингии не приветствовали папского посланника Христовым именем: они не знали триединого бога, а только того бога, самым великим и достойным пророком которого был Магомет. Они не хотели расставаться со страной Полумесяца. С простотой заявляли, что не смогут быть счастливы нигде больше. Хотя по закону все они принадлежали к сословию невольников, но распоряжались богатствами, иной раз такими, что все тускуланские поместья были в их глазах достоянием нищего. Управляющие виноградниками, апельсиновыми рощами, рыбными прудами, хлопковыми полями, бронзовыми и ткацкими мастерскими, презрительно пожимая плечами, отвергали всякую мысль о возвращении под убогий кров христианских родителей. Управляющие конторами, привозящими из-за моря сахарный тростник, бумагу, шелк и рис, с издевкой спрашивали, может быть, кожа на их спинах нужна ученым аббатам, чтобы выстукивать по ней палками ритм латинских стихов. Тучные евнухи, которые еле могли взобраться на носилки, поверяли Аарону тайны могущества, которого добиваешься, управляя королевствами из помещений, прилегающих к спальне.

— Значит, ты не хочешь перестать быть повольником? — с грустью спросил Аарон одного из них.

— Невольниками любого моего каприза являются могущественные владыки, — отвечал тот, — они трепещут передо мной, ибо знают, что я могу сделать так, что их сыновья будут не их сыновьями. За кусок шелка или индийскую безделушку я могу каждый ночной час их наслаждения превратить в смертный час.

Другой же сказал с грустью, сверля лицо Аарона заплывшими жиром глазками:

— А тот, что тебя прислал, способен вернуть мне силу ласкать женские тела? Если нет, то он ничего не может мне дать, чем бы я не располагал. Так что оставь меня в покое.

Все же во время первого пребывания Аарона в Кордове нашлось восемь таких евнухов, которые захотели вернуться в отчий край. Осчастливленный, он повел их к христианским графствам, разбросанным на правом берегу Дуэро. Но как только очутился на земле, где уже не слышалось с башенок протяжных возгласов муэдзинов, их схватил вооруженный отряд владельца замка в Каррионе. Проводники были перебиты, а выкупленные Аароном люди посланы на работы в поле. Напрасно Аарон, представ перед графом Карриона, грозил ему гневом святейшего отца.

— Папа пусть указывает в Риме, — со смехом ответил граф, — а здесь о том, что согласно с учением Христовым, решает местный епископ. Можешь пожаловаться ему. Но сомневаюсь, чтобы он осмелился вспомнить хоть один канон, который позволил бы отобрать у меня хоть одного невольника. Радуйся, что я не велел тебя бросить в темницу или к вечно голодным псам. Кружок, который выстрижен у тебя на голове, спас тебя. Так что молчи и садись со мной к столу, я скоро жду сына от племянницы: вот и помолись, чтобы она не родила щенят. Говорят, убиваемый еврей может произнести такое заклятие, что вместо детей из женского лона выходят щенята. Если племянница ощенится, я велю сжечь ее на медленном огне.

Полный стыда, отчаяния и боли, пересек Аарон страшные Пиренеи, направляясь через Аквитанию к королевской Франции. Несколько свернул с дороги, чтобы посетить Аврилак, где когда-то в монастыре святого Геральда делал свои первые шаги в учении бедный юнец Герберт. Когда он с огромным волнением вошел в стены покрытого бессмертной славой монастыря, то застал всех отцов и братьев в горести и слезах. После первых же слов аббата Аарон покачнулся и с рыданием упал на землю. Сильвестр Второй умер. На папский престол взошел любимец молоденького сына Феодоры Стефании.

Аарону незачем было возвращаться в Рим. Была, правда, минута, когда он подумывал, а не место ли его подле Иоанна Фиофилакта, на которого возлагал столько надежд покойный папа. Общими силами оберегали бы они церковь от захлестывающего ее невежества и грубости. Но страх превозмог голоса, наяву и во сне взывающие: "Вернись!" Любимец Сильвестра Второго не мог ожидать от Рима Кресценциев ничего, кроме унижения и преследований. Если бы ему приснился сам Сильвестр Второй с доброй улыбкой в карих глазах, призывающий к тому, чтобы он страданием заплатил за его отцовскую любовь, тут, может быть, Аарон внял бы призыву и отправился, раздираемый страхом, в Рим, но такие сны ему не являлись, поэтому он поехал туда, где неполный год назад его так радушно и дружески принимали, — к ученикам Герберта.

И он не ошибся в своих ожиданиях. На Сене, Марне, в Мозеле, Маасе и Рейне его встречали с распростертыми объятиями. Вновь оказывали бесчисленные услуги, вновь наперебой старались избавить от всяких забот. Покойный учитель Герберт был предметом еще большего почитания, чем живой. И что уже совсем удивляло и озадачивало Аарона — это ревностное почитание, почти набожное, с которым даже самые рьяные противники учения о безоговорочном верховенстве римского епископа окружали память Сильвестра Второго, именно как епископа Рима, как Петрова наместника.

— Да, это был единственный человек, устами которого святой дух и ключарь небес говорили бы охотнее, чем многоустым голосом синода, — восклицали с жаром Герард, епископ камбрейский, Бруно Лангрский и родич короля Роберта Ингон, аббат монастыря святого Германа. — Но коли уж предвечная мудрость, — тут же добавляли они, — решила призвать к себе самого достойного из своих любимцев, пусть никто и не удивляется и не огорчается, что ни один из истинных пастырей стада Христова не унизит себя, прислушиваясь к бормотанию, которое царит теперь в приказах христианскому миру, исходящих от разнузданной невежественности, захватившей папский престол.

Только клюнийские монастыри не переставали утверждать, что святой дух и ключарь небес неизменно говорят устами епископа Рима, невзирая на то, кто является этим епископом. Но и клюнийцы не скрывали огорчения и ужаса от того, что наследие Григория Пятого и Сильвестра Второго стало игрушкой в руках Кресценциев. Все чаще раздавались среди них голоса, что Петрова столица тогда лишь восстанет полностью из унижения, когда взойдет на престол человек, чья святость, мудрость и неустрашимость явятся результатом воспитания, полученного в лоне суровой клюнийской конгрегации. Не раньше.

Шли годы. Аарон путешествовал от одной епископской столицы к другой, от монастыря к монастырю. Всюду он был желанным гостем благодаря своей учености, всюду просили его учить грамматике, просили читать и растолковывать древних поэтов. Фульбер, шартрский епископ, о школе которого все больше начинали говорить, что она сравнялась со школой Герберта в Реймсе, пригласил Аарона к себе на длительное время. Он поделился с ним своим замыслом, покамест еще тайным: он хотел бы возобновить в Западной Франконии после двухвекового перерыва практику чтения и комментирования древнегреческих авторов. И спросил Аарона, не остался ли бы он навсегда в Шартре в качестве первого греческого грамматика.

Аарон был страшно польщен предложением Фульбера, но сказал, что должен хорошо подумать над ответом. Долго и строго вникал он в себя — и пришел к выводу, что слишком мало знает, чтобы принять столь лестное приглашение. Если бы он имел еще возможность подучить греческую грамматику, послушать лекции какого-нибудь знаменитого учителя, усовершенствоваться в разговоре и чтении, тогда бы он не колебался ни минуты. И не мог сейчас не пожалеть, что в Кордове пренебрег возможностью пополнить свои познания в области языка и разумения греческих авторов.

Из Шартра он отправился в Сен, где должен был составить для архиепископа Лиутериха историю пребывания Герберта в Равенне и в Риме. Но в первую же ночь пребывания здесь ему явился во сне Сильвестр Второй, грозно посмотрел на любимца и гневно воскликнул: "Я послал тебя к неверным, чтобы ты творил дело милосердия. Вот как ты увернулся от возложенного на тебя задания?" Аарон пробудился в слезах, дрожа от стыда и страха. Рассказал свой сон архиепископу Лиутериху. Тот выслушал внимательно и приветливо, дал Аарону письмо к королю Роберту.

— Только поклялись мне, — сказал он на прощание, — что тех, кого ты вызволишь, отдашь на прокормление мне. Я хотел бы совершить какое-нибудь благое дело во имя господне.

Король Роберт также был некогда учеником Герберта. Он радушно встретил молодого монаха, о котором архиепископ Лиутерих писал, что он много лет был ближе всех к особе святейшего отца. О короле говорили, что одно его прикосновение исцеляет немощных. Однако Аарон, хоть и провел в парижском замке полгода, не имел случая лично убедиться, правда ли это, что говорят придворные. Зато он убедился, что еще не доводилось ему встречать человека, который расточал бы вокруг себя столько доброты. С сожалением подумал он, что вот воплощение христианской любви получило королевское помазание, а не священническое. Правда, Аарон с удивлением заметил, что в королевской Франции, да и в соседней Бургундии даже очень ученые епископы и аббаты не очень-то отделяют королевское звание от священнического. Встретил даже ученого монаха, который доказывал, что королевское помазание дает силу отпускать грехи. Разумеется, подобные утверждения бурно опровергали клюнийцы, но, сильные в Бургундии, они мало что значили в королевской Франции.

Король Роберт совещался со своими исповедниками, с казначеем, потом с евреями — совещания длились месяцами, и наконец Аарону сообщили, что он может отправляться в дорогу. Он страшно радовался, что не навлечет на себя гнев покойного папы. Не меньше радовался тому, что сможет в Кордове углубиться в изучение греческих авторов.

Вновь из-за войны, бушующей на границах Каталонии, пришлось выбрать дорогу через графство Каррион. Аарон содрогался при одной мысли о новой встрече с графом. Но ничего страшного или хотя бы неприятного не произошло. С облегчением Аарон узнал, что племянница графа родила двух мальчиков, а не щенков, так что не была сожжена на медленном огне. Близнецы воспитывались вместе с детьми графа от законной жены, самой красивой женщины, какую Аарон видел в жизни. Разговаривая как-то с нею, он, опустив глаза, спросил ее, не доставляет ли ей огорчения и досады, что супруг ее не сохраняет ей верности. Она никак не могла понять, что он имеет в виду.

Каррион тех дней напоминал Аарону замок Патерн семь лет назад. Тут находился знатный изгнанник, повелитель испанских арабов халиф Абд ар-Рахман, четвертый халиф с этим именем, прозванный христианами Санчолом. Было даже куда больше оснований сравнивать Санчола с покинутым и преданным подданными Оттоном. Женщина, родившая халифа, была дочерью христианского владыки готской крови. Как Оттон, будучи греком и германцем сразу, не был ни германцем, ни греком, — так и Абд ар-Рахмана Четвертого и арабы и христиане готского происхождения считали чужим. Бунт, который изгнал его из Кордовы, никогда бы не набрал такой силы, если бы дедом халифа не был христианский владыка. Аарону даже показалось, что Санчол и видом своим и всем поведением очень напоминает Оттона Третьего. У него были черные глаза арабских предков и светлые волосы готских. И точно так же, как Оттон, он мечтал о блистательных триумфах и страшной мести в момент поражения и унижения. Граф Карриона советовал халифу остаться в его замке.

— Мой дом — твой дом, — говорил он, преклоняя колени перед Санчолом.

Но изгнаннику поскорее хотелось вернуться: он верил, что, как только очутится среди своих подданных, все бунтовщики падут ниц перед своим повелителем.

— Ты идешь, чтобы погибнуть, — сквозь зубы процедил властитель Карриона, — но уж коли ты идешь, то я последую за своим повелителем.

Аарона поразила эта верность христианского графа повелителю неверных. Он никак не думал, что ленное право может связывать христианина с некрещенным: поскольку графу не грозит господний гнев за нарушение ленного права, то почему он идет на неизбежную смерть? А может быть, и на вечное проклятие: Аарону служение владыке неверных казалось очень тяжким грехом.

Евреи, как всегда надежные в этих делах, доставили Аарона в Кордову, так что он даже не заметил, что в халифате творится что-то необычное. Он возобновил старые знакомства и связи — все арабские сановники, которых он когда-то знал, по-прежнему находились в полном здравии и покое; угощая приятного им чужеземца изысканными кушаньями и беззаботной беседой о греческих поэтах и философах, они ни словом не обмолвились о каких-либо бунтах и смутах. Но в субботу шестого марта богатый еврей, у которого жил Аарон, вбежал в комнату гостя, бурля от волнения, забыв, что нарушает правила праздничного дня. Срывающимся голосом рассказал, что Санчол и граф Каррионский погибли, что бывшего халифа заставили целовать копыто коня одного из предводителей бунта, а потом жестоко, вместе с графом, казнили.

Ночью еврейский мальчонка провел Аарона к воротам дворца. При слабом свете молодого месяца христианский священник различил огромные очертания самого святого символа своей веры. Он вгляделся и затрясся от ужаса. Поспешно закрыл глаза: страшным святотатством показалось ему смотреть на распятого, которым был не сын божий. Но не смог пересилить себя. Вновь открыл глаза, но тут же постарался отвести их от копья, на котором торчала отрубленная голова распятого рядом на кресте Абд ар-Рахмана Санчола: мертвое лицо и застывшие, широко раскрытые глаза так напоминали Оттона — Аарон не выдержал, заплакал.

Власть над испанскими арабами захватил новый халиф, Мохаммед аль-Махди, но Аарон не заметил, чтобы в жизни Кордовы что-то изменилось по сравнению с периодом его прежнего здесь пребывания. По-прежнему в библиотеках читали Аристотеля, но-прежнему рассуждали под портиками, имеет вселенная пределы или нет. Подружившийся с Аароном весьма ученый сановник Абдаллах Ибн аль-Фаради ошеломлял и огорчал христианского священника выводами, что вселенная ни во времени, ни в пространстве не имеет ни конца, ни начала.

— Как же так, но разве бог не создал мир в шесть дней? — воскликнул возмущенно Аарон.

— Есть мудрецы, юноша, которые говорят, что бог и вселенная — это одно и то же, — отвечал Ибн аль-Фаради.

— Это глупцы, невежды, а не мудрецы, — потряс головой Аарон, — и ты сам, надо думать, в это не веришь. Неужели ты поверишь, если кто-то скажет, будто стих и поэт — это одно и то же? И не можешь ты поверить, чтобы вселенная не имела границ. Разве небосвод не возносится арками вверх именно от границ, очерченных страшным океаном, окружающим земные пределы?

Ибн аль-Фаради возвел глаза вверх.

— Ошибаешься, юноша, — сказал он, потянув через соломинку апельсиновый сок. — Ты называешь океаном море, которое, начинаясь за скалой Тарика, прозванной греками Геркулесовыми столпами, пугает взор и мысль бурностью и тем, что никто никогда не видел его предела. Правда, есть мореходы, которые настойчиво твердят, что далеко-далеко на западе есть другой берег этого моря. Но океан — это нечто иное. Поистине он страшен, ибо нет ему ни конца, ни начала. Перед ним, перед необъятностью его земля, которую ты считаешь центром вселенной, всего лишь пылинка. Есть такая тайная наука, которая утверждает, что над волнами океана витают ангелы; звезды, на которые ты смотришь каждую ночь, — это не что иное, как ногти на пальцах ног ангельских. На шее одного из этих бесчисленных ангелов высится скала, на скале стоит бык, на рог быка надета рыба, на спине рыбы уместилась наша земля. Так какой же из земли центр вселенной? Стоит только распрямиться ангелу, тряхнуть головой быку, дрогнет рыба — и скатится наша земля со страшной высоты в пучину необъятного океана! Вот тогда и наступит гибель рода людского, которую предсказывают и ваши жрецы, говоря о страшном дне последнего суда.

— Это так ваша вера учит? — еле прошептал Аарон.

Абдуллах Ибн аль-Фаради пожал плечами:

— Я же сказал, что это тайная наука. Я посвящаю тебя в нее, потому что ты ученый, а все ученые — братья, невзирая на то, какого пророка славят они своими устами. Но не повторяй невеждам того, что слышал. Зачем устрашать темных людей правдой, которая не приносит радости?

Аарон часто задумывался над словами Ибн аль-Фаради о братстве всех ученых без различия веры. Были минуты, когда его подкупало это утверждение, даже пленяло — по чаще возмущало и наполняло тревогой. Как-то Ибн аль-Фаради привел его в огромную библиотеку халифов. У Аарона даже голова закружилась при виде этих книг.

— Раньше было еще больше, — сказал араб, — но у казначеев халифа были трудности, и они много книг продали: судья Ибн Фотанс купил большую часть, но и он погряз в долгах и вынужден был продать библиотеку — получил за нее сорок тысяч динаров. Ты представляешь, юноша, сколько это будет, сорок тысяч динаров? Какое войско можно собрать на такие деньги? И сколько времени вести войну?

Аарон спросил, много ли в библиотеке халифов есть латинских книг?

Ибн аль-Фаради презрительно надул красивые узкие губы. Есть, конечно, но мало, и жалеть особенно не приходится, потому что латынь — это язык варваров, и истинная мудрость никогда на этом языке не изъяснялась. Да просто и не смогла бы: латинский язык не способен выразить никакой глубокой философской мысли.

Аарон даже руками всплеснул. Ибн аль-Фаради показался ему вдруг не только святотатцем, но и неучем. Он, Аарон, хорошо знает, что именно латынь, только латынь способна точно выразить словами любую мысль, даже самую сложную, самую тонкую. Ведь говорил же ему Сильвестр Второй, что если бы Аарон и Оттон не владели так превосходно латинским языком, то было бы просто невозможно проникнуть в самые тайные уголки Оттоновой души, как было тогда, когда Аарон исповедовал императора! И разве удивительная способность Сильвестра Второго — способность выражать ясными словами такие мысли, которые никто, кроме него во всем христианском мире не смог бы выразить — разве она не из того вытекает, что он проник во все тайники латинского языка в тысячу раз лучше, чем Аарон и Оттон?

Он поделился своей мыслью с Ибн аль-Фаради. Араб удалился и спустя минуту вернулся с небольшим, скромно переплетенным томиком.

— Вот "Этика" Аристотеля — прочитай с полстраницы и переведи на латынь.

Греческий текст не показался Аарону трудным: он точно понял содержание прочитанного периода. Но как только начал мысленно переводить, то и дело ему не хватало слов или даже целых оборотов. Но он уперся, сказал, что сядет и напишет. Ему дали не табличку и не пергамент, а тоненький беленький колышущийся листочек. С час состязался он с Аристотелем, но так и не одолел. Искренне признался:

— Не могу. — И добавил, хотя при чтении отлично понял весь текст: — Видимо, не очень хорошо знаю греческий.

— Нет, не потому, — ответил Ибн аль-Фаради, — это не ты не можешь, а латынь не может. А теперь смотри.

И бегло перевел весь период на арабский.

"Я ведь даже не могу проверить, не обманывает ли, — подумал Аарон, — но вроде не обманывает".

Он устыдился и огорчился. Не за себя — за мир, из которого прибыл. Ему вдруг показалось, что он во вражеском лагере, перед вождями которого обязан защищать честь тех, кто его прислал. Он чувствовал себя доверенным посланцем Туллия Цицерона и Ливия, Горация и Вергилия, Коммодиана и Проперция, Иеронима и Августина, Боэция и Сальвиана.

— Нет, — сказал он про себя с глухим упрямством, — ошибается араб. Это не они не могут, а я. Святейший отец Сильвестр наверняка перевел бы точно и гладко.

То и дело обращался он мысленно к Герберту-Сильвестру. Старался представить его молодым монахом, сосредоточенно вникающим в арабский язык здешних мудрецов. Задумывался в тревоге, могут ли неверные должным образом оцепить, кого им довелось принимать здесь в качестве слушателя. С еще большей тревогой вынужден был смириться с очень неприятной мыслью, что среди арабских ученых имелось много таких, которые были равны Герберту в познаниях и даже превосходили его. И вновь стыдился и огорчался — снова за тот мир, откуда прибыл. Получалось, что человек, который во всем латинском христианском мире вызывал такое восхищение своей ученостью, что его даже считали волшебником, здесь был всего лишь одним из многих. Там ему не было равных в грамматике, риторике, логике, математике, музыке, механике, астрономии — здесь же каждая из этих наук могла выставить мудреца по меньшей мере равного Герберту, а в логике и математике даже явно превосходящих его. Но что утешало Аарона, так это напрасные поиски в Кордове ученого, который был бы знаменит сразу во всех этих разных науках: в этом отношении Герберт-Сильвестр действительно не имел себе равных.

Не одну ночь Аарон проплакал, что вот о стольких бы вещах мог поговорить со своим учителем, будь тот жив. А больше всего удручало его, что уже никогда не сможет узнать, что думал Герберт-Сильвестр о том, будто всех ученых, несмотря на разное вероисповедание, должны связывать тайные узы братства. Не знал, что он должен ответить Ибн аль-Фаради. Зато знал, что долгие годы сомнение будет терзать его душу, стоит ему вспомнить посещение с Ибн аль-Фаради библиотеки халифов. Долгие годы будет мысленно вспоминать две великолепно переплетенные книги: греческую и арабскую. Показывая их, Ибн аль-Фаради сказал:

— Вот памятники бессмертного братства, которое связывает ученых поверх голов невежд, ненавидящих все чужое. Книги эти "Фармакопия" Диоскора. Греческий владыка прислал ее некогда в дар халифу Абд ар-Рахману Третьему. Видишь, вот греческий текст, а рядом арабский — все это сделано братскими усилиями трех ученых: араба Ибн Джул-джула, еврея Ибн Шапрути и христианского ученого монаха Николая.

— А разве ваша вера не запрещает вам братства с иноверцами? — дрожащим голосом спросил Аарон.

Ибн аль-Фаради наморщил лоб и нос.

— Опять ты о вере. Ну конечно, наши жрецы проклинают все сношения с неверными и часто преследуют тех, кто думает иначе, нежели они. Но разве это может отпугнуть мудреца от тайного братания с другим мудрецом?

Аарона удивила неприязнь, с которой Ибн аль-Фаради говорит о жрецах своей веры. Да и не только он: каждый арабский ученый, с которым он близко сходился, презрительным шепотом называл жрецов врагами учености и мудрости. Как это не похоже на мир, откуда прибыл Аарон: ведь там носителями учености и мудрости были именно жрецы, именно священнослужители.

"Видимо, — подумал он, — предвечная мудрость отказывает в своей милости священнослужителям ложной веры".

Вспоминая слова Герберта-Сильвестра о церкви как общине, черпающей свою силу в мудрости, Аарон сокрушался, что столько мудрецов находится вне этой общины, более того, ведь их же всех ждет вечная мука. И нередко, ложась спать, он наслаждался мечтами, что вот ему удастся, именно ему, обратить стольких арабских ученых в Христову веру. Будь жив Сильвестр Второй, он бы наверняка сделал десятки этих новообращенных епископами и аббатами — и как бы тогда стала процветать ученость в христианском мире! Вот когда бы окрепла мощь церкви, питаемая мудростью!

И он даже пытался осуществить свои мечты. Заводил разговор со своими арабскими друзьями о Христе. Чаще всего с Ибн аль-Фаради. Потом обычно жалел об этих разговорах, упрекал себя за то, что давал повод к кощунству.

Ибн-аль Фаради вовсе не оскорблял распятого, наоборот, никогда не произносил имени Иисуса иначе как с добавлением слов "великий пророк бога", но Аарона наполняли ужасом и отчаянием многочасовые доказательства араба, что в рождение от девы и воскресение из мертвых не может верить ни один просвещенный ум.

— Это такая же сказка, — говорил он, попивая апельсиновый сок, — как та, которую рассказывали Филострат и Гиерокл о воскресении Аполлония Тианского, но та куда интереснее, чем ваши рассказы о благой вести, потому что написана хотя бы красивым греческим языком.

— Но ведь ты же признавался, — со слезами в глазах спросил Аарон, — что сам вопреки тайной науке других не веришь, что бог и вселенная — это одно и то же, а что бог — это мудрейшее всемогущество, которое образовало из себя безграничную вселенную и сразу же после создания отделило ее от себя, как творение, находящееся бесконечно ниже божественного существа?

— Да, говорил, но что тут общего со сказкой о воскресении человеческого тела из мертвых?

— И еще ты говорил, что наша земля — это лишь жалкая пылинка, брошенная волей божьего всемогущества в волны безграничного океана, который, по твоим словам, и является тем космосом, творением низшим, чем существо самого творца?

— Говорил, но…

— Так слушай, — с радостным оживлением воскликнул Аарон, если ты хоть немного понимаешь и уважаешь основы логики, то ты не можешь не признать, что для божьего всемогущества ничуть не труднее создать одно человеческое тело без отца и воскресить это тело из мертвых, чем породить своей волей такую громаду, как космос. Ведь если вселенная — пылинка перед богом, то земля — пылинка по сравнению с космосом, так сколь же нетрудно для творца космоса придать в каком-то случае новые свойства человеческой природе, которая всего лишь пылинка даже по сравнению с землей? И при том в таком особенном случае, как человеческое тело, в форму которого именно сама божественная природа захотела воплотиться?

Ибн аль-Фаради отпил большой глоток апельсинового сока.

— Мы не понимаем друг друга, — сказал он сосредоточенно. — Разумеется, если бы всемогущество божье пожелало, оно могло бы создать человеческое тело без участия отца и воскресить его после смерти. Но логика не дает мне никакого доказательства, что всемогущество божье именно этого захотело. Зачем, спрашивается? Ты говоришь, затем, чтобы самому в это тело воплотиться. Но вот именно это и невозможно. Именно логика заставляет исключить всякую возможность такого желания в мыслях бога. Для верующего в то, что бог является всемогуществом, кощунственна уже одна мысль о том, что безграничное всемогущество и всемудрость может унизиться до воплощения в столь жалкую форму, как человеческая натура. Ты только подумай, юноша, хотел ли бы ты, столь много знающий и могущий, преобразиться в ничтожную пылинку, оскверняемую нечистотами ящерки? А что, собственно, ты можешь и знаешь, если сравнить это с могуществом и знаниями бога?

Аарон повесил голову. Именно в этот момент он больше всего пожалел, что завел с арабом такой разговор.

Оказывается, не только в Египте и Вавилоне была скрыта от взора мудрецов конечная цель, к которой должна следовать всякая сила. Вы же точно такие, как они. Ты полагаешь, ученый муж, что мысль бога руководствуется теми же основами логики, что мысль пылинки, которой является человеческая натура. Ты не понимаешь, не хочешь понять, не можешь понять, что сила, вытекающая из мудрости, не самой себе должна служить, а доброте и любви. Человеческая сила, не говоря уже о божьей, которая не должна, а просто хочет служить доброте и любви…

— Ну и служи доброте и любви, а меня оставь в покое, я буду служить только мудрости, — зевнув, ответил Абдаллах Ибн аль-Фаради.

— И буду служить! — с жаром воскликнул Аарон.

С таким же жаром он вновь бросился в водоворот дел, связанных с выкупом невольников. На сей раз это шло куда легче, чем в первое пребывание в Кордове. Вопреки предположениям Аарона смена халифов повлекла за собой немалые перемены. Его засыпали просьбами, оказалось, что хотят вернуться в землю отцов несколько десятков несчастных, которые еще полгода назад чудовищно богатели, управляя дворцами, занимаясь доставкой товаров, виноградниками, рынками, мастерскими, — в одну бурную ночь эти люди потеряли все, кроме жизни. Аарон принимал их с распростертыми объятиями, нередко со слезами радости и любви, целые дни проводил он в переговорах с мухтасибом, от которого получал взамен за многие фунты серебра груды каллиграфически исписанных бумаг, свидетельствующих, что такой-то и такой-то выкупил себя пред владыкой правоверных из невольничьего состояния.

Хлопоты, связанные с выкупом евнухов, вовсе не оставляли времени углубляться в науку о языке и читать греческих авторов. Но это не очень его огорчало, поскольку он уже успел смириться и свыкнуться с горькой мыслью, что придется отказаться от мечты учить грамматике и греческим авторам в школе епископа Фульбера в Шартре. Дело в том, что при халифе Мохаммеде аль-Махди с каждым днем все больше входили в силу старые обычаи, давно уже оставленные и десятилетиями высмеиваемые учеными людьми. Все чаще случалось, что учителя разных искусств заявляли о том, что переносят свои занятия во внутренний двор мечети, как было при отцах. Христианина же туда не пускали — впрочем, Аарон и сам содрогался при мысли о том, что переступит порог мечети храма неверных. Он отверг предложение своих арабских друзей, которые хотели взять его на эти занятия, только для этого надо, чтобы он облачился в соответствующий наряд. "Я не мог учиться, но зато свершал равновеликое дело милосердия", — утешал он себя, готовясь к отъезду. Было у него и другое огорчение, которое с каждым днем все больше занимало его мысли, больше, чем что бы то ни было. Евнухи, выкупленные им, в детстве были окрещены, но в Испании отреклись от Христовой веры. И он терзался, не надо ли их окрестить снова. Лично он полагал, что не надо, что крещение несмываемо, но несколько испанских епископов, с которыми он советовался, полагали иначе. Он тревожился, терзался, наконец решил передать дело на рассмотрение архиепископу Лиутериху, которому поклялся передать на содержание всех выкупленных невольников.

Архиепископ Лиутерих подтвердил правоту Аарона: крещение несмываемо. Но добавил, что отступничество от веры Христовой должно быть искуплено тяжелым покаянием, над которым он сам подумает. Аарон вновь встревожился. Он не хотел, чтобы люди, которых он склонил вернуться к христианам, пожалели когда-нибудь, что поддались его уговорам. Он предвидел, что наказание, которое наложит на них архиепископ, может оказаться столь тяжким, что они действительно пожалеют о своем отъезде из Испании. Он стал заступаться за них: пытался убедить архиепископа, что грех этих людей куда меньше, чем кажется: ведь они еще в детском возрасте принуждены были к отступничеству, не ведали, что творят. Но архиепископ Лиутерих грубо ответил, что в советах не нуждается, и прервал разговор.

Аарон недолго пребывал в Сене. Отсюда он направился в Париж, чтобы поблагодарить короля Роберта за помощь в милосердном предприятии, на сей раз столь удачно завершенном, потом в Шартр, чтобы сказать епископу Фульберу, что не сможет взяться за комментирование греческих авторов. И здесь и там приняли его совсем иначе, чем раньше. Правда, король Роберт и Фульбер проявили радушие и вновь оказали много услуг, но Аарон почувствовал, что как в королевском окружении, так и при дворе ученого епископа он вызывает кое у кого неприязнь. То же почувствовал в Реймсе, в Камбре и во всех монастырях между Маасом и Мозелем. С отчаянием подумал Аарон, что, видимо, косятся на него за длительное, двукратное пребывание среди неверных, подозревают в том, что замутнил душу превратными понятиями о боге, прежде всего о божественности Христа; ведь он же без труда уловил, как прояснилось лицо Фульбера, когда тот услышал, что Аарон не сможет преподавать в его школе.

Но со временем он с удивлением, огорчением, возмущением понял, что причина неприязни к нему в совершенно другом. Как раньше, так и теперь его считали любимцем Сильвестра Второго. Именно поэтому питали теперь к нему неприязнь. После возвращения из второго путешествия Аарон застал в королевской Франции и в обеих Лотарингиях все ширящиеся споры между клюнийцами и теми, кто считал, что главной властью в церкви являются синоды епископов, а не папа, епископ Рима. Споры эти местами переходили в вооруженные схватки между князьями, из которых одни поддерживали клюнийскую конгрегацию, другие же — и большинство — противную сторону. Обе стороны согласны были в одном: все более строго подходили к оценке Герберта-Сильвестра. Клюнийцы вспоминали, как Герберт неправо принял из рук светского владыки архиепископство в Реймсе. И еще припоминали, что он унизил величие церкви угодливостью перед претензиями Оттона, который не только святотатственно называл себя наместником Христовым, но и кощунственно осквернял свое императорское помазание возвратом к обычаям языческого Рима. Противники клюнийцев видели в стремлении всячески подрывать добрую память о Сильвестре Втором средство опровергнуть учение о верховенстве папы над епископским синодом. Аарон не верил своим ушам, слушая в пересказах слова того или иного ученого епископа или аббата о грешном чародействе Сильвестра Второго или о его тайной приверженности к обычаям и, более того, к обрядам языческого Рима. Причем каждый такой рассказ кончался возгласом, полным горечи и возмущения: "А ведь это был самый мудрый из римских епископов. А каковы же его преемники?!" Доходили до Аарона рассказы, что Сильвестр Второй перед тем, как принять какое-либо решение, советовался с белой мраморной головой, которая стояла на его столе в спальне и устами которой говорил ему сатана, принужденный магическим искусством папы служить ему. Вновь всплыл рассказ о сокровищах, похищенных в подземном царстве. Аббат Ингон, родич короля Роберта, некогда ученик Герберта, просто потребовал у Аарона, чтобы тот рассказал, как там происходила ночная вылазка за сокровищами. Недоверчиво смеялся или делал вид, что не доверяет, когда Аарон горячо убеждал его, что вся эта сказка порождена сонным видением некой глупой женщины.

Больше всего удивляло Аарона то, что все больше попиралась память о Сильвестре-Герберте, в то время как с каждым днем с большим почитанием относились к памяти об Оттоне Третьем. В Кёльне при дворе архиепископа Гериберта, бывшего канцлера империи, кружили слухи, что Сильвестр Второй, тайно поддерживая клюнийцев, лукаво втерся в дружбу наместника Христова, Оттона Чудесного, только для того, чтобы подорвать святое императорское величество, подчинить его епископу римской столицы. Правда, сам Гериберт никогда дурным словом не поминал Сильвестра Второго — но именно он был главным зачинщиком с каждым днем все крепнущей веры, что человека и владыки, равного Оттону, провидение уже никогда не пошлет человеческому роду. Окружение Гериберта корило Сильвестра Второго за то, что тот мог уберечь, но не уберег Оттона Третьего, Чудо Мира, от измены, не спас от болезни.

— Да как же он мог, если даже врач не смог? — страстно восклицал Аарон в приступе отчаяния и почти ярости. — Зараза скосила императора, а никакая не измена. Перст божий поразил Оттона, а не человеческий.

— Мог, мог! Не мог не мочь, будучи самым мудрым из всех Мудрецов в мире, уж он-то лучше всех разбирался во врачевании, чем все врачи в мире. И вовсе не зараза скосила Оттона Третьего, а измена — кощунственная измена тех, кто не мог вынести великолепного сияния Оттонова величия! — столь же страстно, со слезами на глазах отвечала Рихеза, юная племянница Оттона, любимица Гериберта, почти ежедневная гостья в архиепископском замке.

Никто в обеих Лотарингиях не чтил память покойного императора с таким рвением, как Рихеза. Часами просиживала она на скамеечке у ног Гериберта, затаив дыхание, с пятнами на лице слушая рассказы о великолепии и могуществе Оттона — не уставая, не насыщаясь. Узнав, что Аарон находился подле священной особы императора почти весь период его скитаний до последней минуты, она и его донимала страстными расспросами, по многу раз заставляя передавать, как происходило бегство из Рима, пребывание в Равенне, заставляла рассказывать об изменах, заговорах, о перебежчиках, а прежде всего о разговоре Сильвестра Второго с Генрихом Баварским в Орвието.

— Лгал Генрих, лгал, клятвопреступничал, — восклицала она гневно, — это он, наверняка он ускорил кончину августейшего императора римлян! Он или те, что стояли за ним. А теперь он носит королевскую корону Оттона, клятвопреступник, отступник, изменник, убийца! Но мы его королем не считаем…

Аарон не разделял мнения Рихезы, что Генрих послужил причиной смерти Оттона: набожность тогдашнего баварского герцога, а ныне короля Германии и Италии — набожность неподдельная, пылкая, со строгим умерщвлением плоти — должна была, по мнению Аарона, рассеять все подозрения в участии в каком-либо преступлении, а уж тем более в святотатстве — в коварном цареубийстве и клятвопреступлении! Но несомненно, правду говорила она, когда восклицала: "Мы его королем не считаем!" Действительно, обе Лотарингии с первых же недель после смерти Оттона являлись очагом неустанных бунтов, теплицей неутомимых заговоров против Генриха Второго. Гериберт наотрез отказался короновать короля, и могущественные сторонники архиепископа закрыли перед Генрихом ворота Ахена, древней коронационной столицы. Впервые с незапамятных времен король германцев был вынужден совершить торжественную коронацию в Майнце. Правда, сила оружия, поддержка клюнийской конгрегации и привилегии в наследовании герцогских и графских званий через какое-то время подчинили Генриху сначала Нижнюю Лотарингию, а потом и Верхнюю, но смуты и заговоры не прекращались ни на миг. Каждый враг нового короля в Баварии, в Швабии, даже в Славянских землях был уверен в помощи из Кёльна, из Трира, из Ахена — вооруженной или денежной помощи или хотя бы поддержке мыслью и молитвой.

Аарона поражала радость, с которой и в замке родителей Рихезы, и при дворах архиепископов Кёльна и Трира встречали любую весть о неудачах Генриха в борьбе с Болеславом, князем польским. Ему трудно было поверить в правдивость рассказов о скорби, почти траурной, которая воцарилась в обеих Лотарингиях при вести, что сторонники Генриха вытеснили Болеслава из чешских земель; просто горькими слезами гнева и отчаяния оплакивали в Трире и Кёльне весть об унижении польского князя, вынужденного заключить невыгодный для него мир с Генрихом, когда тот остановился с саксами в двух милях от столицы познаньского епископства. За годы пребывания в Риме Аарон привык считать всех германцев — саксов, баваров, тюрингов, франков, швабов и лотарингцев — единением, крепко связанным братством крови, гордости, языка и обычаев; единением, ненавистным римлянам и всем италийцам и ненавидящим славян: то и дело звучали у него в ушах отголоски гневных воплей Дадо о благородной германской крови, о позорной обиде, которую нанесли Оттон и Сильвестр Второй германской племенной чести, нарекая патрицием империи славянского варвара, отпрыска жалкого племени рабов! Тогда как Гериберт, Рихеза и многие лотарингские князья как будто ничего и знать не желали о германской племенной общности. Славянин Болеслав казался им ближе саксов, баваров и франков. Когда до Кёльна дошла весть о новом королевском походе против Болеслава — походе, который пока что приносил Генриху одни неудачи и унижения, — радость лотарингцев как будто не имела границ. Правда, аббаты монастырей, принадлежащих или тяготеющих к клюнийской конгрегации, призывали благословение божье на Генриха — поносили в проповедях Болеслава как тайного язычника или отступника, предающегося греческим обрядам и верованиям; архиепископ Гериберт вовсе не скрывал, что для всех духовных наследников Оттона дело Болеслава — это дело Оттона Чудесного! Дело Рима! Дело всемирной империи! Словам архиепископа вторили родичи Рихезы.

— Пока рука Петрова наместника, — восклицал ее отец Герренфрид, — не надела на действительно достойное чело диадему, символ священного владычного Рима, до тех нор заместителем императорского достоинства и первым воином империи остается патриций! Не как польский князь борется он с Генрихом, а как носитель серебряных орлов, верный и бдительный страж блистательного наследия осиротевшего Рима…

Аарон не сразу смог понять, в чем состоит отступничество Генриха от Оттонова наследия. С гневным и презрительным огнем в синих глазах Рихеза объяснила ему, что, как все франки и саксы, новый король, говоря "Римская империя", имеет в виду владычество германцев. Оттон же Чудесный, как истинный римлянин, стремился собрать всех под сенью золотых орлиных крыл, все разноязыкие земные племена, чтобы ни одно не возносилось над другим, поскольку все они равно прах пред величием священного Рима, правящего миром.

— Известно ли тебе, отче Аарон, что Генрих пользуется не латинской печатью, а только германской? Не лучшее ли это доказательство отступничества от Оттонова наследия, что на печати этой стоят не великолепные слова "Renovatio Imperii"[21], а только "Возрожденное королевство франков"?!

Аарон ответил, что это вовсе его не удивляет. Пока Генрих не император, а всего лишь король, он не может ставить на своей печати слово "Империя". Но когда он отправится в Рим, когда наденет на себя священную диадему…

Тут гневно прервали Аарона и Гериберт, и Герренфрид, и Рихеза. Генрих — император?! Никогда! Диадема должна украсить лишь такое чело, под которым бьется кровь Оттонов, сочетающаяся с кровью греческих базилевсов.

— Но кто же тогда может стать императором? — удивленно воскликнул Аарон. — Разве что кто-нибудь из твоих братьев, Рихеза? Но ведь они еще совсем младенцы?..

Рихеза ничего не ответила. Промолчали и Гериберт с Герренфридом. Но как-то вечером племянница Оттона призвала Аарона в покои своей матери. Матильда сидела на высоком стуле, вышивая серебряных орлов на переливающейся синей ткани.

"Подарок Болеславу", — промелькнуло у Аарона.

И он не ошибся. Но не догадался, что сестра и племянница покойного императора обратятся к нему с просьбой, а скорее с поручением, чтобы он отвез этот подарок патрицию империи, именно он, Аарон.

— Но ведь там же война! — воскликнул он с удивлением и с тревогой. — Как же я проеду в Польшу?

Ему высокомерно ответили, что хорошо знают, какие далекие, трудные и опасные путешествия он уже совершил, и не сомневаются, что столь ученый, столь опытный, столь умудренный муж отлично справится с этим делом. Не скрывали, что если он откажется, то и они не будут больше оказывать ему гостеприимство — и не только они, но и архиепископ Гериберт, и монастыри, верные памяти Оттона Третьего. И добавили с ехидной усмешкой, что, разумеется, не станут изгонять его из Лотарингии, если он сумеет укрыться у клюнийцев, только сомневаются, что любимец Сильвестра Второго будет радушно принят в каком-либо монастыре, относящемся к клюнийской конгрегации.

— Скажешь Болеславу, могущественному патрицию, — сказала Рихеза таким тоном, как будто и речи нет о каком-то возражении со стороны Аарона, — что первородная племянница Оттона Третьего с тоскою ожидает минуты, когда в базилике святого Петра сочтется браком с Беспримом, первородным сыном Болеслава. Так что пусть не мешкает патриций с походом на Рим. Владычащий над миром город давно уже высматривает прилет серебряных орлов.

Аарон ответил, что не понимает, как может Болеслав отправиться в Рим, ведя тяжелую оборонительную войну с королем Генрихом на рубежах своих владений.

— Пусть победит Генриха, пусть подошлет к нему убийц, как Генрих подослал их к Оттону! Пусть пройдет триумфальным походом от Польши через Саксонию, Франконию и королевство Италии, попирая гордыню германских князей. Если не сможет этого сделать, скажи ему, что тогда недостойна его кровь соединиться с кровью Оттонов и базилевсов!

Аарон долго вглядывался в пылающее лицо Рихезы. Наконец перевел глаза на склонившуюся над вышивкой Матильду. Глядя на ее лицо, еще более вытянутое, еще более греческое, чем лицо Оттона — на гордые дуги бровей и красивые узкие губы, так живо напоминающие покойного брата, — он вспомнил сокрушение императора на исповеди, как он ошибся, не отдав Матильду Болеславу. Оттон мертв, но остается вечно живым стремление его родовой крови соединиться с кровью Болеславовой! Не Матильда, так ее первородная — не с Болеславом, то хотя бы с его первородным!

— Благороднейшая госпожа! — обратился он к сестре Оттона. — Просвети посланца, что же он должен сказать, если Болеслав спросит: кто приказывает мне идти на Рим? Ведь патриций выслушивает приказы единственно августейшего императора римлян, а сейчас императора нет. Велите мне сказать, что императорская диадема должна украсить чело одного из твоих несовершеннолетних сынов, благороднейшая госпожа? Неужели для того лишь должен пойти Болеслав на Рим, чтобы своим победным мечом проложить дорогу твоему сыну — дорогу, которую преградили ему враги Оттонова наследия? Но которому из твоих сынов, княгиня? Герману?

Матильда подняла от шитья большие черные глаза. Они смотрели на Аарона с удивлением и признанием.

— Именно так и скажи, — начала она, но не успела произнести ничего больше, так как Рихеза бурно прервала ее.

— Нет, вовсе не так должен ты сказать, отче Аарон, — воскликнула она властно, — вовсе не так! Ведь Германа его родители давно поклялись посвятить служению отцу небесному; если он и будет когда-нибудь владеть Римом, то как наместник Петра, а не как наместник Христа, не как Цезарь Август! Остальные же мои братья еще совсем младенцы! Так почему же их детская головка должна быть увенчана диадемой, а не головка младенца, который должен появиться на свет через год?! Младенца, который по праву, как ни один другой, будет достоин владеть разноязычной империей! Ведь в нем будет кровь целых трех народов: греческая, германская и славянская. Тройственность этой крови сплотит воедино великолепное величие римское!

— О каком младенце ты говоришь, благородная госпожа Рихеза?

— О моем сыне.

— Но ведь он еще не родился!

— Но я же тебе сказала, что он может родиться через год, а может, и раньше! Пусть только поторопится Болеслав со своим первородным в Рим. Каждую ночь, босиком, на битом камне стоя на коленях, я горячо молюсь Оттону Чудесному, который занял в небесах место подле Христа, чтобы он ниспослал благословение господне на лоно племянницы своей… И пусть отверзнет это лоно сын Болеслава, и ты увидишь, отче Аарон, как быстро родится наследник Оттонова величия…

— Кощунствуешь, благородная госпожа Рихеза, моля душу императора, столь же несовершенную, как и все людские души, — строго сказал Аарон.

— Это ты кощунствуешь, монах! Не было и не будет души, озаренной большей святостью, нежели душа Оттона Чудесного! Кому же мне еще молиться? Чья поддержка у Христа сильнее, нежели просьба самого великолепного из Христовых наместников? Это ты грешишь, ты! И Болеслав тоже грешит: кощунственным промедлением! Давно должен быть в Риме, давно я должна взойти на ложе с его сыном! Патриций еще молод, еще сорока пяти ему нет, может еще лет двадцать твердо править империей, пока не подрастет новый Цезарь Август, его внук!

Аарон с трудом верил своим ушам. Вновь отвел он удивленный взгляд от Рихезы, вновь обратил его к Матильде. Вновь пристал к ней с немым вопросом — нет, не с вопросом, а с требованием, чтобы сейчас же, немедленно ответила, порождены ли слова ее дочери ее мыслями?! Неужели сестра Оттона действительно предназначает диадему только внуку, младенцу славянской крови, а не одному из сыновей?!

Но Матильда молчала. Не подняла глаз от вышивки.

Нелегкой была ночь у Аарона после этого разговора. И впрямь, Гихеза исполнена не меньшим чувством причастности к Риму, чем ее покойный дядя; как и он, она стыдилась и отказывалась от своего германского духа. С тех пор как в восемь лет увидела она мощные, возведенные римлянами Черные ворота в Трире, не переставала говорить о себе: "Я наследница могущественных мужей, которые умели возводить такие сооружения". Познакомившись с Аароном, она сразу сказала ему, что если чародей Сильвестр не очутился среди демонов в адском пламени, то потому лишь, что грехи чернокнижия пересилила добродетель любви к Оттону: правда, любви несовершенной, поскольку учитель тайных наук не сумел или не захотел вырвать Оттона из когтей демонов болезни и смерти.

Рихеза играла на арфе и цитре, бегло говорила по латыни, легко цитировала Вергилия и даже Марциала, чем удивляла и огорчала Аарона, и тем не менее заявила, что ни один из поэтов древности не достоин мыть ноги тому великому творцу, который заслужил себе бессмертную славу скорбным стихом, воспевающим кончину Оттона Чудесного. С чувством декламировала она: "Quis dabit aquam capiti? quis sucurret pauperi? quis dabit fontes oculis?".[22] И плакала, восклицая словами поэта: "Vivo Ottone Tertio salus fuit populo. Plangat ignitus Oriens, crudus ploret Occidens".[23] Аарону стих этот казался примитивным, бедным, хотя он и признавал, что бьет из него сила искреннего отчаяния и боли, особенно в дистихе: "Plangat mundus, plangat Roma — lugeat Ecclesia"[24], но какой дурной ритм, какое убожество слов, какая варварская невежественность в оборотах! И почти никакой напевности! Смеялся над неумелым автором, но в душе с грустью признавал, что его и на такой стих не хватило, чтобы почтить память Сильвестра Второго…

Более того, именно воспоминание о Сильвестре Втором приводило его в состояние печали, когда он, ворочаясь с боку на бок, целую ночь размышлял над разговором с Матильдой и Рихезой. Эти женщины как будто не понимают, что они насильно нахлобучивают императорскую диадему на голову славянскому варвару! Ведь Болеслав не дурак, чтобы двадцать лет править империей от имени внука и ни на минуту не подумать, что, пока тот подрастет, он и сам сможет сменить своих серебряных орлов на золотых! А именно этого не хотел Сильвестр Второй, — явно не хотел — в этом он, Аарон, уверен. Разумеется, обе женщины правы: Аарон, который пробрался во время войны в Кордову, проберется и в Польшу! Но неприятно туда ехать. Правда, он увидит там Тимофея, от которого вот уже столько лет нет никаких известий. Неожиданное воспоминание о Тимофее только еще больше испортило настроение. Ведь тускуланец тоже отправился в Польшу, чтобы привести Болеслава в Рим. Не привел. Так что и Аарон наверняка не приведет. И при этом он вовсе не хочет его приводить, тогда как Тимофей этого хотел. Правда, Сильвестр Второй не открыл любимцу тайну своей мысли о судьбах империи после смерти Оттона, но вовсе не хотел видеть диадему на голове Болеслава — наверняка не хотел. Варвар, кажется даже не умеющий читать, неспособный двух слов связать по-латыни, должен стать августейшим императором римлян, соправителем Петра, мудрость которого вытекает единственно из учености?! И он, Аарон, должен способствовать этому унижению двойной — императорской и Петровой — столицы? Нет, никогда! А тут сестра и племянница Оттона принуждают его, чтобы способствовал…

Рано утром его призвали к архиепископу Гериберту. Он уже не ломал голову зачем: Гериберт не только был единодушен с принцессами, но более того — о чем Аарон давно догадывался, — ряд лет руководил воспитанием Рихезы, внушая ей любовь ко всему римскому и почитанию Оттона. Следуя к покоям архиепископа, Аарон подумал, что, может быть, сам замысел послать его к Болеславу возник не в головке юной Рихезы, а в голове бывшего архилоготета, канцлера объединенной империи, ведь Гериберт отлично знал патриция: он же сопровождал Оттона в его походе в Гнезно, принимал участие в самых тайных переговорах между императором и Болеславом.

Так что отнюдь не удивился бездомный, осиротевший любимец Герберта-Сильвестра, когда кёльнский митрополит приветствовал его словами:

— Временно я не могу больше оказывать тебе гостеприимства, придется тебе поехать…

И удивился лишь тогда — и какое же это было радостное удивление, — когда Гериберт закончил словами:

— …в Кордову, откуда ты недавно прибыл.

Все расходы по далекому путешествию архиепископ брал на себя. Оказалось, что он уже снесся с тремя богатыми евреями: одному из них уступил мельницу на Рейне, другому — лесок и виноградник, третьему — большой выпас вместе со скотом и еще семь семей, приписанных к церкви святого Гереона.

— Я хотел бы, отче Аарон, чтобы ты привел мне из Испании таких же умельцев управлять виноградниками и ведать разными ремеслами, как Лиутериху в Сене. С тех пор как они у него появились, архиепископство стало впятеро богаче. Восемьдесят колонов переселил он с земли за городские стены; под управлением тех, которых ты выкупил, они творят истинные чудеса: столы, стулья, кровати, лампы, бокалы, блюда…

В заключение разговора Гериберт добавил:

— И скажи там, в Испании, отец Аарон, что, когда они прибудут сюда, ко мне, им будет лучше, чем у Лиутериха: ни голода не узнают, ни унижения…

Во время третьего пребывания в Кордове Аарон не старался возобновлять старые знакомства и дружеские связи. Уже не думал учиться у арабских мудрецов — избегал разговоров, которые вызывали у него сомнения и огорчения. Даже Ибн аль-Фаради посетил лишь дважды, да и эти два раза всего лишь на час. Но и такие короткие посещения не остались без последствий, особенно после второго визита к ученому арабу Аарон покидал его дом с сокрушенным сердцем, со смятенной головой.

— Помнишь, — обратился к нему Абдаллах Ибн аль-Фаради, — мы говорили с тобой о безграничности вселенной и о том, что наша земля — это всего лишь пылинка, находящаяся, как утверждают некоторые, на спине огромной рыбы, наткнутой на рог быка…

— Помню, — с тревогой прошептал Аарон.

— Так слушай, — таким же возбужденным шепотом сказал Ибн аль Фаради, — есть такое новое тайное учение, которое утверждает, что наша земля вовсе не плоская, как тарелка, а шар…

— Шар? — воскликнул Аарон и засмеялся. — Как же она держится на спине рыбы? Ведь она скатилась бы, стоит рыбьей спине дрогнуть, и все мы давно бы упали с земли…

— А ей вовсе не надо катиться, она может лишь слегка покачиваться…

Аарон долго не мог сдержать смех. Смеялся весело, издевательски. Земля — шар?! И ученые люди верят в такую чушь?!

— Я ведь не говорю, что и я верю, — шептал Ибн аль-Фаради, — я только говорю, что есть такие, которые верят… Да ведь за такую веру сажают в темницу и бьют. В прошлом месяце насмерть забили купца-морехода, который во дворе мечети вслух утверждал, что земля круглая. А хочешь знать, как он хотел доказать правоту своих слов? Он говорил, что хотя море совершенно гладкое, но когда с одного корабля видят вдалеке другой корабль, то сначала видны лишь верхушки мачт… А когда он подплывает к берегу, то сначала видны лишь макушки деревьев на берегу…

Аарон насторожился. Он припомнил, что, когда плыл из Англии с архиепископом Эльфриком и Этельнотом, его взор и мысль поразило то же самое: от берегов Нормандии плыл им навстречу другой парусный корабль, действительно, сначала вынырнула только верхушка мачты — удивленный Аарон спросил архиепископа Эльфрика, почему это так, если на воде нет никаких впадин и холмов. Архиепископ ответил, что демон морей, Нептун, непристойно играет с христианами, злобно обманывая взор различными чародействами.

Ночью после посещения Ибн аль-Фаради приснилась Аарону Феодора Стефания. Далеко перед собой выбросила она полные, белые руки, держа что-то в обоих кулаках. "Угадай, что у меня там?" — спросила она, улыбаясь Аарону приязненно, даже ласкательно. "Апельсины, — ответил он, указывая на ее правую руку. — А по кожице муравьи бегают. Я вижу, как они выползают у тебя между пальцами". Она рассмеялась: "Это не муравьи, это люди, целые толпы их, целые войска, спешащие в бой". — "Люди на апельсине?" — "Это не апельсин, это земной шар". — "А что в другой руке? Я помогу тебе: это что-то дороже всего шара и всех продвижений вооруженных полчищ по ее кожуре". Аарон улыбнулся. Ну конечно же, угадает: не зря он научился всему от папы Сильвестра. "Душа", — сказал он. Она взглянула на него с восхищением: "Угадал. А скажи: чья душа?" — "Оттона". Она вновь рассмеялась. "Тимофея?" Она засмеялась еще громче, еще веселее. "Моя?" — крикнул он в страхе и пробудился, весь обливаясь потом.

Он решил, что не пойдет больше к Ибн аль-Фаради. Как и в прошлый раз, бросился в водоворот хлопот, связанных с выкупом невольников. На сей раз дело шло не так-то легко. Мухтасиб, связанный с ним дружбой, исчез; новый не хотел даже разговаривать с неверным. Через евреев он передал Аарону, что постарается добиться указа выслать непрошеного пришельца за границы халифата. Уловил Аарон много и других перемен: проходя мимо мечетей, красота и великолепие которых часто привлекали к себе его взор, он иногда встречал кое-кого из своих былых знакомых, некогда любивших подтрунивать над своей верой и ее обрядами, теперь спешащих в торжественном облачении, с набожными лицами, чтобы принять участие в ежедневной или торжественной вечерней молитве. Аарон не мог ошибиться: они спешили в мечеть не для чтения лекций: до него дошли уже известия, что учителям даже грамматики, а не только логики и математики чуть ли не с каждой неделей все более строго запрещают публично учить чему-либо.

Одиночество давало Аарону все больше свободного времени, которое он посвящал не столько размышлениям, сколько знакомству с красотами страны и города. С помощью проводников он осмотрел все кварталы, все закоулки Кордовы, поражаясь великолепию и размерам столицы халифов. Не хотел верить, когда ему сказали, что пятьдесят тысяч человек размещены здесь в тринадцати тысячах домов, но не мог молча не признать, что Рим со всем его великолепием, если бы его какими-то чарами перенести сюда, рассматривался бы в лучшем случае не более как двадцать девятое предместье Кордовы, и при этом далеко не самое блистательное, не самое большое, а куда грязнее и беднее, чем все иные предместья. Он припомнил, что саксонская монахиня Гротсвита, ученая поэтесса и верная служанка Христова, как-то писала о Кордове и назвала ее "алмазом мира". Взор Аарона поражали формы и краски храмов и дворцов, буйство садов, богатство людных рынков, зеркальная вода в реках и жемчужная — в бесчисленных фонтанах… Портики ошеломляли красотой мрамора — бледно-розового, бледно-зеленого, голубого или черного. Вспомнились Аарону слова одного из живописцев, который к празднику Ромула разрисовывал ткань одеяний Оттона по описаниям в греческой книге, а живописец сказал: "Цвета — они как люди: бывают сильные и нежные". Пробегая по улицам Кордовы или по ее окрестностям, Аарон не раз думал, что предвечная мудрость в Испании изволила нарисовать ту же картину, что и в Италии, только здесь прибегла к более сильным краскам, а там взяла понежнее. Действительно, небо над Испанией более голубое, чем над Римом, Арецией или Равенной; здесь более сильная зелень оливковых рощ, виноградников и лугов; ярче желтизна и оранжевость благородных плодов; резче розоватость и белизна цветка; сильнее блеск воды, чернота глаз и волос, матовость лиц, серость теней, зеленоватая золотистость луны, серебристость звезд, рыжая огненность солнца. Но не только краски и блики здесь сильнее, чем в Италии: звуки и запахи тоже. Аарон даже страдал оттого, что столько великолепия и красоты дано в удел неверным богохульникам, но успокаивала мысль, что, поскольку, по словам Сильвестра Второго, за все надо платить, христиане должны взамен за дар истинной веры и милость крещения и спасения платить отказом от всех этих дивных сокровищ природы и искусства. И чувствовал, что после третьего пребывания здесь будет куда с более стесненным сердцем покидать этот край, чем в прошлые разы. Появилось желание остаться здесь навсегда: сначала он гнал от себя эти мысли с возмущением и ужасом, потом все с большим трудом, все слабее. "Что меня там ждет? — думал он грустно. — Бесконечные скитания от монастыря к монастырю, от одного герцога к другому, хлеб из милости, какой же порой горький хлеб герцогов, епископов, аббатов, все неприязненней косящихся на приблудного монаха, который был некогда любимцем Сильвестра-Герберта, учителя, постигшего тайные науки".

Желание перешло в решение, и случилось это после того, как однажды он принял двух посетителей. Утром он беседовал с евнухом, некогда бывшим управляющим владельца сорока двух кораблей, а с недавнего времени обедневшим, ставшим почти нищим. Аарон горячо уговаривал его покинуть халифат, обещал в соответствии с поручением Гериберта дать в управление большую речную пристань на Рейне.

— Евреи привезли мне известие от брата, которого ты выкупил, — презрительно усмехнулся евнух, — он умоляет меня, чтобы я не давал себя уговорить, потому что попаду в такую же страшную неволю, как и он.

— Волю я тебе несу, а не неволю! — крикнул возмущенный Аарон.

Евнух долго и внимательно всматривался в него.

— Я ведь разбираюсь не только в кораблях, но и в душах людских, — ответил он медленно, отчеканивая каждое слово. — Мне рассказывали много и о тебе. Не ошибусь, если скажу, что ни тебе, ни тому, кто тебя послал сюда, а ныне уже покойному, не дано было знать, что вы нам несете.

Вечером навестил Аарона старый пресвитер, доверенное лицо христианского епископа Кордовы. Долго рассказывал об унижениях, которые испытывают слуги Христовы под властью Полумесяца, об огромных налогах, которые они платят, отрывая от рта почти каждую ложку, о тяжкой, почти тюремной жизни за стенами церквей, истинных домов для прокаженных. Весь его рассказ можно было свести к одной фразе: "Край этот полон чудес природы, искусств и мудрости — но чудеса эти не для нас: у нас здесь одна обязанность нести нужду, а право мы имеем лишь на слезы". Закончил он свой рассказ неожиданными словами, сквозь которые действительно пробились слезы:

— Останься с нами, брат. Тот, кто прислал меня, много знает о тебе и о том, кто тебя прислал и кого уже нет в живых. Ты будешь светильником, озаряющим сумрак дома прокаженных, который всегда был также домом правды и спасения.

И Аарон почувствовал слезы в глазах и в горле. И решил: "Останусь".

Но на другой день у него был другой гость. И разговор с ним не мог не поколебать его решения.

Необычный был этот гость. На нем был короткий, обтягивающий костюм воина, на плечи накинута переливающаяся ткань, спадающая в виде узкой епанчи с наплечников серебристой кольчуги до самых серебряных шпор, украшающих узконосые башмаки. Рубины и аметисты вспыхивали на золотой рукояти кривого короткого меча, заткнутого за цветной пояс. Лицом он показался Аарону похожим на Болеслава Ламберта — светло-серые глаза и золотистые брови странно выделялись на коричневом от загара лице. Из-под украшенного аметистовым полумесяцем тюрбана ярко-пурпурного цвета виднелись золотистые волосы. В такой же ярко-пурпурный цвет была выкрашена широкая, длинная, до самой груди борода.

— Меня зовут Кхайран, — сказал пришелец.

Аарон вздрогнул.

Ему хорошо было известно имя предводителя наемных дружин, который вот уже десятилетия сеял ужас среди христианских врагов халифата, последние несколько лет был пугалом для самих же арабов, которым служил. Ведь как раз накануне христианский пресвитер рассказал Аарону, что воины Кхайрана совсем недавно убили знатного вельможу Вадхиба. А как-то Аарон слышал жуткий рассказ о жестоком убийстве, имевшем место два года назад, об убийстве халифа Мохаммеда аль-Махди, того самого, который приказал в свое время распять обезглавленное тело Абд ар-Рахмана Санчола. И вот именно Кхайран, тот самый Кхайран вот этой самой рукой, которая касается теперь приветственно лба и рта, может быть, вот этим самым кривым мечом, заткнутым за цветной пояс, лично убивал халифа Махди вместе с другим предводителем наемников, Анбаром. "Что же нужно от меня этому кровавому, жестокому убийце?" — с замиранием сердца спрашивал себя Аарон, не в силах оторвать тревожный взгляд от необычного пурпура бороды, над которой толстые, вовсе не арабские губы складывались в мягкую, почти дружелюбную улыбку.

Кхайран продолжал:

— Меня не всегда так звали. Но я забыл, как звала меня мать, когда мне торжественно подстригли в детстве волосы. Может, звала Мстивой, может, Собебор, может быть, Болеслав, а может, Владимир.

Говорил он по-гречески медленно, с явным усилием, то и дело вставляя арабские слова. Рассказал, что спустя несколько лет после того, как подстригли, его продали кому-то в Перемышль, потом кому-то еще в Киеве и еще кому-то в Херсоне. Много лет он греб веслом, прикованный к греческой галере, потом к египетской, потом на одном из кораблей какого-то купца из Мурсии. Был он сильный, проявил во время морского сражения отвагу и ловкость — и его продали как воина. Долго он воевал, преимущественно против христианских князей Кастилии; бывал бит палками десятников; потом сам стал бить — как десятник; потом стал сотником; потом командовал целым конным отрядом; потом пятью, десятью отрядами; а ныне предводительствует огромным, многотысячным войском.

— Визирь, да и сам халиф Хишам, пугливый человек, — это игрушка в наших с Анбаром руках.

Аарон неуверенным голосом спросил, что привело к нему столь знатного гостя. С минуту он полагал, что мухтасиб привел в исполнение свою угрозу: непрошеный пришелец из христианских земель будет силой выдворен за пределы халифата, а может быть, даже брошен в темницу. Единственно, что поражало Аарона, почему именно столь высокопоставленному военачальнику поручено дело, которое больше пристало начальнику местной городской стражи? Или, может быть, этот Кхайран столь ревностен в вере, которую чтит, что ему доставляет радость собственноручно убивать христиан?

Он ожидал изгнания, тюрьмы, избиения, пыток, даже смерти. Но никак не того, о чем Кхайран спросил его вежливо, кротко, почти с мольбой:

— А ты мог бы вывести меня за пределы халифата вместе с невольниками, которых выкупаешь? Может быть, вскорости мне понадобится твоя помощь. Я щедро заплачу.

Аарон не верил своим ушам. Неужели Кхайран шутит? Издевается над угодным господу делом, которое привело христианского священника из таких далеких стран в Кордову? Может, хитро испытует его: получив согласие, обвинит Аарона перед мухтасибом в обмане, в желании разбогатеть под видом вывоза выкупленных невольников?

— Мне трудно поверить, чтобы в моей помощи нуждался такой могущественный военачальник, который сейчас сказал, что сам халиф игрушка в его руках, — сказал Аарон, пытаясь выдавить улыбку.

Кхайран тоже улыбнулся.

— Поговорим, как пристало мужчинам рассудительным и многоопытным, — сказал он с холодным спокойствием. — Действительно, сейчас я могущественный военачальник, а халиф, владыка правоверных, игрушка в моих руках. Но что будет завтра? Через неделю? Через месяц? Аллах это знает, но в моих жилах течет кровь не его почитателей, и я не хочу, не могу ждать безвольно, пока случится то, о чем Аллах знает, что оно должно случиться. Я хочу ему помочь. Ты наверняка знаешь, что два больших наемных войска вот уже несколько веков служат владыкам правоверных: мы, которых зовут славянами не совсем справедливо, потому что в нашей дружине есть и франки, и печенеги, и норманны, и другая дружина, столь же сильная, — берберы. Вот уже целый век не ладят между собой эти дружины, а несколько лет назад между ними началась открытая борьба. Еще неделю тому назад один Аллах знал, чем кончится эта борьба, — но ныне я уже знаю столько же, сколько Аллах, и во сто раз больше, чем все мои товарищи, даже больше, чем Анбар и Ибн аби-Вада. Мы разбиты, через месяц-два берберы войдут в Кордову — и столь страшные вещи будут здесь твориться, что деяния воинов Иисуса Навина в хананейских городах окажутся детской забавой. Я никогда не боялся смерти, но я не хочу, чтобы Хаббус, или Хобаса, или какой-нибудь другой вождь берберов наслаждался видом моей головы, надетой на копье… Мир широк, в нем много королей и князей, нуждающихся в мужественном и умном военачальнике. Я служил халифам, послужу кому-нибудь другому. Есть, говорят, какой-то Болеслав, могущественный князь. Славянин, как и я. Я отыщу его, предложу ему свои услуги. Говорят, он бьется с франками: невыгодная это война — какую добычу можно захватить у франков? Голодранцы! Немного коров и свиней, оружие у них плохое, живут в курных деревянных хижинах, которые кичливо зовут рыцарскими замками! Да мне бы только попасть к Болеславу, я такую ему дружину сколочу, что мы сможем на богатый Волин пойти, на далекий Новгород, который еще богаче Волина, а то и на сам Киев, самый богатый из всех: вот уж где добычи будет! Только ты мне помоги, христианский жрец, чтобы я с тобой вовремя из халифата убрался. А торопиться надо — самое время! Послушай моего совета, не мешкай!

Аарона уже не удивило знание событий, о которых говорил вождь наемников, описывая жизнь в богатых славянских городах: здесь, в Испании, подвластной Полумесяцу, пожалуй, о любом закоулке мира знают куда лучше, чем сами обитатели этого закоулка! Бурно и строго хотелось возразить Кхайрану, что Болеслав бьется с франками, а вернее, с саксами не ради добычи, а только за воплощение мечтаний Оттона, ради славы и мощи Римской империи. Но раздумал: не поймет Кхайран, что это значит — благородное наследие Оттоново! И посему лишь спокойно ответил, что попросит знакомых евреев, чтобы те вывели военачальника наемников за пределы халифата, а сам он уезжать не собирается: остается в стране, подвластной Полумесяцу, остается навсегда среди своих преследуемых братьев во Христе.

Кхайран назвал его безумцем. Останется среди братьев во Христе? Но ведь никто так не пострадает от победы берберов, как именно христиане! Страстно, горячо и невежественно почитают берберы Аллаха и пророка его, Магомета, упиваются любыми убийствами, но убийствами неверных больше всего! И хотя бы потому, что среди их противников, дружинников Кхайрана и Ан-бара, много есть христиан, скрытых и даже явных, — они не пощадят ни одного священника, ни одного христианского монаха. Так что пусть скорей убирается пришелец из страны франков — пусть поскорей убирается, пока есть время! А его, Кхайрана, возьмет с собой. С евреями в любом случае Кхайран не пойдет, не может пойти. Они давно ненавидят дружины, которые называют славянскими, что тут скрывать: люди Кхайрана и Анбара не раз и не два поживились на имуществе, здоровье и жизни евреев. Евреи поддерживают берберов — и, когда Кхайран очутится в их руках, они с радостью выдадут его Хаббусу.

— А у вас там, в стране франков, евреев убивают? — спросил он с неожиданной тревогой.

— Епископы и аббаты защищают евреев, но не всегда получается: часто их убивает городская чернь, особенно когда случается чума или засуха, — со вздохом ответил Аарон.

— Тогда ты обязательно должен взять меня с собой. Ты должен объяснить франкам, кто я такой, защитить меня. Ведь если я один отправлюсь к франкам, они могут меня убить, решив, что я еврей. А как я еще смогу убедить ваших, что все иначе. Ведь раз я принимал веру Магомета, то и отметил себя знаком союза Авраама с богом, нестираемым знаком…

Кхайран умолк. Сжался и содрогнулся.

— Самое глупое, самое поганое дело быть убитым по ошибке, — добавил он срывающимся голосом.

Аарон сочувственно, но решительно повторил, что хотя он очень хотел бы помочь побратиму Болеслава, по, к сожалению, не может, так как остается здесь. Остается с братьями по вере, хотя ему и грозят муки и смерть от рук берберов.

Но когда Кхайран ушел понурясь, Аарон уже не был уверен, что останется.

Не остался. Покинул Кордову в страшный день убийств, так точно предсказанный, так пророчески описанный Кхайраном.

И Аарон погиб бы, как погибли тысячи, как погиб Абдаллах Ибн аль-Фаради. Аарона спасли евреи. Кхайран не ошибся. Евреи действительно держали сторону берберов. И берберы в благодарность не убивали их, только грабили. Два еврея нашли Аарона в доме Ибн аль-Фаради, вывели его под нечеловеческие крики насилуемых и убиваемых жен ученого араба, провели между грудами трупов — каждому встречному берберу объясняли с многозначительной улыбкой, что ведут немого, племянника самого Ибн Нагрелли, великого мудреца во Израиле, улыбку подкрепляли горстью изумрудов или золотым динаром. Когда благополучно переплыли Гвадалквивир и укрылись в апельсиновой роще, Аарон принялся с жаром, многословно благодарить их за спасение. Старший прервал его, спокойно, холодно, почти сухо:

— Можешь не благодарить. Нам ты ничего не должен за свою жизнь. Деверь моей тетки получил от какого-то вашего епископа выпас под Кёльном за то, чтобы я здесь, в Кордове, берег твою голову. Так что не меня благодари, а своего епископа.

В Кёльн Аарон возвращался совершенно одинокий. Он ожидал упреков, может быть, даже взрывов гнева со стороны разочарованного Гериберта, которому не привел ни одного управителя виноградника, ни одного умелого ремесленника или хотя бы работника. Кёльнский архиепископ наверняка прогонит его со своего подворья, но Аарон не очень этим огорчался. По дороге через королевскую Францию он принял твердое решение вернуться в Рим. Попросит покровительства у Иоанна Феофилакта: уж кто-кто, а этот любимец мудрости не отрекся, наверное, от памяти Герберта-Сильвестра, как французы и лотарингцы, как Ингон, Лиутерих, даже Фульбер, любимый ученик.

А если Иоанн Феофилакт не сможет оградить Аарона щитом безопасности и надежности, если сын Феодоры Стефании и новый папа, как и предыдущий, безвольное орудие Кресценциев, станут преследовать любимца Сильвестра Второго, пусть и это случится: за все надо платить страданием; нельзя уклоняться от этой расплаты, нельзя.

Когда вдалеке начали вырисовываться башни Кёльна, Аарон еще раз вспомнил все мысли, которыми поделился с ним, оставил ему в наследство жестоко убитый берберами Абдаллах Ибн аль-Фаради.

Ибн аль-Фаради утверждал, что, дабы одни могли возводить прекрасные дворцы, писать прекрасные стихи, погружаться в тайны математики, логики и астрономии, другие должны работать в поле, в мастерской, в рудниках, чтобы первым было что есть, во что одеться, — они должны работать, пусть даже и не хотят: рабство неизбежно.

— Иначе мы бы все жили сейчас, как звери в пещерах, голые и непросвещенные.

— А если именно тот, кого принуждают к невольничьей работе в поле или в руднике, получил от предвечной мудрости чудесный и таинственный дар, который на свободе сделал бы его учителем учителей в поэзии, математике, философии? — со слезами на глазах, с глухой болью в сердце спросил Аарон.

— Этот дар высечет из него такую мощь, что раскует цепи рабства и вознесет в ряд самых достойных. Ты говорил о Кхайране: разве не был он невольником, прикованным к веслу? А ныне он могущественный военачальник.

— А сколько Кхайранов и дальше гребут, пока не умрут в цепях? Собачьей смертью… Ты издеваешься надо мной, а ведь я прибыл сюда для того, чтобы таких, как Кхайран, освободили от цепи… Я уже говорил тебе как-то: сила общины моей, сила церкви исходит из мудрости, а служит любви и доброте… Я выкупаю невольников, чтобы они, скинув цепи, распрямив спины и локти, имели возможность работать свободным разумом, высекать из него сокровища в разных искусствах.

— А до меня доходили вести, что те, кого ты выкупил, куда тяжелее работают на землях епископов и монастырей, спиной и плечом, а никак не разумом, которым они здесь трудились… Но именно так и должно быть. Ведь если бы никто не гнул спину на епископа и аббата в поле, то откуда бы взял епископ или аббат одежду, еду и угол для тех, кто тебя, Аарон, учил грамматике, риторике и логике? Ты подумал когда-нибудь о том, сколько невольничьих рук работало для того, чтобы ты был сейчас таким ученым? Но прости, что я тебя покидаю. Тут какие-то евреи к тебе пришли. Я же пойду в гарем — у меня сорок четыре жены, но только восемь из них я действительно люблю. Эти восемь я убью своей рукой: не хочу, чтобы прежде, чем умереть, они раскрывали свои тела для любви берберов.

И тогда перед глазами Аарона впервые раскрылись тайные помещения гарема. Впервые увидел он такое сборище красивых женщин — женщин, которые должны были умереть через минуту и знали, что умрут. Видел, как они умирали: познал тайну звериного обличья изрезанных тел и еще большее звериное обличье тел, которые силятся хоть на миг отдалить миг смерти. Аарон умолял своих спасителей, чтобы они вместе с ним спасли и Ибн аль-Фаради. Оба отрицательно качали головами.

— Мы заботимся только о твоей жизни, — сказал один.

— Весь город знает, кто он такой, не поверят берберы, что это один из наших, — добавил второй.

Ибн аль-Фаради не подражал римлянам: убив восемь любимых жен, он не убил себя. Но, убиваемый берберами, он не целовал кровавых рук, не молил о жизни: земля могла быть шаром, хотя пророк Магомет учил иначе, но Кисмет неизбежно оставался собой даже на шарообразной земле.

Входя в Кёльн через западные ворота, Аарон подумал, что Рихеза, может быть, все еще ожидает его возвращения через восточные ворота. Покидая год назад дом архиепископа, он даже не простился ни с сестрой Оттона, ни с его племянницей. Боялся, что они разгневаются на него — уговорят Гериберта, чтобы тот переменил намерение, чтобы в Польшу, а не в Испанию послал бездомного монаха. Аарон просто бежал тогда от влюбленных в Болеславову кровь женщин. Трусливо бежал, только бы не ехать в Польшу.

А в Польшу он все же поехал. Но не бездомным монахом, а облеченный саном, почтенным преосвященным аббатом.

Правлению его были подвластны тысячи славянских душ, темных душ, которые он должен был утверждать в новой вере, чужой, непонятной. Но не только души вверили ему. А и обширные леса, луга и пахотные земли, лесные сплавы, медоносные борти, десятки коров и свиней, сотни лесных зверей, которые должны были убивать для него умелые охотники, и сотни женских и мужских спин, которые должны гнуться, подневольно работая на него, Аарона. Бдительным оком должен был он следить, которая спина сильнее прочих, более гибкая. Эту он должен выделить из числа прочих — одеть в хорошо выделанную медвежью шкуру, в наряд княжеского война. И вместе с такой шкурой должен вручить палицу, лук, полета стрел, а отборному воину — копье и щит; а уж отборному из отборных сам князь даст остроконечный шишак, цепь из янтарных шариков, а кое-кому даже кольчугу, снятую с убитого сакса.

Дали ему еще и власть казнить смертью тех, кто, приняв крещение, втайне совершает языческие обряды. По любому его вызову прибудет в Тынец из Кракова княжий сотник, любого, на кого укажет палец аббата — вот этот вернулся в мерзостное язычество, — быстро посадят на кол. Чаще всего ловили на отправлении безбожных обрядов девиц. Был, правда, какой-то закон, запрещающий карать их смертью, — даже Унгер Познаньский, тот самый, о котором Сильвестр с неприязненной гримасой говаривал "этот мясник", давно уже почти дал убедить себя Бесприму, первородному сыну Болеслава, что кара смерти никогда не коснется невинных девиц. "Ведь прежде, чем она умрет, кол будет ее мужем", — с жаром втолковывал Бесприм, потирая узловатые руки.

Но Аарон умело отказался от права и обязанностей выносить смертные приговоры. "Княжеское это дело, а не монашеское", — объяснял он, ссылаясь на писания святых отцов.

Впрочем, и другие права и обязанности, которые накладывало звание настоятеля самого богатого в Польше монастыря, отнюдь не обременяли любимца Сильвестра Второго.

Долго отказывался он от чести, о которой и не мечтал, к которой и не стремился. И наконец уступил. Не поддался уговорам Гериберта и Рихезы — не уступил их немилости и гневу. Но не сумел устоять против горячих уговоров Тимофея, многолетнего друга.

Тимофей прибыл в Кёльн за месяц до возвращения Аарона из Кордовы. У Аарона слезы стояли в глазах. Тимофей же улыбался, как будто высокомерно, но лишь для того, чтобы скрыть волнение.

— Ты нисколько не изменился за эти годы, преподобный отец Аарон, — сказал он, держа приятеля за плечи.

— Зато ты страшно изменился, преосвященный епископ, — прошептал Аарон, впиваясь глазами в жесткое, полное, почти расплывшееся, но, пожалуй, еще более красивое, чем раньше, лицо Тимофея, уже не обрамленное, как когда-то, кудрями, спадавшими чуть не на плечи, теперь у него была короткая, золотистая щетина с выстриженной тонзурой. — Как же ты похож сейчас на дядю, Иоанна Феофилакта. И подумать только, что теперь вы оба епископы.

— Давно ты не был среди христиан, отец Аарон, — усмехнулся Тимофей, познаньский епископ, — вовсе перестал интересоваться делами нашей церкви. Нет уже епископа Иоанна Феофилакта, есть святейший отец Бенедикт Восьмой. Пришел час отмщения за унижение Оттона Чудесного и Сильвестра Мудрейшего; камня на камне не осталось ни от одного замка Кресценциев, а сын Феодоры Стефании, шутовской патриций, последовал, унесенный паршивой какой-то хворью, в адское пекло к своим дедам и отцам, остальных же родичей далеко из пределов Рима и его окрестностей изгнал мой святейший дядюшка!

Аарон бессильно упал на скамью.

— Иоанн Феофилакт — папа?! — еле выдавил он, так сжалось у него сердце от безграничного и радостного удивления. От удивления и надежды. Значит, он вернется в Рим! Тот, кто явился ночью к одинокому Сильвестру в дни самого большого унижения, не отвергнет любимца Сильвестра в дни его славы и могущества!

Но радостные надежды тут же развеялись.

— Дядя и я очень изменились, но Рим похож на тебя, отец Аарон: но меняется. По-прежнему изгоняет каждого достойного наместника Петра. И дядю изгнали римляне. Но я не тужу, вернется! Вернется, как Григорий Пятый. Такие всегда возвращаются.

Установилась минутная тишина. Тимофей стал прохаживаться, шурша переливающимся епископским облачением. Аарон следил за ним все еще изумленным взглядом, полным радостного восхищения.

По вдруг он опустил глаза к полу.

— А что с ней?

— С кем?

— С Феодорой Стефанией, — прошептал он, с трудом переводя дыхание.

Тимофей снисходительно, но не ехидно улыбнулся.

— Нашлись ревностные советчики, которые советовали дяде, — сказал он небрежно, — чтобы он велел удушить ее в темнице. Но святейший отец сказал: "Без мужа и сынка эта стареющая женщина не опасна. — Ответил мудро и милосердно: — Пусть живет, пусть пользуется покоем и свободой". Мы, тускуланцы, не изощряемся в жестокостях. Мой предшественник в Познани германец Унгер каждую девицу, которую ловили на том, что она бросает венки в Варту, тут же приказывал сажать на кол. Я же таков девице приказываю на год удалиться в лес. Если волки не съедят, если с голоду не умрет, пусть через год спокойно возвращается под родительский кров; еще стараюсь, чтобы какой-нибудь княжеский воин, из тех, что самый набожный, взял ее за себя. Уж он-то отучит ее от языческих обрядов.

Аарон вздохнул:

— Как же не завидовать тебе, Тимофей? Сбылись твои мечты, казалось бы такие недосягаемые. Мощью епископского помазания борешься с демонами славянских земель!

Тимофей потянулся. Потерся пухлым лицом о левое плечо.

— Это так. Все сбылось. Даже больше, чем мечтал.

Громко шурша облачением, поспешно подошел он к Аарону. Золотым епископским крестом почти коснулся бедной, монашеской одежды.

— Помнишь, — воскликнул он, — как Экгардт издевался, что славяне ездят на палочке, думая, что сидят на копе? Так вот, когда я предстал перед Болеславом, я сразу выпалил ему это. А он насмешливо прищурил холодные, светлые глаза и говорит: "Что же ты хочешь, чтобы я с тобой в Рим на посеребренной палочке поехал? Подожди, останься со мной, я отяжелел, неподвижен стал: поможешь мне, римлянин, на коня пересесть. А там и поедем".

— И поедете?

Гордой, несокрушимой уверенностью загремел голос Тимофея, когда он ответил:

— Поедем. Вот увидишь. Уже сейчас на лошадиную спину садимся, только перед саксами прикидываемся, что все еще на палочке скачем.

— И скоро поедете? Надо торопиться. Рихеза подгоняет, ей скорей надо в Петровой базилике с Беспримом первородным сочетаться, от крови Болеслава Оттонова наследника, Цезаря Августа родить.

Тимофей засмеялся:

— Не за Бесприма — этот хоть и первородный, но глуп, варвар, а вот за Мешко, красавца и ученого, выйдет государыня Рихеза. Но не думаю, что в базилике Петра. И не в Риме родит она наследника крови Болеслава, Оттона и базилевсов, а в Познани или в Кракове. С поездкой в Рим придется ей подождать.

— А согласится ли? Она же твердит: в Риме, только в Риме.

— Для того я и прибыл, чтобы согласилась.

Рихеза долго не соглашалась. Со слезами гнева и попранной гордости кричала, что никогда-никогда не позволит унизить свое звание римлянки. Наследница Оттона лишь во всемирном городе скажет славянскому князю по древнеримскому обычаю: "Где ты, Кай, там и я, Кайя", только в Риме зачнет сына, будущего Цезаря Августа. Были моменты, когда она так упиралась заходила в этом так далеко, что заявляла, что не надо ей ни Мешко, ни Бесприма, — уйдет в монастырь по примеру теток Софии и Адельгейды — слишком еще девичье у нее тело, чтобы зачинать и рожать. Аарон давно бы уже сдался и отступил. Но Тимофей был неутомим. Целые дни проводил в совещаниях с Матильдой, с Герренфридом, с Герибертом, как-то даже ошеломил и Рихезу и Аарона неожиданным заявлением, что обручение с Мешко состоится в день сошествия святого духа в Мерзебурге — таково окончательное пожелание благороднейшего Генриха, короля Германии и Италии, а в недалеком будущем и Римского императора, воле которого не может противиться ни Герренфрид, отец Рихезы, ни Болеслав, поскольку они являются послушными ленниками Генриха.

Аарон подумал, что Тимофей просто сошел с ума. Рихеза прошипела сквозь зубы:

— Изменник! Жалкий прислужник саксонских варваров!

Познаньский епископ чуть побледнел, но тут же улыбнулся и принялся, казалось, вроде небрежным, а на самом деле очень решительным тоном объяснять, что война между Генрихом и Болеславом идет к концу, что Мешко уже гостит у короля, что с ним идут переговоры, но Болеслав не заключит с Генрихом мира, не вложит свои руки в королевские, если сын его не получит как можно быстрее Оттоновой племянницы.

Рихеза, с трудом сдерживая рыдания, побежала к матери, к отцу, потом к Гериберту. Архиепископ искренне огорчился этим известием, но сказал, что Болеслав — патриций империи, любимый друг Оттона Третьего и если он что-то решает, то всегда это самое мудрое решение. Матильда шепнула:

— Святейший отец хочет надеть императорскую диадему на Генриха, значит, мы должны быть послушны его воле.

Долго еще потом шептала она что-то на ухо дочери: по мере того, как говорила, все больше прояснялось лицо Рихезы.

Герренфрид прямо сказал дочери:

— Генрих нынче очень силен, Болеслав же останется таким же сильным, как и был. Раз эти двое договорились между собой, что значим мы?

Рихеза топнула ногой:

— Ты слишком медленно думаешь, государь мой отец. Болеслав не заключит с Генрихом мира, пока Мешко меня не получит, так сказал епископ познаньский. Так что если не отдашь меня Мешко, не договорятся Генрих и Болеслав и не будет мира.

— Зато ты думаешь быстро, но глупо, дочь моя. Генриху необходим сейчас мир с Болеславом, необходим! Чтобы заключить его, он отберет тебя у меня, чтобы передать Мешко, силой заберет. Но смотри: тогда он заберет не только тебя, а и заберет у меня лотарингское княжество, с него станется!

Рихеза проплакала всю ночь и последующий день. Вечером же ее исповедал прославленный клюниец Рихард, верденский аббат. Исповедовалась она долго. Причастившись же, заявила Тимофею, что, раз такова воля ее отца и короля, она отправится в Мерзебург, чтобы сочетаться там браком с Мешко, сыном Болеслава, королевского ленника.

— И вот ты опять добился чего хотел! — сказал Аарон Тимофею.

Тимофей потянулся. Вновь потерся пухлой щекой о плечо.

— Да, — сказал он, — именно того, чего хотел.

И вновь Аарон опустил глаза.

— Позволено ли будет мне, господин епископ, — прошептал он, — сказать такое слово, какое бы мне хотелось сказать Тимофею, долголетнему моему другу?

— Разумеется, милый брат, говори, говори! — живо воскликнул Тимофей.

— Раз господин епископ позволяет, скажу. А ты, Тимофей, никогда не думал над тем, что всему, чего ты добился, ты обязан Феодоре Стефании? Разве не она направила необразованного тускуланского подростка на путь, который привел его к епископскому престолу?

— Великая мудрость, глубокая мудрость гласит устами мужа, который справедливо, как никто иной, был удостоен милости Герберта-Сильвестра, мудреца из мудрецов, — прошептал Тимофей с восхищением и растроганностью. — В одном только ошибаешься, Аарон, брат мой милый. Женщина, о которой ты говоришь, не вывела меня на поистине дивный путь, а лишь толкнула на него, толкнула, не ведая того, случайно. Так что я обязан ей не благодарностью, а лишь доброжелательным воспоминанием. И искренне был рад, когда дядя мой, святейший отец, не склонил слух к подстрекательствам злорадцев, а позволил этой женщине пользоваться свободой и покоем. — И улыбнулся. — Помнишь, отец Аарон, как ты меня исповедовал? Как же я боялся, а не грешу ли чрезмерной гордыней, гордостью своими силами, способными сопротивляться вожделению? Но я знал тогда, что говорю. Не легкомысленно уверовал я в чудесную силу, которая из тускуланского неученого парня сделала епископа, ученого человека, доверенного советника Болеслава, могущественного и прославленного повелителя. Никогда ничем я не осквернил этой силы, всегда верен ей. И мне хорошо с нею. Никакой соблазн даже снов моих не смущает. Когда я прибыл сюда, мне подослали прельстительную девицу. Знаю кто и знаю зачем. Заранее предвкушали великий шум, который пошел бы по всей церкви: "У польского князя развратники в епископах ходят!" Погладил бедную девицу, по глупой голове и сказал: "Ступай с миром и не будь дурой!" Нет, не обманется во мне Болеслав. Никогда.

— Никогда, Тимофей? А сумеешь ли ты уберечь его всем своим умом от униженного преклонения гордых серебряных орлов перед германским королем? Любимый друг Оттона покорно вложит свои руки в руки того, кого заклятые враги Оттона и Оттонова римского духа вознесли к вящей славе германцев и к унижению всех негерманцев?!

И тут произнес Тимофей:

— Едем со мной в Польшу, Аарон. Мудрость твоя весьма потребна будет Болеславу. — И добавил: — В Риме чудеса рассказывали о твоей памяти. Но я думаю, что память твоя проницательности твоей равна. Никогда ты не мог или по хотел запомнить, что я тебе говорил о копе и палочке.

Рихеза была как бы эхом Тимофея.

— Едем со мной в Польшу, Аарон, — произнесла она те же самые слова, что и познаньский епископ.

— Зачем тебе там бедный, одинокий, бездомный монах? — горько ответил он.

— Ты был рядом с Оттоном Чудесным. Подле Герберта-Сильвестра вникал в тайны мечтаний Чудесного, проникался его возвышенным римским духом. В Польше подле патриция империи мы вместе будем следить, чтобы не потерпело какого-нибудь ущерба наследие Оттона. Твоя ученость поможет вникать во все науки и искусства, потребные истинному римлянину, будет развивать младенческий, а потом и юношеский ум будущего Цезаря Августа, моего сына.

Аарон усмехнулся, горько, почти страдальчески:

— Августейшим императором будет Генрих, любимец и избранник врагов Оттона. Болеслав, который должен был заполучить и верно сохранить для твоего сына императорскую диадему, вложит свои руки, как покорный ленник, в руки Генриха. Оставь напрасные мечтания, сударыня Рихеза, как оставил их Болеслав.

Рихеза топнула ногой:

— Ты ничего не знаешь, ничего не понимаешь! — И голос и слова ее сразу же напомнили Аарону Оттона. — Ты слишком темный, слишком глупый, чтобы понять! Никакие мечтания я не оставлю, ни я, ни Болеслав! Ты знаешь, что сказала мне мать, а потом то же самое на исповеди повторил аббат Рихард? Король Генрих — настоящий монах, он давно живет с королевой Кунигундой как с сестрой, а не как с супругой. У них не будет сына! Пусть берет Генрих императорскую диадему, раз он так ныне силен, что никто ему в этом не может воспрепятствовать. Но когда он умрет бездетным, кто ему унаследует? Кто? Скажи, монах, раз уж ты такой умный, такой, как говорят, ученый… Кто? Мой сын, внук Болеслава. Так что ни от каких мечтаний мы не отказываемся, ни от каких. Зимой король Генрих отправится в Рим, с ним Болеслав, а я с Болеславом. Столица мира наконец-то увидит патриция. Исполнится воля Оттона Чудесного. Серебряных орлов понесут на Капитолий не перед конем без всадника, а перед конем, на котором будет восседать Болеслав.

И вновь не сбылась воля Оттона Чудесного. Папа Бенедикт Восьмой, некогда Иоанн Феофилакт, надел на голову Генриха диадему, символ всемирной Римской империи. Но Рим не увидел патриция империи. А серебряных орлов не понесли вслед за золотыми на Капитолий.

В Тынце, в Кракове — удивление, полное горечи удивление и страдание.

Тимофей сказал еще в Кёльне Аарону:

— Моя чудесная сила сделала из тускуланского парня доверенного советника Болеслава.

Доверенный советник не может не знать, почему Болеслав не захотел поехать в Рим.

А раз знает он, то будет знать и Аарон. Если тускуланский парень не имел тайн от молоденького монашка, прибывшего из Ирландии, — то не будет их иметь познаньский епископ от тынецкого аббата, наверняка нет!

12

В Познань из Кракова ехал Аарон силезскими землями. Пришлось сделать большой крюк: такие в ту зиму были метели с заносами, что иначе, чем по льду Одера и Варты, и трех миль не проехал бы на санях; от Кракова до Одера его несли в лектике, хорошо ему знакомой еще по давним временам — в той самой, в которой Феодора Стефания некогда прибывала каждый вторник в Латеран, чтобы слушать музыку Сильвестра Второго. После смерти Оттона и отбытия Феодоры Стефании в Рим архиепископ Гериберт забрал эту лектику из Патерна в Верону, а оттуда в Кёльн — и спустя несколько лет в виде свадебного подарка преподнес в дар Рихезе.

Украшающие лектику золотые орлы радовали взор и мысли аббата Аарона. Они как бы говорили: пусть тебя не пугают метели и мороз — ты все еще в Риме. Разве не везде Римская империя, где простираются наши владычные крыла? Он почувствовал себя странно одиноким, просто несчастным, когда пересел из лектики в укрытые медвежьей шкурой сани.

Вот уже год, как он в Польше, а чувствует себя куда более чужим, одиноким среди придворных Болеслава, набожных, ревностных христиан, чем среди чтущих Магомета и Полумесяц арабов. Слишком мало знал он славянских слов — целые недели проводил в изнурительной скуке, словно был глух и нем. Приезд во Вроцлав страшно его обрадовал: епископ Иоанн бегло говорил по-латыни, хотя порой ненароком вставлял варварские обороты.

В гостеприимном доме епископа Иоанна Аарон ни на минуту не отходил от печи: не дал уговорить себя ни поохотиться, ни произнести проповедь в неотапливаемом деревянном соборе.

— Почему же это так, — спросил он, держа закоченевшие пальцы над весело потрескивающим огнем, — Англия и Ирландия куда севернее Рима, чем Польша, а там куда теплее, чем у вас?

Епископ Иоанн не мог этого объяснить, сказал только, что сам дивится. Он всегда был убежден, что в Англии еще холоднее, чем в Польше: ведь его же учили, что начиная с севера тепло распространяется к югу равномерно до самой Ливии, где весь год царит невыносимая жара, потому что из пустыни, окружающей Ливию с юга полукругом, недалеко до ямы, пышущей огнем, откуда тысяча ступеней ведет прямо в ад. "Интересно, смог бы Ибн аль-Фаради это объяснить", — подумал Аарон и вздрогнул. И внутренним своим взором увидел ученого араба, увидел, как он сходит тысячью ступенями в преисподнюю.

— Оставшийся путь уже не будет для тебя так скучен, господин мой, — сказал ему Иоанн. — Я велел приготовить самые большие сани, какие у меня есть во Вроцлаве: с тобой поедет ученый грек, который через Венгрию из Константинополя к самому нашему князю едет с какими-то тайными посланиями.

Новый спутник Аарона действительно оказался многоученым мужем — его ничуть не ошеломил вопрос, почему в Англии и Ирландии теплее, чем в Польше. Он сказал, что близость моря смягчает зиму на островах севера. Объяснение это хотя и не удовлетворило полностью Аарона, но он не смог найти никакого доказательства, что это не так.

Оказалось также, что грек свободно и прекрасно говорит по-латыни. "Почти как сам святейший отец Сильвестр", — с восхищением подумал Аарон. Он несколько оживился, повеселел: с огромным удовольствием выслушивал похвалы, на которые грек не скупился, восхищаясь столь необычно, столь неожиданно образованным латинским монахом. С любопытством, почти с восторгом расспрашивал Аарона об Ирландии, где все еще сохраняется — что тоже было для него неожиданностью — греческая наука.

— Ведь даже Герберт-Сильвестр, — сказал он со снисходительной улыбкой, — этот величайший мудрец среди латинян, который, правда, у нас вовсе не считался бы таким уж большим мудрецом, ни писать, ни читать по-гречески не умел.

Аарон, страшно уязвленный, открыл было рот, чтобы резко ответить, не позволить затрагивать честь Сильвестра, мудреца из мудрецов, но его остановили и ошеломили дальнейшие слова грека:

— Но я думаю, что, если бы Герберт-Сильвестр захотел, он без труда научился бы по-гречески. Он же умышленно не хотел. Всю жизнь за душой вынашивал, лелеял, словно великолепный цветок — а на самом деле ядовитый цветок, — безрассудную ненависть ко всему, что является творением греческой мысли и искусства.

По Аарону даже трепет прошел. Откуда он, грек, может знать о самых потаенных мыслях Сильвестра Второго? О мыслях, которые ученый папа поверял любимцу своему, испытывая его, действительно ли Аарон достоин такого великого доверия?!

Грек же, не переставая снисходительно улыбаться, продолжал:

— Давние это дела, давно минувшие, навсегда минувшие, а весьма любопытные, поучительные. Родные братья Восток и Запад; Запад — младший брат, слабее, глупее, невежественнее, всегда строптивый, всегда смутьян… Все ему независимость мечтается, равноправие, может быть, даже покорение мудрого, сильного старшего брата… Веками брыкается, как копь, хочет сбросить наездника с седла, породистое, красивое, сильное, но неразумное животное… Пусть его брыкается, не скинет! Один только раз вместо ржания львиным голосом рыкнул — голосом Герберта-Сильвестра, — по этим рыком все и кончилось. Начал лев рычать грозно, вызывающе, торжествующе, а кончил рыком от боли, метко пораженный копьем…

— Что же это было за копье? — с трудом сдерживая волнение, спросил Аарон.

Грек долго, молчаливо растирал закоченевшие руки, потом нос и щеки, дотронулся даже кончиками пальцев до уха, прикрытого меховой шапкой.

— Вы там в Англии и Ирландии, — заговорил он наконец, вновь снисходительно улыбаясь, — сидите на краю света, не знаете, даже не думаете о том, что в мире творится. Дания да Норвегия, откуда вы со страхом ожидаете нашествия, — вот весь ваш широкий мир… Вот ты в Краков, наверное, через германские земли ехал, возможно, даже слышал об императоре Оттоне Третьем?

Десять лет назад, перед первым путешествием в Кордову, Аарон наверняка бы возмущенно взвился от такого вопроса, вовсе он не безграмотный неуч, за которого его принимают, — он не только слышал об Оттоне, но состоял при нем — а это мало кому из живущих было дано, — исповедовал императора, свободно входил к нему в спальню, был свидетелем его последней болезни и мучительной смерти…

Но сейчас, в ползущих с унылым скрипом санях, он ответил лишь двумя словами:

— Слышал немного.

— Стоит того, чтобы узнать о нем больше, — сказал грек, потянувшись к бутылке с прозрачным, как вода, согревающим напитком.

И он рассказал Аарону деяния Оттона Третьего. Живо, интересно, точно. Несколько дней рассказывал. Радовался, что его слушают внимательно, с волнением и напряжением. Аарону не надо было изображать внимания, волнения, напряжения. Он исповедовал Оттона, свободно входил в его спальню, был свидетелем последней болезни и мучительной кончины Оттона, он столько слышал об Оттоне от Сильвестра Второго и вот теперь, полулежа в уныло скрипящих санях, слушал рассказ о деяниях Оттона, как будто действительно приехал в Польшу прямо из Англии.

Ведь это был рассказ о делах действительно новых, неизвестных, почти не угадываемых ранее. Ему показалось, что он получил в руки новое, полное издание запретной книги, а из старого издания успел прочитать лишь несколько выдранных страниц: две, три, самое большее четыре. Крутил их в руках, вчитывался, ничего не понимая или понимая мало; и как же по-иному воспринимаются они, когда увидел их уже в ином, полном тексте! Иначе понимается и окровавленный свиток, перехваченный в Цезене, и встреча с Болеславом Ламбертом в дверях комнаты Иоанна Филагата, и изгнание Григория Пятого Кресценцием — даже интерес Сильвестра Второго к фигуре греческого арбалетчика во сне Феодоры Стефании! И понятнее всего гнев и почти отчаяние папы, когда он узнал, что Оттон решил жениться на базилиссе!

Оказалось, прав был приор монастыря святого Павла, сказав как-то молоденькому Аарону: "За Кресценциями стоит кто-то очень сильный". Этот кто-то была Восточная Римская империя — единственная подлинная Римская империя, подчеркнул спутник Аарона по дороге из Вроцлава в Познань.

— Рим — это не Рим, Рим — это Константинополь. Величие империи — это величие не города, а особы. С тех пор как Константин равноапостольный перенес резиденцию величия из мерзостной столицы язычества на Босфор, в новый Рим, посвященный Христу, императорское достоинство непрерывно переходит от Константина Первого через Львов, Михаилов, Юстинианов к Василию и Константину Восьмому, ныне здравствующим августейшим императорам. Сказал ведь сын божий: "Одна паства и один пастырь". Так как же осмеливаются варварские германские короли кощунствовать, надевая на себя диадему и тем самым создавая вторую, самозваную империю? Что является источником соблазна для святотатственного разделения Христова стада? Ничего, кроме глупого учения, что величие Рима — это величие города, а не особы! Когда прекратится раз и навсегда доступ германским королям к Риму, навсегда исчезнет и разделение империи! А как преградить германцам дорогу на Рим? Есть два средства, одно из них я тебе открою, ученый латинист. Нужно навсегда вырвать из рук франков и саксов железную корону Королевства Италии!

— Значит, вы поддерживали Ардуина против Оттона Третьего и Генриха? — спросил Аарон.

От презрительного движения съежились под медвежьей полостью плечи грека. Даже не соизволил удивиться тому, что ирландец, который что-то слышал об Оттоне, может знать, кто такой Ардуин.

— Когда неожиданно буря перед самым пиршеством сорвет и сомнет в твоем саду самые прекрасные розы, ты увенчаешь голову чем придется, но при этом знаешь, что роз ничто не заменит. Действительно, мы поддерживали Ардуина, но только тогда, когда буря божьего гнева скосила роскошный цветок: Оттона.

— Не понимаю тебя. Из того, что я знаю об Оттоне, следовало, что именно он как можно теснее сплотил королевства Германии и Италии.

Аарон чуть не добавил: так тесно сплотил, что после смерти Хильдибалда уже не было канцлеров в каждом королевстве, а только один архилоготет объединенной империи: Гериберт. Но прикусил язык, вовремя сообразив, что тот, кто приезжает в Польшу прямо из Ирландии, не может ничего знать об этих делах.

Грек вновь снисходительно улыбнулся:

— Поживи Оттон дольше, он бы владел уже только одной Италией. Ты слышал что-нибудь о майнцском архиепископе Виллигисе? Перед самой смертью Оттона он намеревался поднять восстание всех германских племен против правителя, который отрекся от своего германского духа. И выбрали бы себе франки и саксы нового короля, наверняка того же Генриха, который сейчас ими правит, а Оттона больше бы уже из Италии за Альпы не выпустили…

— Но Италия тоже, насколько мне известно, взбунтовалась против Оттона.

— Верно сказано, но с бунтами италийцев быстро бы управились военачальники любезных господу самодержцев базилевсов…

с помощью послушной дочери империи — Венецианской республики. Впрочем, открою тебе еще одну тайну.

Аарон не без удовлетворения заметил, что прозрачный, с виду похожий на воду согревающий напиток обладает удивительной особенностью словно волшебным ключом открывать сокровищницу тайн Восточной империи.

— Слушаю тебя со вниманием, государь мой, — сказал он подчеркнуто торжественным, почти молитвенным тоном. "Чем большим будет считать меня простаком, тем больше я узнаю", — весело подумал он.

— То, что я сейчас тебе скажу, было тайной для многих, даже для самого Оттона, но не для Герберта-Сильвестра. Тот много знал, слишком много. Да, это был по-пастоящему опасный враг.

— А тайна? Какая же тайна? — воскликнул Аарон, с трудом сдерживая возмущение, которое вызвали в нем слова грека о Герберте-Сильвестре.

— А такая тайна, что большинство бунтов в Италии против Оттона были задуманы в зале Девятнадцати акувитов в Большом дворце Константина на Босфоре.

— Не понимаю, — совершенно искренне удивился Аарон. — Ты же сам сказал, что эти бунты должны были подавить именно военачальники базилевсов. Только что назвал Оттона роскошной розой, как будто он мил был тебе и твоим повелителям. Зачем же поднимать бунты против того, кто мил тебе и в довершение ко всему — как ты говоришь — тут же подавлять их?

— А затем, чтобы этому милому преподнести большой свадебный подарок в виде подавленных бунтов. Затем, чтобы Оттон понял, что без поддержки базилевсов он лишится железной короны Италии, так же как и германской короны.

— А разве базилевсы помогли бы Оттону подавить бунты и в германских землях?

Грек взглянул на Аарона с безграничным презрением.

— Я ошибался, считая тебя необычайным чудом в море латинской темноты. Неужели ты так туп? Ведь я же сказал тебе, что в том-то все и дело, чтобы король Италии не был одновременно германским королем. Пусть бы германцы свободно выбирали себе королей, пусть бы грызлись между собой лотаринги, франки и саксы, пусть бы истекали кровью в походах против славян или венгров, лишь бы за Альпы ни ногой. За Альпами уже правил бы Оттон, женившийся на сестре базилевсов, правил бы как король Италии с титулом младшего императора, и достаточно сильный, чтобы с помощью наших военачальников и Венеции не пустить германцев за Альпы, и в нужной мере слабый, чтобы выступать против нашего оружия.

— С титулом императора, говоришь? Но ведь ты только что возмущался разделением императорской власти.

— Я говорил о раздвоении империи. Она была бы едина, монолитна, неделима, пусть императоров было бы и трое, как ныне двое: угодный господу самодержец базилевс Василий и угодный господу самодержец базилевс Константин. Величие священной императорской особы покоится на сущности и мощи власти, а не на названии власти. Что из того, что короля Италии называли бы угодным господу самодержцем базилевсом Оттоном? Власть его по сути и мощи своей была бы властью варварского крохотного короля: повелевал бы из Павии или Вероны лангобардским графам, а может быть, и тосканским…

— Не из Рима?!

Грек вновь глотнул прозрачной жидкости.

— Холодно, — сказал он, передернувшись, видно, напиток был неприятен на вкус.

— Разумеется, не из Рима! — воскликнул он, пряча бутылку под медвежью шкуру. — В Рим бы ему разрешалось приезжать на праздник Ромула или в день святого Петра. Впрочем, я думаю, если бы базилисса родила Оттону наследника, если бы сын этот рос истинным греком, если бы оказалось, что Королевство Италии преданно и мудро служит константинопольским базилевсам — то… то, может быть, и позволили бы Оттону перенести свою столицу из Павии в Рим: чем бы это вредило, если бы он устраивал торжественные шествия с Авентина на Капитолий… если бы воображал, что он Август, Траян или Константин?! Лишь бы германцы не пришли из-за Альп…

Аарон даже по грудь высунулся из медвежьей полости. Приблизил лицо к самой лоснящейся, черной, курчавой бороде грека. Пристально взглянул ему в глаза.

— Ты столько мне рассказал, разреши, сейчас я кое-что тебе скажу, — прошипел он сквозь зубы. — Предвечная мудрость смилостивилась над Оттоном и, забирая его к себе, избавила от унижений, которые вы ему готовили. Но если бы он не умер, вы бы все равно немногого добились: примирился бы Оттон с германцами, саксонская кровь его воззвала бы к племени отца и деда, и он сам бы вновь привел против вас германцев из-за Альп… А может быть, не только германцев, привел бы и патриция Болеслава, верного друга, с могучей дружиной…

Громким смехом прервал его слова грек.

— Вот уже пятнадцать лет ждут друзья Оттона, чтобы Болеслав наконец пришел в Рим с могучей дружиной. Не пришел. И не придет, поверь мне, не придет. Будь он дурачком или юнцом, полным книжных мечтаний, тогда пришел бы. Но он не дурак и не юнец. A германцы? Эти пришли бы, тут ты верно говоришь.

Только думаю, что Оттон уже не дождался бы их прибытия, не дождался бы… Да и не верю я, чтобы даже в этом унижении — как ты кощунственно назвал благословенную его судьбу, уготованную ему самодержцами базилевсами, — захотел Оттон призвать германцев, нет, не примирился бы он с ними, не соединился, не вернулся бы к своей германской природе… Скорей погиб бы, но не сказал бы о себе: "Я германец". Достойная супруга, умелая сестра базилевсов, еще заботливее бы взращивала в душе Оттона ненависть и презрение к племенной крови отца и деда, чем Феодора Стефания…

— Феодора Стефания?

— Что ты так кричишь? Да, Феодора Стефания. Была подле Оттона несколько лет красивая женщина с таким именем. Верно и ревностно служила она базилевсам. Что ты прячешь лицо в мех? Тебе холодно? Испей!

Долго длилось молчание. Все более уныло скрипели сани.

— Ты заболел? Дрожь бьет? Я же чувствую, как ты трясешься, — говорил дружелюбно грек и, поскольку Аарон не отвечал, вернулся к прерванному рассказу: — Молод ты еще, не понимаешь, какой обладаешь силой, когда посылаешь верную, преданную женщину спать с тем, чьи мысли ты хочешь подчинить своей воле… Много, много сделала Феодора Стефания. Поистине дивно сотворила София, предвечная мудрость, женскую душу. Скажи только женщине: "Вот ты спала с любимым, но пришел враг, лишил твоего любимого власти, могущества, чести, а потом и жизни — хочешь отомстить за любимого? Иди, спи с его покорителем и убийцей" — и пойдет. Самого Иуду, кажется, от ужаса передернуло, когда он, предавая, целовал. А женщину ужас не охватит, нет. Но не только Феодора Стефания верно базилевсам служила. Герберт-Сильвестр тоже.

— Что ты сказал?!

Так страшно Аарон крикнул, что грек даже рванулся. Побледнело на миг раскрасневшееся от мороза и напитка прозрачное лицо.

Долго вглядывался в Аарона удивленный грек.

— Догадываюсь, — сказал он, — что в Англии и Ирландии не меньше чтили Герберта, чем во Франции и Риме. Что я сказал, спрашиваешь? А то, что Герберт также во многом служил делу базилевсов. Но иначе, нежели та женщина, ибо невольно. Этот был наш непреклонный противник, все время ему виделась могущественная Западная империя, мечтал, ученый глупец, что его мысль, управляющая Оттоновой рукой, будет когда-нибудь из Рима править Константинополем. Западная империя! Давно уже погребенный и смердящий труп! Сын божий воскресил Лазаря, но Герберт никогда бы не воскресил труп Западной империи! Напрасно совершал он заклинания и магические обряды вокруг позлащенного гроба! А ведь как старался, как трудился! Сколь усердно возводил из заплесневелых развалин мощную твердыню! Но возводя, только разрушал. Стоило ему в одном месте скрепить кусок стены, как в другом месте она рушилась. Тревожило Герберта, что много греческих монахов среди венгерских дикарей толчется, боялся, что следом за монахами помчатся друнги императорской конницы, когорты пехоты, — и давай венгерского князя на нас натравливать! И не одними словами — бесценным даром: королевской короной. Той самой, которую Оттон Болеславу обещал. Ненадежного нового друга приобрел, а прежнего, верного, обидел… А уж больше всего Герберт нам помог, с утра до ночи внушая Оттону музыкой и красивыми словами: "Помни, что ты не германец, а римлянин!" Конечно, он добился цели, своей и нашей: возненавидел Оттон свое германское происхождение. А вот стал ли он римлянином? Если бы не умер, если бы женился на базилиссе, если бы имел от нее сына, истинного грека, если бы в Королевстве Павии верно служил базилевсам — был бы римлянином! Но не думаю, что это его римское состояние — единственно подлинно римское — порадовало бы Герберта, мечтавшего о воскрешении трупов.

— Хорошо ты все это рассказал. Умно. Но Оттона призвал к себе бог, Генрих же, истинный германец, именно за Альпы двинулся и вот-вот наденет императорскую диадему на германскую голову рукой папы, святейшего отца. Вот ты издеваешься над мечтаниями Герберта, а во что ваши искусные мечтания превратились? Снова у вас германцы не только на италийской стороне Альп, а в самом Риме! Попробуйте выгоните!

Грек усмехнулся:

— Выгоним! Я же сказал тебе, что есть два средства против святотатственного раздвоения империи. Из-за смерти Оттона одно уже не годится, это верно. Но второе осталось.

— Какое же это средство?

— Смотри, уже огни впереди мигают. Сейчас ночлег будет.

Удобный, теплый, истинно княжеский ночлег в крестьянской хате. Но Аарон ни на миг не сомкнул глаз. Блуждал памятью по прошедшим годам, воскрешал бесчисленные разговоры: свои с Гербертом-Сильвестром и Тимофеем, Тимофея с Экгардтом, Феодорой Стефанией и Иоанном Феофилактом, папы с польскими послами, вспоминал звучание арабской песни, переложенной на орган, под которую Сильвестр Второй сказал: "Поистине чудесный бывает мир сноп". А потом: "Император должен удалить от себя эту женщину. Должен".

Многое понял из того, что долгие годы казалось ему странным, непонятным. Много обнаружил следов стертых, запутанных. Но следы ног Феодоры Стефании — следы, ведущие через руки шестерых воинов с ложа Кресценция к ложу Оттона, — не мог проследить так точно, как остальные: то и дело терял их или вовсе не различал.

Утром он узнал от силезцев, что дальше поедут на конях, а не на волах. "Побогаче пошла местность", — с облегчением и радостью подумал Аарон. Хоть бы уж поскорей очутиться в Познани: чувствовал, что начинает недомогать. Все время знобило.

Когда стали впрягать в сани коней, Аарон не мог не заметить, с какой неприязнью, враждебностью, почти ненавистью смотрят исподлобья глаза силезцев на него и его спутника. Ведь сколько труда, сколько достатка вложено в такое богатство, как кони. А разве можно быть уверенным, что получишь их обратно? Они же могут ноги на льду поломать, волки могут их задрать, какой-нибудь княжеский дружинник может на них в Познани польститься, а то и сам князь, отправляясь в поход, прикажет их оседлать: саксонский или датский меч скорее повалит бесценное животное, чем волки, чем лед… Но не смели отказать силезцы: княжеский закон карал железом, а то и колом, если откажешься дать коней для путешествующих гостей, вельмож, придворных или княжеских дружинников.

Как только тронулись, Аарон спросил грека, почему он вчера столько говорил о Герберте как воскресителе Римской империи и даже словом не упомянул о том, чему больше всего посвятил рвения Герберт: о церкви Петровой.

И вновь снисходительно улыбнулся грек. Сказал, что наилучшим доказательством того, что латинский Запад не дорос, чтобы править сам по себе, без опеки старшего брата, греческого Востока, является именно раздвоение власти между церковью и мечом — раздвоение все более заметное, с тех пор как клюнийцы начали набирать силу. Аарон заметил, что грек рассуждает об этом точно так же, как рассуждал Оттон Третий, только с большей решительностью.

— Наместником Христа, — сказал он, — является августейший император. Как апостолы верно служили спасителю, так же верно должны их наместники, патриархи и епископы, служить наместнику Христа.

Но иначе, нежели Оттон, грек утверждал, что первым среди христианских епископов подлинным наместником Петра является патриарх Константинопольский, а не епископ старого Рима.

— Я же тебе вчера сказал, что величие Рима не там, где город, а где священная особа императора, наследника Константина равноапостольного. Петр своей столицей сделал Рим, а место наместника Петра там, где находится величие Рима. По не спорю, что и епископ старого Рима должен занимать в церкви видное место. Потому-то базилевсам так важно, чтобы епископами старого Рима — папами, как вы их называете, — были неизменно добродетельные люди, так же верные величию империи, как апостол Петр был верен Христу. К сожалению, в последнее время папами всегда бывали недостойные пастыри, преданные германским королям, а не базилевсам-самодержцам. Один только Иоанн Шестнадцатый…

— Иоанн Шестнадцатый? — прервал его Аарон возмущенно. — Ты говоришь об Иоанне Филагате, узурпаторе, симоните? Называешь его единственным достойным пастырем? Да это же самый недостойный из недостойных. Как Симон-волхв хотел за деньги приобрести священное могущество, так он за золото купил у Кресценция папское звание при живом Григории, подлинном святейшем отце.

— Поистине далеко от Рима до Англии и Ирландии! Это у вас там, на островах, так говорили о достопочтенном Иоанне Шестнадцатом? Уверяю тебя, что все было наоборот. Это Кресценций склонил Иоанна Филагата взойти на римский епископский престол…

Пред взором Аарона замаячил голый череп и огромная белая борода. Значит, правду говорил Нил, моля о пощаде для Филагата: единственно малодушием он прегрешил, а не симонией! Дрогнул пред угрозами Кресценция и малодушно — верно, весь трепеща от ужаса — потянулся к Петровым ключам…

— Кресценций — это такой же верный слуга самодержцев базилевсов, как отец его, и дед, и сын, хотя не раз им казалось, что они себе служат, своим мечтаниям о могуществе, о воскрешении Республики, столь же вздорным, как и попытки Герберта воскресить самостоятельную Западную империю… Если бы Владимир Русский получил базилиссу Анну и дал себя уговорить креститься на семь лет раньше, он бы ревностнее исполнял волю базилевсов, сражаясь против Болеслава Польского, защищая его единокровных братьев. А ты знаешь, что бы тогда было? Польшей правил бы не могущественный Болеслав, а тройка мальцов с матерью; разумеется, они не могли бы быть столь полезными Оттону в борьбе против славян на Эльбе, как их могучий первородный брат, и тогда бы не смог Оттон поспешить в Рим, чтобы вновь возвести на папский престол Григория Пятого. Понимаешь? Ошибка, совершенная на пути между Херсонесом и Киевом, обратилась в Риме против Кресценция и Иоанна Шестнадцатого. Получи Владимир Анну раньше, наверняка никогда бы не вернулся Григорий в Рим, а самого Оттона впустили бы — но только без Герберта — лишь как союзника, а то и как слугу базилевсов: не Сильвестр бы тогда, а Иоанн Шестнадцатый утверждал его в любви ко всему римскому и в презрении к германской крови… Оттон с папой Филагатом и патрицием Кресценцием — ах, сколь отрадное было бы зрелище для священных очей базилевсов!

— А разве Григорий Пятый знал, что Иоанн Филагат служит базилевсам?

— Нет, не знал. Но Герберт знал.

Аарон почувствовал — как и в прежние годы, — как сильно стучит в висках, как шумит в ушах, как холодно ногам, которые мгновенно занемели. Значит, Герберт знал! Так вот почему он не защищал Иоанна Филагата, брата своего по мудрости, от гнева и мести Григория, не знавшего…

— Но откуда вы знаете, что Герберт знал? — Голос его был сплошное удивление, наполненное ужасом и почти отчаянием.

— Мы знаем все.

— Велика ваша мощь, — прошептал Аарон побелевшими вдруг губами.

— Ты читал когда-нибудь похождения хитроумного Одиссея, ирландец? Известно ли тебе это волшебное сказание о деяниях мужа, который иначе, нежели Ахилл и Диомед, могучей силой хитроумной мысли силе плеча, столь часто ненадежной, надежно помогал?

Аарон оживился. Даже обиделся, даже оскорбился. Ну конечно, читал!

— Но ты читал настоящую "Одиссею"? Не переделку, не сокращенный пересказ, а именно несравненные песни слепца Гомера? Ты знаешь эти стихи?

И он прочитал несколько гекзаметров.

Аарон слушал, восхищенный, очарованный, умиленный.

— Нет, не знаю, — прошептал он. — Какие они прекрасные!

— Так слушай.

Потоком, великолепнее вод Гвадалквивира в волшебную лунную ночь, полились напевные строки, удивительные картины, сладкозвучные слова. Вот Одиссей сын Лаэрта проплывает мимо скалы сирен, вот побеждает ужасного Полифема, вот раздобывает лук, несущий отмщение, — и все силой своего острого ума — силой, вытекающей из мудрости.

— Понравилось? — спросил грек, прервав на половине гекзаметры. Видно было, что он и сам взволнован и упоен.

Аарон кивнул. Он не мог говорить. Только затуманившимся взглядом смог высказать, что никогда ничего подобного не слышал.

— Есть люди, — произнес некоторое время спустя грек, — которые сомневаются, есть ли в человеке что-то сверх животной его натуры. Не верят, что мы созданы по образу и подобию божьему, думают, что человеческая душа такая же смертная, как и тело. Лукреций, латинский поэт, даже в стихах это воспел. Читал его?

— Нет. И благодарю мудрость всевышнего, что не попустила читать подобные мерзостные кощунства.

— А жаль, что не читал. Потому что именно Лукреций стихом своим противоречит своему кощунственному заблуждению. Когда слушаешь его чудесные гекзаметры, просто не веришь, что в человеке, который создал такое великолепие, нет ничего, кроме звериной натуры. А ул? когда Гомера слушаешь!.. Мысль, которая сотворила эти непревзойденные сказания, искусство, которое в такой стих их воплотило, — не может не быть бессмертной… не может не быть отблеском мысли и мастерства, которые замыслили и сотворили вселенную… Я был как-то в Италии, в Равенне… Видел в церкви святого Виталия мозаику, изображающую императора Юстиниана и его двор… Кто раз взглянул на это лицо, уже никогда не усомнится: существо, которое сумело из цветных камешков создать такие образы, не может не быть образом бога.

Аарон вздрогнул. Не первый раз уже он слышит эти слова. Без труда вспомнил, где слышал их раньше. Именно в Равенне, именно в церкви святого Виталия, именно под этой самой мозаикой, о которой говорил сейчас грек. Он сидел у ног Герберта, тогда еще архиепископа Равенны. Напротив Герберта поместился Ромуальд — пустынник, схимник, строгий к себе и к другим. Поодаль стоял Одилон, аббат аббатов, глава могущественной клюнийской конгрегации.

Спрятал прекрасное лицо в ладони Одилон. Еще крепче вцепился в поручни кресла Ромуальд, опустил к полу полные слез глаза Аарон; Герберт же все более радостным голосом, все более звучным — напевным и мягким, словно нежное звучание органа, — доказывал тогда, что ни в чем с такой силой не проявляется подобие человека с творческой мудростью бога, как именно в творении. А что может сотворить человеческая мысль? Может сотворить прекрасный храм из мертвого мрамора, чудную музыку из беспорядочных звуков, изумительный стих из обычных слов. И из цветных камешков может создавать людские образы, столь похоже на живых людей, что даже дух захватывает от одной мысли, что такие чудеса способна создавать изощрившаяся человеческая мудрость. "Взгляните только на лица, которые перед вами на мозаике", — закончил Герберт свое слово с тихим вздохом, исполненным глубокой растроганности и восхищения.

— Ты не был в Константинополе, так ведь, ирландец? — спросил грек, выслушав рассказ Аарона.

— Не был.

— Герберт-Сильвестр тоже не был. А если бы был, то понял бы, что грешит против мудрости божьей, не желая признавать, что греческой мысли неизменно принадлежит первое место. Ведь и эти великолепные мозаики в равеннской церкви святого Виталия дело рук греческих мастеров. И если бы вошел Герберт в храм, именно во имя мудрости божьей, Софии, возведенный базилевсом Юстинианом, то понял бы, что ничто во всех земных пределах не передает так великолепно столь прекрасные и глубокие мысли Герберта, как именно этот храм. Тут и золото, и лазурь, и розовый цвет, и зеленоватый — мозаики, представляющие удивительные изображения; тут опоры, я бы сказал, водруженные рукой исполинов; вот галерея стройных колонн; вот купол, равного которому нет: один лишь звездный небосвод превосходит его размером и величием. В этом соборе невозможно не ощутить творческой мощи человека: вся неохватная и страшная природа — жалкий прах перед мыслью, которая сумела сперва представить себе этот собор, а потом воплотить мечтаемый образ в камне. И могло бы казаться, что именно там, взирая на это великолепие, должен сказать себе человек: "Вот, я как бог". Но нет, не скажет. Под этим куполом, подле этих колонн, перед этими мозаиками один только вырывается из груди вздох: что я есть пред тобой, София, божия мудрость? Воистину прах один.

И вновь потянулся грек к бутылке с согревающим напитком. Сделал глоток, второй, третий.

— Действительно красиво и мудро изложил все это Герберт. Просто удивительно! Греческую, чисто греческую душу имел этот латинянин, столь ненавидящий все греческое.

Громко булькнул напиток в резко откинутой бутылке. Раскрытой ладонью громко хлопнул себя по лбу грек. И громко воскликнул:

— А ты откуда знаешь об этом столь точно, словно был там?

Аарон смешался, даже оробел.

"Выдал себя", — подумал он, чувствуя мурашки по всему телу.

И не мог решить, то ли выкручиваться, то ли признаться, что не сказал ему правды, что хорошо знал Герберта-Сильвестра, что присутствовал при смерти Оттона Третьего.

Попробовал выкрутиться, понимая, что грек никогда ему не простит, что раскрыл столько тайн, — захочет его убить во время сна на ночлеге или подсыплет в пищу яд.

Краснея, заикаясь, то и дело себе противореча, он стал рассказывать, что как-то в Англию приезжал кто-то, кто ездил в Равенну, и именно от него и слышал…

— Обманываешь ты меня, — прервал грек, но вовсе не сердито, а с изумленным смехом. — Ты был там… своими ушами слышал, что говорили Ромуальд и Герберт… Ах, какой же я глупец, сразу не заметил, что не с простаком разговариваю, который, кроме Ирландии, Англии и Польши, ничего не видал…

Он долго смеялся. Весело, почти добродушно, но Аарона все больше тревожил этот смех.

"Вводит меня в заблуждение, чтобы потом еще коварнее, еще сильнее отомстить, — твердил он себе, чувствуя, как стучит в висках и гудит в ушах. — От мстительной мысли таких, как они, нигде не укроешься, никто тебя не защитит, даже Болеслав", — твердил он про себя.

Почти уверенный в неизбежной гибели, он решил пойти навстречу опасности. Он заставит грека признаться, что тот будет мстить: лучше уж это, чем страх ожидания, откуда и когда последует удар. Сам себе боялся признаться, что все-таки еще питает втайне надежду на то, что удастся отвратить мстительные намерения грека, искупить вину раскаянием и призывом к милосердию, которое не может быть совершенно чуждо столь тонкой мудрости. Но грек не дал ему и трех слов вымолвить.

— Напрасно ты боишься, клянусь Софией, — сказал он, вновь рассмеявшись. — Я на тебя вовсе не в обиде. Еще раз клянусь предвечной мудростью.

Аарон не дал легко себя успокоить.

— Ты же раскрыл мне столько тайных намерений, — сказал он чуть ли не плачущим голосом.

Грек пренебрежительно пожал плечами.

— Все, что я тебе сказал, касалось Оттона Третьего. А Оттона нет в живых. Тайна этих намерений давно уже не имеет никакой цены, как и сами намерения.

— Опять ты меня обманываешь, — с горечью и почти со страданием сказал Аарон. — Разве вы не хотите прогнать германцев за Альпы?

— Хотим.

— Тогда я не поверю, чтобы ты не питал ко мне мстительного гнева и даже опасения. Ведь ты же не можешь не думать, что я расскажу о том, что услышал от тебя, государю Болеславу, которому я так близок и дорог.

— Расскажи.

Аарон до пояса высунулся из-под медвежьей полости.

— О нет! Ты не проведешь меня деланным равнодушием, деланным добродушием! — воскликнул он в отчаянии. — Ныне, когда Болеслав, вложив в Мерзебурге свои ладони в руки Генриха, является верным ленником германского короля, который вот-вот наденет в Риме диадему…

И новым взрывом смеха прервал его грек:

— И ты, как ты говоришь, столь дорогой и близкий Болеславу человек, действительно думаешь, что польский князь не знает с давних времен о наших в отношении германцев намерениях?!

Но и эти слова не успокоили Аарона. Он все пребывал в тревоге, которая начала переходить в пышущее гневом упорство.

— Не верю! — крикнул он. — Я никогда не поверю, чтобы ты не опасался раскрытия перед Болеславом тайн вашей мощи и путей, которыми она следует…

Грек перестал смеяться.

— Я думаю, что после смерти Герберта никто, кроме нас самих, не знает так хорошо этих тайн и путей, как именно Болеслав, — шепнул он серьезно.

Дальнейший разговор прервал отдаленный вой.

— Волки, — прошептал возница и принялся яростно хлестать по конским спинам длинным кнутом.

Нет, не настигли волки Аарона и его спутника — благополучно удалось им доехать до ночлега. Но долго еще преследовал их все приближающийся страшный вой. Спускающиеся сумерки зажгли огни не только в небе: и на фоне черного леса блеснула пара зеленоватых звездочек.

Тогда-то Аарон вновь вернулся мыслью к словам Ромуальда и Герберта о вражде между человеком и всей остальной природой. Сильно колотилось его сердце, когда княжеский воин, сидящий подле возницы, потянулся за копьем и луком. И не только от страха. Он чувствовал, что его заливает волна воинственной ненависти к тем, что воют в заснеженной чаще, скаля мощные клыки, алчущие человеческого мяса и горячей крови. Чувствовал, что сам с радостью пробивал бы железом глазищи, которые сверкают в головах, неспособных породить какую-нибудь мысль, кроме одной: "Убить, сожрать". А может быть, и этого не думают? Всего лишь чувствуют голод, а не думают о нем? Припомнился вдруг Кхайран, предводитель славянских дружин халифа, глухим голосом говорящий: "Самое страшное, самое паршивое — это погибнуть по ошибке". Не ошибался Кхайран. Ведь тот, кто убивает по ошибке, питает все же какую-то мысль, а убивая, испытывает гнев, чувство мести; а познав свою ошибку, испытывает сожаление, отчаяние, которое преследует его иной раз до конца дней. А волки? Бросившись на Аарона, на грека, они ничего не подумают, раздирая трепещущие тела, не позаботятся о душах, которые они силой своих клыков забросят в неведомые миры, о которых даже мыслью самого дикого дикаря никогда не смогут подумать…

Чем ближе было до Познани, тем больше угнетали Аарона и грека мороз и метель. Нет, не смогу я жить в этой стране, давясь ледяным ветром, твердил Аарон коченеющими губами. Зачем, собственно, я сюда приехал? Мое место подле нового папы, Иоанна Феофилакта. Он где-то в изгнании, но там не так холодно, как здесь. Я приехал к Тимофею? Но Тимофей еще в Риме мечтал, как он будет своей мощью епископского помазания побеждать демонов, которые морозом, снегом и льдом истязают славянские края. Не победил! Что дает его чудесная мощь! Подле самой его столицы торжествующе бесчинствуют демоны мороза и вьюги. Нет, Тимофей, прости: Аарон расстанется с тобой, покинет богатое аббатство, отречется от сана, во много раз лучше быть простым монахом-скитальцем, только бы в теплых странах… Рихеза рассердится? Будет кричать, что он ей изменил? Но что для него Рихеза? Что его с нею связывает?

Перед деревянными воротами в такой же деревянной стене стоит дружина воинов в медвежьих и волчьих шкурах. На головах сверкают остроконечные шишаки, на груди цепи, сверкающие на морозном солнце. Познань!

— Смотри! — сказал грек Аарону. — Цепи из чистого серебра. Новость. Раньше воины Болеслава носили цепочки из желтых шариков, собираемых на берегах Скифского моря. Такой шарик — обычно прозрачная гробница насекомого: как живое, оно простирает внутри свои крылышки многие века. Самодержцы базилевсы могли бы позавидовать такой великолепной гробнице! На далеком Востоке и на Западе, ласкаемых водами гулкого океана, и женщины и воины обожают эти шарики. Не солгу, если скажу, что вечное сражение, которое ведут норманны с польскими князьями, идет из-за этих желтых кусочков. Именно они главным образом прельщали взор Олафа Норвежского, когда он склонял слух к уговорам Владимира Русского, подученного нами, — уговорам, чтобы он отнял у Болеслава прибрежный замок в Волине…

— А вам-то в вашем далеком Константинополе что до того, кто владеет Волином? — стуча от холода зубами, спросил Аарон.

И вновь снисходительно усмехнулся грек:

— Я тебе столько рассказывал, а ты ничего не понял. Что ты все питаешь какое-то опасение, будто опасностью грозят тебе раскрытые греческие тайны?! Точно ребенок, который не может счесть до десяти, так и ты, любимец самого Герберта-Сильвестра, не умеешь связать вещи, которые, может быть, и кажутся тебе отдаленными. Если бы Олаф как следует поддержал Владимира, распалось бы польское княжество, управляемое несовершеннолетними единокровными братьями Болеслава, — тогда, как я тебе уже говорил, не ушел бы Оттон с Эльбы, не ввел бы вновь Григория в Рим и управляли бы городом Иоанн Кресценций и Иоанн Филагат, верные слуги базилевсов.

"Так вот почему выпытывали у меня Иоанн Филагат и Герберт, что говорят в Англии о дружбе между Олафом и Владимиром", — подумал Аарон с волнением, но без удивления. Что бы ни сказал грек, ничто его уже не удивляло.

Не удивило и то, что грек усмотрел новое доказательство проницательности Болеслава в замене прежних рыцарских нашейных цепей новыми, серебряными.

— Прозрачная гробница насекомого красивая вещь и дорогая, но серебро дороже, хотя, может быть, и не так красиво для глаза мудреца. Но ведь и не шеи мудрецов украшают эти цепи, а воинов. Я столько ослеплял тебя великолепием путей, которыми следует греческая мысль, но на прощание признаюсь: большая наша ошибка, что наших воинов не отличает особый наряд, выделяющий их богатством своим среди прочих подданных. Ремесло воина надлежит окружать особым почетом.

— Ты так думаешь? — живо воскликнул Аарон, все-таки вновь удивившись. — А вот святейший отец Герберт-Сильвестр хотя и считал, что пока архангельские трубы не возвестят нового пришествия спасителя, не прекратятся войны и не исчезнет ремесло воина, но он все же считал, что война — это печальная, почти позорная частица человеческой натуры, проклятое наследие Каинова преступления.

— И прав был Герберт, — вновь усмехнулся грек, — но правду эту мудрецы должны держать про себя; воин же должен с утра до вечера слышать, что нет более почетного ремесла, чем его ремесло, иначе он не захочет ни погибать, ни сносить тягот военного дела. Ты остаешься в Познани? Будь здоров, приятно было с тобой потолковать, латинянин.

— Пойдем со мной. Познаньский епископ охотно примет тебя, это мой большой друг.

— Благодарю вас обоих, но я отдохну до утра у одного греческого монаха, а потом снова в путь…

— Куда?

— К Болеславу.

— А где же он?

Грек улыбнулся:

— Вот ты говорил, что дорог и близок Болеславу, а сам не знаешь, где он находится. А я знаю, хотя ты полагаешь, что Болеслав должен меня опасаться. Признайся, ты потому сказал, что "дорог и близок Болеславу", чтобы я, убоявшись, отказался от мысли о мщении, так ведь?

В епископском доме было тепло. И все же Аарон трясся, лязгал зубами. По пока еще держался на ногах. Они подогнулись лишь в тот момент, когда княжеский молоденький капеллан, который кинулся помочь слугам разоблачить настоятеля Тынецкого монастыря, сказал по-германски:

— Господина епископа нет в Познани.

— А где же он? — еле смог прошептать Аарон обветренными губами.

— Не знаю, досточтимый господин аббат. Возможно, будет знать мендзыжецкий аббат. Вчера он приехал в Познань прямо из Мерзебурга, даже в свой монастырь не заглянул.

"Значит, не удалось мне избежать встречи с Антонием", — передернувшись, подумал Аарон.

Угнетала сама мысль, что вот придется просить Антония объяснить причины, которые заставили Болеслава отказаться от поездки с Генрихом в Рим. Заранее причиняла боль та холодная улыбка презрительного высокомерия, которой ответит ему Антоний на первый вопрос о Болеславе. Чуть не заплакал от обиды и горечи: ну почему с ним всегда так, в Риме ли, в Польше ли — вечно его, Аарона, держат в стороне от самых важных дел? Даже Сильвестр Второй лишь кусочек приоткрывал перед ним из того, что сам знал об Оттоне и заботах империи! Правда, он доверил любимцу своему проникнуть в тайники души Оттона — это верно, но ведь были и другие тайны — и какие тайны, как видно из признаний грека!.. И может быть… может быть, куда более интересные, чем тайники Оттоновой души…

Неверной походкой он вошел в комнату, где особенно было жарко, самая жаркая комната в епископском доме. Аббат Антоний сидел подле дубового некрашеного стола. Все ежился, все вжимался лицом в меховой воротник.

— Где Тимофей? — с порога спросил Аарон.

— В Риме, — стуча зубами, ответил Антоний.

13

Несмотря на отсутствие Тимофея, Аарону не пришлось жалеть о путешествии из Кракова в Познань. Благодаря этой поездке он много узнал о Болеславе, о себе, о морозе, который сковывает крепким мостом не только берега рек, но и людские души. Когда в первый вечер после прибытия в Познань Аарон отправился отдыхать, до самой постели его проводил аббат Антоний, ежеминутно допытываясь: "А ты не болен, брат? Так у тебя лицо горит, что смотреть страшно. Сейчас я пришлю тебе слуг: пусть спину разотрут, чтобы ты пропотел, и горячего меда велю в постель подать…" "Нет, нет, я не болен, — твердил себе Аарон, забираясь под медвежью шкуру и поворачиваясь лицом к бревенчатой стене, чтобы не видеть огня, который в пасти печи жадно и торопливо пожирал огромные поленья: глазам было больно и в голове гудело и от света, и от теней, прыгающих по потолку. — Только очень утомился за дорогу, да еще ошеломлен тем, что от Антония услышал", — упорно твердил он сухими, горящими губами. Действительно, даже откровения грека так не ошеломили Аарона, как то, что он услышал от Антония.

Мендзыжецкий аббат сначала неохотно отвечал на вопросы. Почти в самом начале разговора у них произошла стычка из-за титулования Болеслава. Аарон называл польского князя "благородный патриций", Антоний же — "наш господни король".

— Почему ты зовешь королем мужа, который не получил помазания? — удивленно спросил Аарон.

Антоний смерил его строгим взглядом.

— Я вижу, и ты отказываешь господину, хлеб которого ешь, в почестях, ему принадлежащих, — сказал он топом и гневным, и презрительным.

Аарон прикусил губу.

— Я почитаю господина, хлеб которого ем, не менее ревностно, чем ты, отец Антоний, — ответил он так же гневно, — но, когда Ромуальд тебе и на полмили не разрешал удаляться от обители, я имел счастье находиться подле святейшего отца Сильвестра. Неужели ты забыл об этом? Так что не думаю, чтобы ты мог поучать меня, а тем более корить… Я хорошо помню, как святейший отец сказал, что куда выше честь носить титул патриция Римской империи, чем короля славянских варваров. Так кто из нас оказывает большую честь государю Болеславу? Не я ли, титулуя его патрицием, а не королем? Это верно, святейшему отцу угодно было корону, предназначенную Болеславу, отдать владыке венгров, но…

— В пустынной обители под Равенной не занимались ни музыкой, ни математикой, а только тайнами веры, отец Аарон, — холодно и резко прервал его Антоний, — так что уж разреши мне полагать, что там, где речь идет о канонах нашей святой веры, ты многому бы мог поучиться у пустынника, любимец учителя Герберта… Как бог не может отменить милости спасения человеческого рода, искупленного святой кровью сына божия, так и наместник Христов не волен отменить своего обещания в королевском помазании… Сам увидишь: и года не пройдет, а может, и месяца, как королевская корона украсит главу государя Болеслава… И не помогут происки недругов, кощунственно поносящих имя Польского королевства, давно уже одаренного благословением…

— Значит, за короной поехал Тимофей к своему дяде, святейшему отцу? — прошептал внезапно осененный Аарон.

И вдруг вздрогнул. Закрыл глаза. С трудом сплел на груди пальцы трясущихся рук.

Ему стало страшно за Тимофея.

— А как же король Генрих? — воскликнул он со страхом и почти отчаянием. — Ведь он же вновь впадет в ужасный гнев. Заточит Тимофея, бросит в темницу, годы будет держать в неволе, как держал Унгера… как тебя, брат Антоний, когда ты много лет назад отправлялся за короной для Болеслава…

— Тимофей не даст себя схватить, — убежденно заявил Антоний. — И спустя минуту добавил: — Я тебе вовсе не говорил, что Тимофей именно за короной отправился в Рим, это твоя разгоряченная голова сама выдумала…

Аарон не поверил. Тревога за Тимофея возрастала.

— Тогда зачем поехал в Рим познаньский епископ? — допытывался он настойчиво.

Антоний улыбнулся.

— Затем, — ответил он, выпятив тонкие, бледные губы, — чтобы король Генрих, возлагая на свое недостойное чело императорскую диадему, не забывал, что и о его величии сказал мудрый царь Соломон: "Суета сует и всяческая суета".

— Не пойму, о чем говоришь, — морща лоб и брови, сказал Аарон. — Ведь не о том же, будто затем лишь поехал Тимофей в Рим, чтобы что-то сделать против нового императора.

Антоний вновь улыбнулся.

Аарон вскочил. Хотя ноги подгибались под ним, хотя с каждой минутой он чувствовал во всем теле все большую слабость, он с силой бил кулаком в дубовый стол, усиливая свое возмущение еще и топаньем. В разгоряченном сознании Аарона образ Антония начал сливаться с образом грека.

— Я начинаю думать, брат Антоний, — прошипел он хрипло, — что ты кому-то иному верно служишь, а не государю Болеславу, благородному патрицию, в чьих благородных мыслях нет места коварству и измене. Уж коли государь Болеслав вложил в Мерзебурге свои руки в ладони короля Генриха, то не Болеславу служат те, кто в Риме затевают против Генриха какие-то козни… Я не верю тебе, не верю! Я сам слышал в Кёльне, как Тимофей говорил, что Болеслав решил примириться с королем Генрихом, более того, принять лен из его рук… Должен был сопровождать его в Рим со своей сильной дружиной…

— И не сопровождает, отец Аарон. Не сопровождает, и пусть исходит из уст наших хвала и благодарность Христу, который не захотел затемнить рассудок нашего короля. А я так боялся, отец Аарон, ужасно боялся, что государь наш Болеслав безрассудно останется при своем решении отправиться в Рим…

— Что ты говоришь, брат Антоний? Что ты говоришь? Опомнись! — уже не сердился, а почти рыдал Аарон. — Ведь Рим пятнадцать лет ждет нетерпеливо и напрасно прибытия патриция империи! Ведь еще Сильвестр-Герберт осуждал промедление государя Болеслава… Не погневайся, брат, но еще раз спрашиваю тебя, кому ты служишь? Кому?! Ты, который не желаешь государю Болеславу, чтобы Вечный город преклонил перед ним колени! Чтобы пронесли перед ним во время торжественного шествия к Капитолию символ блистательной мощи — серебряных орлов! Если бы ты знал, брат Антоний, как сокрушаются над новым решением Болеслава все, кто с поистине любовной гордостью видят в польском княжестве верное детище Римской империи, главную опору Оттонова наследия… Если бы ты знал, как горестно стенает краковский епископ Поппо, как огорчена, до постыдных слез и страданий, государыня Рихеза, достойная наследница Оттона Чудесного…

— Так, говоришь, и они огорчены? А я-то думал, отец Аарон, что лишь явные враги нашего короля не скрывают своих слез и терзаний, ведь он не дал себя провести, не дал замутить себя серебряными побрякушками проницательный государь Болеслав. Мне известно было, что плачут на Эльбе, и на Заале, и на Шпрее, и на Мульде, и на Рейне, и даже на Мозеле, но что и на Висле плачут, этого я не провидел… Думал, что скроют в глубине души боль и стыд разочарования и не открыто заплачут.

Антоний встал и уперся руками в некрашеный дубовый стол.

— Ты уже дважды бросил мне в лицо оскорбление, отец Аарон, гневно, презрительно и подозрительно восклицая: "Кому ты служишь, брат Антоний?" Но я всего лишь скромный монах, пустынник, привык к смирению: я не был любимцем папы, так что и это унижение претерплю. Не погневайся, достопочтенный аббат, если и я в свою очередь задам тебе этот вопрос: кому ты служишь? Не отправился наш государь в Рим, и плачут от этого его заклятые враги, непримиримые враги достославного Польского королевства — явные враги, а теперь я узнаю, что и скрытые также… И ты с ними плачешь, отец Аарон. Не только с Поппо и Рихезой, но и с епископом Дитмаром, и князем Бернардом, и аббатом Рихардом, и с Одой, изгнанной мачехой Болеслава… К кому же из нас должен быть обращен этот вопрос: кому служишь? Ты или я? Я, верный слуга нашего владыки, несказанно рад и возношу благодарность мудрости божьей, что уберегла государя Болеслава от похода, из которого он наверняка бы не вернулся…

— Я служу церкви, а с согласия и совета церкви — и Болеславу, патрицию Римской империи, — ответил Аарон, с огромным удивлением вглядываясь в спокойное, холодное, будто окутанное туманом таинственности лицо Антония.

— Плохо ты ему служишь, отец Аарон.

Антоний снова сел. Убрал руки со стола и спрятал в широкие рукава богатого облачения.

— Тебе сказали, что я только из Мерзебурга?

— Сказали.

— Епископ Дитмар, который не только красиво и умно пишет, лучше всех германцев, но и почти единственный, кто за всех них мыслит, тяжело заболел, узнав, что наш государь не отправился в Рим. И я не удивляюсь, я бы тоже разболелся на его месте. И на месте старой Оды. Она думала, что вот-вот — еще немного, и она торжественно возвратится со своими сыночками в Польшу. Ей уже виделась голова Болеслава, надетая на кол.

— Что ты говоришь? — еле переводя дух, прошептал Аарон.

— Я говорю то, что ты слышишь. Ты знаешь, зачем я в Мерзебург ездил?

— Сопровождал князя Бесприма?

— Правильно. И до тех пор не расставался с ним, пока не передал его в надежные руки. А надежные руки заполучить трудно, очень трудно. Я так боялся, что Дитмар у меня его выкрадет. Но к счастью, много еще среди саксов врагов Генриха. Каждый из них, как Генрих и Дитмар, ненавидел бы нашего государя, воевал бы с ним, действуя оружием или коварством, если бы сам взобрался на королевский или архиепископский престол, но поскольку никто из них ничем таким не располагает, то охотно услужат Болеславу, лишь бы учинить пакость Генриху. Ты знаешь, куда везут Бесприма?

Аарон, не в силах выдавить ни слова, молча покачал головой.

Антоний вновь усмехнулся.

Аарон даже вздрогнул, настолько эта усмешка напомнила ему грека, с которым он ехал в Познань.

— Его везут туда, откуда я сюда прибыл. До конца дней своих не отдалится он и на полмили от пустынной обители Ромуальда. И он, невежественный бедняга, везет письмо, которое не может прочитать, — письмо от нашего государя короля к Ромуальду. Я сам составил это письмо по приказу Болеслава, там написано, что на короля Польши снизошел дух святой и вдохновил отдать своего первородного сына служению господу. Как Исаак у Исава, отобрал Болеслав первородство у безрассудного и дерзкого Бесприма и передал Мешко, который словно Иаков, сияет красотой и мудростью.

— И так же, как Болеслава Ламберта, заключат Бесприма в обитель на всю жизнь, — вырвался из груди Аарона глухой стон.

— Нет, Болеслава Ламберта уже нет в обители Ромуальда, — вздохнул Антоний, — враги господина короля нашего помогли младшему щенку Оды бежать из подравеннских болот. А щенок этот хитрый: в отца пошел, в новокрещенца Медведя. Ты ведь знаешь, что Мешко — это и означает "медведь", ты еще не проник в славянский говор?

— Болеслав Ламберт свободен? Вот обрадуется Тимофей! — почти радостно воскликнул Аарон.

— Обрадуется? А, знаю, они когда-то водились. Но ныне, я думаю, Тимофей сам бы охотно на аркане привел Болеслава Ламберта — и уже в темницу, а не в пустынную обитель. Такой верный слуга короля, как познаньский епископ, не может не знать, какой это непримиримый, хитрый, как я уже сказал, враг нашего господина. В передаче королевской короны венгерскому Стефану его голова тоже поработала!

Перед мысленным взором Аарона предстала вдруг картина чудесного сада за домом архиепископа Равенны. А в саду аббат Астрик Анастазий под руку с Болеславом Ламбертом прохаживаются…

— А где он теперь?

— Кто? Болеслав Ламберт? Могу тебе точно сказать: в прошлый понедельник был в Кведлинбурге, навестил там свою мать. Говорил о мятеже, который вспыхнет в Польше после отъезда нашего короля в Рим. Подсчитывали всех своих сторонников и Беспримовых тоже. С радостью говорили, что почти все роды кметов среди полян, вислян и поморцев с готовностью поддержат мятеж, лишь бы только начался. Одни весьма злы на Болеслава за то, что тот отменил право младших братьев на отцовское наследие, другие будут драться за Бесприма, за нерушимость первородства… Шептались, что за Беспримом пойдут все те, кто явно или тайно держатся веры отцов, ненавидя епископов и аббатов. Ты слышишь, отец Аарон? Набожная монахиня и послушник из обители Ромуальда возлагают свои надежды на язычников! И еще решали, что сделают с Болеславом, когда вернутся в Польское королевство. Старуха Ода так жаждет его головы, что Болеслав Ламберт сказал: "Ослепим его, как он Одилена и Прибивоя, наших верных сторонников, ослепил. А впрочем, государыня матушка, думаю, что король Генрих, когда узнает, что Польша поднялась против Болеслава, сразу в Риме его схватит и до конца дней заточит в башне Теодориха".

Аарон недоверчиво улыбнулся:

— Откуда ты можешь знать, о чем они шептались у себя в монастырской келье в Кведлинбурге?

— Это не я знаю, а наш король. Он все знает.

Аарон вздрогнул. Снова припомнился грек.

— Для преданных и чутких ушей нет слишком толстых стен, — вновь усмехнулся Антоний. — Это только ты, отец Аарон, не имеешь бдительных ушей и глаз, хотя, может быть, и преданы они, как ты говоришь, королю… Слезы государыни Рихезы затуманили не ее глаза, а твои… И не только глаза, а и мысли затмили… Правду говорю тебе: великое было бы это несчастье, если бы Болеслав больше сознавал себя римским патрицием, чем польским королем… если бы отправился с Генрихом в Рим… Увидел бы он тогда сквозь последний туман в глазах себя, меня, Тимофея надетых на колья, язычниками вытесанные…

— Нет! — крикнул Аарон. — Нет, не верю я тебе… Выдумываешь или блуждаешь во тьме, все более ужасной… Дело польского княжества и дело Римской империи, дело Оттонова наследия — это все одно и то же! Не гибель церкви в Польше от рук язычников, а новое благословение божье принес бы поход патриция Болеслава в Рим! Не темница, а почести ожидают нашего государя во всемирном городе! В славе и мощи прилетели бы с Капитолия к Вавелю серебряные орлы!

— Подбили бы их по дороге из франкских и саксонских луков, открутили бы раненым головы…

— Не только Рихеза, достойная наследница Оттона Чудесного, любящая государя Болеслава и так гордящаяся его патрициатом, но и сам Мешко, любимый сын Болеслава, очень сокрушался, что не отправился отец в Рим и не побывают серебряные орлы на степах Капитолия…

— Велика сила обнаженной женщины в постели, — буркнул Антоний.

"То же самое говорил грек о Феодоре Стефании", — промелькнуло в голове Аарона. В висках застучало, в ушах зашумело.

— Впрочем, не только в постели, и не только обнаженной, — спокойно продолжал мендзыжецкий аббат. — Вот и тебя опутала Рихеза, отец Аарон. Достойная наследница Оттона! А краковский епископ Поппо чей достойный наследник? — На минуту он смолк. Вновь встал, вновь уперся руками в стол. — Ты знаешь, что сейчас с Мешко? — спросил он Аарона необычно свистящим голосом.

— Знаю. Поехал в Прагу заключать договор с князем Удальрихом.

— Придется ему, пожалуй, заключать договор, да и то на расстоянии, письменно, с младшим братом Оттоном, чтобы тот взошел на ложе с Рихезой, если Болеслав хочет иметь внука от кропи Оттонов и базилевсов.

— Не понимаю тебя. Что ты за бредни рассказываешь…

Голос Антония сделался еще более свистящим, когда он, ударяя ладонью по столу, медленно и отчетливо проскандировал:

— Никакие не бредни, сударь мой тынецкий аббат. Князь Удальрих заточил Мешко в оковы и бросил в темницу. Посоветовал ему это сделать — якобы на исповеди — пражский епископ, Экгардт, сакс. И государя Мешко могут искалечить.

— Удальрих ослепит его, как патриций ослепил Болеслава Рыжего? — еле прошептал Аарон.

— Нет, не ослепит. Он сделает так, что Мешко уже никогда не пойдет на ложе с государыней Рихезой. И ни с какой другой женщиной.

— Откуда ты знаешь это?

— Я ведь тебе уже сказал, что наш король все знает.

Так как же было Аарону не повернуться лицом к стене, если он знал, просто был уверен, что тени, прыгающие по стене, — это тени чешских палачей, которые на цыпочках подкрадываются к печи, чтобы раскалить докрасна железные клещи, а потом будут жестоко калечить красивого, образованного супруга Рихезы?! Как же он мог смотреть в пламя, пожирающее не груды дров, а церкви в Кракове, в Познани, в Гнезно?! Христовы церкви, подожженные рукой сторонников Бесприма?! Он не только отвернулся, но и как можно крепче, до боли зажмурился: потому что и тут, на стене, перед самым его лицом возникла тень — длинная, тонкая, явно заостренная: тень кола, тень кола, на который его, Аарона, сейчас будут сажать язычники. "Что же ты сделала, Рихеза?! Уговорила Болеслава, чтобы он поехал в Рим, а преданного тебе Аарона сейчас посадят на кол…" Вот они уже пришли, вот раскрыли дверь, вот подошли к постели — он уже чувствует прикосновение их рук. "Нет, Рихеза, я не верю, чтобы ты… ты бы не могла, достойная наследница Чудесного… Но спаси! Спаси меня от кола! Неужели мощь владычного Рима не может вырвать божьего слугу из жестоких рук славянских язычников? Вот уже впиваются в него руки мучителей…"

Нет, это руки слуг, которых прислал Антоний, чтобы они крепко, до пота растерли спину высокого гостя.

Аарон полон благодарности и растроганности. Не к Антонию — а к слугам. За то, что оказались именно слугами. Он их очень любит. Он хочет сказать им, что любит, — и говорит, но не слышит своего голоса. Тогда он выразит свою благодарность взглядом. Он даже от стены отвернулся, чтобы послать вслед уходящим благодарный, любящий взгляд. И вдруг его охватывает изумление. Как он мог сразу не заметить, что один из слуг — женщина! Как он мог допустить, чтобы она касалась руками его тела? Такой грех!

Громко заскрипела дверь. В комнату вошел белобородый, лысоватый, черноглазый старик — босой, прикрытый жалкой, нищенской хламидой, одни лохмотья.

Медленно приблизился он к постели, коснулся лба Аарона костлявой, морщинистой рукой.

— Ты очень болен, — сказал он сочувственно. — Не знаю, может, взять тебя с собой? Хотя, пожалуй, еще не время. Я пришел уврачевать тебя, потому что мне сказал милый и мудрый товарищ из моей дружины, что ты исполнен высокой мудрости. А я вижу, что ты темный.

— У тебя есть дружина? Ах, да, я слышал когда-то, что нищие сбиваются в дружины и выбирают себе главарей. Скажи: что за невыносимый свет пробивается в щель в двери? Я не могу смотреть: слепит.

— Это ключ, который я оставил в двери.

Аарон вдруг вскочил. Сбросил с плеч шкуры, оперся на ладонях и вперил в старца проницательный, полный удивления взгляд.

— Послушай, — воскликнул он, — как же это происходит, что с губ твоих стекают слова, которых и совершенно не знаю, а понимаю все, что ты говоришь? Ведь я же никогда не учился такому языку, никогда его раньше не слышал!

Старец усмехнулся. Присел на кровать.

— Не я один, — сказал он, — нам двенадцати была дарована сила, чтобы понимали нашу речь и римляне, и греки, и египтяне, и ливийцы, и те, что пришли из Памфилии, и из Фригии, и из Каппадокии…

— Но что это за странный такой язык?

— Язык Авраама, Исаака, Иакова.

— Ты иудей? Никогда не видал иудея, столь бедно одетого, — проворчал Аарон.

— Мне не во что одеться. По всей земле не найдешь такого облачения, которое достойно было бы прикрыть мне плечи. Пурпур всех королевств мира лишь подстилка под моими ногами.

— Какой ты кичливый. Ты что, царь иудейский? Никогда не слышал, чтобы у евреев после Иродов был царь. А может быть, это Рихеза, все еще выплачивая за Оттонов долг благодарности, возвела на царский трон кого-нибудь из рода Калонима?

— Нет, именно иудеи, мой народ, не хотят признавать меня владыкой, — ответил старец с грустной улыбкой. — Глупцы! Нет, скорее бедные слепцы! Если бы они уселись у моих ног, я бы королевским пурпуром прикрыл их плечи. Мрамор Капитолия охладил бы их исстрадавшиеся головы, фонтаны Ватикана омыли бы их ноги, истомившиеся в бесконечных скитаниях…

— Ты сказал, что пришел меня излечить. Ты лекарь? Но наверное, лучше, чем другой еврей-лекарь, сын Калонима, ведь он плохо лечил Оттона…

— Когда мы с Иоанном входили через Красные ворота в храм, я коснулся рукой хромого от рождения, и он тут же стал прыгать…

Аарон закрыл лицо руками.

— Излечи не тело мое, а душу, ключарь небес. Я страшным согрешил вожделением, вожделением духовным взором…

— Стало быть, уже возвращается к тебе здоровье. Ты уже понимаешь, что это лишь душа твоя видела подле себя женскую фигуру, а на самом деле ее не было…

— Не было?

— Какой ты странный. Страшным голосом звал на помощь, а теперь я слышу сожаление и горечь в твоем голосе: ты жалеешь, что лишь в бреду к тебе приходила женщина…

— Дозволишь ли, царь царей, чтобы твой недостойный дружинник задал вопрос?

— Спрашивай, как если бы спрашивал Сильвестра, любимца моего.

— А что я… всегда, до конца дней своих буду платить?

Старец коснулся рукой лба Аарона. Другой провел по своему лбу, по щеке, по бороде.

— Была у меня, Аарон, жена, которую я очень любил. Но когда прибежал Андрей, когда крикнул: "Мы нашли спасителя!" — я тут же побежал, чтобы никогда больше не вернуться к любимой жене.

— Значит, тогда я очень согрешил, — с рыданием прошептал Аарон, прижимаясь к морщинистой, костлявой руке.

— Простится тебе. Если уж меня простил Христос, хотя я трижды отрекся от него…

— Послушай! — воскликнул Аарон совершенно другим голосом, словно разговаривал уже с равным себе. — Послушай, ты должен сказать мне, как это случилось, что, хоть ты отрекся от Христа, он все равно предоставил тебе власть над овцами и агнцами…

— Неизмеримо милосердие божие, — прошептал старец, повесив голову.

— Нет, этого я не понимаю, — все больше возбуждался Аарон. — Никогда не пойму! Он мог тебя простить, потому что сам сказал, что следует прощать до семижды семидесяти раз! Но ведь это не одно и то же: простить и доверить власть. Потому ли, что ты его очень возлюбил, сделал он тебя своим наместником, вручил тебе золотой ключ от царства небесного, ключ, который сейчас торчит в двери, излучая золотой свет? Но ведь Иоанн тоже очень его любил. И при этом Иоанн никогда не отрекался от него, не изменял ему… Так почему же, простив тебя, он не передал все же ключ Иоанну? Разве он был уверен, что ты больше не изменишь ему?

— Мудрость предвечного заранее знает все.

— Значит, он заранее знал, что, прежде чем пропоет петух, ты отречешься от него. Так как же мог он, зная это, доверить тебе наместничество в вождении дружины?

Старец поднялся. Отошел от кровати, отступил на несколько шагов. В черных глазах его замерцал свет напряженной мысли, проникающей в великую тайну.

— Не говорил ли тебе не раз Сильвестр мой любимый, что источник силы, которой величие божье наградило общину, мною управляемую — церковь, — содержится в мудрости? Подыскивая наместника, господь искал среди своих учеников такого, чтобы он превосходил всех мудростью, именно мудростью… Я мог упереться, мог изменить, но я всегда оставался тем, кто понимает, кто знает… А только тот, кто понимает, кто знает, может повелевать… может быть наместником самого бога.

И вновь приблизился старец к ложу. Наклонился почти над самым ухом Аарона.

— А может быть, — прошептал он с загадочной улыбкой, — может быть, он сам не знал, не подозревал, не предчувствовал того, что от меня услышал… Может быть, именно за это так меня и возлюбил, что я указал ему нужную дорогу… Каждый вождь должен иметь подле себя мудреца, который указывал бы ему верную дорогу к власти, к силе; каждый вождь простит такому мудрецу любое отречение, любую измену…

— Это не ты говоришь, не ты! — воскликнул Аарон, выскакивая из постели. — Это Ибн аль-Фаради говорит! Я узнаю его голос, его улыбку, его греческую речь, его арабскую мысль! Это не ты… не ты… не ты…

— Это я, отец Аарон… Я, аббат Антоний… успокойся, вернись в постель… С кем ты разговариваешь? На кого кричишь? Ах, как ты болен!.. Как ужасно бредишь!..

С трудом удалось Антонию с помощью слуг вновь уложить Аарона, вновь укутать медвежьей шкурой. Сквозь судорожно стиснутые губы и зубы с трудом вливали в горло больного горячие подкрепляющие напитки. Целыми неделями он бредил в горячке. Наконец из Мисни, от маркграфа Германа, зятя Болеслава, привезли еврея-лекаря. Долго не хотел Аарон допускать его к себе.

— Не смей приближаться ко мне! — кричал он хрипло. — Не смей! Ты вновь осквернишь чистоту моей мысли. Ты не веришь, что бог способен унизиться до того, чтобы воплотиться в людскую натуру… Ты не веришь, что, прежде чем Петр сказал, он уже знал… Он знал, кто он такой…

Еврею из Мисни повезло больше, чем сыну Калонима. Тот не спас Оттона, а этот исцелил тынецкого аббата Аарона. На второй неделе великого поста Аарон уже начал вставать с постели и прохаживаться по комнате.

Как-то Антоний вошел в его комнату в обществе незнакомого юноши, очень хорошо говорящего но-латыни.

— Похоже, не сакс, — нагнулся Аарон к уху Антония. — И ведь не священник, а так бегло владеет священной речью Рима. Бургунд? Италиец?

— Нет, это Стойгнев, поляк, — улыбнулся Антоний. — Вот мы и вырастили первый прекрасный цветок мудрости на славянской целине, — добавил он голосом, в котором звучала явная гордость.

Стойгнев выезжал с посольством от Болеслава к князьям и епископам Лотарингии. Антоний отнюдь не скрывал от Аарона, что польский посланник едет подбивать лотарингцев против Генриха Второго.

— Вот-вот начнется новая война, — сказал он, потирая руки. — Набожный, благочестивый король Генрих вновь натравливает на нашего короля язычников-лютичей. А мы за это натравим на него лотарингцев, может быть, даже братьев его собственной жены. Изволь, отец Аарон, рассказать Стойгневу о всех известных мужах Лотарингии, которых ты узнал в бытность свою там. Расскажи, кто из них любит коней, кто наряды, а кто женщин, кто легко упивается, кто легко впадает в гнев.

Аарон с удивлением всматривался в лицо Стойгнева. Распухшее, под глазом синяк, на щеке царапины.

— Это его отец и старшие братья так на дорогу разукрасили, — усмехнулся Антоний. — Разозлило их, что младший самый в семье получил при княжеском дворе такую высокую должность. Еще много понадобится времени, отец Аарон, чтобы удалось хорошенько вбить в головы полякам благородную науку, что нет права первородства, а есть лишь право мудрости и верности в королевской службе. Все еще им мнятся наставления языческих предков касательно единства рода, племени, крови, не усвоили еще слова спасителя, что кто не отречется от отца, матери, брата, сестры — не достоин ему служить. Ему и наместникам его: королям, епископам, аббатам. Не может понять родитель Стойгнева, что он менее близок своему сыну, чем я, италиец, или ты, ирландец, не понимает, что единство в службе Болеславу — обруч покрепче, нежели единство рода и крови.

"Он совсем как Тимофей сказал роду своему: "Я против вас"", — подумал Аарон, с изумлением глядя на синяки Стойгнева.

— А Тимофей вернулся? — торопливо спросил он Антония.

— Нет, не вернулся. Зато о государе Мешко есть радостные известия. Ему уже не грозит страшная мука. Удальрих Чешский выдал его королю Генриху.

— А король Генрих выдаст его отцу?

Антоний вновь потер руки, вновь улыбнулся.

— Распахнул наш король крышки сундуков своей казны. Дары богатые: оружие, седла, чаши, перстни, цепи — уже изобильно разошлись по саксонским городам, по маркграфам, по епископам. Да и советники давят на Генриха, чтобы как можно скорее выпустил Мешко.

Голос Антония вдруг посерьезнел, стал даже строгим.

— Говорят, что король Генрих потребовал от Мешко клятвы, что тот всегда будет ему верен, даже если понадобится против отца идти. Не знаю, правда ли это. Но слышал, что государыня Рихеза якобы послала к заточенному супругу гонца, чтобы тот уговорил Мешко непременно дать такую клятву Генриху, но не как германскому королю, а как римскому императору.

Почти до рассвета сидел Стойгнев у Аарона, внимательно слушая рассказы о лотарингских вельможах, об их нравах и слабостях. Время от времени вставляя вопросы, которые приводили Аарона в удивление: до того были умны.

Антоний не ушел со Стойгневом.

— А ведь у тебя есть кто-нибудь в Англии, — спросил он Аарона, когда они остались одни, — о ком ты мог бы сказать, что это верный друг твоей молодости?

Аарон удивленно, торопливо, но внимательно пробежал мыслью школьные годы в Гластонбери. Из тайников памяти вынырнула фигура стройного, молчаливого, замкнутого юнца, который вместе с Аароном восемнадцать лет назад сопровождал архиепископа Эльфрикав Рим.

— Разве что Этельнот, сын Этельмара, — прошептал Аарон почти с грустью: горечью наполняло его то, что он чувствовал себя в Англии таким одиноким и лишь о спутнике своем мог сказать: "Мой друг".

Антоний вскочил:

— Этельиот, сын Этельмара? Так он же сейчас гластонберийский аббат: ничей голос в Англии последние годы не звучит столь веско, сколь его. Это хорошо, очень хорошо. Нашему королю весьма может быть полезна твоя с ним дружба.

— Чем она может быть полезна? — воскликнул удивленно Аарон.

Антоний долго и испытующе приглядывался к нему, как будто колебался, должен ли он пускаться в дальнейшие объяснения или лучше промолчать.

Но видимо, он куда больше доверял Аарону, чем самому казалось, и Антоний взял тынецкого аббата за руки и сказал почти шепотом:

Она подняла руки, и Аарон даже зажмурился: его почти ослепил поток зеленых искрящихся камешков, которые посыпались к ее босым ногам.

— Ты не имеешь права на изумруды, — воскликнул он чуть ли не оскорбленно. — У тебя ведь не зеленые глаза, а синие. Пойдем поищем для тебя сапфиры, я знаю галерею в этой мечети: там ты найдешь всякие каменья.

Он сполз с постели, накинул на себя лежащее на низеньком столике одеяние, с удивлением заметил, когда уже облачился, что оно зеленое, топкое и блестящее — скорее женское платье!

Легко отыскал он галерею, о которой говорил Рихезе. На цыпочках скользил он вдоль блестящих мраморных колонн апельсинового цвета. Почти у каждой колонны стояли на каменных постаментах чаши, полные искрящихся камней. Рихеза наклонялась над каждой чашей: потоки красного, голубого, бледно-зеленого, фиолетового цвета стекали с ее пальцев, воздетых над головой, на заплетенные темные волосы, на грудь, к ногам.

— Будь осторожна! — крикнул Аарон. — Камень, даже самый благородный, ударяет. Будет больно.

— Мне больно не будет. Я сильная.

В глубине галереи горело шесть светильников. Шесть светящихся кругов падало на завесу, всю затканную серебром. Когда они подошли поближе, Аарон заметил, что умелые руки ткача, великолепного умельца, расшили завесу сотнями маленьких орлов. Аарон почувствовал, как его начинает охватывать страх, хотя не мог понять, чем вызван этот ужас.

— Там за этой завесой кто-то есть, — еле произнес он трясущимися губами.

Рихезу, кажется, тоже охватила тревога. И у нее тряслись губы, когда она, крепко прижимая левую руку к груди, прошептала:

— Уже пора. Где твой меч?

У него застучало в висках, зашумело в ушах, тысячи невидимых иголок кололи изнутри ноги.

— У меня нет меча.

Она засмеялась весело, презрительно, безжалостно:

— Нет меча? Тогда зачем же ты обращался ко мне на языке своей матери? И вот с таким, у которого даже нет меча, я хотела брататься в смирении?! Какая же я дура! Действительно я ошиблась, сказав, что ты меня любишь. Никого ты не можешь любить, не имея рыцарского меча.

Аарон шагнул вперед.

— Есть у меня меч, — гневно процедил он. — Есть. Достоин я брататься с тобой и в хвале, и в могуществе, а не только в смирении. Но святейший отец Сильвестр приказал мне отложить его навсегда. Не обнажу его никогда, я священник, а не рыцарь.

— Даже если я паду перед тобой на колени, буду целовать твои ноги?

Ноги под Аароном подогнулись.

— Государыня, — прошептал он с болью, даже застонав, — неужели ты хочешь, чтобы я пронзил второй бок спасителя нашего?

— Нет, я хочу, чтобы ты поразил мечом другую цель.

— Никакую, государыня Рихеза…

— Тогда оставайся тут. Я сама приподниму завесу, сама под нею пройду. Возьму меч Болеслава, могучий меч.

— И против кого его обратишь? — хотел крикнуть он, но лишь еле слышный шепот сорвался с его губ. Он чувствовал, что еще минута — и он упадет на пол, на груды искрящихся рубинов, сапфиров, аметистов.

Но Рихеза расслышала, что он сказал. На лице ее заиграла улыбка, мимолетная и зловещая. Но полная очарования улыбка.

— Сначала против себя, — сказала она, приподнимая завесу, — а потом…

Аарон почувствовал, что за его спиной кто-то встал. Он хотел вскочить, кинуться вперед, задержать Рихезу, оттащить ее от завесы.

Но не мог сдвинуться. Чувствовал, что ноги приросли к полу.

— Не огорчайся, брат, — услышал он за собой спокойный голос Тимофея. — Окликни только ее по имени.

Аарон вздохнул с невыразимым облегчением.

— Феодора Стефания! — воскликнул он звучно.

Она выпустила из рук край завесы, покачнулась, отступила. Вся съежилась, уменьшилась. Медленно, неохотно, но будто принужденная неумолимым заклятием обратила к Аарону глаза. Широко раскрытые, растерянные, полные ужаса. Не синие — а зеленые…

14

Болеслав вошел медленным, тяжелым шагом, широко расставляя ноги, покачивая бедрами и плечами. Перед ним шли две огромные собаки, их лоснящиеся, мохнатые спины были вровень с его рукой; Болеслав на ходу поглаживал их с явным удовольствием, а когда они вскидывали к нему морды, он останавливался, весело обнажая красивые, ослепительно белые зубы. Архиепископ Ипполит, Тимофей, аббат Антоний, Саул из Коньского и Винцент, прозываемый Кривоусым, шли за Болеславом — все сильно чем-то озабоченные, возбужденные, но скорее веселые, чем удрученные. Возбуждение виднелось и на лице Мешко, и на лице Рихезы, только никак оно не было веселым: племянница Оттона подбадривала супруга взглядом, полным решимости, но угрюмым и почти гневным. Она была очень бледна, то и дело закусывала губы и быстро постукивала об пол правой ногой: сквозь тонкую кожу башмака нетрудно было заметить, как беспрестанно то поджимаются, то цепенеют пальцы.

Болеслав направился к возвышению о двух ступенях, где стоял треногий престол без всякого покрытия и поручней. Когда сел, его широкие плечи почти совсем закрыли изображение орла, висевшее на стене, орел был совсем белым, а не серебряным, так как с течением лет потускнели, выцвели нити, которыми вышит он был на большом куске пурпурной ткани — знак патриция Римской империи.

Собаки улеглись в ногах Болеслава. Терлись спинами о его обувь, скалили клыки, облизывались.

— Дозволит ли государь мой отец задать ему вопрос? — спросил Мешко по-германски неуверенным, дрожащим голосом.

Болеслав утвердительно кивнул. Светлые глаза его сверлили бледное, полное тревоги красивое лицо сына с нескрываемым удовольствием, не лишенным легкой издевки. "Заранее знаю, что ты спросишь", — будто говорили они.

— Правда ли это, что государь мой отец желает доверить мне защиту кросненского града от императорских войск?

Болеслав все так же молча кивнул. И перевел взгляд на лицо Рихезы, скользнул по ее лбу, глазам и губам. Аарону показалось, что во взгляде его уже меньше было издевки, но меньше и приветливости. Глаза смотрели острее и холоднее, но и сосредоточеннее, настороженнее.

— Этот не даст себя опутать никакой Феодоре Стефании, — прошептал про себя Аарон, чувствуя во всем теле сильную дрожь.

Уже год прошел с тех пор, как он в Познани во сне крикнул Рихезе: "Феодора Стефания!" Это был для него переломный момент. Он замкнулся в себе, помрачнел. Аббат Антоний не узнавал его, приписывал необычайную перемену тяжелой болезни, обессилившей его. И Рихеза тут же сказала, когда он вернулся в Краков: "Какой ты стал другой!" Аарон избегал ее как мог. И еще больше стал избегать после возвращения Тимофея. Если раньше бывали минуты, когда он говорил себе, что это демоны наслали ему в Познани после болезни коварный, лживый сон, то такие мгновения безвозвратно ушли с прибытием в Краков познаньского епископа Тимофея. В тот день угнетенное состояние Аарона достигло предела: он уже не тешил себя иллюзиями. Он должен был сказать сам себе, что сон его не лгал, не вводил в заблуждение. Рихеза — это Феодора Стефания при Болеславе и Мешко, сомнений нет.

Тимофей вернулся из Рима в Польшу необычным путем — через Венецию и Венгрию.

— Если бы я поехал в Познань иначе, германцы посадили бы меня в клетку, чуть в Венгрии не схватили, — весело рассказывал он, обнажая щербину в верхних зубах.

Аарона удивило, что Тимофей опять какой-то другой. Обычно мало что меняется в человеческой натуре, когда приближается четвертый десяток, — так всегда думал Аарон, так внушали ему архиепископ Эльфрик и араб Ибн аль-Фаради. И вот Тимофей опровергал это мнение: движения, голос, улыбка, богатство мысли и слова — все в нем как будто обновилось после поездки в Рим, как бы освежилось, стало солиднее и вместе с тем красивее. Это был все тот же зрелый человек, а вместе с тем какой-то помолодевший.

Рихеза смотрела на познаньского епископа с не меньшим удивлением, чем Аарон. По заходе солнца они стояли втроем на Вавельском холме, над самым обрывом, опершись о деревянную балюстраду, которую Рихеза велела сделать по образцу каменной балюстрады над Авентинским обрывом. Далеко внизу под ними бурлила весенней радостью помолодевшая Висла.

— Насколько она красивее Тибра, — прошептал Тимофей, перегибаясь через ограждение.

— Я просто удивлена, что тебя не полюбила Феодора Стефания, — сказала вдруг тихим голосом Рихеза.

Гладко выбритое, полное, красивое лицо Тимофея медленно повернулось к ней. Больше чем когда-либо познаньский епископ был похож на своего дядю Иоанна Феофилакта, вот уже три года носящего имя Бенедикт Восьмой. Взгляд Аарона жадно впился в глаза друга. "Еще минутка, — подумал он со страхом, — и я все узнаю… Уверюсь в том, что давно хорошо понял, почему она сказала мне в Равенне: "Это лекарство — в благодарность…" Почему у нее был такой возбужденный голос, когда она после смерти Оттона звала Тимофея последовать за нею".

— Не подобает, государыня Рихеза, спрашивать о мирских делах тех, кто удостоился епископского помазания, — сказал Тимофей с улыбкой и горделивой и снисходительной, пренебрежительно пожимая плечами.

Но усмехались только губы — зеленые глаза были холодными и, как Аарону показалось, почти строгими. Совсем какой-то новой была эта строгость. "Смотрит как Григорий Пятый", — устыдился вдруг своих мыслей о Феодоре Стефании тынецкий аббат и поспешно опустил глаза.

Но чувство разочарования взяло верх над неожиданной пристыженностью.

— Разве ты не видел в Риме в последнюю свою поездку Феодоры Стефании? — выдавил он на одном дыхании, не поднимая глаз.

И сказав это, испугался. Тут же рассердился на себя: что же это творится? Он начинает бояться Тимофея?

— Видел.

Одинаково любопытный взгляд устремили на Тимофея и Аарон и Рихеза.

— Где? Когда? — торопливо, почти лихорадочно спросил Аарон.

Теперь насмешливо улыбались не только губы, но и глаза Тимофея. Он небрежно рассказал, что на первой неделе великого поста прислуживал в латеранском соборе своему дяде, святейшему отцу; в толпе, заполнившей церковь святого Иоанна, он заметил и вдову Кресценция.

— Это правда, что она отравила дядю Оттона? — спросила Рихеза, закинув руки за спину и опираясь о балюстраду.

— Нет, не отравила. Она душу его отравила. Отравляла ее долгие годы. Умышленно.

— Это греки ее подговорили.

Восклицание вырвалось у Аарона совершенно невольно. Тимофей медленно повернулся к нему, высоко вскинув брови и наморщив лоб.

— Ты знаешь об этом? — спросил он тоном глубокого изумления. — Да, ее подослали греки. Подослали, чтобы она опутала Оттона, чтобы отравила ему душу. Я не поверил своему дяде Иоанну Феофилакту, когда он сказал мне: "Ее у тебя, Тимофей, отнял кое-кто посильнее Оттона". Оказалось, он сказал правду. Святейший отец Сильвестр подтвердил это.

Тимофей на миг смолк, медленно отошел от балюстрады, приблизился к Аарону и взял его под руку.

— Глупцом я был и слепцом, преследуя Оттона ненавистью и ревностью, — произнес он свистящим голосом. — Не понимал я, что он куда больше достоин сожаления, чем я… куда больше обманут… Помнишь, отец Аарон? Перед воротами Патерна я бросил в лицо императору гневные и оскорбительные слова. Потом подозвал меня святейший отец Сильвестр и сказал наедине: "Никто не должен знать того, что сейчас от меня услышишь. Но тебе я должен сказать, так как не могу выносить, чтобы ты, как глупый осел, лягал раненного копьем льва, мстя ему за мнимые обиды". И рассказал мне все.

— Потому-то ты и плакал тогда вечером, сидя на камне? — прошептал Аарон.

— Да, потому и плакал. Над глупостью своей и над обидой Оттоновой. Вот ты говоришь, отец Аарон, что знаешь, будто греки подослали ее к императору. Но не знаешь, наверное, что она умышленно пробралась к воинам Экгардта, умышленно сделала так, чтобы они напали на нее, чтобы криками призвать маркграфа и предстать с ним перед императором. Просто удивительно, как ей удалось все, что замыслила. Нет, я плохо выразился: ведь не она же это замыслила, а Иоанн Филагат, симонит…

— Иоанн Филагат? — удивленно воскликнул Аарон.

— Да, это он вырастил из нее свою мстительницу. Я же сказал: греки ее подослали. Но я не точно сказал. Не греки, а всего лишь грек. Симонит, предвидя гибель Кресценция и свою собственную, в ожидании кары, стократ им заслуженной, сказал себе: "Я погибну, но пусть погибнут и те, кто обрек меня на мучения". Прежде чем его схватили верные слуги императора, он успел подробно наставить Феодору Стефанию, что она должна делать, чтобы отомстить за его мучения.

"Однако же я знаю больше его, — удовлетворенно подумал Аарон, припоминая разговор с греком по дороге в Познань. — Наверное, только и правды в словах Тимофея, что устами Иоанна Филагата греки склонили Феодору Стефанию верно служить базилевсам".

— Но чем же был этот Иоанн Филагат для Феодоры Стефании? — воскликнула Рихеза. — Почему именно она должна была отомстить за его мучения?

— Но ведь она и не знала, что мстит за его мучения. Он сумел убедить ее, что она вовсе не его делу должна служить, коварно заняв место подле Оттона, а своему: делу своего мужа, сына, Рима. Пугал ее, что, когда Оттон и Григорий окончательно победят, саксы выселят все благородные римские роды на Эльбу. А ведь ты знаешь, Аарон, что ни одна мысль не была столь ужасной и страшной для Феодоры Стефании, как мысль о разлуке с Римом.

— И этого было достаточно, чтобы толкнуть ее на такую страшную измену? Чтобы годы изображать любовь к дяде Оттону? Чтобы подбадривать его улыбкой, когда он казнил ее мужа? Разве она не любила своего мужа?

— Очень любила.

— Не пойму, — начала было Рихеза, но не успела произнести ничего, кроме этих двух слов, так как Тимофей прервал ее неожиданно бурно.

— Есть различные способы, государыня Рихеза, — процедил он со свистом через щербину в зубах, — чтобы склонить женщину к вероломству против того, с кем она идет на ложе. Для одних одни, для других — другие…

Уже смеркалось, но было еще достаточно ясно, чтобы глаза Аарона смогли заметить, как неожиданной бледностью покрылось лицо Рихезы. И тут же побледнел он сам, тут же вновь почувствовал стук в висках и шум в ушах.

— Но почему же только тебе, Тимофей, а не самому дяде Оттону открыл папа Сильвестр эту страшную тайну?! — воскликнула Рихеза таким тоном, словно с чем-то в себе борясь.

Тимофей вновь улыбнулся. На сей раз действительно презрительно, а не только снисходительно.

— Я не такой ученый, как мой милый друг аббат Аарон, — сказал он, — но немного подучил грамматику и риторику. Я знаю, что древние писатели любили выражать свои мысли с помощью сравнений. Так вот, позволь, государыня Рихеза, ответить тебе на последний вопрос сравнением. Известно, что ты верная, преданная супруга государя Мешко Ламберта, верная, послушная дочь государя Болеслава. Но если бы ты предала их, если бы замышляла что-то против них, склоняя в постели Мешко идти на твои коварные уговоры, а я бы об этом знал, скажи: разве поверил бы мне твой супруг, если бы я открыл ему эту тайну? Никогда! Против кого направил бы он тогда свой гнев? Против тебя? Никогда. Против меня! Велико могущество женщины в постели…

— Как ты смеешь так говорить! — взорвалась Рихеза, отрывая руки от балюстрады и судорожно стискивая кулаки.

Тимофей спокойно шагнул вперед.

— Но ведь я же всего лишь подражаю древним писателям, прибегая к сравнению, — сказал он точно таким же тоном, каким в Аароновом сновидении сказал: "Окликни ее по имени".

С этого весеннего вечера все чаще задавал себе Аарон полный тревоги и боли вопрос, который уже сам в себе содержал, к сожалению, не оставляющий сомнений ответ: "Неужели Рихеза действительно Феодора Стефания для Мешко и его отца?!" Из этого вопроса незамедлительно вытекал другой: "Кто же тогда я? Я, прибывший в Польшу по приказанию Рихезы, настоятель монастыря, ею основанного и находящегося под ее неустанным покровительством? Все называют меня здесь: "Вернейший слуга снохи государя Болеслава". Но я, верно служа ей, служу тем самым и делу, которому она служит. Какое же это дело? Она говорит, что это дело наследия Оттона, святое дело правящей миром Римской империи, дело, которое так дорого было и сердцу святейшего отца Сильвестра. Да разве только этому делу! Мой сон и сравнение Тимофея вроде бы говорят, что не только этому делу. Так какому же? А наверное, такому, что скрытно бьет по Болеславу, причем средствами Феодоры Стефании. Значит, я игрушка тайных врагов Болеслава? Не зря, выходит, спрашивал меня Антоний: "Кому ты служишь, аббат?" Значит, и Болеслав, возможно, подозревает меня, что я, верно служа Рихезе, служу делу его врагов?"

Он не мог спать. Вскакивал по ночам с постели и до рассвета кружил по своей просторной спальне. Вгрызался памятью в мельчайшие подробности, связывающие его с Рихезой: лихорадочно припоминал все, что когда-либо услышал от нее в Кёльне, в Мерзебурге, по дороге в Польшу, в Кракове. Воссоздавал в памяти разговоры ее с мужем, которые неоднократно велись в его присутствии или которые ему удавалось случайно услышать. В этих разговорах прослеживал тайно вынашиваемую измену Болеславу. Порой его охватывало такое отчаяние, что он решал немедленно отправиться на поиски Болеслава, поклониться ему в ноги и сказать, что он покидает Польшу. "И куда же ты пойдешь?" — несомненно, спросит его Болеслав, дружески кладя тяжелую свою руку на его хрупкое плечо.

Вот именно: куда? В Рим, к Иоанну Феофилакту, ныне папе Бенедикту Восьмому? Но Тимофей, когда он как-то заговорил с ним об этом, неожиданно сухо, почти неприязненно сказал:

— Говорил я о тебе с папой Бенедиктом. Он сказал, незачем тебе возвращаться в Рим. Твое место в Польше.

Так, может быть вернуться в Англию? Мысль эта начала преследовать Аарона со дня Вознесения девы Марии, когда ему неожиданно вручили письмо с печатью гластонберийского аббата. Это был ответ на письмо, которое Аарон послал в Англию в конце зимы по желанию Болеслава, переданное ему устами аббата Антония.

Дрожащей рукой сломал Аарон печать, дрожащими губами шепотом стал выговаривать прочитанное:

Этельнот, недостойный слуга Христа нашего и Этельреда, короля англов и саксов, ныне пребывающего в изгнании, Аарону, высокочтимому аббату и любезному нашему другу, шлет братский привет.

Двадцать лет прошло, дорогой брат, с тех пор, как я обнял тебя в последний раз, но бессилен оказался ход времени перед силой любви моей к тебе. И ныне люблю тебя, Аарон, так же, как в гластонберийской школе, как на корабле, как в Риме. Никого сильнее не любил я, даже родных братьев. Управляя ныне по воле бога и короля гластонберийским аббатством и нашей школой, я никому не дозволяю сидеть на той скамье, где мы рядом сидели столько лет. Пустое место заставляет меня неустанно думать о тебе, а когда думаю о тебе, чувствую себя счастливым. Никогда я не был так счастлив, как именно в эту минуту, когда узнал, что ты жив, узнал, где находишься, и могу писать тебе…

У Аарона дрогнула рука, на пол посыпались листочки — множество листков, испещренных плотными рядами мелких, четко выписанных букв. Не письмо, а целая книжечка!

Значит, вот сколько лет отдаления нужно, чтобы узнать, что у тебя есть друг?! И кто? Высокомерный, малословный, обычно грубоватый Этельнот, сын могущественного Этельмера, неимоверно кичащийся своей кровью, богатством, властью отца, королевской милостью?! Ведь он, Аарон, не смел обратиться к Этельноту без дрожи в голосе и в сердце. Как же он робел перед ним, своим товарищем по школьной скамье, избегал Этельнота как мог, хотя все годы учебы старался оказывать ему серьезные услуги, даже не сознавая толком, зачем он это делает, то ли во имя искренней дружбы, то ли из-за желания подладиться, заслужить благоволение молодого вельможи, с которым делит честь быть первым во всех предметах, преподаваемых в известной школе гластонберийского аббатства.

Еще в Риме Аарон был уверен, что Этельнот его не любит, более того, просто не выносит. Каждое его слово, каждый его поступок были как будто исполнены презрительного оскорбления из-за того, что вот приходится знатному отпрыску Этельмера делить с ирландским приблудышем лавры учености, лавры высокого отличия, которыми явилась их поездка в Рим. И поэтому Аарон, боясь быть высмеянным, сказал Антонию: "Этельнот был моим другом", хотелось ему в глазах мендзыжецкого аббата, а значит и в глазах Болеслава быть кем-то, с кем надо считаться, если Болеслав намерен чего-то добиться в Англии, где он, Аарон, рос. Ведь, посылая по поручению Болеслава письмо Этельноту, он вовсе не ждал ответа: глубоко был убежден, что высокомерный сын Этельмера вовсе не захочет ответить на послание издалека — послание, которое напомнит о том, что вот приходилось столько лет делить с приблудным ирландцем честь учености… Может быть, и вовсе не помнит Аарона, да еще рассердится, получив его письмо: вот заставляют вспоминать о неприятных вещах, так уязвляющих гордость… Отправив письмо, Аарон неоднократно ловил себя на мысли, а вдруг и не дойдет письмо до Этельнота: огонь пожрет его в дороге или — что вернее всего — волны морские поглотят.

Ты спрашиваешь о Болеславе Ламберте, польском князе и монахе. Я знаю о нем много, это верно. Другому бы я, пожалуй, не передал всего, что о нем знаю: забота о благе королевства Англии велела бы мне опустить то или иное. Но тебе, друг и брат, я опишу все обстоятельно. Рад, что могу быть этим полезен. И еще верю, что истинное благо Англии и истинное благо польского князя, которому ты служишь, как ты пишешь, — это общее благо…

"Истинное благо", дважды употребленное в этом письме, было подчеркнуто красным. Подчеркнул Этельнот и начало следующего периода: видимо, ему очень важно было, чтобы внимание Аарона не скользнуло слишком бегло по словам о частом, к сожалению, забвении, что датчане являются общим врагом и Англии, и польского князя.

Премного ошибся король Этельред, полагая, что серебро более надежный союзник против ужасных норманнов, нежели дружина далекого польского владыки. Разумный человек не подумает дурно о Болеславе по той причине, что он предложил союз, дружбу и сестру свою владыке датчан, если принять во внимание, что те, получив от нас серебро, готовы против него и обратиться. Но пусть знает Болеслав: если попустит Христос господь наш покорение нашего благословенного края датскими варварами, то недолго будет польский князь наслаждаться властью на своем побережье. Еще немного, и вы увидите ладьи норманнов не только у замка Йомсборг, не только в Гданьском заливе, но и под Познанью, а может быть, и под далеким Краковом. Государь, которому ты служишь, Аарон, ратоборствует с благочестивым римским императором из-за любой пяди славянской земли, словно бы и вовсе не помнит того, что хорошо знали отцы его: не с Запада, а с Севера насылают страшную погибель демоны на славянские земли. Нет более ужасной угрозы, чем та, что приходит с моря. Пусть не тешит себя Болеслав слабой надеждой, что если он не островом правит, то и не подстерегает его никакая опасность в глубине лесов, удаленных от моря. Как яд через уста попадает в жилы и по всему телу разливается, проникая в желудок и сердце, так разольются датские ладьи по всему княжеству Болеслава, проскальзывая по жилам рек. Не ссорьтесь с римским императором, кидайте все свои войска на морской берег. Более скажу: вместе с императором ударьте на, Данию, гнездо морских демонов: не только королевству Англии поможете, а и себе.

Геенна поглотила Свена, мерзкого отступника от Христовой веры. Канут, сын его, мнит себя благочестивым христианином, но мы то хорошо знаем, чего стоит его благочестие. Хитрый варвар, куда хитрее своего отца, стремится подкупить англов и саксов мнимой набожностью, хочет отвратить от законного короля Этельреда сердце его подданных, мало этому Кану ту мечтаний о набегах и грабежах — хочет вырвать священную корону у благородной крови Альфреда и Этельстана[25]. Поистине черный был бы это день для королевства англов и саксов, если бы и впрямь священная корона оказалась на голове варвара. Конец счастию, конец добродетели, конец всякой науке. Нет, скорей мы все как один ляжем костьми, а не признаем варвара королем Англии.

Далеко от нас до польского края, но я знаю, Аарон, что великую еще силу имеет мерзкое язычество во владениях Болеслава, и особенно среди тех славянских племен, которые глубоким клином входят со стороны моря между владениями Болеслава и саксов. На кого же уповают эти закоренелые язычники? Так же, как отцы их и деды, только на датчан. Потому что хоть те и другие под разными именами своих мерзких богов почитают, по сути братья они по ненависти к единому богу и к кресту. Помешкайте немного — и жестокая рука Кану та ляжет на все английское королевство; погодите, пока все богатство англов и саксов превратится в новые ладьи, в новое оружие, в новые головы и новые мышцы воинов, тогда увидите, как отбросит Канут пинком, будто ненужного пса, свою лживую христианскую набожность, — увидите, как поспешит на помощь поморским славянам, братьям своим по мерзкой вере, увидите, как в Кракове, далеком от моря, будут высматривать подданные Болеслава паруса, под которыми приплывут демонопоклонники, чтобы вместе с теми, кто сейчас прикидывается, будто почитает Христа, сокрушать владычество Христово, а вместе с ним и Болеславово владычество. Не ждите, пока придет эта страшная минута, не ведите тяжбу с императором — идите к морю, к морю. Ударьте по Кануту с тыла: время еще есть, еще не пала Англия — а когда падет, падете и вы.

Когда земледелец хочет спасти свои посевы, он с корнями вырывает ядовитые сорняки. Когда огонь и меч императорских и Болеславовых дружин поразят самое сердце датского язычества, рухнет мощь норманнов в Англии — как стебли подсеченные, втопчет их в землю вооруженная нога англов и саксов. И тогда великий радостный плач вознесется к небесам над нашим благословенным островом — над островом, который, как мать, вскормил тебя, Аарон, милый брат мой. И будто сгнившие листья, опадут на землю и в прах обратятся последние надежды славянских язычников: неоткуда им будет ждать помощи. В искреннем сокрушении падут они тогда ничком перед крестом: обратят ревностный слух к словам искупления, которые текут из твоих уст и всех тех, кто поддерживает Болеслава в святом деле введения славян в то Христово иго, о котором сказано в Писании: "иго мое благо, и бремя мое легко".

Сначала уничтожить датское язычество, потом славянское — вот один общий путь для римского императора и польского владыки, взывал издалека к Аарону англичанин Этельнот, озадачивая и поражая тынецкого аббата исходящей от всего письма убежденностью, что для них там на острове римский император и Болеслав абсолютно равные силы, словно они ничего не знают и знать не хотят о том, что Болеслав — это ленник Генриха, что в его руки он вкладывал свои ладони, что нес перед ним меч в Мерзебурге до церкви. "Ты служишь могучему мужу, Аарон, королю поистине сильнейшему в христианском мире, хотя он еще не носит короны, так что не замедли использовать свою близость к этому могущественному мужу во благо Англии, той, что сделала из тебя, бедного сироты, многоученого мудреца".

Аарон растроганно перечитывал призыв Этельнота помочь Англии, но вместе с растроганностью начала появляться и тревога. Ведь о том же самом, что и вновь объявившийся друг, взывает Рихеза, ту же самую цель указывает, хотя в обратном порядке. Не ссориться с императором Генрихом, а совместно с ним до основания сокрушить сначала славянское язычество, а потом датское — многократно повторяла она, в особенности с тех пор, как дошла до Кракова весть, что Болеслав явно начал поддерживать в Чехии сторонников Яромира вопреки воле императора Генриха Второго, который передал Удальриху чешскую землю как императорский лен.

И хотя искреннее желание блага — как он подчеркивал, блага Болеславу — исходило от всего письма Этельнота, хотя он сообщал Аарону много любопытных и ценных сведений о Болеславе Ламберте, который даже в далекой Нормандии подле изгнанного короля Этельреда строит козни против своего первородного брата Болеслава, Аарон не мог избавиться от тревоги, ведь если Этельнот и Рихеза советуют одно и то же, то ничего, кроме вреда, это Болеславу не принесет. И он стал даже опасаться, а что будет, когда Антоний прочтет письмо Этельнота и усмотрит в нем скрытый смысл — что-нибудь такое, чего сам Аарон не уловил, — тогда он готов будет видеть в этом письме доказательство связи тынецкого аббата с врагами Болеслава.

— Как будто я блуждаю в темной комнате, к невидимым стенам которой жмутся заговорщики! — взывал Аарон наедине с собою в отчаянии и ужасе. — Говорят, я ученый, большой мудрец, а совсем не понимаю, что вокруг меня творится. Бежать, бежать отсюда как можно скорей! Вот неожиданно в Англии объявился старый, надежный друг: поеду к нему, паду ему в объятия, буду молить о прибежище, о помощи — пригожусь там в нашей гластонберийской школе. Действительно, в Англии мое место: она была моей кормилицей и наставницей в мудрости и всяких искусствах.

Но по мере того, как вчитывался он в письмо Этельнота, все больше приходил к убеждению: пожалуй, прав далекий друг, говоря, что именно служа Болеславу Аарон может принести много пользы Англии, кормилице своей и учительнице. Там, на острове, война бушует без устали: норманны жестоко убивают служителей Христовых, неспокойно там, опасно, совсем не так, как в Тынце или в Кракове! А с него после Рима, после Карриона, после Кордовы хватит тревог и опасностей! Нигде не будет ему так хорошо, как под надежной опекой Болеслава, — нигде не будет так спокойно, так безопасно. Поистине великое это дело, святое дело: темных поляков утверждать в Христовой вере!

Но главное-то заключалось в том, что Аарон никак не решится уйти от Рихезы. Какими-то чарами приковала она его к себе — любимец Сильвестра Второго смеялся над верой в чары, а вот теперь начинал верить в них с каждым днем все сильнее. Да и Тимофей тоже смеялся над этими чарами, однако не спешил внушить своему старому другу, как бессильны демоны перед правом божьим, управляющим земными делами. Колдовство это было или не колдовство, но каждое обстоятельное и глубокое размышление Аарона об отъезде из Польши кончалось шумом в ушах, стуком в висках, вторящих глубокому убеждению, что от Рихезы он не уйдет, служить ей не перестанет. Она за руку проведет его через темную комнату, где, прижавшись к стенам и в углах, скрывается кто-то невидимый, но страшный, и у него нету силы вырвать руку из ее руки, и никогда он не вырвет — пойдет всюду, куда она его за собой повлечет. "Кто повлечет? Кто? — взывал он к себе чужим каким-то голосом, впиваясь перепуганными глазами в ночной мрак. — Как это кто? — тут же отвечал ему собственный голос. — Та, которую ты назвал во сне по имени".

Темная комната, полная невидимых фигур, должна иметь где-то дверь. И именно к этой двери ведет Аарона Рихеза. Но ведь за той дверью пропасть — страшная пропасть, в сравнении с которой Авентинский, Тарнейский и Вавельский обрывы — это низенькие холмики с покатыми склонами! Туда, к этой страшной пропасти, тянет его Рихеза. Он идет за нею, зная, что не может не идти, но инстинктивно упирается, время от времени замедляет шаг, пятится…

Все лето до самого дня святого Андрея не появлялся он в Кракове, а когда Рихеза присылала за ним в Тынец лодку или лектику, он исчезал вместе с несколькими монахами из монастыря, наказав передать княгине, что обшаривает леса в поисках охотников, еще не омытых водой спасения.

И вот свалилась весть, что в Краков прибыл Мешко Ламберт, только что выпущенный императором Генрихом из неволи, а вместе с ним Тимофей. Предсказывали скорый приезд и самого Болеслава. Говорили, что императорских послов князь примет в Вавельском замке. Аарон удивился: ведь послы наверняка приедут из Мерзебурга в Магдебург, зачем же тащить их в Краков? Куда удобнее Болеславу принять их в Гнезно, Познани или в Кросно!

Как-то приплыл в Тынец Тимофей. Произнес превосходную проповедь на славянском языке подвластным Аарону монахам, после чего друзья вдвоем поужинали. Познаньский епископ был весел и разговорчив — охотно вспоминал времена Григория Пятого и Сильвестра Второго, много рассказывал о своем дяде, папе Бенедикте Восьмом.

— Я не мог сдержать улыбки, когда впервые после стольких лет припал к его ногам в Латеране… "Ну как, дядюшка, — спросил я, — начнешь сейчас предавать анафеме всех епископов и аббатов, которые будут брать для святого причастия другое вино, а не тускуланское?" А он мне тоже с улыбкой: "Меня сейчас только одно интересует, хватит ли его мне самому, чтобы в кровь Христову пресуществить". И, сказавши это, вдруг переменился, лицо серьезное, побледнел. "Не косись на меня, сын мой, — прошептал, — что именно я поднял из грязи Петров ключ, брошенный туда святотатственной рукой невежд. Я взял его, чтобы держать, пока не придет кто-то действительно святой, по-настоящему могущественный, наделенный силой великой мудрости и любви". Тут и я побледнел, брат Аарон. Снова припал к ногам дяди, уже со слезами, а не с улыбкой. Послушай, Аарон, а не пора ли уже нам пойти отдохнуть, а? Завтра поплывешь со мной в Краков.

— Не могу спать, отец епископ.

Тимофей озабоченно вгляделся в утомленное, помятое, серое лицо друга.

— Все еще болеешь, брат?

— Душа у меня болит, мысль моя больна, — прошептал в полном отчаянии Аарон.

Тимофей вгляделся в него еще внимательнее. Но это был уже другой взгляд. "И опять он похож на Григория Пятого", — промелькнуло у Аарона.

Тимофей встал. Подошел к Аарону, взял его под руку.

— Пятнадцать лет тому назад ты меня исповедовал в Латеране. Сейчас ты преклони колени: выслушаю твою исповедь.

И вновь, как пятнадцать лет назад, это была скорее дружеская беседа, нежели исповедь. Но когда на рассвете, подняв руку над головой коленопреклоненного друга, сильным, решительным голосом воскликнул Тимофей: "Ego te absolvo!" [26] — у обоих слезы стояли в глазах.

— Столь многому я от тебя сейчас научился, — прошептал, вставая с колеи, Аарон.

— Это не я, это Петр тебя учит, — так же растроганно прошептал Тимофей. — Ведь что я такое сам по себе? Тускуланский парень, для которого даже внутренняя сущность виноградной грозди тайна, а уж внутренняя сущность души и мысли человеческой и вовсе…

— Ты опять такой, как раньше! — весело воскликнула Рихеза, как только Аарон перешагнул порог деревянного Вавельского замка.

— Нет, совсем не такой, как раньше, — со спокойной улыбкой ответил тынецкий аббат.

Он, казалось, совершенно спокойно прислушивался к разговору Рихезы с мужем. Мешко Ламберт начал жаловаться, что король и император Генрих вновь унижает честь Болеслава. Вот опять приказал заковать и бросить в темницу Стойгнева.

— И правильно сделал император! — воскликнула Рихеза. — Стойгнев затевал заговор, бунтовал лотарингских епископов и князей против императорской власти.

Она говорила правду. Аарон хорошо это знал, не хуже аббата Антония.

— Но разве ты, Рихеза, — удивился Мешко, — сама не подбивала родного отца против государя Генриха? А вместе с отцом и других лотарингских князей?

Рихеза встала.

— Я восстанавливала их против Генриха, короля саксов и франков, а не против Римского императора. Горе руке, которая поднимется на священное величие Рима, гнев Христа поразит ее неотвратимо: отсохнет, отомрет. — Она понизила голос. — Я боюсь, супруг мой, что и нас поразит гнев Христов за то, что твой отец второй раз отказался подчиниться императорской воле. Я боюсь, что не благословит святой дух моего лона, не рожу я тебе сына от крови Оттона и базилевсов, а если и рожу, то не удостоится он милости, не понесут перед ним золотых орлов от Авентина к Капитолию. Нет более тяжкого греха против духа святого, нежели неверность ленника господину, в ладони которого он вложил свои руки. Твой же отец…

Мешко Ламберт судорожно прижал красивые руки свои к голове, схваченной серебряной диадемой.

— Рихеза, Рихеза! — воскликнул он с болезненной улыбкой, полной горького упрека. — Ведь еще так недавно ты дерзко смеялась над отцом как раз из-за того, что он вложил свои руки…

Рихеза прервала мужа, топнув ногой и гневно стукнув кулаками.

— Да, смеялась, — прошипела она, — смеялась, потому что долгие годы думала, что твоего отца хватит на то, чтобы взять на себя бремя Оттонова наследства… Что в его силах будет не допустить короля саксов к диадеме Оттона Чудесного… Что мощью серебряных орлов перехватит патриций в могучую длань власть над владычным Римом и никому ее не отдаст, пока не передаст вместе с золотыми орлами своему внуку, моему и твоему сыну… Но коль скоро его на это не хватило, пусть и смирится, пусть будет послушным ленником того, на чью главу вместе с диадемой и священным помазанием сошла частица мощи Христовой… Иначе, как я сказала, нас поразит десница господня, сделает мое лоно бесплодным или же к позору вашей крови и крови Оттонов и базилевсов рожу урода или глупца, а не носителя золотых орлов…

Мешко Ламберт побледнел.

— Но ведь и я, Рихеза, — прошептал он, — осмеливаюсь советовать государю моему отцу, чтобы он не навлекал на себя императорского гнева, а вместе с императорским и господнего. Ведь и я не меньше тебя почитаю золотых орлов и величие Рима…

Разговор этот происходил ранним утром, сразу после службы, которую в кафедральном соборе совершал Тимофей, поскольку Поппо, краковский епископ, лишился сил в ногах. А после полудня в Вавель прибыли императорские послы, епископ Дитмар и Герман, маркграф Мейсенский, зять Болеслава и сын того Экгардта, который некогда в театре Марцелла в Риме на миг тешил себя надеждой, что раскроет ему свои объятия Феодора Стефания. Болеслава еще не было, но его ожидали каждый день.

— Разве это прилично заставлять императорских послов совершать столь далекое, столь утомительное путешествие и потом еще заставлять ждать себя несколько дней? — обратилась с гневным вопросом Рихеза к Аарону.

Вопрос этот повторил Аарон Тимофею, тот усмехнулся и весело сказал, показывая щербину в верхних зубах:

— Пусть подождут. Чем больше ждут, тем больше уважения появляется к тому, кого хотят видеть. Это давно известно… Сердятся, говоришь? Ну и что? Еще больше рассердятся, когда дождутся государя и поговорят с ним.

Вечером пошел дождь. Аарон сел к окну, придвинул к себе лучину, раскрыл Боэциево "Утешение философское". Читал недолго. Дверь неожиданно распахнулась, и на пороге появилась Рихеза.

— Идем со мной! — повелительно воскликнула она.

— Куда, государыня? — спросил он, вставая и со вздохом откладывая книгу.

— Не спрашивай, пошли.

Значит, произошло что-то очень важное, если не прислала слугу, а пришла сама.

Понурясь, он пошел за нею. Прошли четыре или пять комнат, совершенно пустых, хотя обычно в эту пору дня, как казалось Аарону, в них должны царить движение и говор. Всюду было темно, но Аарону в какой-то момент показалось, что-то не так, вроде не одни они в этой тишине, заполняющей комнаты, через которые они проходили.

— Там, у стены, кто-то стоит, — прошептал он, останавливаясь.

Рихеза засмеялась:

— Чудится тебе. Дай руку.

— Не дам.

Он произнес это так громко и решительно, что Рихеза остановилась:

— Ты смеешь мне возражать?

— Куда ты меня ведешь?

— Вот в эту дверь. Идем.

Из уст Аарона чуть не вырвался возглас: "Там за дверью пропасть!" Но прежде чем он успел открыть рот, Рихеза уже толкнула дверь: на Аарона хлынул поток света. За дверью горела не лучина, а большой масляный светильник.

— Значит, не пропасть, — облегченно вздохнул он и смело перешагнул через высокий порог.

Посреди ярко освещенной комнаты стоял Дитмар, сын Зигфрида, епископ мерзебургский. Голова его, как всегда, была склонена влево: любой другой из-за этого выглядел бы смешным, да еще при таком росте, но в лице епископа Дитмара было столько достоинства и мудрости, столько удивительного обаяния светилось в серых, очень спокойных, очень умных глазах, что Аарон точно так же, как полгода назад в Мерзебурге, не мог не признать, что на этого маленького человека, почти карлика, приятней смотреть, нежели на другого стройного красавца. Ни рост, ни неизлечимая неподвижность челюсти, ни слегка искривленный и будто вывернутый нос не могли превратить Дитмара в уродливое и смешное существо. "Это превосходное вино переливается через край плохо вылепленной чаши", — сказал о мерзебургском епископе Тимофей в день бракосочетания Мешко Ламберта с Рихезой.

Аарон знал, что с тех пор, как умер Отрик, известный по философским диспутам с многоученым Гербертом, во всей Саксонии нет никого, кто бы равнялся ученостью и мудростью с Дитмаром. За время краткого пребывания в Мерзебурге только-только назначенный тынецкий аббат прочитал несколько разделов написанной Дитмаром хроники: разумеется, любимец Сильвестра Второго, находившийся подле особы Оттона Третьего во время его последних скитаний, не мог не заметить ошибок и просчетов там, где Дитмар писал о последнем годе правления Оттона, — и все равно, читая, не мог не сдержать слез восхищения и даже зависти. Если бы он, Аарон, умел так писать! "Оказывается, вовсе не надо так уж много знать, чтобы так красиво писать", — ворчал он себе под нос, перелистывая четвертую книгу хроники Дитмара. В особое восхищение привели Аарона заключительные слова тридцатой главы этой книги: ему показалось, что он вновь слышит голос Сильвестра Второго, произносящего последнюю молитву над ложем умирающего Оттона: "Тот, кто есть Альфа и Омега, да смилуется над ним", — страстно возглашали с пергаментного листа белые кривые, раскоряченные буквы.

— Ты плачешь, читая то, что я написал? — обратился к Аарону Дитмар, кладя книгу в большой, обитый железом сундук. — А я смеюсь каждый раз, когда перечитываю ее.

— Почему смеешься? — удивился Аарон.

— Как почему? От радости. Мои книги переживут не только меня, но и всякую память о том, что я был уродом. Ведь люди будущих веков, которые так же, как ты, будут восхищаться тем, что я написал, не поверят, что я мог и не быть таким прекрасным, как прекрасна латынь моих сочинений. С большим трудом человеческая мысль отделяет произведение от личности писателя. Будь добр, загляни в пятьдесят первую главу: там ты найдешь точное описание моего лица и всей фигуры.

Аарон торопливо нашел пятьдесят первую главу. Дважды прочитал ее и вскинул на Дитмара удивленный и разочарованный взгляд.

— Зачем ты все это написал? Ведь сам же только что сказал, как тебя радует, что в будущих столетиях те, которые будут читать это, увидят тебя иным, не таким, как ты на самом деле выглядишь. Прочтя же эту главу, потомки увидят тебя каким ты есть.

Улыбнулись серые мудрые глаза Дитмара.

— Увидят, во не поверят. Не поверят мне самому, моему собственному описанию. Во сто раз больше, чем моим словам, будут верить моей мысли о том, что творение и писатель должны быть похожи друг на друга. И мы оба можем в этом убедиться, хочешь? Когда архангельские трубы возгласят час суда, когда мы с тобой окажемся среди миллионов воскресших в долине Иосафата, пойдем поищем тех, что спустя тысячи лет после моей смерти будут читать эти книги. И ты узнаешь до чего они будут удивлены, увидев, как я на самом деле выгляжу. А ведь все прочитают пятьдесят первую главу. И знаешь, что скажут мои читатели, оказавшиеся в долине Иосафата? Они скажут, что решили, будто я умышленно очернил свою внешность в пятьдесят первой главе из-за того, что исполнен был великой скромности или хотел быть скромным. Правда, не только мой вид приведет их в изумление, но и внешность Гомера и Вергилия тоже.

Когда Аарон сразу же после венчания Рихезы покидал Мерзебург, отправляясь в Польшу, Дитмар напутствовал его словами, которые не могли не напомнить ему араба Ибн аль-Фаради. Слова эти звучали: "Все мудрецы и ученые — братья друг другу, какому бы князю или королю они ни служили".

Этими же словами приветствовал Аарона мерзебургский епископ Дитмар, когда Рихеза толкнула дверь и полился яркий свет от масляного светильника. Дружеским словам сопутствовало дружеское рукопожатие.

— Вот мы и опять увиделись, правда, пока еще не в долине Иосафата, — сказал весело Дитмар.

Он расспрашивал Аарона о здоровье, о последних прочитанных книгах, об успехах в деле обращения язычников и утверждения в вере ранее обращенных. Много говорил о Сильвестре Втором, и с таким жаром и восхищением, что у Аарона слезы навернулись на глазах от чувства благодарности: отвык он уже от того, чтобы при нем так прославляли память папы-мудреца. С восхищением и завистью говорил Дитмар и о том, какое это было большое счастье находиться в Риме при Сильвестре.

— Действительно, большое счастье, — с жаром подтвердил Аарон.

— Но и при святейшем отце Бенедикте, говорят, мудрость и святость процветают в Риме. Это подтвердят тебе те, кто был там во время коронации императора. Великолепные были дни, блистательное торжество, давно Рим такого не видал. Жаль, что ты не был, скучаешь, наверное, по Риму.

— Скучаю, — вздохнул Аарон. — Жалею, очень жалею.

— Отчего же не отправился?

— Потому что государь Болеслав вновь отказался от давно обещанной поездки, — неожиданно резко отозвалась из темного угла Рихеза.

Дитмар молча покивал головой. Сочувствующе, с легким, еле заметным огорчением.

— А что же такое случилось с государем Болеславом? — произнес он тихо и медленно, поднимая к потолку умные серые глаза. — Такой был раньше набожный, такой деятельный, так заботился о своей рыцарской чести, о чести ленника… Не было у августейших императоров более верного слуги, а теперь не иначе, сатана его обуял: дерзок стал, кичлив, указаний императора не слушает… Послов императорских унижает, вынуждая их совершать далекие, изнурительные поездки… А ведь еще не известно, изволит ли прислушаться к голосам этих послов, хотя устами их сама императорская власть вещает, власть наместника Христа…

— Ошибаешься, отец епископ. Римский император не является наместником Христовым. Он только первый, достойнейший монарх в ряду помазанников, которыми всеми одинаково правит Христос через посредство одного законного наместника своего, римского епископа, папы…

— Демоны обуяли тебя, Аарон, — еще резче откликнулась из темного угла Рихеза, — смеешь утверждать, что Оттон Чудесный, мой могущественный дядя, не был наивысшим законным наместником Христа?

Аарона сбили эти слова. Он стал мысленно призывать Тимофея на помощь: старался точно припомнить все, что услышал от него во время исповеди.

— Ты ошибаешься, отец аббат, — со спокойной снисходительностью сказал Дитмар. — Величие ни одного помазанника на всем свете недостойно того, чтобы называться хоть бы тенью тени императорского величия. Даже величие папы, епископа Рима. Оно настолько ниже императорского, насколько Петр ниже Христа. Разве не так всегда учили святые отцы?

— Вовсе не всегда. И Лев Первый, и Григорий Первый, и Захария, и Николай иначе учили, — ответил устами Аарона Тимофей, и даже не Тимофей, а сам Бенедикт Восьмой, Иоанн Феофилакт.

— О Николае напомнил! — язвительно воскликнул Дитмар. — Но ведь это же вовсе не безупречный в вере отец, а всего лишь еретик на панском престоле. Это он позволил Кириллу и Мефодию провозглашать веру святую на варварском наречии.

— А разве апостолы не разными языками провозглашали святую веру?

Дитмар всплеснул руками:

— Неужели и ты становишься еретиком, отец Аарон? И ты хотел бы на славянском языке свершать богослужение?

— Нет, я вовсе этого не хочу. Есть только один священный язык, латинский. И ничего бы я так горячо не жаждал, как того, чтобы как можно больше славян умели говорить и писать по-латыни, как ты, отец Дитмар.

— Далеко до этого, очень далеко, отец Аарон… Они даже по-германски еще не все научились говорить…

Аарон удивился.

— А зачем им надо учиться германскому языку? — прошептал он.

Дитмар вновь всплеснул руками.

— Да разве яйцо сразу становится курицей? — воскликнул он. — Сначала оно должно стать цыпленком. И как цыпленок на старую курицу, так и душа молодого германского народа похожа на старую душу Рима. А славяне — это яйцо, еще не имеющее формы живого существа, в нем всего лишь столько настоящей жизни, сколько есть тепла. Прости мне, отец аббат, сравнение это, не так уж оно красиво, но точнее всего передает суть дела. Разве не как курица о яйце заботится ныне Петрова церковь, Римская церковь, об утверждении славян в святой вере?.. Разве не присылает в Чехию, в Польшу своих детей, столь блистательно искушенных в пауках, Римом выпестованных, как ты, например, отец Аарон? И когда, согретая материнским теплом Рима, треснет скорлупа языческого варварства, что из скорлупы выскочит? Римляне? Да никогда, отец Аарон! Чтобы стать римлянином, славянин должен сперва стать германцем…

— Странное, новое какое-то, еще не известное мне учение, — проворчал Аарон. — Святейший отец Сильвестр учил, что Римская империя — это общность разных народов, равных перед величием златокрылого Рима… И однако, римлянином является и италиец, и германец, и славянин…

— Никогда славянин не будет равным германцу, если сам не станет германцем, — гневно вскинулся Дитмар. — Никогда, отец Аарон, никогда!

— А почему же это, отец епископ? Ведь стоит только королевской короне появиться на главе государя Болеслава, как он будет равным перед богом, Петровой церковью и величием Рима даже германским королям, — вновь произнес устами Аарона Тимофей.

— Кощунствуешь перед величием Рима, — прошипел Дитмар. — Никогда ни один славянский владыка не будет равен германскому королю. Ибо величие германского королевства и величие Рима — это одно и то же.

— А мне кажется, ты ошибаешься, отец епископ, — вновь отозвалась из угла Рихеза.

Голос ее звучал неуверенно, заметно было, что она старается обращаться к Дитмару как можно почтительнее, но чувствовалось, что и она удивлена.

При свете масляного светильника Аарон заметил, как вдруг изменилось лицо Дитмара. В мгновение ока улетучились презрительность и возмущение.

— Ошибся, — проворчал он торопливо, с мягкой, извиняющейся, почти сокрушенной улыбкой. — Это мой неуклюжий язык, а не мысль моя сознательная произнесла поистине глупые слова, что величие Рима и германского королевства — это одно и то же. Вовсе другое имел я на мысли. Я хотел сказать… я хотел только засвидетельствовать истину, что пока что с незапамятных времен лишь германских королей господняя воля удостаивала императорского звания. Но разумеется, и наследник германской крови мог бы стать императором, например Болеслав или, что вернее, внук его, твой сын, государыня Рихеза…

— Это правда? — донесся из темного угла возбужденный, растроганный шепот.

— Правда! Но чтобы быть удостоенным этой блистательной чести, которую сейчас — поистине кощунственно! — осмеливался принизить достойнейший аббат Аарон, нужно прежде всего понять, вникнуть, в чем существо величия Рима. Так вот — в том, что любой христианин, а значит, и любой князь и король должны служить величию Рима безоговорочно. Нет на свете иной воли, как божия, и с божией волей во всем совпадает императорская…

— А воля святейшего отца, папы? — вновь вмешался устами Аарона далекий Бенедикт Восьмой, Иоанн Феофилакт.

— Когда на папском престоле сидит достойный муж, его воля не разнится от императорской.

— А я полагаю, что императорская воля должна быть всего лишь отражением Петровой воли…

— Святотатство! — отчаянно крикнула Рихеза.

— Ересь!.. — не то с неудовольствием, не то сочувственно пробормотал Дитмар.

И вздохнул. После чего с таким выражением лица, будто он спасает из пучины родного брата, принялся страстно, почти умоляюще взывать к Аарону — пусть вспомнит, разве не являлись чем-то единым, исполненным любви, воля Оттона и воля Сильвестра Второго? И разве не являются ныне неразрывным единством воля святейшего отца Бенедикта и воля императора Генриха?

"Нет, не являются", — хотел было ответить Аарон, но вспомнились предостерегающие слова Тимофея на исповеди в Тынце: "Того, что я говорил о своем дяде, о папе, и об императоре Генрихе Втором, никому ни слова, брат. Еще не время. Помни: еще не время".

Дитмар тем временем продолжал:

— Ведь есть же дерзкие люди, неожиданно демонами преображенные в душе своей и в рассудке, которые забыли вдруг, чем они обязаны власти Рима, забыли, что воля божия и воля императорская одно и то же. Подумай только, государыня Рихеза: ты хотела бы, чтобы сыну твоему, могущественному Цезарю Августу, носителю золотых орлов, сказал бы кто-то дерзкий: не признаю, что твоя воля вдохновлена господом, не подчиняюсь ей больше?!

— Никогда! Ни за что! — донеслись из темного угла страстные, гневные слова.

— Ты слышишь, ученый муж? Государыня Рихеза, племянница Оттона, хорошо поняла, что такое императорское величество. Благоволи и ты понять, отец Аарон. Я знаю, как ты предан государыне Рихезе. И посему не пренебреги возможностью приобрести еще большую ее благосклонность. Ты дружишь с Тимофеем, познаньским епископом, скажи ему, чтобы он напомнил государю Болеславу — который благосклонно внимает его советам, — чему обязан каждый христианский правитель, хотя бы и самый могущественный, императорскому величию, бессмертному величию Рима. И словом этим ты окажешь великую услугу княгине, которая столько тебе добра выказала, щедро наградив тебя аббатством, властью и большим достоянием. Когда предстанут послы величественного Рима перед Болеславом и передадут ему священное слово императора, пусть в памяти владыки поляков свежа будет эта истина, на которой, как на постаменте из тысячелетнего мрамора, покоится вся мощь величия Рима. А что это за священная истина, я уже сказал: воля божия и воля императорская одно и то же. Так что не забудь передать это Тимофею.

— Не забудь, Аарон, — повелительно, а вместе с тем и почти моляще воскликнула из темного угла Рихеза.

Дитмар взял Аарона за руку.

— Сила Рима — это сила мудрости, аббат, — прошептал он тепло и мягко, — а ученые — это братья, неразрывно связанные великой любовью к Риму и мудрости. Так что как брат имею право тебя просить: не забудь передать это Тимофею.

Аарон не забыл. Разговаривал с Тимофеем утром того дня, когда объявили о том, что вечером прибудет Болеслав. Познаньский епископ выслушал его с тем же сосредоточенным вниманием, с каким в Тынце выслушивал лихорадочный рассказ Аарона о его видениях во время болезни и после выздоровления. Когда Аарон кончил, Тимофей неожиданно схватил его за плечи и стал трясти.

— Что ты делаешь? — удивленно и испуганно воскликнул Аарон.

— Бужу тебя, бедняга. Будил, будил, а ты все спишь. И вновь скажу тебе только то, что сказал во сне твоем: окликни ее по имени!

На сей раз Аарон хорошо понял, что хотел сказать Тимофей. И потому весь затрясся, когда вечером вновь распахнулась дверь и вновь вошла Рихеза.

Она уже не могла сдержать возмущения.

— Государь отец посылает дружину под Кросно. И вести ее приказал Мешко! — крикнула она с порога срывающимся голосом.

Аарон вскочил.

— Значит, война объявлена? Окончательно? — спросил он слабо, еле слышно.

— Может быть, послы еще смогут завтра убедить государя-отца, чтобы он склонился перед величием Рима. Но не война меня больше всего печалит, Аарон… не война, а позор, который падет на Мешко… Ведь император Генрих подарил ему свободу лишь тогда, когда Мешко поклялся, что никогда не преступит императорскую волю. А сейчас он сказал мне: "Если государь-отец велит мне не впустить императора в Кросно, я не впущу". А ведь это же клятвопреступление! Бесчестно Мешко так поступать, бесчестно.

— А честно было императору Генриху Мешко, выпущенного Удальрихом, вероломно заточить, словно жалкого воришку?

Но Рихеза будто и не слышала его слов. Прижимая ладони к стучащим вискам, она все восклицала:

— Бесчестно… Бесчестно… Это страшный позор… позор для Мешко… позор лону моему…

И вдруг резко оторвала руки от висков, судорожно сплела их на груди, широко раскинула в стороны голубой тканью укрытые локти.

— Лучше бы Удальрих вовсе не выдавал его императору, — прошипела она чуть слышно сквозь лязгающие зубы.

Аарон схватил ее за руку, сильно, до боли сжал.

— Что ты такое говоришь, государыня Рихеза? Что ты такое сказала? Ведь ты же о супруге своем говоришь! Такие страшные, такие грешные слова! Ведь если бы не отобрал император Мешко у Удальриха, супруг бы твой стал страшным калекой… Никогда не пошел бы с тобой на ложе, и никогда бы ты не родила наследника крови Оттонов и базилевсов…

Рихеза резко вырвала руку.

— Дурак! — бросила она ему в лицо, точно бичом щелкнула. — Ты думаешь, мне приятно принимать Мешко на своем ложе… Ты думаешь, я непременно хочу от него иметь наследника крови Оттонов и базилевсов…

И ушла, вернее, убежала.

— Феодора Стефания! — бросил ей вслед Аарон полный скорее боли, чем гнева возглас.

Назавтра с такой же болью вглядывался он в угрюмое, бледное лицо Мешко, спрашивающего отца, действительно ли именно ему собирается он поручить командование дружиной, которая должна защищать Кросно от императорских войск. "Опутан своей Феодорой Стефанией", — мрачно думал Аарон о Мешко. И тут залила его волна сочувствия к сыну Болеслава, просто не мог смотреть на Рихезу, на то, как она взглядом подбадривала мужа, — просто ненавидел ее в тот миг. "Вот так же, наверное, Феодора Стефания смотрела на Оттона, когда тот казнил Кресценция", — до боли застучало в голове. И он весь передернулся. Поспешно перевел взгляд на Болеслава — и увидел спокойный, острый, холодный взгляд, испытующе устремленный на возбужденное лицо Рихезы. Именно тогда сказал он себе: этот не даст опутать себя никакой Феодоре Стефании. Совершенно успокоенный, Аарон стал вслушиваться в перепалку, которая завязалась между свекром и снохой. И уже не сомневался, что в сражении за Мешко Ламберта Болеслав победит Рихезу. И счел добрым предзнаменованием, когда одна из лежащих у ног Болеслава собак угрожающе зарычала на племянницу Оттона, как только та гневно произнесла первые слова.

15

Болеслав дал снохе высказать все, что клокотало в ее взбудораженной душе. Он как будто не замечал удивления и неодобрения, которые по мере ее слов вырисовывались на лицах окружающих вельмож. Ни на минуту не спускал он с нее неизменно холодного и острого взгляда. Руки его спокойно лежали на коленях. Несколько раз он прикусил губу и довольно громко цокнул. И только когда она резким движением скинула с головы чепец, убор замужней женщины, и, потрясая темными волосами, которые хлынули на ее грудь и плечи, воскликнула:

— Позор мне, что я сочеталась с вашей кровью! — Болеслав быстро, пружинно, словно юноша, вскочил.

"Сейчас он ее ударит", — подумал Аарон и быстро зажмурился. Но не услышал ни удара, ни крика, донесся до него голос аббата Антония, громко воскликнувшего:

— Эта женщина твой враг, король! Я давно это знал.

— Давно знал, аббат? — В голосе Болеслава была насмешка, веселая, почти добродушная. — Значит, давно уже ты над этим голову ломал? Мне жаль твоей головы.

Аарон открыл глаза. Болеслав сходил с возвышения. Он не спускал глаз со снохи, но смотрел на нее уже не холодным взглядом, а только насмешливым и добродушным. Сойдя с последней ступени, он медленным, тяжелым шагом пошел к Рихезе. Тем же самым движением, каким он гладил собачьи спины, Болеслав провел по ее обнаженной голове.

— Подними чепец, — сказал он.

Она нагнулась и подняла.

— Надень.

Она подчинилась. Но далось это ей не легко. Руки дрожали, путались в волосах, то и дело бессильно опадали.

— Помоги ей, Мешко, — спокойно сказал Болеслав, вновь щелкнув языком.

Теперь у Мешко тряслись руки. Он был бледен, бледнее Рихезы.

— Как ты могла так разговаривать с отцом? — шепнул он дрожащими губами.

— Это ничего, что столько наболтала, — проворчал Болеслав, надувая щеки, а потом губы. — Теперь я хоть знаю, что в ее глупой головке копилось столько лет.

И снова погладил Рихезу, на этот раз по щеке. Все еще поглядывая на нее насмешливо и добродушно. Но взгляд его сразу же изменился, когда он обратился к Антонию, вновь в глазах появилась холодная сосредоточенность.

— Я не ученый пастырь, я не знаю наизусть Священное Писание, даже прочитать его не смогу, но думаю, что господь требует от христианских душ не столько постоянно вчитываться в Писание, сколько понимать слова, в нем написанные. Что ты об этом думаешь, аббат?

Антоний начал что-то объяснять, но Болеслав, похоже, и не собирался слушать его, хотя прямо к нему обратился с вопросом.

— Много мудрости найдет в Священном Писании тот, — продолжал он, — кто вдумывается в его слова и в поучения, в этих словах содержащиеся. Но надо вникать, вникать, говорю я. Вот ты, аббат, наверное, часто читаешь священные книги, но чтение это не удержало тебя от обвинения: "Эта женщина — враг". А не пристойней ли для тебя было вздохнуть набожно со словами Писания: "Прости им, господи, не ведают, что творят"?

— Но простить тех, которые не ведают, что творят, так он сказал, король, — ответил Антоний, подчеркивая слова "не ведают".

— Вот она и не ведает, что творит, — усмехнулся Болеслав, и взгляд его вновь потеплел.

Рихеза сделала шаг вперед. Оторвала руки от чепца, судорожно сплела их, крепко прижала к груди. Открыла рот, чтобы вновь исторгнуть из себя какое-то гневное слово, но Болеслав, ударив ее легко по руке, помешал ей.

— Не дергайся молодушка, — сказал он с легким раздражением. — Как я сказал, так и есть. Не ведаешь, что творишь. Заморочила себе голову, дурочка. Надела чепец, как положено? Так вот, садись рядом с Мешко и сиди тихо. Потом я с тобой поговорю. А теперь сиди и помалкивай.

Последние слова он произнес совсем другим тоном, резким и холодным. Они прозвучали строгим приказом.

Он вернулся на свое место. Поднимаясь по ступеням, вновь с улыбкой поглядел на собак, сел, наклонившись к ним, и растроганно разглядывал, как они лижут ему руки, с безграничной преданностью смотрят на него.

Он удобно сидел на трехногом престоле, развалившись, широко расставив ноги, прислонившись спиной к большому поблекшему серебряному орлу, — наконец кивнул головой в направлении дверей, возле которых стоял Саул из Коньского.

— Введи послов государя императора Генриха Второго, — приказал он по-славянски.

Саул удалился и спустя минуту ввел в комнату епископа Дитмара и маркграфа Германа. Их сопровождал незнакомый Аарону мужчина, у него была серебряная цепь на шее и кривой меч, какого у германцев нет в ходу, скорее всего, это был воин Болеслава, а может быть, даже один из военачальников, очень уж богатый на нем был наряд.

"Но почему же я его раньше никогда не видал?" — удивленно подумал про себя Аарон.

Болеслав спокойно и со вниманием выслушал послов. Даже бровью не повел, когда Дитмар в словах, полных уважения, но и решимости, произнес формулу призвания ленника на суд короля и созыва всех саксонских вельмож. Формуле предшествовало перечисление провинностей Болеслава: обещал сопровождать короля на коронацию в Рим со всей своей дружиной — и сам не поехал, и дружины не послал; бунтовал Удальриха Чешского против императора, а когда Удальрих покорился королю и императору, Болеслав предал огню и железу чешские земли, лен императорский; послал в Лотарингию Стойгнева, чтобы сеял там смуту; даже в далеком Риме тайно поддерживал бунты против императорской воли; призванный предстать перед императором для оправдания — вообще не явился. Явится ли он сейчас, когда вторично призывает его оскорбленный император?

— Не явлюсь.

Лицо маркграфа покрылось бледностью, лицо епископа Дитмара — пурпуром.

— Нe старайся еще больше прогневать оскорбленного короля и императора, — почти молящим голосом прошептал маркграф.

— Кто не чувствует себя виноватым, тот не боится предстать пред судом. Ты сам произнес себе приговор, государь Болеслав, — холодно процедил Дитмар.

— Еще нет, еще нет! — прервал его Герман голосом, в котором искреннее отчаяние смешивалось с остатками надежды. — Ведь ты предстанешь перед повелителем и императором, отец… Ведь предстанешь, а?

— Нет, сын мой.

— Но почему?

— Не хочу.

Аарон заметил, что глаза Болеслава, когда он смотрел на Дитмара, были холодными и резкими, гордыми и презрительными, но стоило ему перевести взгляд на лицо Германа, как они теплели и смягчались.

— Твоя дочь, а моя жена Регелинда ночами не спит, все стенает горестно, за тебя боится, отец. Страшно разит императорский гнев, она знает об этом.

— Еще больше будет она стенать и кричать от отчаяния, когда поразят меня наемные убийцы, стоит мне появиться в каком-нибудь императорском городе.

Дитмар отступил на шаг. Высоко вскинул голову, чтобы все присутствующие увидели нарост, изуродовавший его левую половину лица.

— Ты смеешь оскорблять его величество подозрениями, что он подошлет к тебе убийц? Еще одной страшной провинностью отяготил ты свою совесть.

Болеслав слегка пожал плечами. В холодных глазах его заиграли искорки смеха.

— При твоем предшественнике, епископе Вилберте, напали на меня подосланные убийцы в Мерзебурге, господин мой Дитмар. Чудом уцелел…

— Не подозреваешь же ты, отец, короля и императора в этом…

— Герман, Герман! Неужели ты и вправду думаешь, сын мой, что всего лишь личная обида и жажда мести двигала руками тех четырех рыцарей, которые твоего отца Экгардта, а моего милого друга убили ночью, в постели на постоялом дворе?

— А что же двигало их руками, отец?

— Ты хочешь спросить, кто двигал их руками, сын мой? Да, наверное, тот, кто никогда бы не стал королем и императором, если бы не убили Экгардта. И ты был бы сейчас престолонаследником, Герман! А сейчас с кем идешь против меня, отца супруги твоей? С теми, кто наострили мечи на твоего родителя. Если мне по веришь, спроси товарища своего, Дитмара. Это же был его дядя, Лотарь, маркграф, ревностный сторонник Генриха, он тогда кричал твоему отцу, когда того уже почти решили королем избрать: "Да ты что? По видишь, Экгардт, что в твоей колеснице нет четвертого колеса?!"

— Мы не затем сюда прибыли, чтобы разговаривать о Экгардте и Лотаре, моем дяде, — сухо сказал Дитмар. — Еще раз спрашиваю тебя, государь Болеслав, предстанешь ли ты перед ликом императора?

— Еще раз заверяю тебя, епископ Дитмар, не предстану.

— Отец, еще раз заклинаю тебя! — воскликнул Герман. — Если ты не прибудешь, король и император соберет всех саксонских, тюрингских и баварских государей, чтобы пошли против тебя. И мне придется пойти, хотя и терзаясь в душе. Я люблю тебя, отец, но я верный ленник императора и пойду.

— Горько мне будет биться против тебя, Герман, — спокойно сказал Болеслав.

— И чешский князь Удальрих обратит против тебя свой меч.

— Пусть обратит.

— И все князья — лютичи и бодричи, славяне, побратимы твои, сколько их есть.

Лицо Болеслава оживилось.

— Вы слышали, преподобные отцы? — обратился он к собравшимся в комнате епископам и аббатам. — Слушай внимательно, Ипполит, достойнейший архиепископ. Слушай, Тимофей, слушай, Аарон. И ты слушай, Антоний. Благочестивый государь император Генрих, который зовет себя наместником Христа, поведет против меня богомерзких язычников. Они своих идолов понесут против ваших распятий, господа епископы и аббаты. Что же, Герман, милый сын мой, слова твои только радуют меня: если языческие демоны станут за теми, кто двинется на меня, — со мной встанет Христос. И если что сокрушает меня в этом деле, то одна забота о вечном спасении того, кого вы зовете наместником Христа, ибо отнюдь не жажду я погибели его души.

Вновь взял голос Дитмар:

— Волею преславного, благородного, высокочтимого государя Генриха, короля германцев, короля Италии и любезного господу Цезаря Августа, именем Христовым призываю тебя, Болеслав, неверный, дерзкий и строптивый ленник: верни королю и императору, дарителю всяких земных угодий, все те земли, которыми он милостиво наделил тебя в тот миг, когда ты в Мерзебурге преклонил перед ним свое колено, вложил свои руки в его ладони, клянись нести ему верную службу. Прикажи, чтобы твои дружинники оставили все города, дарованные тебе императором.

Болеслав усмехнулся.

— Скорей я чужое возьму, чем свое отдам, — сказал он, вытягивая ногу и касаясь ею спины собаки.

Послышалось глухое рычание.

— Ты слышал это, Дитмар?

— Это единственный твой ответ?

— Нет, не единственный. Вели, Кхайран, оседлать коней для знатных послов, отвези их на луг, пусть хорошенько поглядят на дружину, которую ты привел из далекой Испании.

Аарон вздрогнул и впился глазами в богато разодетую фигуру с серебряной цепью на шее и кривым мечом на боку. Так это Кхайран? Так это лицо, гладко выбритое и обрамленное золотыми кудрями, спадающими до плеч, — это то самое лицо, которое некогда в Кордове пугало Аарона большой бородой пурпурного цвета? Значит, добрался-таки до Болеслава предводитель славянских дружин самого халифа? И не только добрался, но и дружину с собой привел?! Но как? Ведь не через германские земли?

— Значит, война, отец? — почти рыдая, простонал маркграф Герман.

Болеслав нагнулся на треногом престоле, далеко вытянув руку, чтобы коснуться плеча Германа.

— Я отвечу тебе, сын мой, теми самыми словами, которые уже сказал когда-то перед прошлой войной с Генрихом: "Один всеведающий Христос знает, как неохотно я делаю то, к чему меня вынуждают".

Дитмар вскочил и направился к возвышению быстрыми шажками, почти бегом, стискивая кулаки и морща искривленный нос.

— Лжешь, лжешь, вечно ты лжешь! Ты любишь войну, убийства, пожары, любишь убивать мужчин и уводить женщин! Ты вздыхаешь, обращаясь ко Христу, а в душе почитаешь языческих богов войны! Не потому ты ведешь войну, что вынужден, а жаждешь кровавой добычи и невольников, которые бы на тебя, сынов твоих и дружинников под бичами работали…

— Кхайран, покажи послам дорогу к воротам, где стоят копи.

Аарон провожал гордо удаляющегося Дитмара тревожным, почти испуганным взглядом. Этот крохотный уродливый человечек был властен отомстить Болеславу суровее, страшнее, чем кто-либо из живущих на свете. Ведь он же обладает неимоверным могуществом. Таким могуществом, что люди будущих веков будут говорить о Болеславе его, Дитмара, словами, видеть Болеслава его. Дитмара, глазами. Неотразимо волшебство прекрасной латыни!

— Собирайся в путь, Мешко! — сказал Болеслав, когда послы вышли. — Не впустишь Генриха в Кросно?

— Не впущу.

— Ты слышала? — обратился Болеслав к Рихезе. — А теперь ступай за мной, я хочу поговорить с тобой наедине.

— Вот теперь-то уж он побьет ее, наш государь князь, — шепнул Винцент Кривоусый, радостно потирая руки. — За такую дерзость, что мы слышали, ей язык надо вырвать…

— Наш король умен, сообразителен и осмотрителен, — так же шепотом ответил аббат Антоний. — Ведь эта дерзкая женщина — отпрыск Оттонов и базилевсов, не пристало, чтобы глаза королевских слуг видели, как бьют столь знатную особу…

— И вовсе не будет он ее бить, — произнес архиепископ Ипполит, когда Болеслав и Рихеза вышли из комнаты, в сопровождении собак. — Только накажет ее гневным словом…

— Нет, побьет, наверняка побьет, — упирался Винцент. — Кто женщину в доме не бьет, тот и врага в поле побить не сможет.

Тоном глубокой убежденности произнес он последние слова. Но никак не хотел довольствоваться собственной убежденностью, даже столь глубокой. Ему еще страстно хотелось, чтобы и другие подтвердили его предположения.

— А что ты думаешь об этом, тынецкий аббат? — обратился он к Аарону.

Но тынецкий аббат не ответил. Он уже направился к двери, твердо решив, что он должен слышать, о чем будут говорить Болеслав и Рихеза.

Ему это удалось. Впервые он подслушивал умышленно. И не пожалел, что подслушивал.

Аарон спрятался за пурпурной завесой, расшитой серебряными орлами. И боялся шевельнуться, боялся даже пальцем коснуться — и поэтому ни на миг ему не удалось видеть их лиц. Это, правда, не очень его огорчало. Аарон был убежден, что, когда весь обратится в слух, он сумеет через какое-то время, словно слепец, верно угадывать тайну невидимых взглядов и улыбок — по звучанию голоса, по смыслу слов и долготе пауз.

Он хорошо понимал, на что идет, если не сумеет вовремя ускользнуть незамеченным, если кто-то из них выйдет из-за завесы. Но любопытство пересилило страх. Аарон чувствовал, что должен знать, о чем они будут говорить, что скрывается за словами Болеслава о прощении тех, кто не ведает, что творит.

Слова эти, обращенные к Рихезе, казались Аарону заклятием — они снимут с нее клеймо порочной общности с Феодорой Стефанией, они опровергнут его сон, вернут голубизну глазам, которые оказались зелеными, когда он окликнул ее по имени. Слова эти его потрясли, потому что Феодора Стефания ведала, что творила.

Он чувствовал себя так, как тогда, когда его привели к Иоанну Филагату или когда садился на колесницу, сопровождая Феодору Стефанию в Латеран. Он подвергался опасности, вполне понимая последствия, но ведь он готов ко всему. Редкие были это минуты в его жизни: когда они приходили, они пугали, а когда миновали — наполняли гордостью.

Начала разговора Болеслава и Рехезы он не застал. Когда на цыпочках он забился в угол за завесой, он уловил только: "…ты преклонил колено, меч перед ним нес до собора?" Слова эти, заканчивающие какую-то длинную фразу, Рихеза произнесла вопросительным тоном, полным горечи и вместе с тем издевки.

Болеслав отвечал спокойно, при этом мягко и ласково, Аарону просто трудно было поверить, что это именно он говорит.

Никогда он не ожидал, что Болеслав может вообще с кем бы то ни было говорить таким тоном, а тем более отвечать кому-то, кто дерзко спорит с ним, осмеливается издеваться над ним…

"Так разговаривают с ребенком, которого нельзя не любить, которому нельзя не простить", — промелькнуло у него.

Болеслав долго объяснял Рихезе, почему он преклонил колено в Мерзебурге, почему вложил свои руки в ладони Генриха и нес перед ним меч к собору.

— Этого не было бы, — сказал он, — если бы Кхайран на три года раньше привел сюда столько великолепных воинов и так хорошо подготовил мою дружину к войне, как сейчас. Больше тебе скажу, Рихеза: глупцом я был, что еще двенадцать лет тому назад не преклонил колено перед Генрихом, чтобы из его рук взять в лен чешский край. Ошибся, предпочел гордость здравомыслию. Пыль с колена я бы уже давно смахнул, не было бы ее, а Чехия была бы и сегодня. Я бы точно так же мог сказать о Чехии Дитмару, как о Лужицах и Мильско сказал: "Это мое, а не императора. Не отдам". Поздно поумнел. Будь у меня сейчас Чехия, Кхайран раньше бы в Баварию попал, чем Генрих к Кросно подошел. Дал волю несвоевременному порыву.

— Я должна так понимать, отец, что в Мерзебурге, принимая в лен Лужицу и Мильско, уже в ту минуту, когда преклонил колено перед Генрихом, ты уже лелеял мысль, что как только станешь сильнее, то ни ленником его больше не захочешь быть, ни подаренных тебе земель не вернешь?

Болеслав добродушно засмеялся:

— Подаренных земель, говоришь? Но ведь на этих землях тогда стояло мое войско! Это я их Генриху подарил, временно соглашаясь, чтобы дал мне в лен то, над чем у него уже давно власти не было.

Установилось долгое молчание.

— И все же, отец, — уже не издевалась, а вздыхала Рихеза, — это тяжелый грех — не сдержать клятвы, даденной императору, святотатственно обнажить против величия Рима дерзкий меч, серебряных орлов пустить против золотых. Ты сказал, что я сообразительна, как все женщины, от Оттоновой крови рожденные либо с этой кровью на супружеском ложе породнившиеся. Изволь же и моего совета послушать, коли я сообразительна. Как Оттон Первый слушал советов Адельгейды, Оттон Рыжий слушал советов Феофано, Оттон Чудесный слушал советы бабки, матери и всех сестер, из которых одна с молоком своим передала мне эту сообразительность, что ты изволил у меня усмотреть… Разве не лучше вместо того, чтобы ссориться с императором, вместе с ним ударить на датчан? Англию спасти?

Аарон был уверен, что Болеслав должен бы издевательски и добродушно усмехнуться в тот момент, когда стал объяснять Рихезе, что ему вовсе не надо, чтобы Этельред быстро вернулся из изгнания в Англию. Он получил надежное известие, что Болеслав Ламберт, его единокровный брат и непримиримый, весьма искушенный враг, советовал королю-изгнаннику, чтобы тот вновь откупился от датчан, как уже трижды делал.

— Ибо Болеслав Ламберт полагает, что датчане, вновь взяв серебро от короля Англии, уйдут с английского острова и вновь против меня обратятся, десятикратно подкрепись ладьями, оружием, мечами, на Этельредово серебро купленными. И еще думает мой брат, что это он сам рядом с Капутом поведет против меня норманнов, а, победив их мечами меня и дружину мою, сам вместе со своими братьями польской землей владеть будет.

"И если бы не я, если бы не дружба Этельнота ко мне, никогда бы Болеслав об этом не узнал", — довольно улыбнулся про себя Аарон.

— Заблуждается мой брат, думая, что датчане, получив серебро, уйдут из Англии, как бывало раньше. Не довольствуется Канут данью: не за добычу он воюет, а за корону. И пусть воюет. Чем рьянее будет он добиваться английской короны, тем позже против меня обратится. А когда наденет на себя корону — а он ее наверняка наденет, запомни мое слово, Рихеза, — только тогда, может быть, он захочет отобрать у меня Йомсборг, а может быть, и Гданьск. Но тогда уже опять будет мир между мной и императором: и это мое слово ты тоже запомни. И может быть, действительно тогда мы вместе с императором обратим свой меч против датчан.

— Почему именно тогда? Почему ты начинаешь святотатственную войну против императора, отец, если уже сейчас думаешь о мире?

— Потому что сейчас Генрих хочет иметь меня ленником, а как начнет воевать со мной, так ему расхочется.

Рихеза засмеялась:

— Мне кажется, отец, что ты всего, что захочешь, всегда добьешься.

— Не всегда, детка. Вот хотел же, чтобы Чехия у меня осталась без того, чтобы колено преклонять, — не вышло. Но я уже сказал тебе, что ошибся тогда. А когда не ошибаюсь, добиваюсь всего, чего хочу. И знаешь, почему так бывает? Потому что я привык добиваться в этот день только того, чего в этот день можно добиться. И ты знаешь, кто меня этому научил? Твой дядя, император Оттон. Он внушил мне эту мудрую науку папы Сильвестра, хотя сам ей не следовал. А раз не следовал, то и пал. Он призраки за правду полагал, как и ты, детка.

И вновь тишина. Аарон предположил, что в глазах Болеслава светится отцовская нежность, а в глазах Рихезы — изумление и упрямство.

— Я назвал тебя бедной дурочкой, Рихеза. Но на самом деле я вовсе так не думаю. Наоборот, такой умной женщины я еще не встречал…

"А вот сейчас Рихеза, наверное, краснеет", — промелькнуло у Аарона, еще больше удивленного.

— Такой умной, — продолжал Болеслав, — что поистине глупец будет тот, кто не позавидует моему Мешко, имеющему такую супругу. Мудрость, красота и благородная кровь — как редко это сочетается в одном человеке…

— Не погневайся, государь мой отец, но слово твое обратится против тебя самого.

— Что ты хочешь сказать? Не пойму тебя…

— Наконец и могущественный Болеслав чего-то не понимает! — торжествующе воскликнула Рихеза. — Но не знаю, позволено ли будет мне объяснить, что я подумала, отец… Еще ударишь меня за оскорбительное слово.

— Что же это за слово?

— Разрешаешь, отец? Не ударишь? Что ж, скажу, но помни: не прогневайся. Я хотела спросить, должна ли я по твоим словам считать тебя глупцом?

Аарона бросило в жар, потом в холод и снова в жар.

— Тихо, детка, — послышался из-за завесы после долгой-долгой минуты молчания голос Болеслава, низкий, как никогда еще, и странно трепетный. — Ведь это же мой сын, за кого ты вышла…

— Ты не мог не знать, что не за Мешко я хотела выйти… — Голос Рихезы тоже был необычно низким и тоже странно трепетный. — Ты не мог не знать, не мог… Ты не мог не понять, почему я взывала в Кёльне к Тимофею, что я еще молода, чтобы идти на ложе с супругом… что мне еще рано рожать… И вовсе не рано было, лгала я. Знала я, что Эмнильда больна… что еле ноги волочит… что через три-четыре года умрет…

Голос Болеслава зазвучал серьезно, почти сурово.

— Эмнильда все еще жива, Рихеза…

— Но ей недолго жить! — воскликнула Рихеза с нескрываемым, почти диким упоением. — Еврей, врач из Мисни, который спас Аарона в Познани, сказал Антонию, что не дальше чем через два-три года умрет твоя Эмнильда. Три года, всего три года! И вы не могли подождать? Силой толкали меня на ложе к Мешко, а ведь я вовсе не на его ложе хотела…

— Этого еврея на кол надо бы посадить за такие слова, — жестко сказал Болеслав.

Но Рихеза будто и не слышала его.

— lie о Мешко я думала, мечтая о радостной минуте… Не Мешко хотела родить сына от крови Оттонов и базилевсов… Не с Мешко хотела я взойти на ступени Капитолия… Сколько раз являлся ко мне в ночи Оттон Чудесный, сколько раз уговаривал меня, чтобы я только того любила, кого и он жарче всех любил.

У Аарона шумело в ушах, стучало в висках. Он резко сплетал и расплетал руки, даже суставы хрустели.

"Сейчас она кладет ему голову на колени… Сейчас он гладит ее голову, высвобождает ее волосы из-под чепца".

— Мы бы поехали с тобой в Рим с серебряными орлами впереди, а вскоре бы перед нами понесли золотых. Не стал бы Генрих императором, не на его и Кунегунды голову, а на твою и мою возложил бы святейший отец Бенедикт золотую диадему цезарей… Исполнилась бы мечта Оттона Чудесного, вдвойне сбылась бы, наполняя великой радостью его святую душу, пребывающую в лоне господнем.

— Никогда не сбылась бы, Рихеза.

Вновь минута молчания.

"Сейчас она резко откинула голову, смотрит ему в лицо удивленными и вновь гневными глазами".

— Не сбылась бы? А ты не унижаешь священную память Оттона? И своего великолепия и мощи не унижаешь ли, государь мой супруг? Позволь мне сейчас так тебя назвать… только сейчас…

— Не позволю, дочь моя.

"На словах не разрешает. А голосом? И глазами тоже, наверное, которых я не вижу".

— Признай, что унизил, как я сказала, и память Оттона Чудесного, и свою чудесную мощь. Не верю, чтобы не могло исполниться то, чего вы оба так хотели. Давно бы уже понесли перед тобой на Капитолий орлов, если бы ты того захотел. Не захотел. Призывал тебя Оттон: "Приди, поддержи меня мощью своей!" Не пришел, не поддержал. Не любил ты Оттона, как он тебя.

— Любил, детка. Но я уже сказал: к тому только я привык стремиться, чего могу добиться.

— Ты же добился блистательного звания патриция Рима. Добился бы и священной императорской диадемы.

— Не добился бы, Рихеза. Так же, как твой дядя Оттон не добился бы никогда того, чтобы Римская империя возродилась именно в таком виде, какой ему был мил. Ведь только Христос мог воскресить погребенного Лазаря, а Оттон не был Христом. Вот и я скажу тебе, что Оттон даже того не смог бы добиться, чтобы я на самом деле был патрицием Рима.

— Ты был патрицием.

— Это верно, Оттону правилось называть меня так, Рихеза. Но это был всего лишь пустой звук. Я могу быть и буду могучим королем славян, не признавая над собой ничьей власти, кроме Христовой, но Римом славянин управлять уже не может ни как император, ни как патриций…

— Славянин, германец или италиец — все одинаковы перед величием Рима.

— И это тоже всего лишь пустой звук, Рихеза. Это только дяде твоему казалось, что можно возродить Римскую империю, объединяющую все земные племена, как равные перед величием Рима. Ныне Римская империя — это то же самое, что германское королевство; именем Рима германцы прикрывают свою ненависть и презрение к другим народам; под прикрытием этого имени они умножают могущество свое, своего племени. А чтобы другие племена им легче покорялись, они обманывают их красивыми словами о единстве и равенстве всех людей в лоне разноплеменной империи. Да и не только чужих, своих так же обманывают, как тебя и Гериберта. Немногие даже из германцев правду уразумели. Генрих ее знает, понимает Рихард, верденский аббат, и Дитмар тоже понимает.

— Ты заблуждаешься. Все трое, кого ты назвал, горячо верят в то, во что и дядя Оттон верил: в разноплеменную империю, а не только германскую.

— Откуда ты знаешь?

— Они сами всегда говорили об этом.

Болеслав рассмеялся:

— Я же сказал тебе сегодня, что обманута ты, бедняжка. Неужели ты не слышала, как я сказал Антонию, что надо тебя простить, ибо не ведаешь, что творишь. Прошу тебя, перестань Мешко и всех моих близких обманывать призраком разноплеменной империи и обманом этим ослаблять наше славянское сопротивление германцам…

И вновь показалось Аарону, как тогда в разговоре с греком, спутником по дороге в Познань, что у него в руках вся книга, книга, из которой доселе читал он лишь отдельные листки. И вдруг понял Аарон, почему король Генрих так хотел, чтобы Рихеза вышла замуж за сына Болеслава, почему аббат Рихард на исповеди открыл Рихезе, что Генрих живет со своей женой, как с сестрой, что не будет иметь от крови своей наследника, к которому перейдет императорская диадема, почему Дитмар прекратил вдруг доказывать, что лишь германцы должны владеть Римом, а славяне никогда римлянами не будут, разве что превратившись в германцев…

Но Рихеза все еще не сдавалась. Еще упиралась. Возбужденным голосом она воскликнула, что Герберт-Сильвестр не был германцем, не любил германцев, но никто не рисовал Оттону более ярких картин возрожденной разноплеменной империи.

— Когда я лет двадцать назад прибыл в Магдебург, — медленно, задумчиво и сосредоточенно ответил Болеслав, — мне показали удивительную махину, в которой Герберт на что-то нажимал, и от этого нажатия махина издавала разные звуки, порой весьма дивные звуки. Я думаю, что вот так же играл Герберт-Сильвестр на душе государя Оттона. Там нажмет, тут — и она издаст нужный ему тон. Я понимаю, что какую-то дивную песнь хотел сыграть Герберт-Сильвестр на душе Оттоновой, но что за песнь, того я даже угадать не смею, Рихеза, да и не хочу. Встревожили бы меня, наверное, те звуки, а я не люблю тревожиться, тем более что даже далекое эхо этой песни до меня сюда не дойдет.

"Дойдет когда-нибудь, дойдет", — радостно, почти торжествующе подумал Аарон.

Он-то знал, что это была за песнь. С недавнего времени знал. С той ночи, когда в Тынце исповедал его Тимофей.

И более того знал Аарон. Знал, что Болеслав ошибается. Вовсе это не призрак возрождающейся разноплеменной империи. А живая правда. Только не золотые орлы являются символом этой владеющей миром империи, а золотые ключи. "Когда я на ступенях Капитолия, — звучали слова Иоанна Феофилакта, Бенедикта Восьмого, точно переданные Аарону Тимофеем, — обращался в день празднества Ромула к Оттону со словами "Энеиды" о предназначении Рима, мне хотелось смеяться и плакать одновременно. Кому властей был прощать бедный ребенок Оттон? Кого властен был унизить? А мы, церковь Петрова — община, черпающая свою мощь в мудрости для того, чтобы она служила любви и доброте, — с каждым днем со всевозрастающей правотой будем говорить о себе словами "Энеиды":

Tu regere imperio populos, Romane, memento,

Parcere subiectis et debellare superbos.[27]

Ибо Рим — это мы; правящая миром империя разноплеменная — это мы.

Мы возлагаем императорскую диадему на покорно преклонившего колени у ног наших короля германцев.

И мы же поддерживаем владыку славян в его сопротивлении германцам. Потому что именно для нас, истинного Рима, одинаковы перед величием империи, символом которой являются золотые ключи, и новокрещенные славяне, и германцы, кичащиеся своим мнимым правом владычить над славянами. И те и другие наши дети, одинаково нуждающиеся в доброте и любви".

"Вот кому ты служишь, отец Аарон, — закончил исповедь на рассвете Тимофей. — Ты поступил в благороднейшее служение. Радуйся, будь весел и бодр. А когда снова почувствуешь, что тебе докучают видения, облаченные в образ тот или иной, вновь приди, вновь припади к моим коленям. Ты счастливее всех мудрецов и вождей древности; те, когда начинали чувствовать к себе отвращение, не умели воскликнуть: "Asperges me hysopo et mundabor, lavabis me et super nivem dealbabor!"[28] И не терзайся Феодорой Стефанией, ни той, у которой зеленые глаза, ни той, у которой синие".

Но из слов Болеслава оказывалось, что только одна была Феодора Стефания. Та, что в Риме, — зеленоглазая. Рихеза же, видимо, не ведает, что творит, — не ведает, кому служит.

— Мечтаниями о разноплеменной империи, о наследии Оттона вскармливали тебя, как материнским молоком, пока не заморочили окончательно. Обольщали тебя коварным словом, что они и мы имеем общую цель, для того обольщали, чтобы ты служила их делу во вред нашему, сама о том не ведая. Ты не римлянка, Рихеза. И никогда ею не будешь. Ты дитя германской крови и жена князя, который будет королем всех славян. Кто тебе ближе, детка: германцы или мы? С кем ты? Ты можешь быть там или тут. На Капитолии ты не будешь никогда.

И вновь тишина.

А когда прервала ее наконец Рихеза, Аарону трудно было уверовать, что это ее голос. Он был глухой, хриплый, ломался на каждом слове.

— Ты сказал: "С кем ты? Можешь быть тут или там". А разве я не могу быть и тут и там?

— Нет, детка.

— Ты сказал: "Германцы говорят: Рим — это мы". А вы не собираетесь объявить себя Римом?

— Мы хотим быть Римом. Но ведь сколько же надо приложить сил, Рихеза, прежде чем мы станем Римом. Рим — это святая вера, а сколько еще среди нас язычников, тайных и даже явных? Рим — это могущество, а я еще королевской короны, символа могущества, на голову свою не возложил. Рим — это великолепные здания, а у нас курные избы. Рим — это наука и мудрость, а мы темные. Рим — это блестящий язык, передающий верно любую мысль, а я вот по-германски, на языке врага, с тобой изъясняюсь, чтобы какую-нибудь глубокую мысль верно передать, но и всего того, что подумаю, высказать не способен. А вот Мешко способен: по-латински говорит, любую мысль словом выразит. Люби Мешко. Он красивый и мудрый — чудная вы пара. Только перестань его морочить Оттоновым наследием, Капитолием, серебряными орлами.

— Так ты гнушаешься серебряными орлами? Всегда ими гнушался?

— Никогда я ими не гнушался, Рихеза. Это знак любви, чудесной любви, которой воспылал ко мне гонец, якобы могущественный, а на самом деле глубоко несчастный, так как он и сам не знал, кто он: грек или германец?

— Он был римлянином.

— Вот опять ты себя обманываешь. Не был он римлянином. Призрак принимал за правду, вот и ты так же. Только в нем и было от римлянина, что понимал, что величие Рима — это могущество. Почитал могущество. С плачем призывал его к себе. Украшал его. Мое могущество украсил серебряными орлами. Уже не улетят от меня. Не захиреют со мною. Это ничего, что серебро на них поблекло. Все так же украшают могущество, хоть и поблекли.

Аарон оторвался от завесы. Он услышал звук, напоминающий поцелуй. В лоб целует? Или в губы?

Уходил он радостный, веселый. Вот и последний морок исчез: он убедился, что Рихеза не Феодора Стефания. И он может служить ей верно и спокойно. Не падет на него подозрение Болеслава об участии в кознях и заговорах — не изгонят его из Тынца, где он согласно с указаниями Тимофея будет служить делу разноплеменной империи, империи, правящей миром, символом которой являются золотые Петровы ключи. Хорошо ему в Тынце — спокойно, безопасно, тепло.

Без тревоги шел он по темным комнатам. Никто невидимый не укрывался у стен или в углах.

И заблудился в темноте. Но ничуть не испугался. Весело напевая вполголоса, кружил он по большим пустым комнатам с маленькими оконцами, сквозь которые поглядывали на него веселые, как и он, звезды. И вдруг остановился. Откуда-то рядом донесся голос Рихезы. Аарона удивили ее слова. Еще больше удивился бы он, если бы мог видеть ее взгляд, обращенный на супруга. Но в ее опочивальню он так же не мог войти, как и в ее душу и мысли. Впрочем, это и лучше было для него, что не мог проникнуть ни туда, ни туда. Лишился бы веселья, роднящего его со звездами. А Рихеза говорила:

— Все государь-отец изволил мне объяснить. Только затем и начал новую войну с государем Генрихом, чтобы отстоять великолепное наследие Оттона, чтобы возродить правящую миром, разноплеменную империю, чтобы проложить себе и серебряным орлам дорогу в Рим. Еще немного — и взойдем на Капитолий, государь мой супруг любимый. Перед тобой, прежде чем перед сыном твоим, понесут орлов. Не серебряных — золотых…

С. Аверинцев

«Римская идея» и средневековая реальность

Мы на школьной скамье узнаем из наших учебников и хронологических таблиц, что Римская империя принадлежала последней фазе античной истории и окончила свое существование вместо с ней. Для простоты можно считать, что, когда кончилась Римская империя, тут-то и началось Средневековье. А в каком году это было? Наши учебники уверенно отвечают на вопрос: в 476 году нашей эры. Кто этого не знает, не выучил урока.

Любопытно, однако, что ни в 476 г., ни во множестве последующих поколений никто не мог исходить из того, что Римской империи больше нет и никогда не будет. Явный парадокс: Средневековье, обусловленное в самом своем бытии фактом отсутствия Римской империи, наотрез отказывалось этот факт признавать. Попробуем встать на его точку зрения; если мы ее не поймем, мы никогда не поймем Средневековья. Это была юридическая точка зрения. Римскую империю никто не отменял и не был полномочен отменить. В Константинополе вплоть до 1453 г., то есть целое тысячелетие, сменяли друг друга императоры, которых мы условно называем «византийскими», потому что в наших глазах Византийская империя с ее средневековым укладом и христианским правоверием, с ее греческим населением и восточными правами непохожа на Римскую империю и не может иметь с ней общее имя. Но византийцы никогда по называли себя «византийцами» — они называли себя «ромеями», что означает на их языке попросту «римляне». Византийская государственность была самым непосредственным продолжением римской — точнее, восточноримской: еще к 395 году Римская империя окончательно разделилась на две половины — западную, со столицей в Риме, позднее в Равенне, и восточную, со столицей в «Новом Риме», как принято было называть Константинополь. Подчеркнем, что раздел этот произошел совершенно законно: император Феодосий Великий, полномочный держатель власти над всей территорией римской державы, на смертном одре поделил эту территорию между двумя своими сыновьями (чему, вдобавок, уже были прецеденты). Следовательно, имперский суверенитет Рима продолжал существовать как целое в каждой из двух частей, как западной, так и восточной; и на Востоке, на берегах Босфора, ему предстояло реально дожить до середины XV века. Но и после 1453 г., когда турки-османы вошли в Константинополь и превратили его в Стамбул, столицу Оттоманской империи, государственно-идеологическая традиция не могла так просто уйти в небытие; московские книжники учили о Москве как Третьем Риме, через посредство Второго Рима на Босфоре воспринявшем полномочия Первого Рима на Тибре. «Два Рима падонта, а третий стоит, а четвертому не бысти».

Так обстояло дело на Востоке. Но и на Западе Римская империя перестала существовать «всего лишь» в действительности, в эмпирии — однако не в идее. Окончив реальное существование, она получила взамен знаковое существование. Вспомним дату из учебников — 476 г.; что, собственно, произошло в этом году? Германец Одоакр, или Одовакар, низложил последнего западноримского императора, мальчика, которого по иронии судьбы звали Ромулом. Но варвар не посмел сделать одной малости: присвоить императорские инсигнии, то есть знаки власти. Он отослал их в Константинополь «законному» наследнику цезарей — византийскому императору Зинону. С нашей точки зрения, это странный поступок для человека, историческая роль которого состояла в том, чтобы положить колец Римской империи. Но Одоакр наших учебников истории не читал, а потому не мог иметь наших представлений о его исторической роли. Со своей собственной точки зрения, он поступил совершенно логично. Пусть Италия — колыбель и одновременно последняя территория Западной империи; сама по себе она представляет только совокупность земель и по «праву войны» оказывается добычей варваров. Но вот знаки упраздненной власти над исчезнувшей империей — совсем иное дело: их нельзя бросить в кучу награбленного добра, приобщить к добыче, ибо значение этих знаков превышает сферу реальности и причастно сфере долженствования. За свою лояльность Одоакр получил от Зинона титул патриция города Рима и ценил этот титул, ровно ничего не прибавлявший к его реальной власти. Так вели себя и другие вожди варваров. В VI веке остготский король Витигис, ведя войну с византийским императором Юстинианом за фактическое господство над Италией, приказывал чеканить на монетах не свое изображение, а изображение своего врага Юстиниана: знак власти непререкаемо принадлежал последнему.

После 476 г. на Западе долго не было императоров; это по могло бросить тень на идею имперского Рима. Мало ли какие бывают смуты и беспорядки на свете! Порядок от этого не перестает быть порядком; и символ отсутствующего, но желанного порядка, — имя города Рима. Почему значимость этого имени оказалась столь долговечной? Здесь мы можем ответить на этот вопрос лишь вкратце.

Во-первых, долговечной была сама историческая реальность римского порядка. Вспомним для контраста: держава Александра Македонского, за одно десятилетие охватившая земли от Балкан до Инда и немедленно распавшаяся после смерти своего создателя; завоевания Чингисхана на необозримых пространствах азиатских степей, тоже осуществленные за время жизни одного человека и разошедшиеся по рукам, когда эта жизнь окончилась. Арабский халифат распространился от Афганистана до Гибралтара за несколько больший срок, но все же головокружительно быстро — от середины VII в. к началу IX в.; зато и падение власти халифов наметилось уже в следующем столетии. Ритмы жизни Римского государства совсем другие. Его территория расширялась из поколения в поколение, из столетия в столетие, сравнительно тихо, но упрямо и неуклонно: что попало в цепкие руки римлян, того они уже не выпускали. Римские завоевания начинаются в италийской безвестности, обнимают Апеннинский полуостров в III в., охватывают кольцом Средиземное море к концу I в. до н. э., округляются к началу II в. н. э.; ничего головокружительного — по затем империя сохраняет стабильный объем еще три столетия. В ней была устойчивость основательно сложенной постройки. Всякие завоеватели, пока они занимаются своим ремеслом завоевателей, заносчивы и жестоки; но в сравнении с другими завоевателями у римлян ощущается меньше опьянения кровью и победами и больше суховатой, трезвой сметки дельных крестьян, расширяющих свой наследственный двор. Чтобы так долго продержаться, одного умения воевать было мало; необходимо знать, как распорядиться завоеванным. Римляне были не только народом солдат, но и народом строителей и устроителей — архитекторов, инженеров, администраторов, юристов. Завоеватель в роли культуртрегера — явление всегда отчасти сомнительное; по нельзя отрицать, что к диким дотоле народам Западной Европы вместе с властью Рима приходил порядок дорог и акведуков, латинской школы и римского права. Пока Римская империя стояла, баланс темного и светлого был очень непростым — покоренные народы и страдали под игом, и пользовались благами цивилизации; по когда она пала и ее сменила глубокая разруха времен Великого переселения народов, а позднее смуты и междоусобицы феодальной эпохи, вполне понятно, что темные стороны имперского порядка были забыты, и он вставал перед воображением образованных людей как сияющее видение законности и культуры — как видение того, чего нет, но что непременно должно быть. Ибо за многие века народы просто привыкли к Риму и не могли помыслить выхода из беспорядка без него.

К этому присоединялась другая причина — религиозная. Христиане изначально считали себя не просто адептами одной религии, практикующими определенный культ, но «народом божьим», «избранным народом» Нового завета, сменившим иудеев — «избранный народ» Ветхого завета. Народ — не только религиозное, но прежде всего жизненное, политическое единство. По логике этой идеи во всем мире должно быть, строго говоря, только одно христианское государство. Реальность соответствовала идеалу недолго, но этот исторический момент определил мышление и воображение средневекового человека: когда после долгой борьбы имперского порядка с христианством римский император Константин I в 313 г. дал христианству легальный статус в империи, а Феодосий I в 380 г. возвел его в ранг господствующей религии, единое наднациональное христианское государство стало на некоторое время фактом. Границы Римской империи, как и границы греко-латинской цивилизации, практически совпали с границами «христианского мира», и сан императора был сапом единственного верховного светского главы («предстоятеля») всех христиан в мире — точно так, как позднее халиф у мусульман являлся единственным на свете «повелителем правоверных». Важно понять, как много это означало для религиозного сознания. Во всем мире у христиан есть единый авторитет, зримый и осязаемый символ их единства; по крайней мере ясно, кого на земле надо слушаться.

Между имперским единодержавием и христианским единобожием усматривали логическую связь, энергично подчеркивая, что Христос родился не когда-нибудь, а при Августе, первом и самом знаменитом из римских государей (как сказано в древней богослужебной книге, «в лето сорок второе державы Октавия Августа, когда по всей земле был мир» — за последними словами ощущается тоска людей, утомленных тем хаосом, который сменил римский порядок…). Византийская поэтесса IX в. Кассия писала об этом так:

Когда Август на земле воцарился,

истребляется народов многовластие;

когда бог от пречистой воплотился,

упраздняется кумиров многобожие.

Единому царству дольнему

страны служат;

в единого бога горнего

люди верят.

А египетский путешественник VI в. Косьма Индикоплевст, то есть «плаватель в Индию», известный на Руси как Индикоплов, убежденно констатировал: «Царство римлян имеет долго в достоинство царствия владыки Христа, превосходя прочие и, насколько возможно в жизни сей, пребывая непобедимым до конца века. Ибо сказало в Писании: «вовек не погибнет». По отношению к владычеству Христа «вовек» означает бесконечность; по отношению же к царству римлян, воздвигнутому в одно время с Христовым, — что оно не погибнет до скончания века. То обстоятельство, что слова эти писал несторианин, то есть еретик, находившийся с империей в религиозном конфликте, делает его слова особенно показательными для психологии эпохи. Пока стоит мир — должен стоять и Рим; конец Риму — конец миру.

После 476 г. на Западе три столетия с лишним императора не было; но в разоренном, нищем, дичающем городе Риме, камни дворцов которого расхищались на сооружение хижин и крепостей, но имя которого продолжало служить символом «вселенского» единства народов и земель, оставался носитель власти — правда, не светской, а церковной. Это был епископ Рима, с давних пор получивший по примеру александрийского епископа почетное прозвание папы. Во времена Римской империи все привыкли к тому, что папе по различным причинам принадлежит особое положение среди всех епископов — хотя бы потому, что он епископ «царствующего града», исконной имперской столицы. Теперь обстоятельства изменились. Жизнь пап часто была суровой и опасной, ничто не защищало их от варварских набегов и местных беспорядков; на пану можно было напасть во время церковной процессии, избить его и захватить в плен, как это случилось в 799 г. со Львом III, папе приходилось порой, нарушая запрет духовному лицу, участвовать в военных действиях, лично вести жителей Италии против арабов, как это было с Иоанном X в 915 г. Порой всеми делами в Риме среди общей анархии распоряжалось по своему грубому произволу какое-нибудь знатное семейство, и тогда оно ставило папами своих марионеток; так было в первой половине X в., когда такую власть присвоил себе главарь возобладавшей клики Теофилакт, самозваный «консул» и «сенатор» Рима, а затем, что еще больше шокировало современников и потомков, его жена Теодора и дочь Мароцция. Когда тот самый Иоанн X, который сражался с арабами, вступил в конфликт с Мароццией, он был брошен в заточение, где и умер; эта дама отнюдь не почтенного поведения была страшнее арабов. Нечто подобное произошло после смерти папы Сильвестра II, одного из героев этого романа: трех его преемников одного за другим возводила на епископский престол клика Иоанна Кресценция — сына, чей отец был в свое время казнен. Только учреждение коллегии кардиналов в 1059 г. поставило избрание пап вне пределов зависимости от сугубо местных римских смут и бесчинств. Престиж папства, как и других традиционных институций, временами тяжело страдал от всеобщей разрухи раннего Средневековья. И все же в конечном счете он больше приобрел, чем потерял. Именно ввиду отсутствия централизованной светской власти все взгляды в поисках объединяющего, упорядочивающего начала обращаются на папу. Блеск имени Рима, памяти о Риме переходит к нему. «Вечный город» в глубоком упадке; но как символ он значит едва ли не больше, чем значил во времена цезарей.

Поэт XI–XII вв. Хильдеберт Лавардинский заставляет олицетворенный Рим говорить о своей средневековой судьбе так:

Стерто все, что прошло, нет памяти в Риме о Риме,

Сам я себя позабыл в этом упадке моем.

Но пораженье мое для меня драгоценней победы —

Пав, я славней, чем гордец, нищий, богаче, чем Крез.

Больше дала мне хоругвь, чем орлы, апостол, чем Цезарь,

И безоружный народ — чем победительный вождь.

Властвовал я, процветая, телами земных человеков —

Ныне, поверженный в прах, душами властвую их.

(Пер. М. Гаспарова)

Власть Рима над душами — одно из самых поразительных явлений средневековой жизни. Этот Рим — прежде всего папский Рим: Хильдеберт прав, церковная «хоругвь» оказалась куда долговечнее, чем «орлы», эмблема древнеримских легионов. Из всех своих унижений папство выходит, его история продолжается. При этом «хоругвь», как выражался Хильдеберт, соперничает с «орлами», перенимает их значение. Характерно, например, что церемониал папского дворца на Латеране (напомним, что на Ватикан, поближе к базилике апостола Петра, папы переселились лишь к концу XIV в.), описанный в X в. в «Изъяснении о златом граде Риме», во многих отношениях воспроизводит порядки, заведенные при дворе последних римских императоров и первых императоров Византии. А в тезисах папы Григория VII, заявленных миру в 1075 г., мы читаем не только, что «один лишь римский первосвященник правомочно именуется вселенским», но, между прочим, что «один он вправе носить знаки императорского достоинства».

Но эпохе мало было папы, носящего знаки императорского достоинства. Призрак Римской империи сам должен был явиться перед народами Западной Европы.

На рождество 800 г. папа Лев III (тот самый, которому довелось испытать самое обидное обращение от римской толпы) возложил на голову Карла Великого, могущественного короля франков, корону императора. Какого императора, франкского? Что за вопрос! Конечно, римского; иного императора быть не может. Ведь мы не в Европе перед 1914 г., когда титул «император» означал не более, чем «особо значительный монарх», и одновременно существовали Австро-Венгерская, Британская, ну и Российская империи. Об этом нам надо сейчас забыть. И вот парадокс: новоявленный август, усатый, безбородый варвар, всей своей властью обязанный своим германским воинам, императорскую корону получил из рук папы — и еще «римского народа». Такова была юридическая фикция, властно тяготевшая над умами людей; если бы послушная толпа не прокричала по команде: «Карлу, благочестивейшему августу, от бога венчанному, великому императору, миротворцу, многая лета и одоление на врагов!» — не бывать бы всемогущему государю императором. Его главной резиденцией был немецкий город Аахен; но короноваться императором он мог только в Риме. Это по игра — это императив, властно поставленный сознанием эпохи.

Так возникает политическая реальность, которая лишь через много веков получит диковатое для нашего уха обозначение: «Священная Римская империя германской нации». Пока это просто «Римская империя», по фактически это уже империя «германской нации». Но это никоим образом, боже избави, не Германская империя. Создается теория о «переносе полномочий»; права господствующего народа империи, оказывается, легально уступлены римлянами франкам или тевтонам.

Карлу удалось объединить под своей властью всю Западную Европу, кроме Британских островов и Испании, остававшейся под господством ислама; по после его смерти в 814 г. его держава распалась. Его потомки — Каролинги — все более безуспешно боролись с натиском хаоса: в 881 г. даже резиденция Карла в Аахене была разграблена норманнами. В 962 г. императором был избран германский король Оттон I; так было положено начало новой династии. Его преемник Оттон 11 взял в жены византийскую принцессу Феофано. Это очень характерный акт: несмотря на свое положение на Западе, несмотря на венец, полученный в Риме, еще Карл мечтал о браке с преемницей константинопольского престола. Что ни говори, законность ромейской державы более бесспорна, чем законность императоров Запада, — а ведь императорская власть, как мы видели, едина и неделима во всем христианском мире…

Рано умерший Оттон III (983–1002), полувизантиец на тропе «Римской» империи, сполна принял на свои плечи тяжесть имперской идеи. Отсюда характерные для его поведения контрасты надменности и самоуничижения, едва ли не такого, которое, по пословице, «паче гордости»: придворные художники окружали его стилизованный, доведенный до какого-то ритуального знака образ атрибутами самого Христа — и он же смиренным жестом слагал знаки власти у ног греческого отшельника в Италии Нила, как актер, подчеркивающий различие между своей ролью и своей личностью.

Со смертью Оттона III династия прервалась — по «римской идее» еще предстояло будущее. Еще для Данте на исходе Средневековья единая и всемирная Римская империя есть безусловная данность человеческой природы.

«…Основанием к возникновению императорской власти послужила насущная потребность человеческого общества, устроенного ради достижения единой цели, а именно — счастливой жизни; достигнуть таковой никто не способен без чужой помощи, так как человек нуждается во многих вещах, достичь которых одному человеку не по силам, — читаем мы в IV книге дантовского «Пира». — Потому Философ и говорит, что человек от природы — животное общественное… Поэтому, для устранения этих войн и их причин, необходимо, чтобы вся земля и все, что дано человеческому роду, было Монархией, то есть единым государством, и имело одного государя, который, владея всем и не будучи в состоянии желать ничего, удерживал бы отдельные государства в пределах их владений, чтобы между ними царил мир, которым наслаждались бы города, где любили бы друг друга соседи, в любви же этой каждый дом получал в меру своих потребностей и чтобы, удовлетворив их, каждый человек жил счастливо, ибо он рожден для счастья…

А так как не было и по будет натуры более мягкой в споем владычестве, более твердой в своем долготерпении и более хитроумной в своих завоеваниях, чем натура латинского народа, и в особенности натура того святого народа, к крови которого была примешана знатная троянская кровь (я имею в виду Рим), бог и избрал его на эту должность». (Пер. А. Г. Габричевского.)

Однако Данте как-никак жил через три столетия после героев этого романа; и у него, в жизни такого истового поклонника Священной Римской империи, пошедшего ради нее в изгнание, политическая идея неприметно сдвигается в направлении утопии, становится чем-то творимым в акте мысли и воображения. Триста лот назад это было невозможно. Тогда царило еще такое наивное, непостижимое для нас переплетение трех идеалов — религиозно-теократического, имперско-государственного и культурно-цивилизаторского, — которое могло быть порождено лишь веками варварских нашествий и отсутствия самого элементарного порядка. В дальнейшем жизнь далеко разведет эти идеалы.

…Такова историческая действительность, предполагаемая вымыслом Т. Парницкого. Степень адекватности, с которой правда истории отражена в романе, сравнительно велика (например, Оттон III «похож»). Конечно, вымысел остается вымыслом, и дистанция между зеркалом и тем, что в зеркале отражено, заметна. Но от исторического романа не требуют, чтобы он был историческим исследованием: это вещи разные.

С. Аверинцев

Краткая библиография

Т. Парницкий. «Аэций — последний римлянин. М., Прогресс, 1969

И. К. Горский. Польский исторический роман и проблема историзма. М., Изд. AН СССР, 1963, с. 217–222

МАСТЕРА СОВРЕМЕННОЙ ПРОЗЫ

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС» МОСКВА 1982

МАСТЕРА СОВРЕМЕННОЙ ПРОЗЫ ПОЛЬША

Редакционная коллегия:

Андреев Л. Г., Барабаш Ю. Я., Засурский Я. Н., Затонский Д. В., Клышко А. А., Мамонтов С. П., Марков Д. Ф., Палиевский П. В., Челышев Е. П.

ТЕОДОР ПАРНИЦКИЙ

СЕРЕБРЯНЫЕ ОРЛЫ

РОМАН

ПЕРЕВОД С ПОЛЬСКОГО

Перевод Ю. Абызова

Предисловие С. Бэлзы

Послесловие С. Аверинцева

Редактор М. Конева

Парницкий Т. Серебряные орлы: Роман. Пер. с польск. — М.: Прогресс, 1982. — 452 с. — (Мастера современной прозы)

Автор — известный польский исторический романист. Действие романа происходит в период раннего Средневековья, начало XI века, во время правления польского короля Болеслава I Храброго, который в многолетней упорной борьбе с германскими феодалами отстоял независимость молодого польского государства, закончил объединение польских земель. Интересен образ императора Оттона III, который тщетно пытался осуществить утопический план создания мировой монархии.

© Предисловие, послесловие и перевод на русский язык издательство «Прогресс», 1982

П 70304-606 98–82

006(01)-82

4703000000

ИБ № 9483

Редактор М. И. Конева

Художественный редактор А. П. Купцов

Технические редакторы Е. Ю. Лунева, Е. В. Мишина

Корректор Е. Н. Понкратова

Сдано в набор 02.10.81. Подписано в печать 21.04.82. Формат 60×84^1/16. Бумага типограф. № 1. Гарнитура обыкнов. новая. Печать высокая. Условн. печ. л. 25,41. Уч. — изд. л. 27,83. Тираж 50 000 экз. Заказ № 1373. Цена 3 р. 10 к. Изд. № 32895. Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Прогресс» Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, 119021. Зубовский бульвар, 17

Ордена Октябрьской Революции и ордена Трудового Красного Знамени Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, М-54, Валовая, 28

Отпечатано в Ордена Трудового Красного Знамени Московской типографии № 7 «Искра революции» «Союзполиграфпрома» Государственного Комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, 121019, пер. Аксакова, 13.

Примечания

1

Трактат Боэция (ок. 480–525) — римского философа и государственного деятеля. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Владимир I Красное Солнышко — великий князь Киевский с 980 по 1015 г.

3

Бенедикт Восьмой — папа римский с 1012 по 1024 г.

4

Ты гадать перестань, нам наперед знать недозволено (лат.) — пер. С. Шервинского.

5

Имеется в виду папа Григорий V.

6

Альфред Великий, английский король с 871 по 899 г., перевел трактат Боэция "Утешение философское".

7

Английский король Этельред II (978–1016).

8

Папа Лев IV в 847–848 гг. возвел стены вокруг собора святого Петра и части города на нравом берегу Тибра; окруженная стенами часть Рима называется Леонолис.

9

Так тебя, божественная повелительница Кипра… (лат.) — обращение Горация к Венере.

10

Только представлю себе той ночи печальнейшей образ (лат.) — пер. С. Шервинского.

11

Да здравствует цезарь император, да здравствует святейший папа! (лат.).

12

"И вы — мои римляне? Ведь я ради вас покинул свою родину и своих близких…" (лат.).

13

Симон-волхв по преданию предлагал апостолам деньги за обладание дарами духа святого, "симония" — приобретение подкупом церковного сана.

14

Иоанн Цимисхия — император Византии с 969 по 976 г.

15

Дурень (лат.).

16

Общественное благо — высший закон (лат.).

17

"Помилуй меня, боже, по великой милости твоей" (лат.).

18

Василий Болгаробоец (976–1025) — император Византии.

19

Смерть настигает и бегущих мужей (лат.).

20

Никифор Фока — император Византии с 963 по 969 г.

21

Возрожденная империя (лат.).

22

Кто подаст воду главе? Кто поможет бедняку? Кто принесет слезы глазам? (лат.).

23

При жизни Оттона Третьего благо было народу. Да скорбит огненный Восток, да восплачется грубый Запад (лат.).

24

Да скорбит мир, да скорбит Рим, да печалуется церковь (лат.).

25

Короли Англии Альфред Великий (с 871 по 809 г.) и Этельстан, внук Альфреда Великого (с 924 по 940 г.).

26

Отпускаю тебе грехи! (лат.).

27

Римлянин, ты научись народами править державно, милость покорным являть и смирять войною надменных (лат.) — пер. С. Ошерова.

28

"Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега" (лат.).

Content

Теодор Парницкий
Серебряные орлы

Святослав Бэлза Служитель музы Клио

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

С. Аверинцев «Римская идея» и средневековая реальность

Краткая библиография

Примечания