Александр Володарский

Химия

Художникам Елене и Виктору Володарским от любящего сына

Я в Киеве сижу — щщи разбитые… Свободой дорожу… Зеки бритые… А опера мне дело шьют навек.

Хоть невиновен я, друзья родимые, Но срок мне дал судья — чмо галимое.

Теперь лежит на нарах ПолитЗек.

ПолитЗек. «Баллада о Киеве»

Тюрьма — это единственное место, где власть может проявляться во всей своей наготе и непомерности и подыскивать себе моральное оправдание «Ведь, осуществляя наказание, я совершенно права, потому что вы же знаете, что воровать или убивать нехорошо…» Именно это в тюрьме и восхищает: на сей раз власть перестает скрываться и маскироваться, а предстает как тирания, которая, будучи сама цинично доведена до самых мельчайших деталей, в то же самое время оказывается чистой и полностью «обоснованной», потому что может всецело формулироваться внутри некой морали, которая и обеспечивает рамки ее осуществления, и тогда ее грубое тиранство проявляется как беспристрастное господство Добра над Злом, порядка над беспорядком.

М. Фуко, «Интеллектуалы и власть», беседа с Ж. Делёзом, 4 марта 1972 года

Лицензия «С указанием авторства — Некоммерческая — С сохранением условий»

Вступление

Моё знакомство с пенитенциарной системой и серьёзное погружение в радикальную политику начались практически одновременно, а именно 2-го ноября 2009 года. Один из моих первых акционистских опытов оказался достаточно громким, чтобы привлечь внимание сразу двух столпов реакции — Полиции и Церкви.

По правде говоря, тексты получаются у меня лучше, чем перформансы, а именно текстовую часть я тогда и пустил на самотёк, предоставив журналистам и зрителям самим интерпретировать происходящее. В результате получилось что-то невнятное — вышли парень и девушка под Верховную Раду и немного подергались, изображая секс, после чего меня (уже одетого) приняли менты.

Почему именно порно? Потому что тогда это казалось забавным. Сейчас это кажется скучным, хотя когда я сталкиваюсь с истеричной ненавистью очередного моралиста, то думаю, что все было совсем не так уж и плохо и совсем не бессмысленно.

Сама цель той акции — Национальная Экспертная Комиссия по вопросам защиты общественной морали — вряд ли заслуживала всего того внимания, которое ей уделялось и уделяется по сей день. НЭК — это кадавр, который так страшно раздулся из-за процессов гниения. Он призван пугать инакомыслящих, и в то же время принимать на себя весь гнев интеллектуалов, правозащитников и играющейся в протест богемы. Причина торжества мракобесия — не в инициативе десятка полоумных чиновников. Критически говорить о настоящих проблемах в культурной сфере (клерикализация общества, национализм, «традиционные ценности», которыми пронизан политический официоз) до сих пор считается в Украине крайне непопулярным занятием, а связывать их с социальной проблематикой — и подавно. Заслышав же слово «классовый», отечественные буржуа могут лопнуть. Кто от смеха, а кто от пафосного возмущения.

Нужно уточнить, что я ни в коем случае не сожалею о произошедшем: навыки, полученные во время боев с ветряными мельницами, бывают полезны, когда очередь доходит до настоящего противника. Жизненные обстоятельства, в которых я оказался после освобождения из СИЗО, тесно свели меня сначала с киевскими марксистами, а потом и с анархо-синдикалистским движением. Это позволило вырваться за пределы субкультурно-постмодернистских представлений об уличной политике, да и о жизни в целом.

Полтора месяца в СИЗО оставили после себя сильный кашель с привкусом крови и легкую агорафобию, от которой я окончательно избавился полгода спустя. Самым страшным там было ощущение беспомощности перед властью, тотальности несвободы, отсутствие малейшего контроля за своей судьбой. Меня не прессовали, так что в этой истории нет особых проявлений героизма. Просто «Александр Володарский» он же «блоггер Шиитман», которого задержали 2-го ноября 2009 года расплавился под воздействием ядовитого тюремного воздуха, а из получившейся массы постепенно вылепил себя уже немного другой человек, с другими целями и жизненными принципами.

Последовавшая спустя почти полтора года поездка в исправительный центр в Коцюбинском была неприятным, но уже вполне контролируемым опытом. Возможность публично выносить сор из избы посредством блога дала мне своеобразную власть над начальством колонии. Администрация конечно же пыталась отыграться. Для любого прапорщика было делом чести подловить меня на нарушении режима, но публичность здорово связывала им руки. От меня так хотели избавиться, что я вышел по УДО. Вред, который я наносил руководству, перевесил их жажду власти и самоутверждения.

Если СИЗО был толчком для кардинальной смены жизненных приоритетов, то колония-поселение помогла убедиться в том, что это были правильные изменения. Общение с зеками, которые провели за решеткой по десять-двадцать лет жизни, неплохо расширяет кругозор, а частичная изоляция от общества позволяет взглянуть на него совершенно иными глазами.

Эта книга не о тюрьме, хотя здесь много тюремных зарисовок. Это книга не об анархизме, хотя здесь много политических текстов. Она о том, как бунт превращается из безобидного юношеского хобби в смысл жизни уже вполне взрослого человека с седеющими висками. Она о том, как постмодернистская игра может неожиданно стать суровой реальностью.

НацКомМор

Что такое национальная экспертная комиссия по защите общественной морали, против которой мы протестовали? Если начинаешь объяснять это человеку со стороны, то чувствуешь себя идиотом. Ведь мы боролись и в какой-то мере продолжаем бороться с шайкой тупого сброда, лишенной каких-либо реальных власти и авторитета. Нацисты, религиозные маньяки, истеричные члены «родительских комитетов», «заслуженные» журналисты и деятели культуры, заслуги которых сводятся к умению лизать начальственную задницу. Питекантропы с учеными степенями и регалиями. Меня всегда занимало, откуда такие берутся. Ведь люди, способные если и не написать, а хотя бы просто купить диссертацию, не станут старательно анализировать мультфильм South Park на предмет детской порнографии, а матерную частушку вроде «я свою любимую из могилы вырою» — на предмет некрофилии.

Само по себе существование этой комиссии не более опасно, чем существование гипотетических аллигаторов в канализации. Но вот если аллигатор выбирается из унитаза и кусает вас за задницу, значит у вас проблемы. Скорее всего это значит, что вы сошли с ума.

Тот факт, что глава НЭК Василий Костицкий и его соратники навязывали и продолжают навязывать свои вкусы обществу, портят кровь писателям и кинопрокатчикам, проводят «экспертизы», на основании которых людей судят за распространение порнографии, говорит о том, что украинское общество глубоко безумно.

Сейчас борьба против цензоров-моралистов вошла в моду, тогда же, в 2009 году, ей уделяли внимание немногие правозащитники и отдельные радикальные деятели культуры. Эта борьба является важной и бессмысленной одновременно. Важной, потому что комиссия по защите морали — символ захлестнувшего страну мракобесия, символ слияния церкви и государства, символ торжествующей обывательской пошлости, символ полицейской дубинки в руках дебила.

Бессмысленной же, потому что сама по себе НЭК лишена каких-то сверхъестественных полномочий. Она пилит свои скромные бюджеты и тихо символизирует перечисленные выше ужасы. Но вся эта мерзость будет существовать и без комиссии. НЭК — это стебель растения, корни которого глубоко проникли в украинское общество, и их нельзя вырвать, не потревожив его основ.

Акция «Порно перед верховной радой»

Действующие лица:

Володарский — скандальный блоггер

Напарница Володарского — активистка, пожелавшая остаться анонимной, на акции — в платке и с ярко-раскрашенным лицом.

Верзилов — художник-акционист, член группы Война.

Томек — жонглёр из Польши, путешествует по миру автостопом. В художественных целях носит на голове игрушечный цилиндр найденный на мусорнике.

Сирко — священник из Тернопольской области, живёт в палатке перед Верховной Радой. Культовая фигура в среде русских православных патриотов Украины и окрестностей.

Наумов — православный верующий без бороды, родом из Крыма. Наиболее разговорчивый из всех. Прихожанин священника Сирко.

Хлыст — православный верующий с бородой. Очень суров. Прошел пешком путь от Харькова до Киева, планирует без паспорта обойти Москву и Минск, утвердив тем самым единство славянских народов. Прихожанин священника Сирко.

Вдова Кацимон — женщина нелегкой судьбы, прихожанка священника Сирко.

Милиционеры — ACAB.

Журналисты — работники прессы, а также леваки, притворяющиеся работниками прессы.

Примерно в таком виде расшифровка видеозаписи акции была представлена в суде. Суд отказался принять ее в качестве доказательства защиты. Никакой литературной обработки. Сухие факты. За кадром осталось то, как милиционеры забрали у меня паспорт, после чего я потерял возможность бежать и остался перед Верховной Радой, рассчитывая на административку. Надежда не оправдалась, уже через несколько часов мне зачитывали постановление о возбуждении уголовного дела.

Расшифровка видеосъемки акции 2 ноября 2009 года

Володарский: Здравствуйте.

Верзилов (журналистам): Знакомлю вас с организатором и действующим лицом.

Володарский за руку здоровается со всеми журналистами.

Верзилов: Подожди, может что-то спросят?

Володарский: Я думаю так, что если уже известна суть этой самой акции, и мы потом это обсудим. Сейчас уже будем уже приступать к действию и чем быстрее, тем лучше. Сейчас нужно найти вторую часть…

Журналист в черной куртке: Ты сказал бы имя свое, фамилию.

Володарский: Такие официальные вещи мы сделаем позже.

Володарский стоит с двумя плакатами, его фотографируют журналисты. Пришла девушка, и все пошли через парк к Верховной Раде.

Кто-то из журналистов: Без пятнадцати шестнадцать, точно.

Журналист в черной куртке: Ну, тогда аккуратненько продвигайся на съемку, я тебя после съемки поймаю.

Томек берет плакаты, а девушка и Володарский раздеваются.

Кто-то из журналистов (за кадром): Надо снять это.

Томек поворачивается к нему.

Журналисты: Говори, говори.

Томек: Мы представляем зарубежный фильм, который… (дальше не слышно).

Журналисты передвигают Володарского, Томека и девушку по площади в поисках лучшего ракурса. В результате все становятся спиной к Раде и лицом к палатке с крестом. Володарский и девушка начинают имитировать половой акт. К ним приближается Наумов.

Наумов: Это Верховная Рада, здесь храм, а вы тут начинаете сношаться.

Томек: Это не храм, это общественное место.

Наумов: Идите отсюда на хуй. Бегом отсюда. Сейчас возьму палку и по спине дам. Витя, иди сюда, Витя, неси арматуру. Сейчас я им, блядь, по башке дам.

Кто-то из журналистов: Это морально или нет.

Журналист в черной куртке: Давай, давай.

Наумов: О уроды, блядь. Вы что, совсем с ума посходили. Совсем сошли с ума, блин. Совсем з глузду з’їхали. Вот вам, нажрались гормонов.

Томек: А что? Это против комиссии по морали.

Наумов: Что, что? Что ты, блядь, показываешь детям или кому это показываешь.

Томек: Дети, какие здесь дети.

Наумов: Где дети? А ты что, взрослый? Ты еще сам сопли не вытер.

Томек: А где дети?

Наумов: Уроды конченные.

Томек: Где дети? Я не вижу детей. Одни взрослые люди.

Наумов: Вот блядь. Гореть вам в аду всем, как последним тварям.

Томек: Мы хотим знать… (дальше не слышно)

Наумов: Что узнать, что узнать? У него не стоит ни хрена, а ты стоишь и смотришь, как он делает.

Томек: Мы хотим узнать, надо ли распускать комиссию. Это морально или нет.

Наумов (Томеку): Да ты кто? Ты никто. Понимаешь. Ты не мужик и не баба. Никто. Держит картинки и дрочит постоянно. (Володарскому) Ты хоть воткни его, он висит у тебя по самые яйца.

Кто-то из журналистов: Он имитирует.

Володарский: Ну… (разводит руками) Холодно.

Наумов: Снимают все это. У людей вообще ничего…

Володарский и девушка начинают одеваться.

Томек: Ну, мабуть, оце і все.

Наумов: Во дожились. Вы читаете историю, Писание. Не знаете. Вот так уничтожена была вся страна, из-за таких дураков как вы.

Подходят милиционеры. Володарский продолжает одеваться, девушка уходит. Один из милиционеров догоняет ее, берет за руку и пытается вести ее обратно, она упирается. Их окружают журналисты. Журналисты бегают вокруг милиционера с девушкой и фотографируют их.

Милиционер: Для кого это вы делали все?

Журналисты: Вы задерживаете девушку?

Верзилов: Отпустите ее, документы покажите. Документы покажите.

Милиционер: А вы кто такой?

Верзилов: Я журналист.

Милиционер: Журналист?

Верзилов: Да.

Володарский в это время спокойно обувается.

Хлыст: Вы не журналисты, вы тараканы паршивые, не более того. Всё не наедитесь. Убери. Тебе кто-то разрешение давал на фотографирование? Убери. Я тебя сейчас…

Хлыст нападает на Верзилова с фотоаппаратом, толкает его.

Верзилов: Что вы делаете?

Журналисты: Милиция!

Хлыст: Я тебе разрешения не давал, чтобы ты меня фотографировал.

Пытается бить Верзилова и громко требует, чтобы тот отдал фотоаппарат и не снимал его. В это время девушка вырывается из рук милиционера и убегает.

Хлыст (вдогонку Верзилову): Ты меня понял, журналист.

Милиционер: Кто это придумал? Чей это проект вообще?

Хлыст: Где этот урод?

Журналисты: Что происходит?

Наумов: Ничего не происходит, это гражданин просто ненавидит эту мразь, которую вы тут охраняете.

Хлыст продолжает нападать на журналистов.

Сирко: Что? А я кто такой, я кто такой. Я гражданин. И вы нарушаете мои права. И эту мразь, которую ты показываешь.

Сирко вцепляется в журналистку в красном платке и пытается ее бить.

Другая журналистка: Что? Что вы делаете? Что? Зачем вы ее трогаете. Катя…

Милиционер: Тихо! Спокойно!

Томек: Что… Что происходит вообще.

Володарский подзывает журналистов ближе к месту конфликта.

Сирко: А ну иди сюда. Я с тебя шляпу сниму. Сдохни.

Журналисты: Вы чего полезли?

Сирко: Еще раз камеру на меня наведете, разобью сразу.

Журналисты: А чего вы прячетесь?

Сирко: Вы нарушаете мои права. Я не хочу, чтобы меня снимали. Чего она меня фотографирует. Надо спросить у меня, понимаете.

Наумов: А мы хотели, чтобы на нашем фоне фотографировались? Почему вы пришли сюда фотографироваться на фоне нашего храма? Вы не видели, что здесь храм? Вы похерили, понимаете, похерили. Вот такой вот разврат. Как тараканы, блядь.

Журналисты: Мы не думали…

Хлыст: Не надо здесь. Думал, недумал. Вас заказали.

Сирко: У вас что, места нет. Пойдите туда вот.

Томек: Никто к вам в храм не приходил.

Наумов: Чего вы сюда пришли? Кто вас сюда прислал?

Хлыст: Вы не закрывайтесь… А чего ж она закрывалась, если она не боится?

Наумов: Вот кадры нафотографировали. Будут вам кадры…

Хлыст: Вы что, больные?

Томек: А ты не больной?

Журналисты: Мы за право выбора.

Наумов: Да какое право выбора. Ну трусы сними и покажи. Вот его раздеть и поставить в позу. Найду дурака и воткнет тебе по самую шею. Ты этого хочешь. Давай это продемонстрируем. Это тоже имеет право. По этому поводу есть столько газет, журналов. Они показывают, что узаконили гомосексуализм, педерастию. А вы здесь показываете. Демонстрируете.

Журналисты смеются.

Хлыст: Чего вы смеетесь. Это зараза, которую вы даже не знаете. Это сатанизм чистой воды. Заказали вас за деньги. Вы сюда пришли. Журналисты сраные.

Наумов: Что, места больше нету. Правда что ли. На площади, на асфальте, в холодину с минусовой температурой. И вы издеваетесь над этими партнерами. Вот он, бедняга. Да у него поднимай как хочешь, не поднимешь. Вон, вообще отпадет у него все.

Сирко: Он, видали, та еще бегает.

Женщина: Хай біга, змерзла, хай побіга.

Наумов: Чтоб заработать денег, люди идут на всякую пакость. Все за деньги.

Хлыст: Дорогой, как твоя фамилия. Русскими буквами. А потом я тебя достану когда-нибудь. Хорошенько достану. Тогда ты мне в той позе постоишь и в этой.

В это время Сирко рассказывает женщине, что тут происходило раньше. На место событий приходит какая-то женщина, предположительно свидетельница Кацимон. Сирко пересказывает ей то, что происходило на месте событий.

Сирко: Они тут голые были.

Женщина: Что совсем голые? И что-то еще (не слышно).

Хлыст: Я просто понять хочу. Чего он тут сидел. Без разницы. Я тебя достану. Даст он мне или не даст (показывает на милиционера). Сегодня время. Сегодня дата. Вас, засранцев, привлеку (показывает на журналистов). Посмотрим, кто у нас тут торчком постоит. А ты (к Володарскому), запомни этот момент на всю оставшуюся жизнь. Долго не проживешь. Это я тебе обещаю.

Журналист с сумкой: А вы черную магию практикуете?

Хлыст: Нет. Не практикую. Понимаешь, какая магия… Бросается на Володарского, пытается ударить. Милиционеры отводят Хлыста.

Журналисты: Милиция, ловите его (Хлыста).

Милиционер (в телефон): Присылай кого-нибудь сюда.

Наумов: А вообще ты кто такой.

Журналист с сумкой: Журналист.

Наумов: Журналист. И это ваша команда.

Хлыст: Да это не журналист. Ты дерьмо в припрыжку, блядь, журналист.

Журналист с сумкой: Вы чего меня оскорбляете?

Хлыст: Вы оскорбили нас.

Наумов: Вы пришли сюда.

Хлыст: Журналист. Сейчас я покажу тебе, кто ты такой. Журналист сраный.

Наумов: Оскорбили на моих глазах, устроили тут (рукой показывает характерный жест сжатой рукой вверх-вниз).

Хлыст: Навозные мухи тут.

Журналист с сумкой: Я ничего не делал. Я на работе тут. Я пишу о том, что происходит.

Наумов: На работе. Так пишите, чего вы допускаете. (к милиционерам) Чего вы допускаете все это?

Журналистка снимает их перепалку. Женщина пытается закрыть рукой ей объектив, та уворачивается.

Женщина: Не надо снимать, не надо, не надо.

Журналистка: Что вы мешаете?

Женщина: Разрешение спроси.

Хлыст: Я сказал тебе не снимать. Все сотри сейчас же, при мне. Я тебя догоню.

Девушка бежит, Хлыст за ней. Не догнал, его останавливает милиционер.

Наумов: Да нельзя этого делать, молодежь тут. А тут пенисы и все на свете.

Хлыст продолжает бегать за журналистами и пытается их пинать.

Милиция бездействует.

Арест и СИЗО

Одна из самых больших глупостей, которую я допустил в своей жизни, заключалась в том, что я поверил в адекватность милиционеров и возможность все быстро и безболезненно решить «по закону». Было ясно, что своей акцией мы заработали административку. Небольшой штраф или даже несколько суток заключения. Сама по себе мысль о том, что нужно вырываться, сопротивляться, бежать от милиционеров казалась мне тогда дикой и несуразной. Зато сейчас подобный образ действий кажется единственно верным, поскольку «по закону» и «быстро и безболезненно» — взаимоисключающие понятия в наших реалиях. В общем, когда я боковым зрением увидел, что партнершу по акции схватили, то безо всяких сомнений протянул милиционеру свой паспорт. Таким образом, я оказался скован и без наручников — через два дня мне надо было бы возвращаться в Германию, в университет, и даже если бы я и сбежал с места «преступления», без документов я бы далеко не уехал. Партнерша, к счастью, смогла убежать, после того как один из милиционеров отвлекся на меня, и я остался в окружении милиционеров, журналистов и безумных православных фанатиков, которые несколько разряжали обстановку своими эсхатологическими проклятиями. На самом деле, бежать надо было и мне. Невзирая на паспорт — на следующий день его можно было бы забрать, вернувшись в компании адвокатов и правозащитников, и свести все к тому же административному правонарушению.

Очень часто решающими оказываются первые дни или даже часы после ареста. Отсутствие адвоката, психологическое давление, полушутливые угрозы — «а откуда у тебя кокаин в кармане?» — заставляют совершать глупости. Первая глупость, которую я совершил — это отказ от адвоката. Я был уверен, что отказываюсь от него лишь на время личного досмотра (в вещах не было ничего криминального, так что обыск меня не пугал). Было десять часов вечера, и если бы я уперся, бюрократические процедуры затянулись бы до утра. Я же не хотел еще больше злить милиционеров. На самом деле, душевное здоровье милиционеров — это последняя вещь, которая должна беспокоить человека в такой ситуации. На первых порах не следует подписывать ничего, кроме жалоб на угрозы и грубое обращение. Как в украинском, так и в российском законодательстве есть статья Конституции, позволяющая отказаться от дачи показаний. С ней почти всегда знакомят, но только делается это в такой форме, чтобы человек сразу понял: «право молчать — пустая формальность, если не хочешь ухудшить свое и без того печальное положение — сотрудничай». Верить этому не надо. Ментов с уличными гопниками роднит не только общая культурная среда и схожий интеллектуальный уровень. Как и гопник, мент использует страх. Молчание на первых порах, в большинстве случаев, лучше, чем самые выверенные и разумные показания. Показания милиционеры обычно пишут сами, с ваших слов, немного изменяя формулировку, подгоняя под бюрократические лекала. На первый взгляд это кажется безобидным, но на самом деле форма способна изменить содержание. Подобно тому как милицейская форма изменяет самую суть человека, следственный новояз способен превратить оправдательную речь в явку с повинной. Лучше молчать или, если навык позволяет, жаловаться. До последнего момента я не верил, что меня отправят в СИЗО. Это казалось абсурдным и бессмысленным, не тот масштаб преступления. Поэтому я верил, что у следствия проснется здравый смысл. Тем более, что я обзавелся адвокатом. Вторая ошибка. Никогда нельзя соглашаться на адвоката, которого предлагает следователь. Таким образом вы даете ментам возможность совершенно легально шарить в вашем кармане, защитой такой «юрист» заниматься не планирует, скорее он будет предлагать вам решить все через свои «связи». В реальных политических делах, особенно в тех, которые привлекли внимание прессы, через «связи» ничего не решается. И даже в тех случаях, когда разумнее дать взятку (например, если вы действительно совершили какую-то серьезную уголовщину), ментовский адвокат, предложенный следствием, редко бывает хорошим посредником. Суд провели очень поспешно, на день раньше, чем все ожидали. Поэтому ни прессы, ни активистов там не было. По особому распоряжению следователя с меня несколько часов подряд не снимали наручники, чтобы не сопротивлялся. Это был первый опыт знакомства с судебной системой, и он развеял робкие иллюзии о том, что «менты, судейские и прокурорские — не одно и тоже». Одно. По крайней мере, с нашей позиции. Из суда меня отправили в ИВС, а оттуда в СИЗО. В ИВС подобралась интересная и поучительная компания: несколько наркоманов, пара воров из Грузии, один барыга, которого взяли с двумя килограммами травы, двое экономических. Почти весь спектр. Во многом этим людям я обязан своим вполне благополучным выживанием в СИЗО, мне в краткой форме провели ликбез: что и как следует, а что не следует говорить сокамерникам. В СИЗО мы опять же поехали на день раньше, чем ожидалось.

После двухдневного «карантина» перекинули в общую камеру, где я и провел последующие полтора месяца своей жизни. Если бы не воспаление легких, которое меня едва не доконало, этот период можно было бы даже назвать интересным и поучительным. Сон в две смены (нар на всех не хватает), суп, который варится в ведре кипятильником, телевизор как центр Вселенной. Писать о «нарушениях режима» заключенными не буду, хотя тогда именно эта часть жизни и была самой интересной. Но интересная в реальности — не значит интересная на бумаге. Информации о том, как сварить брагу из хлеба, как правильно пить чифирь, и о том, как осуществляется коммуникация между камерами, достаточно и в интернете. С тех пор, как я побывал в СИЗО, там сменилось несколько начальников, мою камеру давным-давно расформировали, кто-то уехал в лагерь, кто-то на свободу. Но все равно, описывать детали тюремного быта, сопряженные с коррупцией, лишний раз не стоит. Коррупция — это единственная отдушина, которая позволяет заключенным выживать. Без нее не будет ни лекарств, ни нормальной связи с адвокатом, ни общения с близкими. Ничего. И поэтому, разоблачая беззаконие пенитенциарной системы, можно и нужно писать о многом: о жлобстве и грубости охранников, об антисанитарии, об отсутствии банальной медицинской помощи, и так далее. Но не надо писать о тех небольших нарушениях, которые служат улучшению быта заключенных. В конце концов, мы хотим разрушить тюрьмы, а не привести их деятельность в согласие с буквой закона.

* * *

В открытых источниках можно найти множество инструкций по «выживанию в тюрьме». Поэтому я не буду подробно останавливаться на этой теме. Дам только самые основные рекомендации, которые в свое время оказались полезными лично мне:

1) Меньше говорите, меньше спорьте, больше слушайте. Со временем вы поймете, с кем можно спорить и о чем. Пока что, чем больше вы слушаете, тем меньше у вас шанса сказать что-то не то. Не ругайтесь матом. Конечно, в тюрьме матом разговаривают все, но есть фразы, которые в определенном контексте могут повлечь неприятные последствия. За «пошел нахуй» или «еб твою мать» можно получить по голове кружкой, и это еще не худший вариант. Со временем вы почувствуете, как можно и как нельзя материться, а поначалу лучше притворяйтесь интеллигентом.

2) Не пейте, не употребляйте наркотики. Если не будете курить — вообще замечательно. Алкоголь и наркотики — это крючок, на который вас в любой момент может подцепить администрация. Добрый человек, который вас угощает, может оказаться стукачом. Сиюминутное удовольствие не стоит нескольких лет срока за хранение наркотиков или досрочного освобождения, сорвавшегося из-за алкоголя. Аргументируйте свой отказ тем, что вы спортсмен.

3) По возможности занимайтесь спортом. Во-первых, в тюрьме для этого есть время. Во-вторых, без физических нагрузок в тюрьме мышцы быстро атрофируются. В-третьих, спортсменов уважают. Не столько за силу, сколько за наличие принципов. Но не переоценивайте, спорт — это не панацея, нормальной социализации он вам не заменит и в экстремальной ситуации не защитит.

4) Не сотрудничайте с администрацией. Это клеймо на всю жизнь.

5) Не врите о своем прошлом или статусе, не скрывайте свою статью. В тюрьме все очень быстро проверяется.

6) Не говорите о сексе. А если вдруг поднялась эта тема — вы не делали куннилингус, вы гетеросексуальны, вы не склонны к девиациям. Независимо от ваших реальных сексуальных пристрастий. Пытайтесь обернуть любой разговор о сексе в шутку или переключить его на другую тему, по крайней мере, на первых порах.

7) Если ваши сокамерники делают что-то, запрещенное законом — не замечайте этого, никак не выказывайте интереса к происходящему. Смотрите в сторону. Особенно пригодится ваше умение смотреть в сторону, если кого-то за запрещенным занятием застает охрана — при наличии свидетелей человеку будет гораздо труднее решить возникшую ситуацию.

СИЗО

В СИЗО я не вел подробного дневника, а отрывочные записки сложились в эти вот стихи, собранные в последствии в сборник под названием Gefängnis. Писать прозой было особенно не о чем. Недостаток сна (спим по очереди, потому что на 20 нар 35 человек), недостаток еды (передачи быстро заканчиваются, баланда малосъедобна), холод, от которого не спасает никакая одежда, кашель и многочасовые кровотечения из носа. Люди, впрочем, неплохие. Жить можно.

Готтфриду Бену и 11-й камере СИЗО 13 посвящается.

На свободе Игорь кололся мулькой.

Эфедрин для ленивых из сиропа для кашля «Колдак».

От мульки сходят с ума за пару лет,

У Игоря стаж чуть больше года.

Иногда он говорит часами, иногда трясется,

А иногда становится на колени перед иконой,

Прячет голову в воротник и стоит так весь день.

Игорь понимает, что не совсем нормален.

И винит во всем марганец.

Марганец, говорит он, откладывается внутри черепа

И давит на мозг.

Если вскрыть лобную кость и марганец соскоблить,

То можно выздороветь.

Игорь давно хочет провести эту операцию.

К сожалению, в камере нет подходящего инструмента

Для вскрытия черепа.

Но Игорь изобретателен и находчив.

Он обязательно найдет способ.

Жена ударила гробовщика Андрея сковородкой, А он в ответ сломал ей три ребра.

И попал в тюрьму.

Тут Андрея зовут «Челентано», он моет парашу у нас в камере,

Иногда рассказывает истории.

Когда его сыну пришла пора служить в армии,

Он пришел к отцу и попросил денег откупиться.

Но Андрей не дал денег, потому что тратил их на водку.

Сын обиделся.

Он подкрался ночью к спящему отцу

И ножом пробил ему переносицу в двух местах.

А потом долго стоял над ним с тарелкой

И собирал в нее кровь.

Что он сделал с кровью потом — неизвестно.

Скорее всего вылил.

Витя Федотов объявил голодовку, Он не ест уже три недели.

Лежит возле параши, иногда сплевывает кровью

И кричит: «я — болгарин!».

Витю не пускают на нару, потому что,

Несмотря на пустой желудок,

Он продолжает испражняться в штаны.

На обходе вертухай говорит Федотову:

«Ты мужик или баба? Встань, помойся, пожри

И лезь на нару, как человек».

«Поем на воле, меня завтра отпустят»,

Отвечает Витя.

Его не отпустят, он умрет через три дня.

А пока что мы ласково зовем Витю: «Живой уголок».

Алексей родился в русской деревне

И всегда стремился к культуре и цивилизации.

В 20 лет он уехал в Москву, в Москве прочитал пару книг,

Стал диссидентом и захотел в Европу.

Услышав где-то, что Украина вступает в Евросоюз,

Алеша приехал в Киев.

В Киеве он пошел в ботанический сад, чтобы нарвать яблок.

Но его покусали собаки.

Алеша купил себе кухонный нож и пошел с ним милицию,

Чтобы спросить, можно ли в Европе отбиваться ножом от собак.

Его посадили в тюрьму за ношение холодного оружия.

Сокамерники называли Алексея ботаником,

А он в ответ назвал их суками.

Били Ботаника вчетвером, железной кружкой, потом ногами.

Пробили голову и почти оторвали ухо.

Теперь он ждет суда в другой камере и строит планы мести.

В лагере Алеша, скорее всего, не выживет.

Коля родился в деревне

В двухстах километрах от Киева,

Окончил девять классов.

Пошел в армию, где строил генеральские дачи.

Автомат держал в руках дважды.

В деревню Коля возвращаться не захотел,

Приехал в столицу.

Крал магнитолы и телефоны из машин,

Позже начал вскрывать квартиры.

Его арестовали.

Следователь пообещал условный срок

В обмен на чистосердечное признание.

Коля согласился и подписал все бумаги.

Ему дали четыре года лагеря.

Он перерезал вены и неделю пролежал в коме.

Колю откачали и привезли в нашу камеру ждать этапа.

Здесь он простудил уши и почти оглох.

Каждый день Коля тщательно бреет голову

И что-то напевает себе под нос.

В углу камеры сидит сумасшедший. Он не называет свое имя и статью. Мы знаем лишь фамилию: Фролов.

Каждое утро он подкрадывается к списку заключенных у двери

И начинает его стирать,

Чтобы запутать охранников.

«У меня с головой не все в порядке, мне надо на больничку»,

Постоянно говорит он

И просит у нас бумагу и ручки,

Чтобы писать письма в суд.

В своих письмах Фролов перечисляет в столбик марки машин.

Листы он хранит под подушкой несколько дней, а потом рвет.

Иногда он ворует чужую еду,

Его за это бьют, но не сильно, жалеют.

А он смотрит на сокамерников и спрашивает:

«Ваш дедушка тоже работал в МВД?».

Иногда Фролов стучит головой в дверь,

Иногда пытается повеситься на воображаемой веревке.

Мы пообещали ему подарить настоящую,

Если будет хорошо себя вести и не шуметь.

У Сергея из Херсона неприятная статья Растление несовершеннолетних.

Его не били, но встретили прохладно. За стол пустили лишь на третий день.

Сергея обвиняют в растлении сына и дочери, Четырнадцати и шестнадцати лет соответственно. Донесли соседи.

Дети молчат, Сергей не признает вину, Говорит, что все это козни завистников.

Он уже пролежал 28 дней в психбольнице и был признан вменяемым. В больнице кормили разноцветными таблетками,

От которых болела голова и хотелось спать. Сергей прятал их между нижней губой и зубами.

Когда санитары заметили это, они сделали пару уколов. Теперь он подолгу стоит на одном месте без движения

И по три раза в день повторяет шутки про

«Чахлика невмирущего» и «Межповерховий дротохід».

По статье 156 ч. 2 Сергей может получить три года.

За это время он успеет пошутить не менее 3285 раз.

Бизнесмен Сергей любит говорить о клубах,

Вход в которые стоит сто долларов, и о дорогих автомобилях.

По камере он ходит в костюме с надписью Free Fight

И по утрам долго зачесывает назад редеющие волосы.

В тюрьму его отправила жена,

С которой Сергей не поделил имущество.

Он продал свою машину,

Теперь ждет суда за угон, мошенничество

И еще что-то там в довесок.

В общей сложности ему светит до 9 лет.

Сергей — русский патриот, хоть и татарин.

Он любит Путина, гордится шапочным знакомством с Кадыровым

И клянет прозападное украинское правительство,

Упрятавшее его за решетку из русофобии.

Поначалу Сергей был настроен на борьбу с судом до победы,

Но теперь разочаровался в своих силах.

Он все чаще курит и спит целыми днями,

Встает, только чтобы поесть.

Лицо Сергея распухло, под глазами мешки,

И сильно болят зубы и печень.

У него есть аккаунт на Одноклассниках.

Перед арестом Сергей поставил статус «помогите, я в тюрьме».

Его сразу исключили из группы «100 % VIP»,

Четыре подруги удалили из списка друзей.

А какая-то неизвестная девушка поставила оценку «1» под фотографией

И назвала уродом.

Студент Вася занимается культуризмом

И выглядит очень внушительно,

Поэтому при аресте ему сразу прострелили ногу,

Чтобы не дергался.

Потом долго били по ребрам.

У Васи было при себе немного марихуаны,

Ему досыпали еще и пришили торговлю

В особо крупных размерах.

Он сидит в СИЗО уже девять месяцев,

Нога успела зажить.

Вася постоянно тягает самодельные гири

Из скрепленных парами шестилитровых бутылок,

И строит планы на будущее: когда освободится

Он хочет стать веб-дизайнером, переводчиком

Или заниматься нанотехнологиями.

Две недели подряд его ежедневно

Возили на ознакомление с делом,

Показывали две страницы и везли обратно.

Целыми днями Вася сидел в автозаке.

В туалет ходил в пакетик,

Который прятал под лавку, как сюрприз конвойным.

Потом его вызвали в райотдел,

Как свидетеля по новому делу.

Сказали, что опера, которые Васю арестовывали,

Сами теперь под следствием

За пытки и превышение служебных полномочий.

Один из них в СИЗО, другой в бегах.

Правда на судьбе Васи это не сказалось,

Он продолжает сидеть, суд затягивается.

Арестованный опер сидит в соседней камере,

Они с Васей могли бы перестукиваться через стенку.

Саша третий месяц сидит за сутенерство.

Восемь месяцев был под подпиской о невыезде,

Но перед судом дал слишком маленькую взятку

И был отправлен в СИЗО,

Для острастки.

На самом деле Саша — не совсем сутенер.

Он строитель, немного подрабатывал таксистом.

Накануне чьей-то свадьбы его позвали на мальчишник.

Мальчишник проходил в сауне, с проститутками.

Саша с друзьями попал под облаву,

Всех шестерых задержали и обвинили в «принуждении к проституции».

Девушки блюли профессиональную честь

И всю вину брали на себя,

Но их показания не играли роли.

Следователь и прокурор хотели денег.

Суд затягивается, а Саша сидит в изоляторе.

На воле его ждет невеста.

От нее постоянно поступают передачи

И нежные записки.

Она уже занесла денег нужным людям

И после следующего суда Сашу снова выпустят под подписку.

У них должна получиться очень крепкая семья.

Димон сидит по 309-й,

Уже второй год под судом за хранение героина.

У него странное лицо: детское и старое одновременно.

На самом деле ему около двадцати пяти.

Однажды после чифиря Димон рассказал историю:

«Было нам лет по тринадцать.

Малые были, не ширялись еще,

Но трамадол жрали.

Как-то подваливает после уроков кореш,

И говорит, что Ксюху из параллельного класса завафлили.

Теперь она у всех сосет и дает в жопу.

Короче, мы с пацанами собрались человек десять,

Взяли водяры, пошли в подвал, отодрали ее,

Навафляли на лицо и на язык по полной.

Короче, прошла пара недель,

К маме в гости приходит подруга.

Смотрю, а это мать Ксюхи, а с ней дочка.

Я отозвал ее в сторону и говорю:

«Слышь, блядь, если какую-то посуду в доме руками тронешь,

Тебе не жить».

Сидим потом за столом, она вся трясется,

Рот боится открыть и не жрет ничего.

Потом мать зачем-то послала меня к ним домой.

Я прихожу, принес там что-то, забрал,

Вижу, а Ксюха в свою комнату зашла.

Я за ней захожу, гля, а она лежит в кровати,

Трусы приспущены и пизду лимоном натирает.

Я спрашиваю: «нахуя, дура?».

А она говорит: «чтобы девственность восстановилась,

Это все было ошибкой, я не такая на самом деле».

«Хули ты не такая», — говорю, — «сейчас переебу тебя, блядь».

А тут меня мать ее услышала и погнала из квартиры.

Потом еще моей позвонила, дома пиздец был.

Три года назад видел я ту Ксюху,

С коляской шла, дура страшная, не узнала».

История показалась нам забавной.

Особенно мы смеялись над эпизодом с лимоном.

Ведь всем понятно, что так девственность не восстановить.

У Лени  из Кременчуга суровый характер,

Он несколько раз сидел по тяжким статьям,

В лагере кого-то порезал, говорит, что за дело. Завязал, вроде бы.

У него жена и четверо маленьких детей.

Они сидели в кафе с женой и кумой, общались, выпивали, но в меру.

Когда зашел бывший участковый, работающий теперь охранником.

Очень пьяный.

Стал приставать к Лениной жене.

Леонид попросил его отойти.

В первый раз вежливо, во второй раз грубо.

Участковый засмущался и вышел.

Через полчаса на улицу вышла и Ленина жена,

подышать свежим воздухом.

Участковый, карауливший возле входа, полез к ней обниматься.

Она с визгом забежала обратно в кафе.

Милиционер побежал следом.

Леня схватил первое, что попалось под руку, и ударил не глядя.

Нож для фруктов вошел под сердце и переломился у рукоятки, участковый упал.

Немного полежал, встал, вышел, позвонил по телефону и уехал на скорой.

Врач, делавший операцию, диагностировал телесные повреждения средней степени тяжести.

Через несколько дней к Леониду домой пришел наряд,

Возбудили уголовное дело по статье 115 ч.2., покушение на убийство.

Начальник райотдела, друг участкового, пообещал сгноить в тюрьме

И добить, если выйдет.

Леониду дали 11 лет.

Апелляция не прошла, он подал кассацию в Верховный Суд, так и оказался в киевском СИЗО.

Кассацию тоже отклонили, а ментовской адвокат не пришел на судебное заседание.

Леонид уехал по этапу и ждет распределения в лагерь.

Планирует бороться дальше, времени впереди много.

Леня считает, что его дело надо переквалифицировать со 115 на 123 статью,

И требует психологической экспертизы и реабилитации.

Но Леню не слушают,

Потому что у него 8 классов образования и несколько судимостей.

Суд

Судебный процесс — одна из самых поучительных частей моей судебной истории. И в то же время самых неинтересных. Если проводить военные аналогии, то суд напоминал затяжную осаду измором: без каких-то эпических битв или подвигов, без крови или страха. Периодически атакующие перебрасывают через крепостную стену дохлых лошадей, их в ответ обливают фекалиями. И опять затишье. Даже ненависть увядает и вражда теряет свою остроту. Не верьте телевизионным шоу, показывающим суды, на самом деле там нет ни интриги, ни противостояния защиты и обвинения. Есть только лишь скука и бюрократия. После того, как меня освободили из-под стражи, я пребывал под «личным поручительством» правозащитников, а это поводок даже еще более тонкий и незаметный, чем подписка о невыезде. Чувствуешь себя почти свободным. Пару раз в месяц надо заходить в суд, чтобы посмотреть на нелепый цирк с участием туповатых ментов, безумных свидетелей и безразличных прокуроров, которых я даже не успевал невзлюбить, так как они менялись каждое заседание, и, самое главное, наглого, вальяжного, лоснящегося салом и самодовольством судьи. Своим внезапным освобождением из СИЗО я был обязан неизвестной девушке и предвыборной кампании Виктора Ющенко. Во время пикета у администрации президента незнакомке (которая вообще пришла туда по совершенно другому поводу) удалось прорваться к вышедшему гаранту и вручить ему листовку с требованием моего освобождения. Кстати подвернулась телекамера. Президент, который, невзирая на свой превышающий все гигиенические нормы патриотизм, всегда поддерживал имидж демократа, сказал, что не считает, что за такое нужно наказывать строго. Со следующего дня ко мне в камеру зачастили прокуроры, и через две недели я был уже свободен. Везение, поразительное везение. Был бы Ющенко чуть в большей степени националистом и мракобесом, будь его охрана чуть более параноидальной, случись все это на три месяца позже, уже после того как он с рекордным результатом провалил выборы — я сидел бы и по сей день. После освобождения казалось, что все вот-вот кончится. Еще месяц-другой, и можно возвращаться в Германию к унылым университетским будням. Это сейчас я знаю, что и в Германии есть чем себя занять, а университет — идеальная среда не только для получения знаний, но и для пропаганды молодежного экстремизма. Но тогда я еще слабо чувствовал активистскую среду. Жизнь, описанная в левацкой литературе, существовала в какой-то параллельной воображаемой реальности. Реальность же была скучной и беспросветной, прыжок из пизды в могилу, как в бородатом афоризме Раневской. Теперь я понимаю, что в полете можно еще и кувыркаться, и это знание определенно стоило нескольких месяцев тюрьмы. Новый Год я встретил в больнице в компании ветеранов ВОВ: лечился от пневмонии и слушал лекции Дугина, которые позволяли повернуть рычаг безумия до максимума. «Новый Год — дорога в ад!». Периодически заходили посетители и посетительницы. За секс и распитие спиртных напитков в душе чуть не был с позором изгнан, невзирая на державшуюся несколько недель температуру. В общем, первое судебное заседание, которое я пропустил, было для нас выигрышным, дело решили отправить на доследование за нарушение права на защиту. Мусорской адвокат до такой степени увлекся вымогательством, что даже не удосужился уточнить, нахожусь ли я еще в СИЗО, и обещал отцу за несколько тысяч решить вопрос о моем освобождении. Мы решили ему подыграть, и когда в суде адвокат предъявил ходатайство об изменении меры пресечения, он замечательно проиллюстрировал тот факт, что защиты на стадии следствия у меня не было. Победа. Еще чуть-чуть и конец. В ожидании этого скорого конца прошел январь, февраль, половина марта. Я успел окончательно выздороветь и приехать в Киев, где потихоньку начал погружаться в анархистские и марксистские круги. Потом апелляционный суд решил удовлетворить прокурорскую апелляцию и дело обратно вернули в суд для рассмотрения по существу. В апреле мы вернулись к тому, с чего начинали. Так и началось наше знакомство с судьей Пидпалым.

Судья Пидпалый мне сразу не понравился. Не знаю, что мне не понравилось в нем больше всего: наглая вальяжность, тихий голос, заплывшие жиром свиные глазки. Наверное, в первую очередь мне не понравился сам факт его существования. Больше всего меня оскорбляло именно то, что на свете есть человек, который имеет надо мной власть. Аналогичное чувство я испытывал и по отношению к следователю, и по отношению к надзирателям, да и вообще ко всем людям в форме, но именно с судьей ненависть была максимальной. Наверное, потому что и власть судьи у нас максимальная из всех возможных. Даже депутаты и министры не обладают теми пожизненными преференциями, которые есть у свиней в мантиях. Много мелких бюрократических проволочек и нарушений. Прокуроры прогуливают судебные заседания, свидетели не являются, каждые полчаса в суде объявляются бессмысленные перерывы. Нарастающее раздражение и безразличие. Как я уже написал — осада измором. Через какое-то время перестаешь ее замечать. Пока шел процесс, я успел еще ближе сойтись с киевскими анархистами, вступить в синдикалистский профсоюз, начал ходить на митинги. Немного разнообразили атмосферу полетевшие через крепостную стену дохлые лошади. Явились уже забытые православные сектанты из-под Верховной Рады. Они долго игнорировали процесс, но потом повадились приходить на каждое заседание. Сначала маленькой группкой, потом большой толпой. С иконами, святой водой, портретами Николая Второго и книгами о жидомасонском заговоре. У одного из свидетелей не было паспорта, а большинство из них и вовсе не присутствовали на месте событий. Сектанты были бородаты, шумели и дурно пахли. Они писали в суд пронзительные письма с просьбой покарать меня за экстремизм, разжигание религиозной розни и служение Сатане, требовали признать их потерпевшими. Мы называли этих людей «Церковью свидетелей Александра Володарского». Через какое-то время присутствие буйных сумасшедших начало смущать даже судью, периодически он выгонял православную массовку из зала, в ответ свидетели кричали, что суд куплен. Потом они буквально за пару заседаний до приговора внезапно потеряли ко мне интерес. Что именно повлияло на них, неясно. Сам духовный предводитель Свидетелей — палаточный священник Олег Сирко, который и собрал перед Верховной Радой компанию людей, страдающих религиозным психозом — так ни разу и не явился в суд, хоть и давал показания на стадии следствия. Судя по всему, его стало смущать повышенное внимание к его церкви, которая, как-никак, хоть и пользовалась покровительством некоторых депутатов, была установлена незаконно. Чуть забегая вперед могу сказать, что шум в итоге все-таки вышел боком православной общественности: палаточную церковь снесли, а крупные церковные иерархи предпочли не заметить это надругательство над верой. Иногда веселили не только свидетели, но и сами правоохранители. Особенно запомнилось предложение судьи провести следственный эксперимент. До сих пор очень жалею, что адвокат, не желавшая, по ее словам, «устраивать шоу для журналистов», отговорила меня от участия в этом фарсе. Шоу получилось бы знатным. А так процесс прошел весьма вяло и скучно. Я уже почти успел привыкнуть к кислой роже судьи и агрессивному бреду свидетелей, когда все вдруг закончилось. В начале сентября очередной скользкий, прилизанный и похожий на личинку мухи зампрокурора (в общей сложности их было семь, и они постоянно менялись) попросил для меня три года тюрьмы. На следующий день судья огласил приговор: год поселка. Ограничение свободы — такая хитрая штука, что заключенному предлагают добираться на место казни самостоятельно, а между судом и непосредственным исполнением наказания проходит иногда несколько месяцев. И это расслабляет. Я, признаться, вообще не сразу понял, что мне еще предстоит где-то сидеть. И когда увидел, что меня никто не спешит уводить в наручниках, решил, что приговор условный, о чем радостно сообщил журналистам и ждавшим в коридоре товарищам. Адвокат не стала меня поправлять и указывать на мою ошибку. Наверное, догадывалась, что это несколько снизило бы ее гонорар. То, что я могу отправиться в колонию-поселение, я понял лишь месяц спустя, перечитывая в очередной раз свой приговор и сверяя его с законами.

Во всей Украине всего пара тысяч человек отбывает наказание в виде ограничения свободы (против 200 тысяч заключенных в тюрьмах и лагерях), причем из этой пары тысяч около половины переводятся в поселок строгого режима, в качестве поощрения. Так что о том, что такое на самом деле «ограничение свободы», подчас не знают ни адвокаты, ни прокуроры, ни менты. Судья вот только, судя по гниденькой ухмылке, знал. Апелляцию подала как защита, так и прокуратура, обе были отклонены. Потом наступил Новый Год (на этот раз он был встречен в бодрой анархистской компании), несколько раз мы успели убедить себя, что я отбуду свое «ограничение свободы» дома, и даже отметить этот факт. Потом меня вызвали в инспекцию по исполнению наказаний и вручили путевку в исправительный центр в поселок Коцюбинское. Между преступлением и приговором прошло почти десять месяцев, между приговором и наказанием — полгода.

ПРИГОВОР

№ 1-329/10

ВИРОК

Iменем України

09.09.2010 року м. КиїВ

Печерський районний суд м. Києва в складi:

головуючого суддi

Пiдпалого В.В.

при секретарях

Голуновiй М.Ю., Табалi Я.В., Зененко В.Р., Полтавець А.I.,

за участю прокурорiв

Байдюка Д.А., Бевзенко Ю.П., Бондура Д.В., Менчиця С.Є., Нiдзельська О.О., Панчишина М.Я., Яценка В.I.

захисникiв

ОСОБА_13 та адвоката ОСОБА_14,

розглянувши у вiдкритому судовому засiданi в примiщеннi Печерського районного суду м. Києва справу по обвинуваченню:

ОСОБА_15, IНФОРМАЦIЯ_1, уродженця м. Луганська, українця, громадянина України, з неповною вищою освiтою, працюючого на момент вчинення злочину на посади лаборанта в унiверситетi iм. Фрiдрiха (Нiмеччина), неодруженного, проживаючого за адресою: АДРЕСА_1, ранiше не судимого

у вчиненнi злочину, передбаченого ст. 296 ч. 2 КК України, —

ВСТАНОВИВ:

Так, 02.11.2009 р. близько 16 год. 00 хв., бiля буд. № 5 по вул. Грушевського у м. Києвi ОСОБА_15 кiючи у групi та спiльно iз невстановленою органами досудового слiдства особою, навпроти Верховної Ради України, маючi на метi отримати найбiльш публiчну значимiсть та публiчний резонанс своїх дiй грубо порушив громадський порядок з мотивiв явної неповаги до суспiльства, що супроводжувалось винятковим цинiзмом, демонстративно проявляючи зневагу до норм моральностi, в присутностi стороннiх осiб публiчно оголились та iмiтували сцени статевого акту.

Пiдсудний ОСОБА_15 пiд час судового засiдання свою вину у вчиненнi злочину, що йому iнкримiнується, не визнав, зазначив, що злочин вiн не вчиняв i показав, що 02.11.2009 року вiн хулiганських дiй не вчиняв, громадський порядок не порушував, а проводив заздалегiдь сплановану акцiю протесту проти дiяльностi «Нацiональної експертної комiсiї по захисту моралi», захищаючи право людини на свободу самовиразу та доступу до iнформацiї. Дiйсно, 02.11.2009 року вiн розпочав свою акцiю в Марiїнському парку з дiвчиною, з якою напередоднi познайомився в мережi iнтернет. Потiм, вони перемiстились на майданчик поряд з будiвлею Верховної Ради України та наметовим мiстечком, де вони роздягнулись та почати iмiтувати сцени статевого акту. Запрошеннi на цю акцiю журналiсти робили фото- та вiдеозйомку. Пiд час проведення цих дiй до них дiйсно пiдходiв свiдок ОСОБА_16 який нецензурно коментував їх дiї. Бiльш нiкого вiн не бачив. Коли акцiя закiнчилась i вони одягались, до них пiдiйшли працiвники мiлiцiї, якi їх затримали. Пiд час його затримання мiж ним, журналiстами та мешканцями наметового мiстечка виник конфлiкт з приводу вчинених ним дiй. Вважає, що в його дiях є ознаки адмiнiстративного правопорушення передбаченого ст. 185-1 КУпАП, а саме порушення порядку органiзацiї та проведення зiбрань, мiтингiв, вуличних походiв та демонстрацiй. Крiм того, вважає, що хулiганськi дiї вiдносно нього були вчиненi iншими особами, якi намагались зiрвати акцiю протесту й побити його та журналiстiв, якi були ним запрощенi.

Проте, виннiсть ОСОБА_15 у iнкримiнованому йому злочинi, пiдтверджується наступними доказами:

— показаннями свiдка ОСОБА_16 в судовому засiданнi, з яких убачається, що 02.11.2009 року, приблизно о 16 год.00 хв., коли вiн знаходився в палацi наметового мiстечка, розташованого за адресою: м. Київ, вул. Грушевського, 5 то через вiкно вiн побачив велике скупчення людей та багато журналiстiв iз фотокамерами. Пiсля цього вiн побачив як хлопець, як йому потiм стало вiдомо ОСОБА_15 та дiвчина зняли iз себе весь одяг та будучи повнiстю голими почали iмiтувати статевий акт та хизувалися своїми статевими органами, при цьому ОСОБА_15 засовував пальці до статевих органів дівчини, а та підігрувала йому. Журналісти, які стояли поруч, вказані дії фотографували з різних сторін. Коли він побачив таке робиться, то вибіг до них та почав їм робити зауваження. Але на його крики та прохання ті ніяк не реагували, а навпаки ще більше почали імітувати статевий акт та прилюдно показувати свої статеві органи. Крім нього, їх просили припинити показувати таке й інші люди, які проходили повз них, але ті двоє не реагували. Крім того, журналісти, коли побачили, що він вийшов із палатки, то вони відразу почали фотографувати його на фоні вказаного імітованого статевого акту;

— показаннями свідка ОСОБА_17 в судовому засіданні, з яких убачається, що 02.11.2009 року, приблизно о 16 год. 00 хв., коли він знаходився в палатці наметового містечка, розташованого за адресою: м. Київ, вул. Грушевського, 5, туди зайшов чоловік та повідомив, що на вулиці невідомі чинять якісь протиправні дії. Коли він вийшов на вулицю, то побачив, невідомого хлопця, який був голий без одягу, йому оточуючи робили зауваження, та журналістів із фотокамерами, які його фотографували. Крім того, побачив голу дівчину. Ці молоді люди вели себе ганебно, демонстрували свої статеві органи;

— показаннями свідка ОСОБА_18 в судовому засіданні, з яких убачається, що 02.11.2009 року, приблизно о 16 год.00 хв., коли вона проходила повз наметового містечка, яке розташоване біля Верховної Ради України, за адресою: м. Київ, вул. Грушевського, 5, то побачила скупчення людей, утому числі й журналістів із фотокамерами. Вона побачила, як хлопець та дівчина, будучи повністю оголені, імітували статевий акт в різних «позах» при цьому хизувалися своїми статевими органами. Стоячі навколо журналісти, вказані дії фотографували. Побачивши це діяння, вона почала кричати, щоб вони припинили, адже крім того, що це відбувалось на вулиці, так ще і в столиці та біля Верховної Ради України, а поруч ще й стояла церква із розп’яттям Хреста, що є просто недопустимо. Крім того, просили їх припинити свої «дії» інші люди, які проходили поруч, але ті двоє не реагували на зауваження та казали, що таке дозволено законом та продовжували цей «сором». Потiм, хлопця та дiвчину затримали працiвники мiлiцiї;

— показаннями свiдка ОСОБА_19, з яких убачається, що вiн працює на посадi помiчника командиру взводу полку мiлiцiї спецiального призначення ГУ МВС України в м. Києвi, i в його обов'язки входить охорона громадського порядку поруч Верховної Ради України та контрольно-пропускний режим на територiю зазначеної установи. 02.11.2009 року вiн перебував на чергуваннi на Площi Конституцiї в м. Києвi, поруч ВРУ. Приблизно о 15 год.00 хв. годинi, прийшла його змiна чергувати. Разом iз ним заступив ОСОБА_20, який перебуває на посадi мiлiцiонера. Приблизно о 15 год.50 хв., коли вiн нiс службу, то побачив ранiше невiдомих йому осiб, чоловiчої та жiночої статi, як йому потiм стало вiдомо, чоловiком був ОСОБА_15 Вказанi особи поряд з будiвлею Верховної Ради України та навпроти наметового мiстечка, яке розмiщено поряд, а саме церкви, будучи повнiстю роздягненими, iмiтували статевий акт та привселюдно показували свої статевi органи. Було прийнято рiшення затримати тих осiб та припинити вказане порушення громадського порядку. Пiсля цього, вiн та ОСОБА_20 направились в їх сторону. Коли ОСОБА_15 та дiвчина побачили, що вони наближаються, то припинили свої дiї та почали швидко одягатись. Коли вони пiдiйшли до них, то вiн затримав ОСОБА_15, а ОСОБА_20 схопив за руку дiвчину. Пiсля цього, поруч них розпочався конфлiкт, мiж журналiстами, якi там були та жителями вказаного наметового мiстечка. У подальшому вiн помiтив, як дiвчинi, яку затримав ОСОБА_20, вдалось втекти в сторону Марiїнського парку. Пiсля цього, про вказану подiю було оповiщено чергового по пiдроздiлу, який викликав наряд мiлiцiї та слiдчо-оперативну групу та ОСОБА_15 було передано останнiм;

— показаннями свiдка ОСОБА_20 з яких убачається, що вiн працює на посадi мiлiцiонера полку мiлiцiї спецiального призначення ГУ МВС України в м. Києвi, i в його обов'язки входить охорона громадського порядку поруч Верховної Ради України та контрольно-пропускний режим на територiю зазначеної установи. 02.11.2009 року вiн перебував на чергуваннi на Площi Конституцiї в м. Києвi, поруч ВРУ. Приблизно о 15 год. 00 хв. годині, прийшла його зміна чергувати Разом із ним заступив ОСОБА_19 Приблизно о 15 год.50 хв., коли він ніс службу, то він побачив раніше невідомих йому осіб, чоловічої та жіночої статі, як йому потім стало відомо, чоловіком був ОСОБА_15 Вказані особи поряд з будівлею Верховної Ради України та навпроти наметового містечка, яке розміщено поряд, а саме церкви, будучи повністю роздягненими, імітували статевий акт та привселюдно показували свої статеві органи. Було прийнято рішення затримати тих осіб та припинити вказане порушення громадського порядку. Після цього, він та ОСОБА_19 направились в їх сторону. Коли ОСОБА_15 та дівчина побачили, що вони наближаються то припинили свої дії та почали швидко одягатись. Коли вони підійшли до них, то ОСОБА_19 затримав ОСОБА_15, а він схопив за руку дівчину. Після цього, поруч них розпочався конфлікт, між журналістами, які там були та жителями вказаного наметового містечка. У подальшому дівчині, яку він затримав, вдалось втекти в сторону Маріїнського парку. Після цього, про вказану подію було оповіщено чергового по підрозділу, який викликав наряд міліції та слідчо-оперативну групу та ОСОБА_15 було передано останнім;

— показаннями свідка ОСОБА_21 під час досудового слідства, які були оголошенні в судовому засіданні на підставі ст. 306 КПК України, з яких убачається, що 02.11.2009 року, приблизно о 16 год. 00 хв., коли він знаходився в палатці наметового містечка, розташованого за адресою: м. Київ, вул. Грушевського, 5, туди зайшов чоловік та повідомив, що на вулиці двоє осіб повністю голі імітують статевий акт. Коли він вийшов на вулицю то побачив, що повністю голих невідомих хлопця та дівчину, які були голі без одягу та журналістів із фотокамерами, які його фотографували, до них підходили сторонні люди (т. 1 а.с. 83);

— даними, які містяться в протоколі огляду місця події від 02.11.2009 року, з яких убачається, що місцем огляду був майданчик розташований з правої сторони від входу до Верховної Ради України за адресою: м. Київ, вул. Грушевського, 5 (т. 1 а.с. а.с. 6–7);

— речовими доказами по справi — роздрукiвками iз iнтернет сайту www.photo.unian.net/rus/themes/15236 (т. 1 а.с.а. с69-73,74);

Зазначеннi докази по справi повнiстю узгоджуються з даними, якi мiстяться в показаннях особи, яка була допитана пiд час досудового слiдства як ОСОБА_22 (т. а.с. 79).

Оцiнюючи зазначене, суд приходить до висновку про те, що виннiсть ОСОБА_15 у вчиненнi злочину, що йому iнкримiнується, доведена повнiстю, а його умиснi дiї правильно квалiфiкованi за ст. 296 ч. 2 КК України, як хулiганство, тобто грубе порушення громадського порядку з мотивiв явної неповаги до суспiльства, що супроводжувалось винятковим цинiзмом, вчиненими групою осiб.

Твердження пiдсудного ОСОБА_15 та захисту, що вiн хулiганських дiй не вчинював, громадський порядок не порушував, а в його дiях є ознаки адмiнiстративного правопорушення передбаченого ст. 185-1 КУпАП, а саме порушення порядку органiзацiї та проведення зiбрань, мiтингiв, вуличних походiв та демонстрацiй, оскiльки на їх думку у ОСОБА_15 не було умислу на вчинення хулiганства, а був умисел провести акцiю протесту, суд розцiнює, як такi, що мають за мету допомогти ОСОБА_15 уникнути кримiнальної вiдповiдальностi.

Так, сам ОСОБА_15 та усi свiдки по справi, у тому числi, якi були допитанi в судi за клопотанням пiдсудного ОСОБА_15 та захисту, а саме ОСОБА_23, ОСОБА_24, ОСОБА_25 пiдтвердили, що ОСОБА_15 та дiвчина демонстративно роздягнулись та публiчно оголились та почали iмiтувати сцени полового акту перед будинком Верховної Ради України — в громадському мiсцi, при цьому громадяни виражали своє обурення дiями ОСОБА_15 та дiвчини.

Зазначеннi докази пiдтверджуються даними, яки були наданi пiдсудним ОСОБА_15 та захистом.

Зокрема, п. 5 ч. 2 Постановою Пленуму Верховного Суду України № 10

вiд 22.12.2006 р. «Про судову практику у справах про хулiганство» хулiганством, яке супроводжувалось винятковим цинiзмом, можуть бути визнанi дiї, поєднанi з демонстративною зневагою до загальноприйнятих норм моралі, у тому числі й проявом безсоромності чи грубої непристойності.

Обставин, які пом’якшують покарання відповідно до вимог ст. 66 КК України, судом не встановлено.

Обставин, що обтяжує покарання підсудному відповідно до вимог ст. 67 КК України, судом не встановлено.

При обранні міри покарання підсудному суд враховує наступні обставини справи:

— ступінь тяжкості вчиненого підсудним злочину, передбачених ст. 296 ч. 2 КК України, який віднесений кримінальним законом до категорії злочинів середньої тяжкості;— особу ОСОБА_15, який постійно не проживає на території України, працює, за місцем роботи характеризується позитивно, не одружений, раніше не судимий, перебуває на консультативному обліку у лікаря психіатра з приводу заїкання, на обліку у лікаря нарколога не перебуває,

На підставі викладеного суд, враховуючи вимоги ст. 65 КК України щодо загальних норм законності, справедливості, обґрунтованості та індивідуалізації покарання, вимоги п. 14 а.з. 2 Постанови Пленуму Верховного Суду України № 10 від 22.12.2006 року «Про судову практику у справах про хуліганство» щодо призначення покарання особам, які вчинили хуліганство, вимоги Постанови Пленуму Верховного Суду України від 24.10.2003 року № 7 «Про практику призначення судами кримінального покарання» вважає, що виправлення підсудного ОСОБА_15 враховуючи тяжкість вчиненого ним злочину, його особу та усі обставини справи, можливо тільки в умовах здійснення за ним нагляду, а тому необхідно призначити підсудному ОСОБА_15 покарання у вигляді обмеження волі ближче до нижчої межі встановленої санкцією статті КК України.

Суд, при призначенні покарання підсудному ОСОБА_15 у виді обмеження волі, враховуючи тяжкість вчиненого ним злочину, його особу, зокрема вік підсудного, відсутність пом’якшуючих та обтяжуючих обставин, ставлення підсудного до вчиненого, не дійшов до висновку про можливість виправлення підсудного без відбування покарання. Тому, суд прийняв рішення не звільняти підсудного від відбування покарання з випробуванням.

Долю речових доказів необхідно вирішити відповідно до ст. 81 КПК України.

На підставі викладеного, керуючись ст. ст. 323, 324 КПК України, —

ЗАСУДИВ:

ОСОБА_15, визнати винним у вчиненні злочину передбаченого ст. 296 ч. 2 КК України, і призначити йому покарання

у виді 1 (одного) року обмеження волі.

Зарахувати в строк відбуття покарання засудженому

ОСОБА_15, відповідно до вимог ст. 72 КК України, термін його затримання та перебування під вартою з 02.11.2009

року по 18.12.2009 року.

Речові докази по справі, які знаходяться при матеріалах справи, — залишити зберігатись при матеріалах справи.

Міру запобіжного заходу засудженому ОСОБА_15 до вступу вироку в законну силу залишити без зміни у вигляді

особистої поруки.

Вирок може бути оскаржено до Апеляційного суду м. Києва через Печерський районний суд м. Києва протягом

15 діб з моменту його проголошення.

Суддя В.В. Підпалий

Акциия «Здесь тебе не Европа»

Перформанс в двух частях «Здесь тебе не Европа» проходил в рамках выставок из цикла «Судебный Эксперимент», посвященного судебным процессам против политических активистов в Украине.

Слова ставшие заглавием акции следователь Сергей Шайхет произнес на одном из первых моих допросов, в ответ на просьбу позвонить и дать возможность связаться с адвокатом.

Фраза «Здесь тебе не Европа» идеально иллюстрирует не только принципы работы украинских правоохранительных органов, ее можно спроецировать на все сферы нашей жизни, начиная от прав человека и заканчивая сортировкой мусора. Архетипичной «Европе» в массовом сознании противопоставляется отнюдь не «Азия» и не «Евразия», а именно некая «не-Европа» — пространство пустоты, абсолютного отрицания, которому в одинаковой мере чужды как азиатский традиционализм, так и гуманизм современной европейской цивилизации.

Первая часть перформанса состоялась в сентябре 2010 года

Мы попытались показать осознание украинской «не-Европы» человеком, который случайно столкнулся с одним из ее проявлений.

Я выступал скорее в качестве холста, на котором рисовал мой товарищ по АКТ-группе, а впоследствии и по анархо-синдикату АСТ Дмитрий Мрачник. Татуировальная машинка с максимально большой насадкой, включенная на максимальной скорости, использовалась в качестве инструмента для скарринга. Следы надписи «Здесь тебе не Европа» должны были сойти через несколько недель. И сошли. Хотя у многих были сомнения на этот счет.

Рисунок был импровизацией. По первоначальной авторской задумке следовало написать лишь текст. Но соавтор увлёкся и начал рисовать портрет следователя, я сказал, что тогда уже необходим и поп. Элемент импровизации и неорганизованности также очень важен: описывая репрессивную систему нужно всегда иметь в виду, что ее поступки при своей крайней жестокости часто бывают иррациональными, безмотивными, непродуманными. Идею набить на спине «портреты врагов» высказывал художник Иван Мельничук, когда летом мы только начинали обсуждать идею с татуировкой, потом я заменил портреты на текст и вот совершенно неожиданно мы вернулись к истокам.

Временность татуировки — это ключевой момент, как и боль в процессе. Травмы, полученные при столкновении с властью, можно излечить. Система пытается поставить на нас вечное клеймо, но не всегда преуспевает в этом. Впрочем, если бы шрамы не зажили, это придало бы акции совершенно новый смысл.

Вторую часть мы провели в хорватском городе Риека, во время продолжения «Судебного Эксперимента».

Я повторил схожую по форме акцию, но уже с иным смыслом.

На спину опять была нанесена татуировка, на этот раз в английском варианте «No Europe for you here», а вот рисунок был другим — контурная карта ЕС.

Очень легко обвинять в «не-европейскости» Украину. Дикую, коррумпированную, расистскую, ксенофобскую и жестокую страну.

Но существует ли настоящая Европа безо всех этих изъянов?

Место, где права человека — больше чем красивая фраза, где государство не подавляет гражданина, где каждый свободен жить, писать, любить и самовыражаться в согласии со своими желаниями?

Ответ отрицательный.

Здесь вам не Европа, даже в самом центре ЕС.

Ты отчётливо ощущаешь это, будучи гастарбайтером или беженцем.

Ты ощущаешь это, будучи радикальным активистом, обвиняемым в «экстремизме».

Ты ощущаешь это, будучи работником, погрязшим в заёмном труде без шанса вырваться, ты ощущаешь это, будучи бездомным, наркоманом или осуждённым преступником.

«Здесь вам не Европа».

Для вас её нет и не будет нигде.

Нам не следует сожалеть о мифическом Закате Европы. Потому что той Европы, которая заслуживала бы сожаления, нет и никогда не существовало.

Исправительный центр

Главным моим занятием в исправительном центре была не навязанная администрацией работа, которую я по большей части саботировал, и не тренировки на спортплощадке, и даже не чтение книг. Хотя чтению и спорту я, находясь там, смог уделить больше внимания, чем когда бы то ни было. Вся моя жизнь, так или иначе, вращалась вокруг записок, которые я передавал наружу на свиданиях. Практически все конфликты с надзирателями и с заключенными, все приятные и неприятные переживания были тем или иным образом связаны с этим дневником. Первое, что надо понять, вынося какую-либо информацию за пределы тюрьмы (или любого другого закрытого учреждения): администрации ваши действия не понравятся. Закон молчания для них — это святое. Даже если вы не пишете о преступлениях и проступках начальства, сам по себе факт передачи информации наружу их пугает и злит. Лишение свободы стремится быть тотальным. Официально у вас отнимают только лишь свободу передвижения, но, на самом деле, отнять хотят гораздо больше. Свободу слова, свободу мысли, свободу совести. Об этом не написано ни в одном законе, но каждый вертухай воспринимает свою миссию именно так. И все дело тут не столько в желании запрещать, сколько в желании контролировать. Разница тонкая, но она очень важна. Это правило действует для любой тоталитарной системы, будь то тюрьма или государство. Цель тоталитаризма — не испортить жизнь рядовому человеку, цель — полностью подчинить ее Правилам. В местах заключения вы оказываетесь в паутине писаных и неписаных правил. К примеру, есть официальная норма, запрещающая хранение и использование мобильных телефонов, употребление алкоголя и наркотиков и т. д. Однако при этом есть определенные способы достать телефон, равно как и любой запрещенный предмет или вещество в обход закона, но все эти способы также тщательно регламентированы. Даже нарушая правила, вы все равно играете по правилам, написанным специально для нарушителей и коррупционеров. Если вы нарушите еще и их, ничем хорошим это не кончится. Так вот, живописание тюремных будней — это, так или иначе, нарушение и формальных, и неформальных правил. Само по себе писание — не смертельно, но вызывает крайнюю настороженность у всех, кто вас окружает. Главное, что следует запомнить первым делом — ваша деятельность не должна причинять вреда остальным заключенным. От козней администрации публичная поддержка вас еще может защитить (хоть это и не панацея, риск прямо пропорционален глупости охранников). Но от других зеков не защитит ничего. Кроме администрации, и то не всегда. Но вам как честному человеку вряд ли захочется идти на поклон к ментам с просьбой защитить вас, правда? Поэтому, в первую очередь, не давайте поводов обвинить вас. Недовольные все равно будут. Особенно из числа тех заключенных, которые зависимы от администрации и получают от нее некие особенные преференции. И это совсем не обязательно «козлы», официально сотрудничающие с тюремным руководством. Влиянию администрации так или иначе, прямо или косвенно подвержены почти все зека. На одних можно подействовать, посулив им досрочное освобождение, на других — закрыв глаза на их провинности, на третьих — рассказав им, что наличие «журналиста» ставит под угрозу спокойную жизнь не только администрации, но и зеков. Будьте готовы к тому, что у вас будут недоброжелатели. Поэтому взвешивайте каждое слово, просчитывая какую реакцию оно вызовет снаружи и как преломится эта реакция внутри тюрьмы. Вряд ли вам скажут спасибо, если вы подробно опишете технику доставки мобильных телефонов и поименно укажете тех прапорщиков и офицеров, которые занимаются этим бизнесом. Этого не стоит делать даже находясь на свободе, телефоны-то нужны не ментам, а людям. Не стоит писать о пьянстве, наркотиках или дебошах других заключенных. Люди снимают стресс. А вот закручивать гайки, если что, будут всей колонии. С другой стороны, если вы напишете про грубое обращение охраны или гнилую еду в столовой и таким образом поспособствуете исправлению ситуации, вам вполне могут сказать за это спасибо. Все становится немного сложнее, если учитывать, что грубый охранник может оказаться активным участником коррупционной схемы, и, подставив его, вы лишите своих же товарищей жизненно необходимых вещей. Поэтому просчитывайте последствия. Прислушивайтесь к тому, что вам говорят окружающие, но не принимайте на веру — все равно большая часть сказанного будет ложью или преувеличениями.

Помните: если вы «политический», к вам будет особое отношение. Скорее всего (если не будет на то особого заказа), вас не станет прессовать ни администрация, ни другие зека. Но в то же время вам будет гораздо труднее получить или сделать что-либо запрещенное, вы будете плохо вписываться во все эти схемы тотального контроля. Например, у вас могут отказаться брать взятку — а какая гарантия, что вы про нее завтра не напишете или не снимете все на скрытую камеру? Если вас захотят прижать, то вряд ли будут избивать в карцере, скорее применят ментовский вариант итальянской забастовки: будут поступать с вами по букве закона, вплоть до знаков препинания. Постоянно рыться в ваших вещах, делать замечания по поводу и без повода, требовать абсолютного порядка на спальном месте и во внешнем виде. Вам придется отвечать тем же. Быть безупречным, не нарушать закон даже в мелочах. Или очень хорошо прятаться. Это изрядно затруднит вашу жизнь, но это та цена, которую придется платить за публичность и возможность говорить и писать правду.

Еду я на химию

28-го февраля произошло то, чего я ожидал меньше всего: работники департамента по наказаниям вышли из длительной спячки — и вот, меня уже посылают в Исправительный Центр № 132 в поселке Коцюбинское. Спустя шесть месяцев после оглашения приговора. Тот самый год ограничения свободы. Добрый участковый, заходивший ко мне за месяц до этого, и пообещавший, что «ограничение» будет банальной подпиской о невыезде из страны, попросту солгал. Сколько раз я убеждал себя и окружающих никогда не верить ментам, которые врут даже не ради личной выгоды и не со зла, а просто потому что такова их природа, но все равно попался самым глупым образом.

Стоило мне зайти в районную инспекцию по наказаниям, как я тотчас же стал счастливым обладателем путевки в колонию. Явиться туда надо через трое суток, иначе повезут под конвоем.

Вечером того же дня я отправился на концерт Псоя Короленко, решив, что такая мелочь как поездка на химию не должна помешать мне услышать любимого исполнителя. Песня «Еврейская вера» с альбома Unternational прозвучала, в тюрьме будет что вспомнить. Топоркестра сменил Псоя, коньяк сменил пиво. Остаток вечера я помню смутно, помню лишь, что проснулся в компании девушки, о которой вздыхал пару лет назад, еще в другой жизни, когда я не помышлял о тюрьмах и проводил время, изнывая от недостатка экзистенциальной наполненности, компенсируя его психоделическими практиками и всенощными бдениями в интернете.

После такого красивого и символичного прощания со свободой не сесть было уже как-то неприлично.

Но все же ситуация со ссылкой в Коцюбинское била все возможные рекорды абсурда. Я специально выдержал паузу и пару дней не писал о ней в блоге, все это время советуясь со знающими людьми и выясняя, буду я сидеть или нет. Не хотелось в очередной раз кричать «волки».

Как вскоре выяснилось, волков действительно не было, но шакалы приветливо помахивали хвостами и уже ждали свою порцию падали. В моем лице.

Понедельник — последний день в Киеве, во вторник сажусь на электричку и в добровольном порядке еду «на поселение». Возвращаюсь в социально близкую среду.

Селят там в бараке с другими осужденными, передвижение по поселку должно быть свободным, если верить кодексу. В гости ко мне можно будет ходить каждый день, посещения не нормируются.

Антикварный карточный телефон на территории колонии присутствует легально, а вот с мобильными хуже. Не могу толком понять, почему они запрещены и насколько строг этот запрет, разберусь уже на месте.

Есть ряд идей по тому, как сделать жизнь в исправительном центре и окружающем городке лучше и веселее (идеи сугубо мирного характера, например, проведение выставки современного искусства, на которую уже согласились подписаться Никита Кадан[1], Артём Лоскутов[2], Маша Киселёва[3] и Стюарт Хоум[4]), но их воплощение в жизнь зависит от того, насколько начальство будет гибким и восприимчивым к инновациям[5]. Троицкий, помнится, предлагал что-то похожее Ерофееву и Самодурову, едва не севшим за оскорбление чувств православных фашистов[6], у меня есть шанс воплотить идею арт-колонии на практике.

Пароль от своего блога и аккаунтов в социальных сетях я передам надежным людям, которые в любом случае продолжат вести их в согласии с моими заветами.

Надо заметить, что я еду в колонию отнюдь не из «уважения к закону». Просто уходить в бега и скрываться годами из-за того, что какой-то жирный мудак в нелепом галстуке решил признать меня виновным, кажется мне несколько неправильным.

28.02.2011

Март

Первые впечатления

Вчера я получил кличку «политический».

Предсказуемо, но мне нравится. Был еще предложен вариант «партийный», но от него я отказался. Не уверен, что другие зеки поняли, почему «партийность» противоречит анархистским убеждениям. Хотя, как показывает опыт, многие анархисты это тоже не понимают.

Чувствуется, что отношение тут не такое, как в СИЗО.

То ли я поменялся, то ли люди другие. Скорее всего, и то, и другое.

Дело скорее даже не в людях, а в самой атмосфере инфернального безумия, которое царило в закрытой камере и почти отсутствует здесь. Свежий воздух многое меняет. В СИЗО меня воспринимали как крайне наивного человека, не понимающего толком, куда он попал. Отчасти справедливо. Любые идеи, связанные с защитой прав, воспринимались со скепсисом и цинизмом, иногда даже злобным: «систему ты не поломаешь, а вот пять лет отсидишь и туберкулез по лучишь, за то что умничаешь». Тут настроения более прогрессивны[7]: свои права люди знают и готовы за них бороться, так что отношение к «политическим» куда более серьезное и уважительное. В СИЗО почти все готовились к тюрьме: учили сленг, многие приучились жить по понятиям. Тут готовятся к воле и хотят вернуться к нормальной жизни. Большинство здесь мужики, блатные на поселение попадают редко. Почти все хотят честной работы и во время срока, и после его окончания. Но в то же время боятся свободы, зная, что там они будут изгоями. Здесь трудоустроиться тоже трудно, из 150 жителей место есть разве что у 30–40. Когда-то была стопроцентная занятость, но коммерсанты, которые ее обеспечивали, разбежались. Так что если кому-то нужна рабочая сила — советую поискать ее в Коцюбинском. Польза будет для всех, так как именно за счет труда заключенные получают поощрения, необходимые для УДО. При этом, сотрудничать с администрацией большинству западло, а честной работы слишком мало.

Тот факт, что в колонию меня провожали телеканалы, очень понравился зекам и смутил начальство. После вечернего выпуска новостей стал местной знаменитостью. Хотя узнали и до этого, стоило упомянуть ключевые слова «Верховная Рада» и «акция протеста». Работники администрации интересуются, будут ли еще журналисты. Думаю, стоит не разрушать их надежд и приезжать почаще.

В исправительном центре неспокойно: месяц назад сменился начальник. Новый сейчас на испытательном сроке, остался еще месяц. Исправительный центр регулярно посещают комиссии, не так давно пара человек вскрылись, а один убежал. Причем убежал не куда-нибудь, а в департамент по исполнению наказаний, где рассказал о безработице, закручивании гаек, отсутствии медицинского обслуживания. В воздухе запахло то ли переменами, то ли репрессиями.

03.02.2011

Режим

6.00 — Подъем

6.45 — Завтрак. Чай и каша, иногда бульончик.

7.00 — Построение. Заключенных группируют по отрядам и пересчитывают. После построения все работающие отправляются на работу (кто в промзону на территории колонии, кто в город с сопровождающими). Большинство работы не имеет и разбредается по комнатам досыпать.

11.45 — Обед. Бесцветный суп, который можно оживить сушеным перцем, второе — каша с намеком на мясо, большой кусок хлеба и жиденький сладкий чай.

12.00 — Построение. Нас опять пересчитывают и мы расходимся: кто на работу, кто в комнаты, к телевизору и прочим нехитрым радостям.

17.00 — Построение. Нас пересчитывают наиболее тщательно, вызывают по фамилиям.

17.15 (или сразу после проверки) — Ужин. Чай и каша. Один раз давали жареную мойву на хлебе, которую все ждали как праздничное лакомство. Рыбы не было несколько месяцев, и меню несколько оживилось лишь благодаря интересу комиссий из департаментов.

После ужина работники из промзоны возвращаются обратно.

20.00 — Последнее построение. К этому времени обязаны вернуться все, в том числе работающие за пределами исправительного центра.

22.00 — Отбой. Охранники ходят по комнатам, тушат свет и пересчитывают заключенных.

03.00 — Проверка. Ночью менты тихонько проходят в комнату и в очередной раз пересчитывают заключенных, стараясь не разбудить, поскольку в распорядке дня записан «бесперебойный сон».

В 6.00 все повторяется по новой. В пятницу и субботу отбой переносится на 23.00, а подъем в субботу и воскресенье на 7.00.

Таким образом дают людям ощутить вкус праздника.

05.02.2011

Животные. Часть 1-я. Вши

Я хотел написать о котиках. На территории исправительного центра живет множество котов разной степени прирученности. Часть из них местные, но некоторые путешествуют с заключенными из лагеря в лагерь и вместе с ними выходят на волю.

Но я решил отложить эту тему из-за темы куда более злободневной и актуальной. Из-за вшей. Только что их нашли на соседней койке. Там спит парень, приехавший сюда из мест лишения свободы, из лагеря. Чистоплотный и опрятный, так что вшей подхватил, судя по всему, в поезде. Статья 185, ч. 3, кража со взломом и проникновением в жилище.

Сейчас он лихорадочно собирает свои вещи и запаковывает их в пакет, будет нести «на прожарку». Слышится негромкое бормотание: «ты шо, блядь», «ну от пизда» и «ебу я в рот».

Вся комната нервно чешется и разглядывает швы у себя на одежде. Ничего подозрительного пока не нашли, но всех уже захлестнула волна паранойи. Санитарные условия тут не лучше, чем в тюрьме, так что вши могут распространиться молниеносно. В кране только лишь ледяная вода, душ с горячей — раз в неделю. Причем растапливается баня даже не газом, а по старинке, дровами[8]. Дров, разумеется, нет, как и финансирования. Поэтому топят мебелью и паркетом. На территории хватает заброшенных строений. Часть из них выглядит весьма апокалиптично, напоминает разгромленные «Убежища» из Фоллаута. Говорят, что в одном опечатанном здании с провалившейся крышей даже сохранились своеобразные сокровища: оттуда так поспешно эвакуировали людей, что те даже не успели забрать личные вещи и деньги, а в подвальных помещениях остались нетронутые склады.

Но вернемся к вшам. В моих вещах никакой живности тоже не оказалось, но ситуация может поменяться в любой момент. Медпункта у нас нет. По идее, для осмотра следует обращаться в клинику в Коцюбинском, но выбраться туда — задача нетривиальная: нужно заранее записаться и получить одобрение администрации.

* * *

Только что поступили свежие новости: баня обрушилась. Теперь придется мыться из тазика, в туалете. Тазиков, впрочем, нет. Такими темпами вши могут стать неотъемлемой частью местной фауны, наряду с тараканами. Раньше были еще и мыши, но коты изрядно сократили их поголовье.

Поголовье вшей сокращать некому.

07.03.2011

Животные. Часть 2-я. Тараканы

За несколько дней параноидальных поисков не нашли ни одного кровососущего насекомого. Угроза нашествия вшей откладывается.

Сосед решил проблему дезинфекции радикальным способом: выкинул в помойку все свои вещи. Остается надеяться, что на этом история закончится: эпидемию педикулеза могли бы использовать как повод для ограничения связи с внешним миром. Меры борьбы с вшами, описанные на информационных стендах, не внушают особенного доверия. Но даже они не претворяются в жизнь из-за отсутствия медпункта.

Теперь можно с чистой совестью поговорить о тараканах. Несколько лет назад они почти исчезли из городских квартир. Оказывается, они просто перебрались в Коцюбинское. В «комнатах для приема пищи» их можно встретить даже в дневное время, что красноречиво говорит о поголовье насекомых. Нижний угол холодильника не закрывается, если не прижать его ногой. Иногда об этом забывают, и тогда тараканы получают возможность забраться внутрь. На холоде они быстро теряют активность и засыпают прямо внутри, поэтому еду даже в холодильнике никогда не следует размещать без крышки.

Кстати, о еде. Мойва с недавних пор стала неотъемлемой частью рациона. Кашу, как правило, не берут, просят просто положить рыбу на хлеб. Появление мойвы на ужин совпало с приездом комиссии из департамента по исполнению наказаний.

Довольно-таки приятное новшество: другой жареной еды нам не подают, а готовить ее самостоятельно мешает запрет на электрические плитки.

Смысл этого запрета, как и многих других, туманен и не поддается объяснению с позиций логики: на места «ограничения свободы» слепо переносятся тюремные правила. Но это тема для отдельной заметки или даже цикла статей.

Мобильные телефоны запрещены, таксофон (вероятно, с незаконной прослушкой) легален. MP3-плееры разрешены, электронные книги и КПК — запрет. Попытка адаптировать правила, придуманные еще в сталинские времена, к современным реалиям приводит к жалкому и смехотворному результату.

Это касается не только тюрем, а всей этой страны в целом. Привет.

* * *

Заходил только что начальник, спрашивал у нашей комнаты, есть ли какие-то претензии и вопросы. Я сказал, что есть, и озвучил: отсутствие медицинского обслуживания и работы, угроза эпидемий, удержание на территории общежития без выхода в поселок. Начальник почему-то обиделся и занервничал. Странный человек: сам спрашивает и сам же обижается. Пообещал мне работу в промзоне исправцентра (раньше сулил возможность выезжать в Киев, если не буду мутить воду, теперь перестал). Работа в промзоне одна — сторожить станки. Пилить на них нечего. Столяра проводят день в поисках древесины, чтобы разжечь огонь и согреться. Будет очень интересно лично проанализировать местные условия работы на предмет соответствия Трудовому кодексу. Деятельность профсоюзов тут запрещена, но никто не запрещает создавать кружки по интересам. Кружок «заключенные за продуктивный, оплачиваемый и безопасный труд» будет пользоваться успехом[9].

P. S. Только что у соседа нашел книги Айн Рэнд. Помню, мне комментаторы в блоге предлагали почитать старушку, чтобы излечиться от вируса левизны. Непременно ознакомлюсь, чтобы уважить блоггеров[10].

11.03.2011

Снег и туберкулез

— А какая тут работа есть?

— Та на снег харкать, чтобы таял быстрее.

Смысл диалога, который состоялся у меня с одним из охранников в первый день, я понял лишь после того, как немного пообжился.

Работы для заключенных тут нет, а тех, кто находится на карантине, развлекают ношением дров (то есть вчерашнего паркета) и чисткой снега. Раньше было нужно сгребать снег в сугробы, теперь — размазывать сугробы тонким слоем по плацу, чтобы таял.

Если не успеет растаять до вечера, то к утру покроется ледяной коростой. У нас есть несколько лопат: пара обычных и штук пять больших и неповоротливых, на которые можно за один раз уложить полсугроба. Еще их можно использовать как транспаранты.

«Слушай, Саня, а давай мы тут тоже митинг устроим. Напишем на лопатах слово «хуй» и станем перед столовой, пусть нас на больничку везут, а мы на них рычать будем». Те, кто считает, что ситуационистский подход к протесту далек от нужд и чаяний простых людей, ничего не понимает в простых людях.

Но возвращаясь к снегу: большая лопата позволяет быстро переносить сугробы с места на место, нам же нужно равномерно распределять их по максимально большой территории. Поэтому маленькие лопаты остаются крайне важным инструментом. Удобнее всего работать в паре: один разбивает большой сугроб, второй раскидывает его мелкими порциями. Солнце в последние дни светит ярко и батареи уже отключили, но снег все еще не тает толком. Завтра получим замечательный ледяной наст, думаю, что администрация сможет придумать с ним какое-то забавное развлечение.

В бараках для больных туберкулезом отопление отключили гораздо раньше, чем во всех остальных строениях. Судя по всему, его не включали вообще. Электрические обогреватели и печки запрещены. Наверное, заботливая администрация борется таким образом с тараканами: вымораживание избы — традиционный русский способ истребления насекомых. Тараканов я в туберкулезном бараке действительно не встречал. Люди пока держатся. С переменным успехом. Недавно у одного заключенного, Саши Лелеки, которому осталось 20 дней до конца срока, подскочила температура. До 40 градусов. Скорая его забирать отказалась, ограничилась жаропонижающим уколом. На следующий день он пытался выехать в больницу. Выпустили его уже после полудня, все никак не могли найти достойного сопровождающего. Потом, впрочем, сразу вернули обратно: в больнице не оказалось мест. Несмотря на то, что осужденные на ограничение свободы имеют право передвигаться по поселку (мы даже подписали соответствующую бумажку), на практике просто так не выпускают даже в больницу. Так что, когда заключенный с закрытой формой туберкулеза в очередной раз начинает кашлять, все гадают, простуда это или же его болезнь перешла в открытую заразную форму. Проконтролировать это оперативно — невозможно, обследований ждут неделями, поэтому общение с людьми похоже на русскую рулетку.

Наверное, именно для борьбы с эпидемиями нас оставляют без горячей воды: если уж нельзя нормально лечиться, остается закаливание. Хорошо, что хоть не уринотерапия.

* * *

Администрация и охранники очень трепетно относятся к нашему досугу и моральному облику. К тому, держим ли мы руки в карманах, ровно ли заправляем постель, гармонирует ли цвет наших кроватей и тумбочек. Чистка снега также занимает очень важную роль в процессе ресоциализации преступников.

Поэтому начальство заботится о том, чтобы заключенные харкали на него как можно чаще. Лучше всего кровью.

12.03.2011

Поколение свиней

Андрей Манчук передал вчера «Поколение свиней» Хантера Томпсона[11]. Именно этой книги очень не хватало, мою просьбу опередили. В Украине все происходит с опозданиями в 20–40 лет и в искаженных масштабах. Если свиньи Хантера Томпсона бряцали ядерным оружием и были готовы уничтожить мир во имя звездно-полосатого патриотического джихада, то наши способны лишь хрюкать и загаживать свой хлев на задворках Европы. Но, тем не менее, между американскими 80-ми и нашим концом нулевых очень много общего: религиозное возрождение, истеричная борьба с наркотиками и экстремизмом, неолибералы и неоконы, консервативная шизофрения, возведенная в ранг закона и законы, написанные шизофрениками.

Здесь, в тюрьме (а это именно тюрьма, по крайней мере, местное начальство любит это повторять), свиньи почти не носят масок. И хотя атмосфера инфернального безумия и не такая густая, как в СИЗО, оно все равно здесь, с нами. Никакого адского пламени, лишь щепотка серы, растворенная в желтоватой питьевой воде из крана.

Вчера к нам в карантин заехало семь человек, шестеро с «Бучи», со строгого режима, один с воли. Парень, заехавший с воли, Паша, оказался тут из-за того, что помочился в неположенном месте. 120 часов исправительных работ, административка. Он ее проигнорировал, получил год ограничения свободы условно. Поругался с участковым и поехал отбывать срок сюда. Конвой забрал его пьяным, сразу после дня рождения. Из-за перегара Паша провел ночь в изоляторе. Год колонии за обоссаное дерево. Можно было бы снимать комедию про «невезучего». Еще четверо к вечеру приедут из СИЗО. 20 человек в восьмиместной комнате. Надеюсь, что сегодня меня перевезут в «отряд», но могут и оставить до вторника, мой срок окончания карантина еще не подошел. Правила распределения вступают в конфликт с правилами проживания. И те, и другие вступают в конфликт со здравым смыслом.

Пока я писал, у Паши начался приступ эпилепсии, он издал какой-то детский крик и повалился в конвульсиях на пол. Подложили ему под голову полотенце, сунули в рот ложку. Еще час Паша приходил в себя, слабо понимая происходящее. «Скорую» никто из охраны не вызвал. Зашла Катя, местный психолог, ужаснулась и попросила нас позаботиться о больном. Выпускать заключенных за пределы исправительного центра она не может. Это исключительная прерогатива начальника. Он, кстати говоря, бывший врач. Из тюремных «лепил» продвинулся в замполиты, дополнительно отучился в юридическом и, в итоге, получил в личное распоряжение исправительный центр № 132. Мой давний вопрос — «этично ли работать врачом в концлагере» — персонифицировался со всей возможной неприглядностью.

Открыл наугад Томпсона. Страница 109, заголовок гласит: «Убивай их, пока они не открыли пасть». Доктор Гонзо дает дельный совет. Вчера дошли слухи, что начальник дал указание на мой счет: взять на особый контроль и по возможности закрывать в изолятор. Вчера же я озвучил свои подозрения проверяющему из управы. Проверяющий — бывший начальник СИЗО № 13, по фамилии Старенький[12]. Мир тесен.

Этап прибудет вечером, распределения с карантина еще нет.

12.03.2011

Скалярии, рецидивисты, сом

Вечером в пятницу меня перевели с карантина на постоянное место проживания. Отряд второй, бригада 23. За каждым отрядом закреплен подъезд, по бригадам нужно расходиться только лишь во время проверок. Комнату для проживания осужденный, как правило, выбирает сам, исходя из личных предпочтений. Я поселился в замечательной компании: три соседа и аквариум с рыбками, четыре скалярии и один сом.

— Саня, ты же не сидел раньше?

— Ну, в СИЗО немного.

— Да не, то не считается. На лагере ведь не был? Вот выйдешь отсюда, сможешь говорить, что прошел школу строгого режима. И напиши себе там обязательно, что сидишь с рецидивистами.

Интересно общаться с людьми, прошедшими 5–10, а то и больше лет лагерей. Некоторые из них похожи на карикатурных зеков из сериала «Зона», другие, напротив, штудируют учебники, говорят нарочито вежливо и интеллигентно, с улыбкой рассказывают о двух годах в одиночной камере и прочих прелестях «отрицалова».

В отряд меня распределяли долго, очередь успела устать. Дежурный и замполит решили побеседовать, выясняли, каким образом я пишу в интернет. «Исключительно от руки. Представьте, если бы я писал с телефона: набрать там тысячи три знаков было бы мучением. Пишу от руки и передаю на свиданиях».

Полчаса мы беседовали о цензуре, журналистской этике и допустимости чтения личной переписки, после чего меня включили в список лиц, склонных к суициду за слова: «Знаете, в случае ограничения свиданий или писем я же не просто вскроюсь, а вырежу на себе ваши инициалы и биографию». Ребята еще не поняли, что я не только журналист, но иногда еще и художник. Надо будет передать им фото с «Не-Европы» для достижения полного катарсиса.

13.03.2011

Устная речь

Сегодня наконец-то прояснилось наше ближайшее будущее. Оно печально. Доктор со склонностью к социальным экспериментам остается еще 6 месяцев на посту исполняющего обязанности начальника Ирпенского исправительного центра № 132. Мы уже было набрали полный рот ядовитой слюны, чтобы плюнуть ему вслед. Теперь приходится ей давиться. Я могу позволить себе пролить немного яда на бумагу, от этого становится чуть легче.

Вчера беседовали с начальником отряда. Этот просвещенный государственный муж с интересом читает записи в моем блоге. В ходе беседы я также ознакомился с «правилами внутреннего распорядка», которые одинаковы для мест ограничения и лишения свободы. Эти правила предусматривают обязательное цензурирование всей исходящей переписки. Среди всего прочего запрещены письма «циничного содержания». Я даже не могу утешать себя мыслью о том, что после революции мы развесим на столбах кишки тоталитарных ублюдков, написавших эти законы. Для этого пришлось бы разрыть старые могилы. «Правила внутреннего распорядка» разрабатывались в 60-е, и во многом базируются на еще более ранних сталинских образцах.

Так что теперь, чтобы не нагружать начальника отряда необходимостью расшифровывать мой невнятный почерк, я отказался от практики передачи записок[13]. Теперь на свиданиях я зачитываю свои тексты вслух, а гости записывают их слово в слово и передают в интернет. Все в согласии с буквой закона, личные разговоры цензуре не подлежат. Именно таким образом и будет вестись моя тюремная колонка на сайте LB.ua, которая стартует в ближайшее время. Кроме стэндалона буду таким же образом передавать записи для твиттера. Максимальная информационная открытость и прозрачность — это единственное, что можно противопоставить затхлой тюремной системе. Белые вши не перенесут яркого света.

* * *

В колонках Хантера Томпсона часто повторяется фраза «мы же профессионалы». Я сейчас не пытаюсь и не хочу быть профессионалом, напротив. Подавать пример рядовым заключенным интереснее, чем создавать нестандартный прецедент в журналистике. Нельзя замыкаться в защитном панцире, который, как правило, имеют художники, политические деятели и журналисты. Под ним очень легко незаметно сгнить. Нужно добиваться того состояния социума, при котором исчезнет сама потребность в исключительном положении. Любая деятельность, связанная с преобразованием общества, должна не столько продвигать вперед авангард, сколько подтягивать массу. Не стоит слишком привязываться к собственному привилегированному статусу, журналистская «четвертая власть» должна отправиться на помойку истории вслед за другими тремя, а политика и искусство — стать образом жизни каждого просвещенного человека и потерять свою надуманную ценность.

13.03.2011

Профессиональный блогинг

Первая тюремная колонка, написанная для сайта «Левый Берег». Мобильные телефоны в местах «ограничения свободы» запрещены. Объяснить смысл этого запрета не в состоянии ни местная администрация, ни вышестоящие чины. Никакого смысла на самом деле и нет. Осужденным в исправительном центре разрешен доступ к таксофону и почти неограниченные свидания, то есть право на свободу общения записано в законах. Но мобильная связь при этом — строгое табу, за попытку нарушить которое можно попасть на несколько суток в изолятор. Интернет и вовсе воспринимают как бранное слово. Доступа нет даже на компьютерах у работников администрации, чтобы зэков в искушение не вводить. Осужденные, работающие за пределами исправительного центра, официально не имеют права даже приближаться к средствам связи. Дело в том, что несмотря на разделение между «ограничением» и «лишением» свободы, списки запрещенных предметов общие. «Поселок» приравнивается к тюрьме. Доходит до абсурда: нельзя иметь собственные кухонные ножи или же коврики перед кроватью. В последнее время в наш исправительный центр зачастили комиссии, которые готовят проект реформы, легализующей телефоны и устраняющей прочие нелепости. Но законы принимаются медленно, и пока не прошли все бюрократические ритуалы, заключенные вынуждены подолгу созерцать надпись «линия занята» на экранчике вышедшего из начала 90-х таксофона.

* * *

В баню мы ходим раз в неделю. При определенной сноровке можно присоединяться к другим отрядам и дополнительно мыться вне очереди, в общей сложности до трех раз. Растапливается котел дровами, если дров нет — используем поломанную мебель и паркет.

Носить топливо — почетная обязанность вновь прибывших, которые свои первые 14 дней проводят в «карантине». Самим процессом разогревания воды заведует банщик, человек неопределенного возраста, перешедший в исправительный центр со строгого режима. Мой банный день — воскресенье. Для того, чтобы не стоять в очереди, иду в душевую сразу после дневной проверки, в 12.00. Приходится задержаться, нас зазывают в столовую для информационной пятиминутки; невнятно зачитываются правила проведения краткосрочных свиданий. Это регулярный ритуал, раз в несколько дней нас знакомят со случайно выбранными параграфами из случайно выбранных законов. Осужденные встречают окончание речи аплодисментами, всем хочется разойтись по своим комнатам (как здесь называют, «секциям»). Я сворачиваю в другую сторону, вода в котле как раз должна нагреться. Банщик приветствует меня пионерским салютом и радостным криком: «Хай живе вільна Україна и Надежда Крупская!», у него сегодня хорошее настроение, поэтому он изъясняется исключительно постмодернистскими лозунгами. «Мыться, мыться и еще раз мыться!». С удовольствием следую этому завету, горячая вода здесь, особенно в холодное время года — роскошь. Летом будет полегче, солнце нагревает воду лучше, чем паркет. Да здравствует зеленая энергетика.

По дороге из бани я прохожу мимо водонапорной башни средневекового вида. Первое время я принимал ее за вышку, сохранившуюся со старых времен. Уточняю у соседей по комнате.

— Ты что, вышек не видел?

— Да откуда их ему видеть.

— Ну не знаю, в играх там компьютерных. Нет, вышки, они на водонапорную башню не похожи. Они на пиздец похожи. И собаки вокруг бегают. А каждую ночь «ку-ку, ку-ку».

— Что это значит?

— А это попка, он на вышке от холода с ума сошел и кукует теперь.

Кукундей его погоняло. Нет, тут еще не зона, так, мужское общежитие.

* * *

Исправительный центр — это учреждение, которое находится где-то между тюрьмой и казармой. Внешне комнаты очень напоминают палаты какой-нибудь провинциальной больницы, вместо нар — кровати с пружинами разной степени изношенности. Моя первая койка в карантине напоминала гамак и провисала почти до пола.

Многие кладут на кровать лист фанеры, в противном случае очень легко получить серьезные проблемы со спиной. Большое количество целых и поломанных кроватей, тумбочек и другой мебели можно найти в заброшенных зданиях. Когда-то все они были населенными, еще несколько лет назад исправительный центр был обыкновенной колонией. Потом количество осужденных резко снизилось: ограничение свободы — сравнительно редко выбираемая форма наказания, одинаково плохо понятная и прокурорам, и судьям, и самим подсудимым. В последнее время она начала использоваться чаще, новые люди поступают сюда быстрее, чем освобождаются. Большинство осужденных, как и я, получают совсем не то, на что рассчитывали: закрытое общежитие гораздо больше напоминает тюрьму, чем «поселение». Тюрьмой его называет даже местное начальство, особенно когда речь заходит о соблюдении режима. Грань между ограничением и лишением свободы не могут определить даже философы, было бы опрометчиво ожидать этого от юристов и законодателей. Пока идут реформы, Ирпенский исправительный центр № 132, как и десятки аналогичных заведений по всей стране, находится в подвешенном состоянии.

Вызывают на свидание. Конец связи.

23.03.2011

Мыши

Яша протягивает сложенную лодочкой ладонь, улыбается: «Не боишься?». Заглядываю внутрь. В руке сидит мышонок. «Не боюсь». Глажу мышонка по спине, он немного прядет носом, но не пытается вырваться или убежать. «Что это с ним?». «Ручной». Яша показывает пластиковое ведро, там питомцу оборудовали гнездо из салфеток. «На Березани у меня совсем дрессированные мыши были, я их в карманах носил. Посажу утром в карман, крошек им насыплю и хожу так целый день. Сидят, копошатся, не убегают. Менты на шмоне нащупают, что в кармане что-то есть, вытащат, потом матерятся.

За пару дней мышь приручить можно. Тем более, если ты ее в руках подержал, она уже к своим не вернется, не пустят из-за запаха. Садишь ее на тумбочку — не убегает, куда ей бежать? Я их в ведро ловил. Под кроватью ведро стояло, туда за ночь штук пять нападало. Взрослых кошке отдал, а маленького себе оставил. Главное — не выпускать их раньше времени, а как приживутся, можно будет даже на улицу выносить, за тобой будут бегать, как собаки».

У Якова закрытая форма туберкулеза. В исправительный центр он перевелся из колонии строгого режима. Больные туберкулезом живут отдельно от всех, если у кого-то начинается заразная, открытая форма — его отправляют в больницу. Впрочем, пропустить момент трансформации болезни нетрудно, местная районная больница очень неохотно принимает, а администрация выпускает «зеков». Не так давно Саша, сосед Якова по туберкулезному корпусу, слег с температурой под 40 градусов. Госпитализировали его только лишь через три дня. До конца Сашиного срока осталось меньше двух недель. Почти двадцать лет своей жизни он провел в тюрьмах, с кратковременными перерывами.

* * *

Важным аспектом ресоциализации является физический труд. Формально осужденные могут исполнять любую работу за небольшим ограничением, на практике нам остаются лишь рабочие профессии. Лучше всего приходится тем, кто на свободе был сварщиком, электриком, оператором станка. Вчерашние учителя, офисные работники, программисты довольствуются трудом разнорабочих. У меня был выбор работа грузчика, уборка или обтачивание «валов» напильником. Первая вакансия оказалась занята, от второй я отказался сам. Остались валы или взыскание за отказ от работы, я выбрал первое.

Вал — это пластмассовая деталь с тремя отверстиями, которые нужно зачищать напильником, чтобы в них проходили подвижные контакты. Контакты собирают в том же цехе, в отдельной комнате. Потом вал обрабатывается сверху, чтобы он заходил в корпус. Работа совершенно несложная, но монотонная и в прямом смысле этого слова пыльная. Валы делаются из пластмассы, мелкая желтоватая крошка плотно покрывает одежду, оседает на руках и лице. Передачу со спецовкой я еще не получил (сегодня — неприемный день), а костюм, выданный начальником цеха, изнутри, как и снаружи, покрыт слоем жирной грязи и копоти. Раньше он принадлежал сварщику, потом получил вторую жизнь в виде тряпки, и наконец-то поступил ко мне. Надевать историческую спецодежду я не решился под угрозой взыскания, мыться после работы негде, баня будет только лишь в воскресенье. Сошлись на компромиссном варианте: я выполню план за пропущенные дни до конца недели. Вся работа, которую нам поручают, потрясает своей бессмысленностью. Перекладывание снега — зимняя забава для вновь прибывших осужденных; изготовление деталей, которые современный станок может наштамповать за считанные минуты, заменив собой две смены зеков. Это даже нельзя назвать эксплуатацией, эксплуатация должна быть рациональной и приносить прибыль. Наш труд убыточен по определению. Скорее он напоминает буддистские практики по очистке разума, в которых бессмысленные, часто унизительные действия призваны избавить человека от мирских желаний. Но Бодхисаттв из зеков почему-то не получается.

* * *

На второй день пребывания в исправительном центре меня вызвал к себе начальник, вербовал в «актив», предлагал доносить на местных «возмутителей спокойствия». «Понимаешь, это же все не твое. Зеки, понятия. Ты же тут случайно очутился?». «Случайно». «Ну вот. Это же отбросы общества. В прямом смысле этого слова. Общество от них отказалось и отправило сюда, чтобы не видеть всего этого. Ты выйдешь отсюда и станешь жить дальше нормально, они выйдут и сядут опять. Они же иначе просто не умеют».

* * *

Сегодня вечером опять пойду к Яше, пить чай и смотреть, научилась ли мышь смирно сидеть на тумбочке.

26.03.2011

Прививать шизу

На днях впервые перевыполнил план по обтачиванию валов. Лишенная цели и смысла работа рано или поздно либо превращается в пытку, либо начинает приносить определенное мазохистское удовольствие. Я пошел по второму пути. Большая часть деталей — брак, обтачивая их я не приношу ни малейшей пользы, но не приношу и вреда. Объединяя монотонный труд с медитативными практиками, можно добиться весьма интересных результатов в области расширения сознания. Если я когда-то решу уйти из политического сектантства в сектантство религиозно-эзотерическое — непременно напишу книгу «Дао ржавого напильника» или может даже «Liber Val».

Сегодня, впрочем, вручили валы нового типа, 400 мм. В отличие от тех, что были раньше (250 мм) они уже не подлежат обтачиванию напильником, что с ними делать — не имею представления. Сейчас, например, пытаюсь построить их домиком. Пока что не получается, укреплю конструкцию болтами и проволокой. Условия работы в последнее время несколько улучшились. Впрочем, благодарить за это следует не администрацию исправительного центра, а погоду: стало теплее, и теперь в цехах можно находиться без зимней куртки. В весенний период пребывание здесь становится терпимым. Надеюсь, что не придется задержаться до лета: жара в сочетании с едкой пластмассовой пылью неизбежно превратит цех в преддверие ада.

«К любой работе можно найти творческий подход», — бросил мне начальник колонии, совершавший осмотр своих владений. Издевки со стороны администрации становятся все тоньше — вероятно, чтение моего блога имеет для нее образовательную ценность. Читают блог все, от высшего начальства до сержантов включительно. В последнее время меня обыскивают в несколько раз чаще, чем обычного осужденного. Ощупывая в поисках запрещенных вещей зону гульфика, прапорщик приговаривает: «Читала моя жена вас в интернете… много пишете, ох, много». Пользуясь случаем, передам привет жене прапорщика, и отдельно — всем друзьям и родственникам осужденных, которые тоже читают записи об ИВЦ-132 и даже передают сюда распечатки.

* * *

Последним радостным нововведением в нашей жизни стала утренняя зарядка. В 6.10, сразу после подъема, заспанных заключенных выгоняют на улицу. Там они ходят кругами, кашляют, сплевывают, курят, мерзнут, потом возвращаются обратно в помещение. Это называется зарядкой. Всем ясно, что погода в такую рань не гармонирует с физическими упражнениями, у большинства нет спортивной одежды, многие перманентно простужены. Из 150 человек что-то похожее на зарядку делают двое, остальные досыпают на ходу. Все это не имеет ни малейшего смысла. Совсем. В этом еще меньше смысла, чем в перемещении снега с места на место, изготовлении ненужных деталей, сортировке тумбочек по цвету, или же в четырех построениях в течении дня. Сто пятьдесят человек ранним утром должны выйти на улицу, постоять и вернуться обратно. Это напоминает какой-то ритуал: быть может, исправительный центр незаметно для всех оказался захвачен сектой солнцепоклонников, и мы стали невольными участниками их обрядов. Такие действия администрации на местном сленге называются «прививание шизы». Определение весьма верное, большинство инициатив, направленных на укрепление режима — неэффективны, глупы, иррациональны и действительно граничат с безумием. Причем это универсальное правило, которое касается не только тюрем и исправительных центров, но и любых систем, основанных на иерархии, вплоть до государства. Чем больше бессмысленных требований и указаний будет выполнять человек, тем менее критичным станет его мышление, тем проще он закроет глаза на любую несправедливость. Муштра в армии имеет ту же цель: умение шагать, чеканя шаг, еще никому не помогло на поле боя, но из человека, привыкшего не анализируя исполнять любые приказы, куда проще сделать пушечное мясо. Те же принципы, но на более высоком уровне используют многие религии. Вырабатывание покорности через следование бессмысленным запретам — краеугольный камень в фундаменте любой консервативной конструкции, будь то церковь, казарма или тюрьма.

* * *

Мышь, жившая у Яши, убежала. Ее выпустил сосед, пожилой грузин, который уже больше недели тщетно пытается выехать в больницу на предмет туберкулеза. Не выпускают.

«Варлам, зачем ты это сделал?». «Вот тебя посадили, нравится тебе? И ей тоже не нравилось».

* * *

«Вот хорошо бы всех этих судей, следователей, прокуроров, перед тем как выпускать на работу, сажать на годик в тюрьму. На общих условиях. Чтобы посмотрели, как люди живут и не разбрасывались сроками не думая».

28.03.2011

Гнидофония

(попытка вербализировать поток сознания, регулярно выдаваемый соседом по комнате)

утренний гнидофон;

вечерний гнидофон;

предполуденный гнидофон;

послеобеденный гнидофон;

цветочный гнидофон;

гнидофон с мятной свежестью;

теплый домашний гнидофон;

гнидофон со стереоэффектом;

неожиданный гнидофон;

подземный гнидофон;

космический гнидофон;

глубоководный гнидофон;

бурильная установка «Гнидофон-3»;

главный инженер С. Гнидын;

гнидофон теперь и в вашем мобильном;

теплый ламповый гнидофон;

газовый гнидофон;

огнестойкий гнидофон;

гнидофон из нержавеющей стали;

гнидофон наносит ответный удар;

старый потертый гнидофон, доверху забитый гнидявыми падлами;

хомут с гидрофоном;

тоталитарный гидрофон;

сохрани свой гидрофон;

мифический зверь гидрофон;

белый гнидофон любви;

друг детей гнидофоша;

трехлитровый гнидофон;

слабогазированный гнидофон;

сильногазированный гнидофон;

гнидофономания;

гнидофонофобия;

держи свой гнидофон чистым;

спокойной ночи, гнидофон;

гнидофоны всех стран, соединяйтесь;

пепси, пейджер, гнидофон, подключайся;

из гнидофонов в миллионеры;

гнидофон, знай свое место;

осторожно, гнидофон;

экспресс-гнидофон;

гнидофон для двоих;

гнидофон нового поколения;

гнидофон — изобретатель века;

гнидофон молодого бизнесмена;

нормы выработки гнидофона на душу населения;

гнидофонометр;

уровень гнидофона достиг критической отметки;

лучше смерть, чем гнидофон;

гнидофон и соратники;

можно грабить гнидофоны;

гнидофон со скрипочкой;

тайные скрижали гнидофона;

я список гнидофон прочел до середины (???);

анти-гнидофон;

святой гнидофон;

богохульный гнидофон антихриста;

усатый гнидофон;

пейсатый гнидофон;

носатый гнидофон;

неполиткорректный гнидофон;

пес-гнидофон;

кот-гнидофон;

гнидофонные мыши;

гриб-гнидофон;

гнидофонный грибец;

гнидофонная гниль;

гнидофонные ножницы;

гнидофонный сок;

выжималка гнидофона;

мякоть гнидофона;

сухой остаток гнидофона;

водная экстракция гнидофона;

конфискация гнидофона;

экстрадиция гнидофона;

мелиорация гнидофона;

дефекация гнидофона;

обеззараживание гнидофона;

обезгниживание гнидофона;

раззалупливание гнидофона;

тетрада гнидофона;

Колбас-Балабас и его друг Гнидофон;

упоротый гнидофон;

черепаший гнидофон;

гнидофон с запахом кала;

охота на гнидофон;

гнидофоны на грани вымирания;

геноцид гнидофона;

генофонд гнидофона;

гнидофонд гнидофона;

гнидофон с начинкой из гнид;

кучкование гнидофона;

почкование гнидофона;

деление гнидофона на три части с помощью циркуля и линейки;

парад гнидофонов;

гнидофоны, гнидофаны, а я маленький какой;

гнидофоны, которые я знал и любил;

невыносимая легкость гнидофона;

заводной гнидофон;

культура времен гнидофона;

русский гнидофон;

это я, гнидофон;

журналистский гнидофон;

выставочный гнидофон;

солдатский гнидофон;

гнидофон за вредность;

свинцовый гнидофон как средство от радиации;

самый популярный гнидофон гнидосферы;

ловушка для гнидофона;

конец гнидофона;

условно-досрочный гнидофон;

более мягкая форма гнидофона;

высшая мера наказания — гнидофон.

Запахло весной

В воздухе ощущается весна: потеплело, холод сменился сыростью, через которую иногда пробивается солнце. Коты затеяли брачные игры, белый кот Блондин, совершенно глухой и потому бесстрашный и непоколебимый, и черная Ася в ошейнике словно бы изображают сцены из фильма Кустурицы. Рыжий пушистый Борман помогает прапорщикам собирать заключенных на построение, бегает перед строем и громко мяукает. Небольшая серая Мурчалка от избытка чувств с разбегу забирается на деревья, пепельный Семён катается на спине, становясь пепельно-пыльным.

Был бы я сентиментальней, сказал бы, что мне жаль, что наш бывший начальник Александр Леонтьевич Стасюк всего этого уже не видит. Во вторник 29-го марта его арестовали в собственном кабинете. Взяли на горячем, в момент получения взятки. Как раз в этот день ожидалось заседание комиссии по отпускам и досрочному освобождению, не исключено, что любящий отец двух дочерей решил пополнить семейный бюджет за счет скучающих по дому зеков. Так или иначе, люди в масках схватили его в лучших традициях криминальной хроники. Теперь осужденные переключают каналы телевизоров, ожидая увидеть там знакомое лицо, которое еще недавно принадлежало «Хозяину», вершителю судеб, человеку, который на свое усмотрение распоряжался свободой, а то и жизнью полутора сотен заключенных.

* * *

«Полный, братцы, ататуй, панихида с танцами, и приказано статуй за ночь снять со станции». В голове который день поет Александр Галич, чьи тексты я вызубрил наизусть в пятнадцатилетнем возрасте. Его альбом «Поэма о Сталине» еще долго будет хранить актуальность. Диктаторы могут менять флаги и политические программы, они могут держать в кулаке целый материк или лишь небольшой поселок. Роднит их одно — неизменно некрасивый и позорный конец. «Плохо спится палачам по ночам, если снятся палачи палачам, и как в жизни и еще половчей бьют по рылу палачи палачей, как когда-то, как в годах молодых, и с оттяжкою ногою в поддых. И от криков и от слез палачей так и ходят этажи ходуном…».

Надеюсь, что Александра Леонтьевича сейчас никто не бьет. Как не должны бить Леонида Кучму, Юрия Луценко и других им подобных. Тех, кто уже рухнул с Олимпа и тех, кто прямо сейчас восседает на вершине и жадно пожирает мед и амброзию, ошибочно полагая, что сможет таким образом заполучить бессмертие. Этих людей нельзя бить, и отнюдь не из гуманизма. Простая физическая боль от ударов может отвлечь от куда более страшной боли, которую испытывает всякий вчерашний небожитель, оказавшись на дне. По доносящимся слухам, Александр Леонтьевич уже начал давать показания. Не исключено, что он утащит за собой еще пару человек. Своих покровителей из областной пенитенциарной службы. А может и не утащит. За чаем обсуждаем перспективы неудачливого коррупционера:

— Забавно, если ему дадут ограничение свободы. Ментовских исправительных центров не бывает, пошлют сюда. Бывший следователь тут сидит, бывший участковый, пара гаишников была, будет бывший начальник.

— Интересно, чем он тут занимался бы. В завхозы карантина пойдет?

— Да какие завхозы: с петухами жить будет без вариантов, мочи плеснут в рожу и поехал. — Не надо Леонтичу мочи. Хуже чем сейчас ему уже не будет все равно.

* * *

За день до печального конца карьеры Александра Леонтьевича нас посетили люди, назвавшиеся журналистами «Профиля». К их приезду администрация подготовила показательное выступление: начальник при полном параде, невиданная доселе техника на производстве, цивильные зеки. Меня пригласили для интервью, правда ничего интересного не рассказалось: от меня явно ждали какой-то тюремной экзотики, а я не сильно люблю говорить о том, в чем недостаточно разбираюсь. Хотелось рассказать не про масти и понятия, а про недостаточное финансирование колоний из госбюджета, неразумно организованное производство, безработицу и принуждение к бесполезному и неоплачиваемому труду. Но времени на разговор было мало, а возвышавшийся за спиной начальник ловил каждое мое слово. Не уверен что получилось.

Многие опытные зеки говорили, что текст в «Профиле» будет приторной показухой, попыткой прилепить нимб к натруженной голове Александра Леонтьевича и представить его оппонентов матерыми уголовниками, подлецами или попросту идиотами. Я все же не хочу верить в такой сценарий, писать откровенную ложь в условиях, когда она может быть в мгновение ока опровергнута изнутри — было бы не только некрасиво, но и в высшей мере глупо.

Журналисты произвели слишком приятное впечатление, так что вообразить их в качестве марионеток начальника не получается. Тем более, что представления администрации о пиаре и работе с прессой крайне неуклюжи, доктор Стасюк явно не дотягивал до Геббельса.

В любом случае, после недавних событий было бы странно писать статьи, восславляющие бывшего начальника.

* * *

Соседи склоняются через плечо: «Напиши Стасюку некролог. Начал плохо, кончил еще хуже. Вторая серия будет в тюрьме».

Аминь.

01.04.2011

В ожидании оттепели

Каждый второй разговор в последнее время посвящен теме амнистии. Осужденные живут слухами и отрывочной информацией, как правило, очень противоречивой и имеющей слабое отношение к реальному положению вещей.

«Выпустят каждого пятого»; «Каждого третьего»; «Четыре тысячи из двухсот. Как всегда, беременные старики старше 70 лет, нам ничего не светит»; «А я спокойно сижу, все равно наркоманов выпускать не станут»; «к 9 мая сделают по-любому», «ко Дню независимости!», «Да не будет вообще никакой амнистии, это разводка все, два года уже обещают».

Стоит произнести вслух волшебное слово «амнистия» — обязательно соберешь кружок спорщиков.

Выслушиваю новости по таксофону: Верховной Раде не хватило десяти голосов, чтоб принять многострадальный закон во втором чтении. Теперь амнистия опять будет рассматриваться в профильном комитете. Политики играют в сложную игру, каждой партии хочется выглядеть единственными благодетелями. В то же время нужно выдержать баланс доброты и популизма.

Амнистия — это избавление и шанс на новую жизнь для тысяч заключенных и их семей, но в то же время пугало для миллионов обывателей, видевших тюрьму лишь по телевизору. И те, и другие — электорат, никого нельзя разочаровывать. На смену погоревшему на взятке начальнику колонии пришел новый исполняющий обязанности. Внешне немного похож на подросшего президента России Дмитрия Медведева, или, если кому-то ближе, на музыканта Бойда Райса. Обещает устроить глобальный ремонт, а значит — дать работу всем желающим получить «поощрения», которые необходимы для досрочного освобождения или выезда в отпуска.

«Это все-таки не зона, а почти свобода. И выглядеть это место должно соответственно». Риторика несколько более оптимистичная, чем слова предыдущего начальника «ты в тюрьме», которыми он приветствовал прибывших «со свободы» осужденных. Приезжавшие на свидание друзья из Москвы окрестили наметившиеся перемены «медведевской оттепелью». Надеюсь, что шутка не окажется пророческой: настоящая «медведевская оттепель» на практике обернулась дальнейшим закручиванием гаек и репрессиями.

Среди книг, переданных москвичами — «Исход» Петра Силаева, он же Петя Косово, он же Пит, он же DJ Stalingrad. Сейчас автор находится в международном розыске и кочует по Европе, периодически отписываясь то из французского гетто, то с немецкого танцпола, то из польской тюрьмы. Панк-музыкант, писатель, обладатель какой-то ученой степени по теологии.

Достойная жизнь. Петя ушел в бега, после того как засветился среди участников акции протеста в подмосковных Химках. Власть имущие близко к сердцу восприняли пару разбитых в мэрии окон и показали, что русское правосудие умеет быть гораздо более бессмысленным и беспощадным, чем русский бунт. Двух обвиняемых, Максима Солопова и Алексея Гаскарова, сейчас судят[14]. Свидетели обвинения — наркоманы, и близко не подходившие к месту событий, излюбленный инструмент милиции и прокуратуры, причем не только в России; подобным образом посажены многие мои соседи по исправительному центру.

Другой главный обвиняемый по Химкинскому делу, Денис Солопов, сейчас сидит в Лукьяновском СИЗО. Это называется «экстрадиционный арест», украинских законов Денис не нарушал, напротив, пытался получить статус беженца. Его «приняли» прямо в иммиграционной службе, в момент получения необходимых бумаг.

Незаконно, но кому это у нас когда-либо мешало. Мы с Денисом встречались незадолго до моего отъезда в Коцюбинское. Я напоследок подумывал, не уйти ли в бега, но решил не рисковать, рассчитывая на скорое возвращение. В свою очередь, тоже советовал Денису покинуть Украину и искать убежища в какой-нибудь более предсказуемой стране. Он тоже не захотел. В Киеве у него уже намечалась выставка: Денис тоже художник и, в отличие от меня, даже умеет рисовать. Недавно суд продлил ему содержание под стражей, теперь ждем апелляции[15]. В СИЗО существенно хуже, чем здесь.

Москвичи рассказывают, как наклеили на приемную МВД вывеску «киевское отделение химкинской мусарни». Одобряю. Лозунг «мы все живем в Химкинском лесу», озвученный еще в августе, когда репрессии только начались, оказался пророческим. Вроде бы и лес вырубили, только выхода из него все равно не видно.

* * *

Сосед по комнате разговаривает во сне. В последние дни — особенно ярко, вскакивает, жестикулирует, общается с воображаемыми и с живыми людьми. По большей части кроет кого-то матом, иногда зовет на помощь, иногда смеется. Я больше всего ценю, когда он произносит длинные тирады на непонятном, но, судя по звучанию, вполне структурированном и логичном языке.

Думаю, что это язык ангелов.

09.04.2011

К звездам

В научной фантастике есть один популярный герметичный сюжет, к которому в свое время обращались такие классики жанра, как Саймак или Хайнлайн. Затерянный в космосе звездолет отправлен в длительное путешествие. Сменяются поколения, и первоначальная цель полета давно забыта. Простые и логичные инструкции, призванные поддерживать работоспособность корабля во время полета, со временем приобретают сакральный статус, становятся Священным Писанием. Они давно не соответствуют окружающей обстановке и несут больше вреда, чем пользы. Многие обитатели корабля это понимают, но не решаются говорить об этом вслух: авторитет Правил слишком велик, спорить с ними — богохульство.

Беспрекословное исполнение инструкций делает невозможным воплощение первоначальной цели полета: приземление на новой планете и освоение территорий.

Наша исправительная система очень напоминает такой звездолет, запущенный в никуда. Цель — исправление вчерашних преступников, хоть и не забыта, но превратилась в ничего не значащее заклинание. Оно не воспринимается всерьез никем, ни тем кто сидит, ни тем кто охраняет. Наказание не имеет ничего общего с исправлением. Общеизвестно, что тюрьмы и колонии это заведения не для перевоспитания, а для выращивания (и перевоспитания — тавтология) преступников.

Каждый, кто очутился тут, даже случайно и ненадолго, подсознательно продумывает свой следующий срок. Смысл полета в самом полете, а не приземлении. Чем дольше находишься в заключении, тем более непонятной, абстрактной и пугающей кажется свобода.

* * *

Недавно из исправительного центра освободился осужденный. 35 лет, несколько ходок, во рту не хватает зубов. Перешел сюда со строгого режима. После освобождения хотел жениться, завести детей. Невеста ждала его в день выхода у ворот зоны. Вечером он выпил, подрался в кабаке. Наутро два тела отправились из реанимации в морг. Кто был виноват в этой драке — неизвестно. Но суд вряд ли поверит зеку-рецидивисту. Ване теперь грозит пожизненное заключение, или пятнашка, если повезет[16]. Полет продолжается, планет не видно, а звезды — просто блестки, наклеенные на внешнюю поверхность иллюминатора.

* * *

Парень, вернувшийся из отпуска, рассказывает: «Мама почитала тебя в интернете, говорит, что думала — плохо там у вас, а потом увидела статью в журнале «Профиль» и поняла, что все хорошо». Статья действительно получилась весьма радостной и оптимистичной, условия в исправительном центре названы «райскими». За кадром осталось слишком многое, даже тот факт, что пока осужденные давали интервью, за их спиной монументально возвышался Александр Леонтьевич Стасюк, тогда еще начальник исправительного центра. Заслышав крамолу, он начинал кричать и угрожать. Был на этой встрече вместе с журналистами и представитель департамента в штатском, не афишировавший своей профессиональной деятельности. Вместе они защищали честь исправительной системы от «лжи и клеветы». У них это получилось. Журналисты, очарованные харизмой начальника, даже упустили тот факт, что на следующий день после их посещения, Александр Леонтьевич попался на получении взятки и отправился в следственный изолятор. Хотя они могли специально решить не упоминать об этой мелочи. Райские кущи не теряют всего очарования, оттого что охранявших их ангел оказался падшим.

По слухам, этого недавнего небожителя все-таки отпустили на подписку о невыезде. Скорее всего он отделается условным сроком.

* * *

Начальник, пришедший на смену Александру Леонтьевичу, даже получив огненный меч, нимб и форму, сохранил одно очень важное человеческое чувство — брезгливость. Оценив условия жизни осужденных, он решил, что из рая нужно убрать: хотя бы озера серы, туалеты без перегородок и другие орудия пыток. Глобальный ремонт постепенно набирает обороты, даже я получил временную работу — очищаю штукатурку от стен. Сначала ее нужно обстучать молотком, потом поддеть отходящие края фомкой. Вместе с сантиметровым слоем штукатурки отлетают и куски кирпичей. Испытываю детскую и наивную веру в то, что скоро эта стена рухнет.

16.04.2011

Книга жалоб и предложений

История публикации этого поста забавна. Я периодически выходил в интернет со спрятанного телефона, но публиковать тексты в интернете с него не мог по соображениям безопасности. Оперативно реагировать на комментарии тоже было опасно, в противном случае, и без того постоянно шмонавшие меня прапорщики окончательно бы озверели.

Так что подводка к процитированным комментариям читательницы моего блога была написана от третьего лица, хотя на самом деле всё диктовалось по телефону.

Добрая девушка Маша была дочерью арестованного и, впоследствии, освобождённого под подписку о невыезде начальника колонии.

После освобождения я нашел её аккаунт вконтакте. Ничего ей не писал, конечно, просто иногда заглядываю туда как в параллельный мир.

Прямо сейчас в профайле Маши красуется фотография в свадебном платье, чуть раньше были фото в форме. Дочь экс-начальника обещает «первым родить сыночка, чтобы он охранял её дочку», так что можно полагать, что эта замечательная профессиональная династия не прервётся.

Сашины записи, в которых фигурирует фамилия «Стасюк», комментирует некий аноним по имени Masha. Слог и тон сообщений выдают в ней человека, кровно заинтересованного в том, чтобы светлый образ Александра Леонтьевича не омрачался клеветой недобросовестных блогеров. Вчера на свидании Шиитману процитировали комментарии Маши и он попросил опубликовать их в посте. Всякий голос имеет право быть услышанным.

Вместе с комментариями публикуем мэйл и айпи адрес, быть может, кто-то захочет предложить бывшему начальнику колонии и его близким какую-либо помощь и поддержку. В конце концов, им тоже нелегко.

Masha

aleksuja@bigmir.net

93.72.61.114

Отправлен 14.04.2011 в 09:53

не упоминай имени Александра Леонтиевича и вообще о его семье, тебе же лучше будет!!!а перед этим почитай закон, о том что можно писать и что нет!!!!а на амнистию не надейся, думаю тебе ещё строк продлить можно!!!подожди чуть-чуть, я у себя в Академии с юристами пообщаюсь как по грамотней сделать вот тогда и увидим))))

Masha

aleksuja@bigmir.net

93.72.61.114

Отправлен 19.04.2011 в 09:12

может ты уже наконец-то закроешь свой рот и молча будешь отбывать своё наказание???то где ты сейчас, это не парк развлечений и ты там не для того что бы поведать людям как там!!!а такими статьями ты можешь чуть увеличить себе срок!!!!!!ты как «писатель» с очень маленькой буквы, думай как правильно выражаться!!!был бы ты здесь а не там разговор звучал бы не так, и мне кажется доходчивей!!!!!!!

20.04.2011

Кладбищенский запах свободы

Несколько лет назад у меня возникло желание поработать на кладбище могильщиком или сторожем в рамках расширения экзистенциального опыта. Чтобы воплотить юношескую мечту в жизнь потребовалось вернуться из Германии в Украину, сесть в тюрьму, выйти, заняться общественной деятельностью и сесть повторно.

Иногда исправительный центр помогает сельсовету Коцюбинского рабочей силой. Мне, хоть и совсем ненадолго, посчастливилось оказаться в бригаде, занятой благоустройством кладбища. Девятнадцатого апреля я впервые с начала марта вышел за ворота колонии. Отработал всего два дня. Двадцатого вечером, по словам администрации, сверху из департамента спустили указание с кладбища меня убрать. Якобы я собираю там пресс-конференции. Самое смешное, что никаких пресс-конференций не было и не планировалось[17]. Кладбище гораздо симпатичнее тюрьмы, и я слишком ценил свое пребывание там, не хотел тревожить милейшую смотрительницу присутствием камер. Теперь, впрочем, пресс-конференции обязательно будут: ничто не мешает мне давать интервью прямо в комнате для свиданий. Складывается впечатление, что кто-то наверху задался целью воспитать во мне принципиальность и несгибаемость, ничем другим объяснить действия работников департамента нельзя. Разве что врожденным идиотизмом.

«Проблема не в том, что именно вы пишете. Проблема в том, что вы вообще пишете».

Безусловно, департамент нельзя считать корнем зла, царящего в карательной системе, но это как минимум стебель. И если выкорчевывать это прогнившее растение, скорее всего, придется нашим детям, то мы вполне можем уже сейчас не только обрубить ему сучья, но и оставить от ствола небольшой обгорелый пенек.

«Систему не сломать». Эту фразу я постоянно слышал, начиная с СИЗО. На самом деле, система уже давно сломана и достаточно легкого дуновения ветерка, чтобы она повалилась, попутно раздавив своим весом тех, кому не посчастливилось оказаться рядом. Как показывает опыт недавних африканских событий, самая твердая на вид диктатура оказывается очень хрупкой, если ударить по-настоящему.

* * *

Первый день работы на кладбище ознаменовался тем, что у нас украли лопаты. Я пытаюсь представить себе человека, который это сделал, но не получается. Украсть лопаты у заключенных, работающих на кладбище: в этом есть какая-то совершенная, высшая гармония мерзости.

Я ни в коем случае не могу держать зла на этого человека, напротив, хочется снять перед ним шляпу и попросить о благословении. Надеюсь, что этот человек вскапывает теперь украденными лопатами свой скромный огородик, где выращивает картошку, огурцы, помидоры. Овощи должны уродиться крупными и сочными.

* * *

Само кладбище в Коцюбинском производит умиротворяющее впечатление: чистое, ухоженное, много семейных могил. Привлек внимание черный металлический крест, на котором было криво от руки выцарапано: «Козырь». Готовая завязка для рассказа в стиле Баркера. Что-то о великом картежнике, который не прекращает игру даже после смерти.

* * *

По пути с зоны на кладбище лежит небольшая свалка. Там я познакомился с черным щенком, жевавшим пенопласт. Попросил кладбищенскую бригаду подкармливать животное, подумываю забрать его после освобождения. Еще и беременная кошка с нашего этажа скоро разродится — так что, вероятно, буду возвращаться домой с целым зверинцем. Если кому-то из читателей нужны котята с тюремным прошлым, непременно обращайтесь.

Помимо четвероногих, есть и шестиногие питомцы. В связи с потеплением возросло поголовье тараканов. Крупные, красивые, как на подбор. Есть комнаты, в которых они после отключения света полностью устилают столы и стены. У нас обстановка не до такой степени благоприятная и шестиногих друзей меньше, но их число стабильно увеличивается; вчера ночью один даже заполз ко мне в постель, погреться. Подумываю попросить передать мне несколько мадагаскарских тараканов: будем дрессировать их, чтобы свистели при приближении мусоров.

* * *

Недавно смотрели фильм «Комедия строгого режима» по одному из фрагментов «Зоны» Сергея Довлатова. История о праздновании в советской тюрьме дня рождения Ленина понравилась моим соседям, действительно прошедшим строгий режим. Подумалось о том, что после того, как отошел в прошлое совковый официоз, в культурной жизни тюрем образовалась какая-то непонятная пустота. Все механизмы, заточенные под тоталитарную систему, сохранились, но исчезла сила, которая приводила их в движение. Сейчас на стенах висят портреты Бандеры, Шухевича и Мазепы, но они вызывают лишь улыбку: очевидно, что администрация просто прозевала очередную ротацию национальных героев. Всматриваюсь в пустоту и пытаюсь разглядеть хоть какой-нибудь отголосок, пусть самой отвратительной, идеологии. Пока что темно. Может, оно и к лучшему.

23.04.2011

Диалектика раковой опухоли

Кошка по имени Мурчалка родила тройню. Двое детей умерли, выжил всего один, и мать пока что прячет его от посторонних. Хозяин Мурчалки успел подсмотреть, что котенок получился серый, с белой полосой на спине. Судя по всему, отцом все-таки оказался глухой Блондин. Рыжий Борман и пепельный Семен остались не у дел. Перипетии сексуальной жизни котов вызывают тут не меньший, а то и больший интерес, чем льющиеся с экрана сальные подробности похождений телезвезд.

Собственная сексуальная жизнь у большинства осужденных отсутствует: для того, чтобы получить уединенное свидание с женщиной, нужно предъявить свидетельство о браке или же общего ребенка. Карательная система твердо стоит на страже моральных ценностей: единственная страсть, которая официально разрешена неженатым зэкам — это страсть к покаянному целованию ментовского сапога. Вся местная жизнь пронизана каким-то болезненным садомазохизмом: заключенный должен не просто принимать наказание, он должен принимать его с благодарностью. До такой жестокости не додумались даже дрессировщики, истязая животных. Наказание как условие к поощрению — такое человек может практиковать лишь по отношению к человеку. Именно для этого и существует «условно-досрочное освобождение»: иллюзорный пряник, который держат перед носом у жертвы, чтобы заставить ее не только смириться с кнутом, но и самостоятельно подставлять бока под его удары.

Мой собственный шанс выйти по УДО теперь под все большим вопросом: в личном деле уже есть дисциплинарное взыскание за мобильный телефон и скоро его дополнит второе. Рецидив еще не успели оформить официально, но обязательно оформят. Применительно ко мне администрация безукоризненно исполняет все бюрократические предписания, особенно негативного толка. Даже обыскивают меня вдвойне тщательно. Дело в том, что высоким чинам из департамента неприятен осужденный, который позволяет себе писать и публиковаться в реальном времени. Запретить это в законном порядке начальство не может. Единственный доступный им способ воздействия — искать запрещенные предметы и подлавливать на мелких нарушениях режима, наподобие запоздалого подъема. Получается этакий самозаводящийся механизм: я пишу, администрация закручивает гайки, я пишу уже с удвоенным энтузиазмом и злостью. Рано или поздно резьбу может сорвать, тогда какой-нибудь недальновидный мент подбросит мне наркотик или же постарается спровоцировать драку, чтобы «раскрутить» и отправить в закрытую зону, где свидания ограничены куда жестче. Если я чего-то здесь и боюсь, то не козней хитрого интригана, а агрессии злобного идиота, не способного просчитать ситуацию на несколько шагов вперед и увидеть свой неизбежный печальный финал. Именно этот сорт людей наиболее востребован в системе МВД. Так что я вынужден заранее заявить: если вдруг у меня в вещах во время обыска найдут травку или же оружие, то они явно попали туда из плантаций и арсеналов, принадлежащим департаменту по наказаниям. Таким образом хочу предостеречь своих самых верных читателей в форме от опрометчивых шагов.

Телефоны же пусть ищут дальше: это нарушение угрожает УДО, но не сможет изменить мне режим содержания, а значит, не помешает писать. Потерянные полгода жизни — это неприятно, но немного утешает то, что люди, которые их отбирают, не живут вовсе и никогда не жили.

На телефонной теме следует остановиться подробнее. Глупость запрета на мобильную связь очевидна для любого человека, думающего не фуражкой: в отличие от мест «лишения свободы» места «ограничения свободы» не предполагают пресечения контактов с внешним миром. Это общепризнанный факт, уже даже принят закон, по которому телефоны осужденным разрешат с 2012 года. Но сейчас весна 2011. Пока все бюрократические ритуалы не будут завершены, запрет остается в силе, и любой человек, не желающий мучиться с допотопным таксофоном, будет нарушителем. Смысл поддержания нелепого запрета становится очевидным, если учитывать фактор коррупции. Любой запрет рождает взятки, а откаты, идущие снизу, поднимаются до самого верха. Есть расхожий предрассудок о том, что коррупция мешает нормальному функционированию государственного аппарата, разрушает его. На самом деле, это верно лишь наполовину. Коррупция действительно подтачивает бюрократию изнутри, но, в то же время, именно она и приводит ее в движение. Это не чисто паразитарные, а скорее симбиотические отношения. Коррупция — это каркас, на котором стоит вся вертикаль власти. Опухоль медленно убивает организм, но она сидит там с рождения и контролирует все тело, ее удаление убьет его мгновенно. Мент берет взятку не потому, что он плох сам по себе, он берет взятку, потому что весь институт милиции строится так, чтобы привлекать лишь потенциальных взяточников. Для того, чтобы обеспечить соблюдение законов, законы должны нарушаться. Запрет на мобильные телефоны существует лишь для того, чтобы наживаться на людях, которые его переступают, или же удерживать их под контролем, карать и запугивать. И то, и другое получается не всегда.

30.04.2011

Май

Свобода по карточкам

После изъятия второго мобильного телефона я начал проводить куда больше времени в компании карточного телефона на стене дежурной части. В 90-е, когда это средство связи еще было актуально за пределами тюрем, мой детский разум поражался обилию вывороченных телефонных будок, оборванных трубок и разбитых хулиганами аппаратов. Теперь я хорошо понимаю, что двигало людьми, чинившими расправу над бездушной техникой.

Дорогая и некачественная связь прерывается в самый неподходящий момент, голоса операторов невпопад сообщают какую-то бесполезную информацию, например, о невозможности связаться с АТС города Луцка. Звонки часто уходят в никуда, регулярно происходит соединение с посторонними номерами или параллельные разговоры. За стеклом таксофона живет маленький паучок. Никогда не видел как он переползает с места на место, но поза и расположение паука постоянно меняются. Я уверен, что он — неотъемлемая часть устройства таксофона. Вполне в духе той постапокалиптической смеси кибер- и стимпанка, которой наполнен местный быт. Не удивлюсь, если сигналы в таксофонах передают пауки, воду в краны накачивают специально обученные мыши с электродами в мозгах, а тараканы-мутанты заведуют принятием важных административных решений.

* * *

Частые пребывания в дежурке позволяют ближе изучить людей, которые нас охраняют, я лучше слышу их разговоры, чем телефонных собеседников. У охранников тоже есть свои переживания и проблемы: «Закрываю я его бухого в изолятор, а он говорит, что машину мне спалит. Да пусть он к ней только близко подойдет, голову по колесу размажу». Иногда прапорщики делятся друг с другом рассказами о своем детстве в сельской школе с пятью учениками на параллель, иногда — просто сосредоточенно курят, сплевывая себе под ноги. Некоторые беседы кажутся постановочными, словно бы вся охрана играет какой-то спектакль абсурда, а мы с телефонным паучком — единственные зрители разговоров. Разговор двух людей в камуфляже: «— Когда же мы встретимся? Сегодня пересменка, у нас всего пара часов. В следующий раз только в пятницу… — Да, я думаю, перепихнемся раньше». Скорее всего, это они имели ввиду что-то совершенно невинное, но в голове тотчас же рисуется исполненный трагизма сюжет о запретной содомской любви двух прапорщиков, обреченных на унижение со стороны старших коллег, ненависть зеков и презрение общества. Впрочем, они обречены на это уже с момента выбора профессии, и сексуальные предпочтения тут ни при чем.

* * *

Шестеренки карательной машины работают согласованно, одна приводит в движение другие, и все вместе они служат единой цели, перемалывая человеческие судьбы в труху. В то же время, если механизм начинает подрагивать и дребезжать, а ржавчины в нем становится больше, чем металла, шестеренки пытаются внушить себе и окружающим, что они выполняют невинную функцию и не несут ответственности за преступления всей машины. Но вращаться не перестают. Какой-то очередной чин из Департамента:

— Не понимаю, почему ваши друзья нас пикетируют. Не мы же вас арестовали, не мы же вас судили. Мы просто исполняем решение суда.

— Знаете, а в Освенциме люди просто открывали вентили с газом и поддерживали соответствующее давление в камерах. Их потом за это повесили.

— Ну ладно, пусть ваших судей повесят…

— Да почему же только судей?.

Здесь можно бесстыдно пользоваться законом Годвина[18], и при этом никто не засчитает поражения в споре. Я повторяюсь, аналогичная беседа у меня уже была пару месяцев назад с работницей районной инспекции по исполнению наказаний, которая и выдала мне путевку в этот райский уголок. Надеюсь, что когда время X наступит, то петли окажутся достаточно тугими и мои былые собеседники не успеют никому рассказать, что Володарский на самом деле лишен оригинальности и остроумия и просто использует одну и ту же удачную заготовку при каждом удобном случае.

* * *

Последний котенок Мурчалки умер: она положила его в небольшую сумку и, придавив своим весом, приспала. Щенка со свалки кто-то уже забрал. Если все так пойдет — вернусь домой без питомца. В последнее время, впрочем, подружились с большим пепельным котом Семеном, который приходит теперь ужинать в нашу комнату и даже свил себе гнездо у меня под кроватью. Но забирать его отсюда было бы кощунством. Семен является важной персоной в ИИЦ-132: поутру он выводит зэков на работу, днем сопровождает на обед, вечером обходит бараки. При этом, даже гуляя по пыльному цеху, кот сохраняет необычайный аристократический лоск, который редко встретишь даже у породистого домашнего животного. Будь я гностиком, я бы рассудил, что Создатель на самом деле ставил своей целью сотворить Семена, а Исправительный Центр возник тут случайно, из отходов производства. Когда-нибудь Венец Творения осознает себя и, исправляя ошибку демиурга, развеет в пыль тюрьму во всем содержимым. А на ее месте построит кошачий рай.

07.05.2011

Жидкость для смывания вины

Прямо сейчас в изоляторе Ирпенского исправительного центра № 132 сидит человек, блюющий кровью. Не знаю, что с ним, может быть, открылась язва желудка, а, может быть, и туберкулез. Несколько дней назад он пытался отпроситься в больницу. Ответственный за режим лейтенант Кошевой ставил на его заявлении знак вопроса. Не выпускал. Когда заключенный отправился в больницу сам, его обвинили в нарушении и бросили в карцер на десять суток.

Я пишу именно «заключенный», хоть нашу администрацию изрядно раздражает это слово. Пусть формально мы наполовину свободные люди, на практике пребывание в поселке мало чем отличается от зоны общего режима. Разве что отсутствием медицинской помощи и тем, что избиения и вымогания взяток происходят не совсем в открытую.

Освободившийся в апреле сосед по комнате научил меня присказке «хороший зэк должен быть толстым и ленивым». С точки зрения режима, хороший зэк должен блевать кровью, есть помои и сидеть в изоляторе. Тогда от него точно не будет никаких проблем. Иногда кажется, что наш исправительный центр выбрал неправильную специализацию, если бы мы торговали не рубильниками и мусорными баками, а кровавой рвотой, расфасованной в красивые пакетики, у местной промзоны не было бы никаких проблем с невыполнением плана. Осталось только найти покупателя. Впрочем, можно вспомнить кризисные 90-е и просто выдавать местным служащим зарплату продукцией, они-то точно смогут найти ей достойное применение.

* * *

Если попытаться найти какое-то мифологическое или литературное сравнение для работников «исправительной системы», то скорее подойдут не оборотни, а вампиры. В зависимости от ранга они могут быть либо тупыми полуразложившимися кровожадными зомби, либо утонченными эстетами, которым даже пить кровь не обязательно, достаточно человеческих страданий. Чем выше звание и значимее должность, тем больше гурманских наклонностей могут проявлять упыри. Высокие чины из департамента не пачкают руки кровью зэков, им подают ее в выпаренном, концентрированном виде. Лишь только по праздникам они наполняют кровью бассейн, зовут батюшку, чтобы благословил, и радостно бултыхаются в густой красной жиже, пуская ртом пузыри, играясь с резиновыми уточками и гениталиями старших по званию. После выхода тщательно облизывают друг друга, ни одна капля крови не должна испачкать мундир. Тех коллег, которые не могут поддерживать видимость чистоты, съедают свои же: соблюдение конспирации — превыше всего, потенциальная добыча не должна раньше времени догадываться о том, что ее ждет.

Во многих литературных источниках пишется, что вампир может войти в жилище только лишь если его впустят туда добровольно. Это правило действует и здесь. Разумеется, вломиться в комнату охранники могут в любое время, но вот для того, чтобы влезть в душу, вцепиться в горло и начать вытягивать жизнь, им приходится прибегать к лживым обещаниям и иногда угрозам. Идеальный способ контроля — это УДО, человек добровольно отказывается от любых претензий к местной власти и подставляет свое горло под укус, надеясь пораньше выйти. Потом его, высосанного досуха, могут выпустить наружу с унизительной характеристикой наподобие: «с энтузиазмом воспринимает воспитательные мероприятия». А могут и оставить здесь, если им будет лень избавляться от отбросов. Добровольно укушенный попадает в кабальную зависимость от упыря. Тот даже может немного подкармливать его со своего стола, в обмен на лояльность и мелкие услуги.

Чтобы успешно держать в подчинении массу, людей следует сталкивать между собой, провоцировать конфликты среди заключенных. Именно поэтому настоящий бунт в тюрьме — такая большая редкость: власть держится не на силе оружия, которой было бы недостаточно, а на страхе и интригах. В голосе некоторых «сержантов» и прапорщиков часто слышатся подавляемые извиняющиеся нотки, особенно когда дежурная смена заходит будить нас поутру. Словно они говорят: «ребята, я понимаю, что делаю мерзкую работу, но у меня нет выбора, вы уж не злитесь на меня». Скоро им придется либо сменить профессию, либо убедить себя в том, что зэки — не люди, и начать испытывать удовольствие от своей пусть мизерной, но все равно власти.

* * *

В карантин приехал народный целитель. Срок 14 лет, из них уже отсидел 10. С 2004 года исцеляет по фотографии и почерку, а с 2008 работает личным астральным телохранителем Фиделя Кастро. После освобождения планирует ехать в Россию, чтобы стать домашним доктором и первым советником Путина и Медведева. Уверен, что у него все получится.

13.05.2011

Тамплиеры из Коцюбинского

В последнее время в наш исправительный центр зачастили комиссии из Киева. Ездят они не только к нам: стул под начальником государственной пенитенциарной службы (которую по старой памяти все так же называют департаментом по исполнению наказаний) шатается: не так давно правозащитники обнародовали очередную порцию информации о пытках в харьковских тюрьмах.

Если в окрестностях столицы каннибализм выходит из моды, уступая место охоте, собирательству, а иногда даже сельскому хозяйству с элементами рабовладения, то в провинции тюремщики еще не прошли людоедский этап исторического развития. Коцюбинское — крайне удачное место для образцово-показательных инспекций: по сравнению с адом большинства украинских тюрем местное чистилище выглядит вполне безобидно. Тем более, что теперь любую проверку здесь можно свести к трехчасовой беседе с Александром Володарским и написанию отчетов о том, применяют ли к нему «меры физического воздействия» (нет, не применяют).

Не так давно приезжал господин Старенький, в прошлом начальник киевского СИЗО № 13. Я застал его правление в конце 2009 года. Полтора месяца в перенаселенной камере (35 человек на 20 спальных мест), воспаление легких, которое лечили аспирином, запрет на передачу всех книг, кроме религиозных (до сих пор не могу найти этому логическое объяснение), человек, лежавший в углу камеры и испражнявшийся под себя, который не мог есть и толком ходить (охранники лечили его ободряющими оскорблениями, а когда отвезли в санчасть — было слишком поздно). Все эти чудесные воспоминания заставляют меня относиться к господину Старенькому с большой личной симпатией. Не удивительно, что такой ценный кадр в скором времени получил повышение и теперь ездит по области с проверками. После того, как нацисты в комиссии по защите морали объявили войну ксенофобии, а политики, еще вчера обещавшие ввести диктатуру по заявкам, выступают в защиту демократических ценностей, я окончательно перестал удивляться парадоксам и начал находить в них особую высшую гармонию.

* * *

Какое-то время работал вместе с электриками, чинили проводку на моем этаже. Теперь в коридоре есть свет, а электрочайник можно включить, не опасаясь возгорания. Получил таким образом свое первое «поощрение», осталось получить еще одно, и я перестану считаться нарушителем и смогу требовать пропуск за пределы общежития. Прикладная диалектика: чтобы хоть частично освободиться от доводящего до безумия прессинга Правил, приходится действовать в согласии с этими Правилами. Впрочем, проводка была нужна, в первую очередь, нам самим, это тот редкий случай, когда за благодарность от администрации не стыдно.

* * *

Один из электриков, после того как отбудет свой срок за кражу, планирует вернуться в католический вуз и изучать там теологию. Интересуется, в первую очередь, тайными обществами и орденом тамплиеров. Очень ценю такие неожиданные встречи. Принято считать, что они привносят в жизнь элемент абсурда, но это не так: окружающий мир до такой степени абсурден, что единственный способ сохранить нормальность — это возрождать традиции тамплиеров, дрессировать мышей, вступать в астральный контакт с Фиделем Кастро, в конце концов. Для того чтобы сдать экзамены, электрику потребуются сочинения Фомы Аквинского и Святого Августина.

* * *

Местные коты и кошки в последнее время устраивают на клумбе перед общежитием показательные оргии. Еще совсем недавно они делили территорию, громко скандалили и дрались, теперь же в кошачьих отношениях царит мирная, почти идиллическая атмосфера. Быть может, мне все-таки посчастливится освободиться с котенком, но установить его отчество будет проблематично.

* * *

Большая пушистая овчарка, живущая за изолятором, мало похожа на сторожевую тюремную собаку из-за своего слишком уж добродушного характера. Иногда у нее получается прорваться во двор общежития, чтобы побегать за кошками, но даже эти погони выглядят довольно-таки безобидно. Когда по пути на свидание проходишь мимо загона с собакой, она виляет хвостом, поскуливает и пытается просунуть нос в дверную щель. Мир собаки насчитывает несколько квадратных метров, и то, что для меня — опостылевшая тюрьма, для нее — недосягаемая свобода.

18.05.2011

«Добрый Бог»

Мое пребывание в колонии было бы неполным без посещения какого-нибудь концерта. Культурные мероприятия за колючей проволокой — это феномен, заслуживающий самого пристального изучения. С годами тюремно-развлекательный жанр развивается, проявляется в новых формах. Я уже отмечал идеологический вакуум, образовавшийся в местах заключения после упадка советской системы. Но, как известно, природа не терпит пустоты.

Отверстие, через которое культура поступает в исправительное учреждение, — не больше игольного ушка. Наверное, именно поэтому нас и посетила группа «Добрый Бог». В ее творчестве соединились поэзия западного христианского рока, вокал в духе советского КСП и мягкий деревенский суржик. Песни со словами «Он жив, Он жив, спасенье совершив» или «Иисус — мой добрый брат, он не пустит меня в ад» перемежались проповедями и театральными сценками. Больше всего запомнился рассказ о каре, которая подстерегает атеистов и богохульников: «Одна бразильская журналистка оскорбляла Бога! Она говорила про Него страшные слова. И знаете, что с ней произошло? Ее нашли сгоревшей в собственной машине».

Театральная постановка рассказывала о страданиях Христа. Против воли авторов получился своего рода интерактивный спектакль в спектакле: распятый Иисус сталкивается с неверием и оскорблениями своих соседей по кресту, разбойников, а группа «Добрый Бог» получает аналогичную реакцию со стороны зэков, перед которыми выступает. Впрочем, все ехидные замечания звучали тихо: в болоте тюремной жизни ценится любое разнообразие, и никто не хотел бы спугнуть или обидеть проповедников.

Но вряд ли ловцы человеков уехали отсюда с полными сетями: религиозность заключенных, как правило, проявляется в более традиционных формах, безбородым священникам тут не верят. Несмотря на это представители разного рода баптистских и харизматических церквей все равно не оставляют попыток обратить заблудшие души к свету. И система этому благоприятствует: проповедникам самого безумного толка попасть на территорию закрытого учреждения проще, чем правозащитникам или журналистам (разумеется, если те не сидят). А религиозных брошюрок в тюремной библиотеке больше, чем учебников.

Карательная система и группа «Добрый Бог» разделяют схожий подход к воспитанию паствы. «Для того чтобы прийти к Богу, вы должны признать, что вы — грешники, которые заслуживают самых страшных мук в аду». Сравните это с: «Преступник должен раскаяться, признать свою вину и принять наказание, чтобы стать полноценным членом общества».

На днях прочел книгу норвежского криминолога Нильса Кристи «Приемлемое количество преступлений». Автор удачно сравнивает пенитенциарную систему с царем Мидасом: все, чего касаются тюрьма и полиция, превращается в преступление. То же самое можно сказать и о большинстве религий: все, к чему они прикасаются, становится грехом. Разделение Церкви и Государства будет невозможно до тех пор, пока власть руководствуется религиозными по своей сути представлениями об искуплении через покаяние и принятие наказания. Не знаю, попадают ли к Богу грешники, признавшие, что достойны ада, но люди, нашедшие земной ад, там и остаются.

* * *

«Вот представь себе, журналист: ноябрь, холод. Уже лежит снег. И тут в тюрьме гаснет свет. На всей территории. И включится он только в марте. Зимой все дороги к тюрьме заметает, подъехать туда практически невозможно. А тюрьма находится где-то на границе с Молдовой. И вот нам там выдают банку кильки и два куска хлеба, говорят: это вам, хлопцы, на два дня, продержитесь как-то. И мы держимся. Хотя многие теряют человеческий облик от голода».

* * *

Одно из ключевых отличий между нашей «химией» и закрытой зоной — это отсутствие ограничений на передачи. Поэтому вопрос питания здесь практически не возникает, и если уж нельзя совершить прелюбодеяние, можно утешаться чревоугодием. В СИЗО же, как и в большинстве колоний, голод — вечный спутник заключенных. Продуктовые передачи ограничены по весу и по количеству, за нарушения их могут запретить вовсе. Формально в Украине нет пыток и телесных наказаний, на самом же деле тюрьма — это именно телесное наказание. Голод, холод и неизбежные болезни — это стыдливая замена для отрубания рук, принятого в странах шариата. Как в известном анекдоте про хирурга и терапевта: «Ох уж эти хирурги, все бы им резать. Примите таблетки, и руки отсохнут сами собой».

У нас научились обходиться без таблеток.

* * *

И напоследок о самом главном. Вечно худая кошка Ася в ошейнике неожиданно для всех родила сына, получившего имя Босяк. Он пошел в мать, такой же черный и тощий, так что установить отца нельзя. Из всех местных котов на эту роль лучше всего подходит Блондин. Именно он опекает Босяка, устраивает с ним дружеские потасовки и носится по двору, иногда с разбегу залетая в клумбы. Если в пребывании здесь и есть какая-то воспитательная и ресоциализирующая составляющая, то она заключена в наблюдении за котами.

26.05.2011

Самоуничтожающиеся системы

Недавно стало ясно, что сравнение с уроборосом, которое я любил использовать при описании государственных институтов, не отражает всей полноты картины. Бюрократия — зверь куда более диковинный, чем змея, пожирающая свой хвост. Это — змея, которая съела собственную голову и теперь испражняется себе в рот, извернувшись бутылкой Клейна[19].

Надеюсь, что именно в такой топологической позе войдет в Историю работница Ирпенского загса Елена Викторовна Столярова. Мотивация, с которой у нас с Аней отказались принять заявление о регистрации брака[20], поражает своей изобретательностью: теперь заключенный, сидя в тюрьме, должен поехать в немецкое консульство и взять там справку о том, что не имеет жены на родине Гете и Шиллера. Там бы никто, конечно же, такую справку не предоставил. Потому что я, к огромному своему сожалению, все еще являюсь гражданином Украины и немецкому консульству глубоко безразличен.

На самом деле, регистрация брака сегодня — весьма дурацкий и бессмысленный обряд. Брак потерял свою сакральную религиозную составляющую еще век назад, пришедшие ей на смену буржуазные «семейные ценности» тоже отправились на помойку истории, и сколько бы традиционалисты в ней не рылись, свежее отбросы не станут. Чем более эгалитарным и далеким от патриархального идеала является союз, тем меньше смысла в бюрократической процедуре по его регистрации. От того, что Елена Викторовна Столярова поставит печать в мой многострадальный паспорт, ничто в окружающем мире, как и в моих отношениях с партнершей, не изменится. Для того чтобы штамп обрел какое-то значение, государство искусственно наделяет его силой: оформленный брак дает паре многочисленные юридические и социальные бонусы. Система сама загоняет людей в загсы: даже здесь, в тюрьме, чтобы получить длительное свидание, необходимо иметь официально зарегистрированные отношения. Институт брака, когда-то обоснованный религиозными предрассудками и экономическими интересами под маской «традиции», теперь существует лишь из-за инерции бюрократической машины, у которой есть одно-единственное стремление — никогда не останавливаться.

Очень радует тот факт, что машина эта буксует и разваливается на ходу. Система не позволяет человеку совершить действие, к которому сама его вынуждает. Я люблю бюрократию так же нежно, как и коррупцию. Это черви в гниющем трупе государства. Трупе, который еще не осознал, что он мертв окончательно и бесповоротно.

Failed state, failed state, f’cking failed state.

27.05.2011

Конец омерты

Традиционная журналистика предполагает отчуждение между автором, персонажем и читателем. Гонзо-журналистика частично ломает первую стену: автор позволяет себе стать персонажем, принося беспристрастность в жертву честности. Интернет разрушил вторую: читатель теперь превращается в полноправного участника игры, соавтора или же оппонента публициста. В тюрьме же присутствуют четыре стены, они огораживают периметр и не дают авторам, читателям и персонажам разбежаться.

Мои записи пользуются определенной популярностью как среди охраны, так и среди зеков. Большинство, впрочем, узнает их содержание в пересказе. Иногда получается, как в известном анекдоте про оперу, напетую Рабиновичем. «Он пишет, что тут одни тараканы и клопы. Приходит утром прапорщик зэков будить, а на самом деле он таракан». Заметки часто извлекаются из временного контекста и при переходе из уст в уста обрастают поистине кафкианскими подробностями.

Недавно у меня, судя по всему, появился коллега, конкурент или подражатель. Зависит от того, как посмотреть. По колонии ходят слухи о свежих материалах, посвященных местной промзоне, незнакомые мне люди жалуются, что Володарский про них написал гадости. Существуют ли эти тексты на самом деле, или же они являются очередным порождением коллективного бессознательного — мне пока что неизвестно, отсутствие интернета мешает это проверить. Но хотелось бы верить, что кто-то на самом деле пишет — независимо от содержания или качества текстов, само по себе их существование показывает, что закон омерты больше не действует, и молчание, окружающее пенитенциарную систему, рано или поздно будет нарушено.

* * *

Недавно моим товарищам пришла очередная отписка из департамента по исполнению наказаний. Опять их радуют информацией о том, что к осужденному Володарскому не применяются «спецсредства» и меры физического воздействия. Правда, есть определенное разнообразие: если раньше тюремные бюрократы основывались на заказанных ими же статьях в прессе, то теперь они воспользовались «показаниями, которые осужденный дал собственноручно». И в очередной раз поставили себя в неудобное положение: помимо стандартных ответов на стандартные вопросы, призванные создать впечатление идиллии, мои показания содержали критику в адрес правил пенитенциарной службы и недвусмысленное требование «предоставлять этот текст журналистам и общественным деятелям лишь целиком, без цитат и сокращений». Разумеется, требование было нарушено. Ложь бюрократа всегда смехотворна и призвана обмануть лишь его самого.

* * *

Пару раз мне в руки попадалась газета «Закон і обов'язок», которую в среде зэков называют просто «Сучка». Это официальный печатный орган Государственной пенитенциарной службы, выдержанный в казенном кумачовом стиле 70-х. Официальная ложь о чудесном быте и досуге заключенных перемежается со стихами и письмами узников, «ставших на путь исправления». Особенно запало в душу письмо жены, благодарившей тюремщиков за то, что те перевоспитали мужа, и бодрая заметка об учениях спецназа, подавлявших воображаемый бунт в колонии где-то в Винницкой области. Тренировки профессиональных убийц на живых мишенях в последние годы проходят реже и не так интенсивно, как раньше: по некоторым рассказам, еще в начале 2000-х зэков заматывали в матрасы и отрабатывали на них удары. Но и сегодня учения в зоне — это изощренное издевательство над заключенными. Поэтому способность корреспондентов «Сучки» радостно и гордо писать о таких событиях заставляет отметить их недюжинный профессионализм. Оплачивается он из кармана зэков — в закрытых зонах их насильно заставляют подписываться на газету. За это «Сучку» и людей, которые в нее пишут, не любят, и где-то на пересылке автора «читательского письма» могут побить, узнав знакомую фамилию.

* * *

В нашем общежитии живет один наполовину парализованный старичок. У него отказывает левая часть тела, подводит зрение. Срок — больше года ограничения свободы, пять месяцев провел в СИЗО. Статья оригинальная — подделка документов. Говорит, что фальшивый паспорт ему подкинули менты, чтобы закрыть план. По закону, пенсионеров и инвалидов из таких центров, как наш, должны выпускать досрочно. Начальство даже отправило нужные бумаги в прокуратуру, но процедура освобождения затягивается, никто никуда не спешит. Местная же больница госпитализировать зэков не хочет. Старичок, тем временем, ходит по коридорам наощупь, держась рукой за стену. Из этой истории, если записать ее в столбик, мог бы получиться стих из цикла Gefängnis, но настроение сейчас прозаическое.

30.05.2011

Июнь

Потемкинская деревня

Вчера отправился домой еще один мой сосед. Тот самый, который разговаривал во сне пару месяцев назад. Около тридцати лет, из них одиннадцать проведены за решеткой, с небольшими перерывами. Надеется, что этот срок — последний. Из тех людей, к которым я вселился в марте, в комнате остался всего один. 21-го июня мы с ним одновременно будем проходить комиссию по досрочному освобождению. Дни в последнее время тянутся особенно медленно, то ли из-за жары, то ли из-за ожидания. Уже выписано очередное «поощрение» за работу в строительной бригаде, и если мне не приготовили какую-то хитроумную провокацию, примерно через месяц можно будет оказаться на свободе.

На место освободившихся соседей приехали новые. Я продолжаю оставаться единственным первоходом, все прочие обитатели комнаты — выходцы со строгого режима. Коллектив, как и раньше, дружный, единственное исключение — рыбки в аквариуме. Доминирующая черная пара скалярий жестоко терроризирует своих серых собратьев, сом при этом соблюдает нейтралитет. Самку уже забили до смерти, самец пока уходит от преследователей и прячется в водорослях. За нарушение правил общежития освободившийся сосед наказывал черных скалярий карцером; ловил сачком, садил в банку и, постукивая пультом от телевизора по стеклу, приговаривал: «не обижайте маленьких, пидарасы!»

* * *

В последние недели складывается впечатление, что из нашей колонии решили сделать потемкинскую деревню для разного рода проверяющих. Впрочем, заключенным это только в радость: бытовые условия пусть медленно, но улучшаются. Начиная со вторника в колонии должен заработать собственный медпункт, теперь не придется неделями ждать возможности выйти в больницу. Ремонт становится все более и более глобальным: в баню завезли новую сантехнику и даже строят отдельные душевые кабинки, появилась возможность по своему вкусу обустраивать комнаты. Отдельные заброшенные строения на территории потихоньку начинают очищаться от мусора. Осталось изгнать из них призраков предыдущих начальников исправительного центра (только за последние полтора года их тут сменилось шестеро), и здания будет можно использовать в каких-нибудь общественно полезных целях. Ходят граничащие с идиотизмом слухи о том, что помещения готовят к евро-2012, будет смешно, если они подтвердятся.

* * *

«Слышал про 25-ую зону под Харьковом? Совершенно закрытое место, никакая пресса там не подкопается. Это специальная тюрьма, где людей ломают. Если задавить не могут — везут в Харьков. Что там происходит? Ну как тебе объяснить… Там зимой снега нет совсем. Везде сугробы, а в зоне на плацу ни снежинки. Знаешь, почему так? А их в воздухе ловят. Простынями»

12.06.2011

Котики

Трёшка.

«Иду домой мимо мусорников, вижу, котенок сидит и мяучит жалобно. Подошел поближе, смотрю, а он уматовый такой, трехцветный. Аж сердце защемило, жалко кошака стало, думаю, куда бы его устроить. Придумал. Вспомнил, что в соседнем доме на девятом этаже винтовик знакомый живет. Принес я ему котика, наркоман обрадовался, на руки его схватил, гладит, за ушком чешет. Пусть у меня живет, говорит, Трёшкой его назову. В честь баяна, ха-ха.

Через неделю возвращаюсь, проверить как там котенок, а его нет. Спрашиваю, а Трёшка куда делся? Винтовик вздыхает: „не вывез котик пяти точек, крякнул. Я его как уколол, он сразу жопой крутить начал, потом на бок завалился и все“. Этот мудак его по мышце вмазал, а винт по мышце — больно шо пиздец, тут и у человека сердце отказать может. Дал бы уже припить лучше. У кореша моего кот здоровенный, так он куб ширева с удовольствием вывозит, в молоке».

* * *

В нашей комнате пополнение — черный котенок по имени Каролина, сокращенно Ара. Она выглядит как точная копия Босяка, который тоже полюбил наведываться к нам в гости, потеснив даже Семёна. Месяцев через шесть можно будет заняться выведением новой породы «черная тюремная», надеюсь, что уже без моего участия.

Босяк в полной мере оправдывает свое имя: его любимые игрушки — железные шарики от подшипника, которые котенок с диким грохотом катает по полу. Мурчит, тягает железо, шатает режим, все как положено. Босяк прогнал непобедимого до сих пор Семена от своей кормушки, когда сбросил на него батарею пластиковых бутылок, неожиданно вспрыгнув на нее из укрытия.

Каролина ведет себя гораздо скромнее. Она недавно пришла из свободного мира и общество зеков и их котов для нее в диковинку. Прямо сейчас она играет с катушкой ниток и безостановочно мяукает. Лично я в свои первые дни в тюрьме предпочитал молчать.

* * *

В Березани, лагере строгого режима, существует негласный приказ, согласно которому каждый прапорщик, возвращаясь со смены, должен вынести с собой трех котов. Животных выпускают тут же, за забором зоны. Как правило, они быстро возвращаются домой. Если же чей-то любимец потеряется — прапорщика подстерегают неприятности, за хорошего кота зеки могут серьезно побить, уже бывали прецеденты.

В образе лагерного охранника, несущего за пазухой трех истошно мяукающих котов, есть что-то от злодея-живодера из детских сказок. Самая отвратительная фигура, неизменно вызывающая у ребенка брезгливую ненависть. Если в охотнике на диких животных есть что-то романтичное, то ловец бездомных кошек и собак не может быть даже антигероем. Это нечистое зло, лишенное всяческой притягательности, работа для неприкасаемых, социальное и моральное дно.

Прапорщиков заставляют выносить из зоны котов не потому, что коты кому-то мешают. Скорее это напоминает обряд инициации, в ходе которого камуфляжная раскраска формы въедается в кожу. Можно с пониманием относиться к людям, изымающим у тебя мобильные телефоны и устраивающим подъем с зарядкой в шесть часов утра, но не к тем, кто отбирает у тебя котов. Переходя эту грань, прапорщик приобретает какое-то новое злое могущество, но теряет остатки достоинства: охотника на домашних животных можно бояться, но не уважать.

Даже если рассказ о ловле котов в Березани — выдумка, его следовало бы здесь упомянуть. Слишком уж символическая вырисовывается картина: зима, холод, вышки, собачий лай и прапорщик с мешком, тяжело бегущий по сугробам, высматривая следы кошачьих лап. Говорят, что весной, когда снег тает, под зоной нередко находят трупы — это те, кто перебрасывал через забор наркотики. Охрана бьет их, ощущая полную безнаказанность, и иногда чрезмерно увлекается. Заявления пострадавший все равно не напишет.

21.06.2011

Безвременье

Комиссию по УДО я прошел сравнительно легко, видно, что ИИЦ-132 не терпится избавиться от деструктивного элемента. Забавно, что призрак свободы замаячил передо мной, когда я уже окончательно адаптировался к тюремным будням. Даже если Ирпенский суд решит продержать меня еще пять месяцев — это будет досадным неудобством (я пропущу летний отдых в Крыму и начало учебного года в Эрлангене), но не катастрофой. Впрочем, пять месяцев мне все равно не угрожают: уже принята амнистия, и если я не выйду по УДО через неделю, то выйду по амнистии через месяц-полтора.

Высший специализированный суд Украины по рассмотрению гражданских и уголовных дел отклонил кассацию, впереди Европейский процесс «Володарский против Украины». Остается надеяться, что failed state просуществует еще пару-тройку лет — примерно столько времени могут занять бюрократические проволочки в Страсбурге. Хотелось бы, чтобы и падишах, и осел, и ваш покорный слуга дожили до этого знаменательного момента[21].

* * *

«Церковь свидетелей Александра Володарского» ликвидирована, мои любимые сектанты, лишенные палаток, теперь обитают в кустах. Из-под Верховной Рады не уходят, молятся памятнику Ватутину, ограждая тем самым Украину от сил тьмы. Не удивлюсь, если узнаю, что разрушение своего храма паства Олега Сирко связывает со мной. Товарищи в лицах пересказывали видео с демонтажа. Мои гоп-телемитские проклятия оказались сильнее православия.

* * *

Примерно с начала мая я вел ежедневник. Ничего примечательного: учет медитациям и физическим упражнениям и сумбурные мысли, которые когда-нибудь станут текстами. Только что пролистнул тетрадь и понял, что с 18-го числа в ней не появилось ни строчки. Написал через всю страницу «БЕЗВРЕМЕНЬЕ» большими буквами, надо же было что-нибудь написать.

* * *

Развесили в комнате ленту от мух, за несколько часов к ней приклеилась пара десятков насекомых. Не слишком эстетическое зрелище, но гораздо противнее звук — мухи, не осознающие своей участи, еще пытаются улететь и неистово жужжат. Они еще живы, но метафизически уже мертвы, их жужжание больше не принадлежит этому миру. В отличие от кота Шредингера, мяуканье которого никто не слышит, мухи способны громко заявить о себе. Не каждый день слышишь голос с того света. Он вызывает трепет и уважение.

24.06.2011

No presence

Последние дни заключения — самые сложные в психологическом плане. Уже не ощущаешь себя частью тюремного социума: все мысли, переживания, страхи связаны не с затхлыми реалиями исправительного центра, а со свободой. Я механически продолжаю вставать в шесть часов утра и засыпать в десять, зажмуриваться и задерживать дыхание в туалете (Оруэлл в своих заметках о войне в Испании писал, что «романские» туалеты с отверстием в полу омерзительны даже в лучшем своем исполнении, и был совершенно прав), поддерживать унизительные ритуалы обысков и проверок, но все это уже без чувства сопричастности, как сторонний наблюдатель. Это напоминает расхожие описания воздействия морфия: он не притупляет боль, но позволяет легко с ней мириться, неприятные ощущения становятся просто ощущениями. Рассинхронизация между уже освободившимся разумом и телом, почему-то остающимся в тюрьме, рождает апатию, настоящее никак не наступает, вместо него застывшее, безлюдное прошлое, которое вот-вот начнут пожирать кинговские лангольеры. Только они почему-то запаздывают.

Все мысли, все значимые поступки — в будущем, которое и есть Настоящее. Осталось дождаться его наступления, просуществовать всего лишь несколько дней, но эта задача кажется неосуществимой: жить без времени — все равно, что плавать без воды. Приходится осторожно идти по дну, надеясь напоследок не поранить ноги чем-нибудь острым.

28.06.2011

Избирательная глухота

Президент повторно ветировал закон об амнистии, который из-за недостатка информации зэки считали принятым и вступившим в силу. Это все сильнее напоминает затянувшуюся злую шутку. Ребенку раз за разом показывают вкусную конфету, но в последний момент выдергивают лакомство из рук. Когда же вожделенный яркий фантик наконец-то разворачивают, он оказывается пустым. СМИ громко объявляют о грядущей амнистии, про вето же всегда говорят вполголоса. Многие заключенные до сих пор пребывают в плену иллюзий и планируют освободиться в июле. Кроме тех, кто сидит по «наркоманским» статьям (чаще всего 309 и 307). Они все равно не подпадают ни под одну, даже самую гуманную амнистию. Человек, севший в тюрьму за хранение пяти граммов гашиша (здесь это слово произносят с ударением на первый слог, га́шиш) приравниваются к особо извращенному насильнику, серийному убийце или террористу. Война против наркотиков не знает пощады, нонкомбатантов в ней охотно берут в плен, а живые завидуют мертвым.

* * *

Модное в этом сезоне лекарство от зависти — «электроширка», дешевый наркотик, изготавливаемый из обезболивающего «пенталгин». Заменитель опиатов для самых бедных, за считанные месяцы убивает почки и печень. Мозг у людей, начинающих колоться электроширкой, уже, как правило, и так мертв. Второе ее название — «годишка», дольше с этим веществом не живут. Примечательно, что среди ее потребителей не только вконец опустившиеся любители опиатов, но и винтовики. Эффекты от электроширки и винта не только не взаимозаменяемы, они прямо противоположны, и, с точки зрения просвещенного наркоисследователя, переход с одного наркотика на другой не имеет смысла. Но на практике подорожавший в последнее время винт (популярный источник псевдоэфедрина, лекарство «трайфед» стоит около 450 грн, доза — больше 100), меняют на более бюджетную «годишку» просто потому, что процесс приготовления обоих веществ очень похож, «варщику» не нужно переучиваться и искать новые реактивы. Ритуал часто оказывается важнее самого прихода, все равно чем колоться, важен факт укола. Рассказывают о человеке, дошедшем до полного осознания наркотического Дао. Он вмазался Кока-Колой. Пилюля бессмертия, пропущенная через призму Американской Мечты, по-своему очень красивая и символичная смерть.

* * *

Есть определенный сорт людей, которых можно назвать «громкими». Они постоянно что-то напевают: бессвязные фрагменты из популярных песен и рекламных роликов или просто ничего не значащие слова, иногда невпопад зарифмованные. Если дать такому человеку регулятор звука от телевизора или радиоприемника, он будет выворачивать его до максимума, независимо от того, что передают: техно, блатняк, кастрированный форматный рок-н-ролл или песню «Встань с колен, Святая Русь!», которая прямо сейчас глушит пол-лагеря.

Если познакомить громкого человека с прекрасным миром наркотических препаратов, он будет закачивать в себя все подряд, не думая о последствиях. Хуже, если кто-то посадит «громкого» на религиозные или политические догмы. Тогда он начнет оглушать окружающих Библией, Марксом или Ла Вэем еще более рьяно, чем его непросвещенный собрат — услышанной по телевизору рекламой йогурта.

Именно отвращение к шуму отпугивает многих достойных людей от занятий общественной деятельностью. Приходится тренировать в себе избирательную глухоту. Проблема в том, что люди с плохим слухом сами склонны кричать, важно выдерживать равновесие и не срываться на крик.

03.07.2011

Отбросы

Смотрим с соседями по комнате сериал «Отбросы» («Misfits») об исправительных работах в Великобритании. Английские правонарушители обладают сверхъестественными способностями: читают мысли, становятся невидимыми, управляют временем. Раз в неделю они убивают очередного надзирателя. Носят прикольную оранжевую униформу.

Как ни крути, нам тут в Коцюбинском далеко до этих ребят.

P.S. В последней серии они выбивают говно из Иисуса. Уважаю[22].

13.07.2011

Суд рабовладельцев

Затянувшийся суд по УДО успешно пройден, остались так называемые «прокурорские» семь дней, в ходе которых сторона обвинения еще может написать апелляцию, но это большая редкость. В пятницу 22-го июля я выйду на свободу, если, конечно, в последний момент какой-то излишне обидчивый чиновник не отдаст приказ промариновать меня еще четыре месяца. Но это маловероятно, оспаривать уже принятое решение об освобождении — дело хлопотное и в равной мере невыгодное и для администрации исправительного центра, и для прокурора, присутствовавшего на процессе, и для самого судьи, механически поддержавшего все ходатайства.

По большому счету, из множества судов, на которых мне довелось побывать, этот был наиболее формальным и совершенно лишенным интриги.

Заседание предварялось уборкой территории Ирпенского районного суда. Унизительная процедура, хоть я и несколько компенсировал ее своим умением саботировать любую неприятную работу. Но все равно остается гнусный осадок: в последний момент, когда свобода уже в прямом смысле слова осязаема, не получается прямо и честно отказаться, например, от подметания двора перед судом. Или автостоянки, на которой вопреки любому антикоррупционному законодательству стоят машины, не соответствующие судейским зарплатам. Помощник судьи, раздающий осужденным лопаты и веники, при этом ходит вокруг зэков и сплевывает под ноги шелуху семечек. Во всей ситуации недостаточно драматизма: во многих колониях людей калечат физически и морально на непосильных работах, а суды всей страны в ежедневном режиме ломают сотни жизней, и на этом фоне принудительная уборка накануне освобождения — мелочь, не заслуживающая внимания. Но на самом деле это не совсем так: пытки в изоляторах или же спецназ, избивающий людей в ходе учений — это ужасы, слишком далекие от реалий, в которых живет средний обыватель. А вот необходимость подметать за самодовольной свиньей, плюющей на асфальт у тебя на глазах — это как-то ближе, проще и понятней. И вызывает более живые эмоции.

Нужно признаться в постыдном факте: поначалу я планировал опубликовать заметку об отработках в Ирпенском суде уже после истечения прокурорских семи дней, чтобы перестраховаться. Маловероятно, но вдруг государство в очередной раз решит провести показательную экзекуцию и сорвать мне освобождение. Но желчность взяла верх над малодушием. Тем более, что в случае апелляции, наряду с моим летним отдыхом неизбежно поломается и пара блистательных карьер.

Уборка суда в канун УДО — давняя традиция, преследующая сразу две цели: эксплуатация бесплатной рабочей силы и показательное унижение осужденных, вынужденных в праздничной одежде (все пытаются принарядиться перед заседанием), заливаясь потом, размахивать метлами на глазах у брезгливо сторонящихся прохожих. Почти законное почти рабство. В очередной раз я убедился, что рабский труд невыгоден и несет больше убытков, чем пользы, когда один из наиболее сознательных моих спутников окропил золотым дождем ручку серебристой «шкоды» наглого судейского чиновника с семечками. Теперь машина, равно как и ее обладатель, «законтачены». Надеюсь, что славная традиция будет продолжена и впредь, автомобилей у суда еще много.

Еще один приятный момент — случайная встреча у ворот суда: две девушки, ожидавшие заседания, оказались читательницами моего блога. Радует, что эти тексты читает еще кто-то, кроме старых жжистов, киевских леваков, а также заключенных и охранников ИИЦ № 132.

Эта рукопись — последняя, передаваемая мной из ИИЦ. По моим расчетам, она увидит свет во вторник. Следующий текст уже будет набран собственноручно.

23!

19.07.2011

Лечебное голодание

Главное неудобство, которое я ощутил в местах лишения свободы (никакого «ограничения свободы», на самом деле, не бывает, «ограниченная свобода» — все равно что «мертвая жизнь»), — это отсутствие доступа в интернет. Хотя, в этом можно найти и свою позитивную сторону: мозг отдыхает, освобождаясь от постоянного пресса большого количества ненужной информации. Даже беглый просмотр заголовков новостных лент создает иллюзию информационной насыщенности, а часто и переполненности. Еще несколько лет назад обязательным ежедневным ритуалом было чтение френдленты Livejournal, теперь добавились Twitter, Facebook, а подчас и новости ВКонтакте. Информации становится все больше, она поступает все чаще и все более маленькими порциями. Феномен «клипового» сознания, который возник благодаря телевидению, доводится до абсолюта в интернете. Переключаться между окнами браузера можно куда чаще, чем между телевизионными каналами. Комбинирование текстовой и аудиовиуальной информации позволяет вложить осмысленное содержание даже в самый маленький отрезок.

Но по мере дробления этих отрезков, мы рано или поздно доходим до стадии, когда информация теряет дискретность и дальнейшее уменьшение размеров без ущерба для смысла становится невозможным. Обновляя ленту новостей Вконтакте, мы пробегаем глазами тысячи и десятки тысяч слов, за день — размер небольшой книги. При этом, вся полученная информация не приносит ни малейшей пользы, не оседает в памяти и лишь занимает мозг временной работой. Это можно сравнить с постоянным жеванием жвачки: челюсти заняты работой, голод утоляется и наступает иллюзия насыщенности, но желудок остается пустым.

Проблема в том, что привычка к «дробленой», отрывистой информации со временем может вытеснить навык восприятия больших объемов данных, в частности, навык чтения сложной литературы. Отвыкший от пищи желудок вряд ли сможет эффективно переварить что-то тяжелое. Пребывание в тюрьме полезно тем, что позволяет сформировать подходящую интеллектуальную диету.

В то же время часто возникает вопрос: нужен ли в ХХІ веке тот же уровень начитанности и эрудиции, который был необходим в веке XIX и XX? Интернет позволяет за считанные секунды найти ответ почти на любой вопрос. Раньше, для того чтобы успешно сослаться на кого-то из философов, требовалось прочесть их работы или хотя бы библиографию и провести не один час в библиотеке, выискивая подходящую цитату. Теперь достаточно ввести пару ключевых слов в Google. Эрудиция почти потеряла свою утилитарную ценность.

Информационная революция меняет саму природу умственного труда, подобно тому как техническая революция превратила ремесленников в пролетариев. Мы сейчас живем в переломный период, эра интернета не насчитывает и двадцати лет. Лет через пятьдесят доведется увидеть интеллектуалов нового образца, интеллектуалов, полностью зависимых от машины.

Самоцензура

На моей тумбочке лежит приглашение на дискуссию по теме самоцензуры. Захватил на память. Меня туда пригласили с тюремными стихами-зарисовками, в качестве мученика за свободу слова и эксперта по свинцовым мерзостям жизни. Ничего внятного по самой теме дискуссии я тогда так и не сказал, и так и не написал эссе, обещанное организаторам. Прошел год, я опять сижу в тюрьме, немного более открытого типа, по сравнению с СИЗО. И наконец-то мне есть что сказать о самоцензуре.

В СИЗО-13 этот вопрос даже не озвучивался. Нам было запрещено получать передачи с книгами (кроме религиозной и юридической литературы), вести переписку и телефонные разговоры. Свои записи я прятал под матрасом, а когда получил передачу с Библией — начал рассовывать их между страницами. Зеки видели, как много времени я провожу со Святым Писанием, и отмечали мою набожность. Было непонятно, как отнеслись бы охрана и сокамерники к моему творчеству. Первые заподозрили бы в желании пожаловаться в высшие инстанции (за такое могли избить дубинками), вторые — в стукачестве (за него бьют железной кружкой).

В среде, в которой слово как таковое находится под запретом, трудно говорить о его свободе, о какой-либо цензуре или самоцензуре. Это все равно что попытаться разобрать оттенки цвета в абсолютной темноте. Взяв в руки карандаш и бумагу, я уже нарушал если не закон, то установленный порядок вещей — точно. Поэтому не было смысла сдерживаться и особо фильтровать написанное.

Сейчас я нахожусь в куда более привилегированном положении: осужденным в исправительном центре разрешено пользоваться таксофоном и без ограничений ходить на свидания. Обмен информацией с внешним миром здесь — не табу, по крайней мере, на официальном уровне. И хоть мобильные телефоны и интернет остаются под запретом, у меня есть возможность легально вести блог, передавая на свободу рукописные тексты. После третьей публикации блогом заинтересовалась местная администрация. Мне предложили проводить всю переписку через местную канцелярию, даже нашли соответствующий пункт в «правилах внутреннего распорядка». Потом начали обыскивать по пути на свидания, чтобы не передавал свои тексты там. Когда я пообещал зачитывать их посетителям вслух, оказалось, что законных способов заткнуть мне рот, у администрации нет.

Если записки в 11-й камере Лукьяновского СИЗО были никому не слышным «подземным смехом», то тут я могу позволить себе ухмыляться с монитора прямо в лицо местному начальству. И именно сейчас начинается самоцензура.

Когда знаешь, что понесешь наказание за каждое написанное слово, независимо от интонации, — можешь не сдерживать себя в оценках и эпитетах. Когда же угроза уходит на задний план, сохраняя свою реальность, оставаться откровенным труднее. Одно дело назвать начальника самодовольной свиньей за глаза, где-то между страниц Библии, и совсем другое — назвать его свиньей, зная, что он прочтет написанное и попытается пусть не съесть, но отыграться всеми доступными средствами.

Небольшую цену за свободу слова я уже заплатил, вместо работы за пределами исправительного центра, обещанной поначалу, меня отправили в местную промзону: грязный, бессмысленный и неоплачиваемый труд. Следующий этап — взыскания и изолятор за невыполнение плана. Три визита в изолятор и начнут «крутить» — возбуждать дело по статье 390, за неподчинение администрации. В итоге можно оказаться в зоне строгого режима, как неисправимый преступник и возбудитель спокойствия. Поэтому каждый раз, сравнивая начальника со свиньей, я переступаю определенный барьер.

Говорить вслух — страшно, потому что тебя могут услышать, зато когда во рту кляп, можно мычать предельно откровенно.

Еще труднее, чем мне, сейчас приходится журналистам, работающим в «свободных» СМИ. Свобода слова теряет свой смысл, когда информация превращается в товар. Рынок заставляет подстраиваться под нужды покупателя. Практически каждая газета, крупный информационный сайт или телеканал имеют хозяев, которые диктуют свои условия. Про некоторых политиков писать не следует вовсе, некоторых нужно превозносить, некоторых — смешивать с грязью. Журналист, который не придерживается корпоративных правил, вскоре будет вынужден искать другое место работы. И дело не в репрессиях, дело в бизнесе, диктатура денег куда могущественней, чем диктатура полицейской дубинки. Призрак безработицы и безденежья, и, еще хуже, «лузерства» (настоящее безденежье и нищета человеку, умеющему связно писать, не грозят даже в нашей стране, борьба за деньги — вопрос статуса, а не выживания) пугают куда больше, чем призраки тюремной камеры.

Чем ниже ты падаешь — тем свободнее ты себя чувствуешь. Чем более ощутимой становится угроза цензуры внешней — тем слабее самоцензура. Человеку, пишущему в стол, не придется подстраиваться под публику, критику или рынок.

Единственный путь к полному освобождению от цензуры — преодоление не только авторитарного давления государства, но не менее авторитарного давления денег. Свобода информации ознаменует собой смерть журналистики, точно так же как свободная любовь будет означать смерть проституции.

Главная тайна бюрократии

В исправительный центр меня сопровождала пара телеканалов. Ехали до самых ворот и даже немного заглянули внутрь. В кадр на несколько секунд попал вход на проходную. Несколько дней спустя начальник колонии (теперь уже подследственный) живо возмущался проникновением журналистов на «режимный объект» и даже грозил санкциями. На самом деле, при всем обилии недостатков исправительной системы в целом и нашего поселка в частности, вход на проходную не таит в себе ровным счетом никаких страшных тайн. Возмущение начальника можно было бы счесть глупой причудой, если бы его не разделяли многие, как ниже-, так и вышестоящие чины.

Ревизор из департамента по исполнению наказаний, приезжавший сюда с комиссией, сказал мне: «Я надеюсь, вы не будете воспринимать свое пребывание здесь как рабочую командировку». Это переводится очень просто: «Не пишите, пожалуйста, ничего». В конце марта в Центре проходила акция «Спорт против наркотиков», приезжали футболисты-любители и даже легендарный Яремчук. Начальник очень гордился таким достижением. Сперва он планировал пригласить газеты и телеканалы для освещения этого знаменательного события, но в итоге его документировал лишь местный замполит с фотоаппаратом. Прессу позвать так и не решились: страх перед публичностью превысил возможную выгоду для репутации. На этот счет есть два универсальных объяснения: «недобросовестные заключенные будут использовать наивных журналистов в своих целях» и «недобросовестные журналисты будут создавать грязные лживые сенсации».

Как раз за день до ареста Александр Стасюк все-таки привез сюда прессу[23]. Чем-то это напомнило факира, заклинающего кобру с вырванными зубами. Среди журналистов присутствовал анонимный и одетый в штатское работник департамента по исполнению наказаний. Их передвижение по территории тщательно регламентировалось, а фотографу не давали делать «неудобные» кадры. К примеру, не разрешили снять обыск, которому подвергаются осужденные по пути с работы. Если вдуматься, в этом обыске нет ничего противозаконного, ведь это не пытка и не избиение. Охрана действительно имеет законное право и даже обязанность обыскивать осужденных. Но почему-то боится это показывать. Даже страх перед демонстрацией настоящих недостатков нелогичен: за последние полтора года тут сменилось около шести начальников и большинство уходило на основе коррупционных скандалов. Все проблемы можно списать на предшественников, даже не особо согрешив против истины. Вместо этого администрация предпочла скрывать и отрицать очевидное. Себе же во вред.

Желание представителей власти ограничить информационные потоки слишком сильно и всеобъемлюще, чтобы свести его к попыткам скрыть какие-то свои преступления или следы коррупции. Скорее речь идет о попытке вернуться к идеалистическому, можно даже сказать религиозному, мышлению. Сакрализировать бюрократию. Святость же всегда нуждается в ореоле и тайне. В средние века государство оправдывало свою власть высшим авторитетом, божьей волей. Попытка подвергнуть ее сомнению или даже отстраненному анализу, первому предвестнику сомнения, — все равно что потрошить ангела в анатомическом театре. Эпоха Просвещения изменила подход: авторитет государства и закона остался непоколебимым, но он потерял свою мистическую природу. Теперь власть стала восприниматься как сложная, тщательно сбалансированная машина, с которой нужно обращаться с должным уважением, чтобы механизм не вышел из строя. Французская революция показала, что как только государство становится машиной, у человека возникает желание ее отремонтировать. Казнь Людовика — уже не убийство небожителя, а замена вышедшего из строя винтика.

Современная власть и особенно ее «исправительные» и «карательные» органы давно потеряли сакральный статус. Работоспособность их как машины тоже вызывает сомнения: изъеденный ржавчиной механизм разрушает себя сам. Чиновник, в форме он или в пиджаке, панически боится любого человека, заглядывающего внутрь, пытаясь оттянуть тот момент, когда покореженная ударом кувалды машина неизбежно отправится на свалку.

Песни для собаки Павлова

Музыкальные каналы пользуются в тюрьмах большей популярностью, чем вся прочая продукция телеиндустрии. Среднестатистический зэк разбирается в русской, украинской и зарубежной поп-сцене не хуже, чем четырнадцатилетняя школьница. Разумеется, главной причиной, побуждающей взрослых, часто пожилых, мужчин смотреть шоу, рассчитанные на подростков, является секс. Существенную часть эфира какого-нибудь М1 составляют клипы, вполне подпадающие под определение «легкая эротика». Женский сосок, на пару секунд попавший в кадр, становится предметом долгих обсуждений и обретает культовый статус.

Каким-то образом мои соседи не только различают многочисленных звезд, но и придумывают каждой из них историю и характер: эта «проститутка», эта «порядочная», эта «умненькая», эта «умненькая, но притворяется проституткой».

Самое интересное происходит, когда мы отворачиваемся от экрана и остаемся наедине с музыкой. Периодически тот или иной канал включают на повышенной громкости, насколько позволяет звук телевизора. При этом в музыкальном или текстовом отношении эти песни неотличимы от десятков других, повышенного внимания зрителей они удостаиваются именно благодаря эротическому действию на экране. Но и интереснее всего то, что позже та же самая песня будет пользоваться успехом и без визуальной составляющей.

Классический эксперимент Павлова можно перенести на область масс-культуры. Лампочка загорается и слюна начинает течь даже в отсутствие пищи.

Этот принцип применим не только к сексу, околомузыкальные раздражители могут иметь разную природу, в том числе символическую. Всем еще со школьных лет знаком вопрос «что ты слушаешь», часто он задается и здесь, благо плееры разрешены. Любой понятный ответ — «рок», «рэп» или «шансон» — уже помещает человека и его музыку в определенный субкультурный дискурс. Если ответа не дать — музыка будет воспринята спросившим как непонятный шум, хотя те же самые треки, тех же исполнителей, будучи поданы в правильной упаковке, будут восприняты с энтузиазмом. Реакция слушателя определяется почти исключительно за счет формы, содержание учитывается лишь во вторую очередь, и то весьма специфическим образом. «Хорошая» (как правило, это значит «понятная») музыка должна подчиняться определенным правилам, содержать в себе знакомые узнаваемые элементы, благодаря которым ее будет можно идентифицировать и отнести к той или иной категории. Trade mark пропечатывается не только на упаковке, но и на самом товаре.

Современный массовый слушатель чем-то похож на ребенка, который любит сыр ради восковой корочки с печатью. Рано или поздно это закончится глобальным несварением желудка.

Дело Анны Синьковой

Молодую и, как говорили товарищи, красивую[24] (сам не видел, но верю им на слово) фашистку Анну Синькову держат в Лукьяновском СИЗО, обвиняя в «осквернении могилы». Она поджарила яичницу на Вечном Огне, говорит, что в художественных целях.

Иногда в коридорах тюрьмы мы на пару секунд встречались с обитательницами женского корпуса. Каждая такая встреча была окутана романтическим ореолом и долго обсуждалась в нашем закрытом мужском коллективе. На стенах боксов велась длительная переписка, они превратились в своеобразную доску объявлений, там даже назначались свидания: «буду ждать вас, девочки, после освобождения, каждый четверг в 17 у выхода со станции Вокзальная».

Разумеется, Анну Синькову нужно поддержать, как и всех остальных заключенных СИЗО № 13. В статье Плуцера-Сарно говорится, что «узницу совести» держат вместе с «проститутками и наркоманками». В этой фразе есть какие-то нездоровые элитаристские нотки. Не только Синькова, но и «проститутки», и особенно «наркоманки» (нуждающиеся в квалифицированной медицинской помощи) не имеют права находиться в тюремном аду. Желание размежевать зэков на «хороших» и «плохих» — классическая мусорская разводка. На нее охотно ведется патриотическая общественность, типичной представительницей и которой является Синькова, но встретить такой подход у левого интеллектуала Плуцера было немного странно.

Пытаться интерпретировать поступок Анны Синьковой с точки зрения закона — абсурдно. Потому что сам по себе закон абсурден. В уголовном кодексе есть целый раздел, посвященный «преступлениям против морали», именно в него и попадает 297 статья. Само по себе присутствие понятия «мораль» в такой заведомо материалистичной отрасли, как криминалистика, противоречит логике и здравому смыслу. И это, во многом, заслуга пусть не самой Анны, но ее старших наставников и покровителей. Достаточно вспомнить, что именно члены «Братства» преследовали журналиста Анатолия Ульянова, обвиняя того в безбожии. Патриоты всех мастей стоят на страже духовности, нравственности и традиционных ценностей украинского народа. В этом они неотличимы от нафталиновых сталинистов из КПУ и ПСПУ, только вот их ценности иногда входят в противоречие друг с другом. Для одних свят Сталин, для других Бандера, одним мило «славянское единство», другим «независимость». И те, и другие готовы истово лобызать крест и постоянно клянутся в своей набожности, разве что морды патриархов отличаются. Хищник против Чужого. Когда близнецы «Братства» из пророссийской организации ЕСМ осквернили украинский герб на вершине Говерлы, братчики объявили награду за поимку исполнителей и бороду их лидера.

Сторонников и противников Синьковой роднит карикатурный пафос и идеализм. Глупо обвинять Анну и ее защитников в сознательном цинизме. Точно так же, как фашисты начала века заимствовали у левых радикалов тактику террора и вывели ее на качественно новый уровень, современные фашисты перенимают у общества потребления его показной цинизм и ставят его на службу собственным идеалистичным целям.

Признавая невиновность Синьковой и несоразмерность обрушившегося на нее наказания, следует понимать, что за ее спиной стоит и ее устами говорит Реакция. Поддерживая жертву политических репрессий, мы не обязаны солидаризироваться с ее позицией. В то же время, даже радикальное неприятие национал-патриотического дискурса не может стать поводом для одобрения полицейского произвола.

В знак солидарности с узницей совести я бы с удовольствием поджарил яичницу на огне из горящих флагов. К сожалению, государственной символики у нас в колонии не хватит не только для поддержания патриотизма, но даже для небольшого костра.

На смерть легенды

Усама бен Ладен стал шахидом на пути Аллаха. Наверное, это одна из самых громких вип-смертей за последние годы, сравнить ее можно разве что с уходом Майкла Джексона. Не имея возможности воспользоваться гуглом, я предвижу обилие заголовков наподобие «Бен Ладен Superstar». Действительно, «террорист номер один» был в первую очередь звездой, сотворенной масс-медиа, и лишь потом политиком, лидером и военным преступником. Несколько месяцев назад в новостях промелькнула информация о том, что Усама уступил первенство какому-то еще более суровому парню и эксперты из соответствующих служб передвинули лидера «Аль-Каиды» на вторую позицию. Сейчас об этом никто уже не помнит. Тюрбан главного террориста был сшит по мерке Усамы и на другой голове он смотрелся бы так же нелепо, как костюм Санта-Клауса, надетый на оленя Рудольфа. И дело не в пролитой крови, дело не в сотнях тысяч последователей и даже не в терроризме как таковом. Просто Усама успешно занял выгодную медиа-нишу главного врага Западной Цивилизации. Он грозил уничтожить все подряд и ничего не обещал взамен. Если Советский Союз, предыдущий Feindbild[25] западного обывателя, предлагал альтернативную картину мира, сулил социальную справедливость и свет в конце туннеля, то «Аль-Каида» честно гарантирует рабство при жизни и после смерти, а единственный свет, который она может предложить, — вспышка взрыва, с которым уходят в рай смертники. Ненавидеть советских комми можно было, лишь разоблачив их ложь, увидев лагерные вышки за фасадом, обшитым кумачом. Но если применить аналогичный подход к их противникам, то западные демократии также предстают в крайне неприглядном виде: политические преследования, захватнические войны, геноцид и эксплуатация.

Холодная война сводилась не только к бряцанию ядерными арсеналами. Поединок сверхдержав был на самом деле поединком сверхлжецов, войной пропагандистов и агитаторов. Война с терроризмом, которая пришла на смену «холодной» — это война сверх-лжецов и сверх-безумцев. «Аль-Каида», желающая надеть паранджу на всех женщин и пояс шахида на всех мужчин, — это идеальный враг для гниющей изнутри цивилизации потребления, враг, который не способен вызвать ни малейшей симпатии и может переманить на свою сторону разве что законченных психопатов.

Именно поэтому Усама был так нежно любим СМИ, именно поэтому из его жизни и смерти американское правительство сделало омерзительный патриотический шабаш. Вам не нравится то, что большая половина населения земного шара живет в голоде и нищете, в то время как миллиардеры сходят с ума от экзотических пороков? Вам не нравится уничтожение природы под вывеской прогресса, ханжество и цензура — под вывеской свободы и демократии? Посмотрите на Усаму бен Ладена, он убьет вас во имя Аллаха и съест вашу печень теплой. Выбирай, цивилизованный человек: шариат или Fox News, Wall-Mart и McDonalds. Выбор очевиден, как бы ни был вреден гамбургер — его вкус приятнее, чем вкус собственной крови во время обряда побивания камнями.

Бен Ладен был больше чем человеком, он был символом, прижизненной легендой, титаном, который достоин занять в Аду почетное место между Сталиным и Гитлером. Когда титаны умирают — земля вздрагивает, а географические карты меняют свои очертания. Главный террорист существовал благодаря страху и ненависти миллионов людей по всему миру, а его существование поддерживало и приумножало эти страх и ненависть. Теперь связь разорвана, Хаос потерял свое земное воплощение. Это значит, что он будет бурлить в умах в своей исконной, первобытной форме, покуда СМИ и политтехнологии не создадут для него нового аватара.

Старое платье фашизма

Несколько дней подряд смотрим военные фильмы, перемежаемые новостями. И там, и там дым, стрельба и фашисты: история повторяется, как ей и положено, в виде фарса. Из телевизионных сводок трудно понять, что на самом деле происходило во Львове[26]: то ли молодые свободовцы действительно бросались на ветеранов и срывали с них георгиевские ленточки, то ли основной конфликт разворачивался между украинскими националистами с Запада и их русскими коллегами с Юга и Востока. В истории Второй мировой, впрочем, тоже достаточно неясного, и в куда больших масштабах. Иногда кажется, что современные политики занимаются огромной нелепой исторической реконструкцией: обзывают друг друга «фашистами» и «русскими шовинистами», обижаются, и, в то же время, прилагают все усилия, чтобы подтвердить обидные эпитеты. Одни поднимают флаги с «волчьим крюком», до боли напоминающим свастику, другие старательно копируют советскую военно-патриотическую эстетику, часто разбавленную православно-имперским колоритом. Но и первые, и вторые постоянно открещиваются от своих идеологических и исторических прототипов. Если назвать свободовца фашистом, он начнет с почти сектантстким рвением доказывать, что его «социал-национализм» не имеет ничего общего с «национал-социализмом» и тем более с фашизмом. То же самое можно сказать и о приверженцах «Родины»: в ответ на обвинения в «русском национализме» они прочтут в равной мере пафосную и бессмысленную речь о «единстве славянских народов».

В дикой природе безобидные насекомые часто копируют окрас хищных и ядовитых, чтобы иметь более угрожающий вид. А хищнику, напротив, выгодно растворяться в траве, ничем не проявлять свою сущность. Таким образом, оптимальный способ маскировки для хитрого охотника — это выглядеть самим собой, источать ложную опасность, которая на поверку окажется настоящей. Мы привыкли, что фашизм — это нечто далекое и давно побежденное, потерявшее смысл слово, превращенное в несерьезное политическое ругательство. Поэтому настоящему фашисту даже выгодно, если его называют фашистом. Сказка про голого короля наоборот: никто не поверит словам младенца, изрекающего пошлую и очевидную истину. Король, осознающий свою наготу, издевательски предлагает зрителям: «ну давайте же, назовите меня голым, покажите, что вы — неразумные дети, не разбирающиеся в моде». Любимые ультраправыми фетиши: всевозможные вариации на тему свастики, вскидывание правой руки («римское приветствие», «славянский знак от сердца к солнцу» или попросту «зига»), попытки использовать словосочетание «национал-социализм» в лозунгах и названиях организаций — это не столько желание отдать должное своим идейным предшественникам, сколько, напротив, желание перевести в постмодернистский фарс любые попытки отождествить их всерьез.

«Свободу» и ее более маргинальных единомышленников охотно критикуют за символику, лозунги, ксенофобскую риторику, но это именно та критика, на которую они рассчитывают. Голый король, качая бедрами, пугает детишек пивным животом и радостно хохочет над их попытками обличить его наготу. Королю вторит свита из числа правых интеллектуалов, деятелей культуры и сочувствующих журналистов. Серьезная критика попросту тонет в этом хохоте. Хохот приобретает почти истеричные нотки, если сказать вслух, что признаки фашизма (корпоративное государство со слитыми воедино бизнесом и властью, цензура в СМИ и искусстве, выдуманные штатными пропагандистами «традиционные ценности», социальный популизм в сочетании с защитой интересов крупного капитала, «диктатура закона» и борьба за «единство нации») свойственны не только маргиналам, но и большей части украинского политического мейнстрима.

Жалко в этой ситуации лишь ветеранов. Есть горькая ирония в том, что люди, 70 лет назад бывшие пешками в войне пусть отвратительных, но великих диктаторов, во время недавних событий сыграли ту же роль в схватке политических карликов. Спираль истории сделала виток и поднялась на новый уровень абсурда.

Убит на улице Герцена

В ночь с 17-го на 18-е мая 2010 года в Шевченковском РОВД Киева погиб студент Игорь Индыло. Эта смерть — одна из сотен смертей, которые случались в отделениях милиции по всей Украине. Но именно она вызвала массовые выступления против насилия и произвола в правоохранительных органах. Чудом объединившаяся коалиция «Ні поліцейській державі», в которую вошли не просто разные по убеждениям, но часто враждебные друг другу силы, добилась того, что вероятные убийцы в форме предстали перед судом, а начальник райотдела ушел в отставку. Но более глобальные цели так и не были достигнуты, в милиции продолжают пытать и убивать, а обещанные реформы отложены на неопределенный срок. Возмущение общественности пусть не исчезло, но перешло в пассивную, молчаливую фазу. Год спустя пора подвести итоги кампании, в которой были заняты правозащитники, политические активисты, студенческие организации, журналисты и множество неравнодушных граждан, в остальном далеких от уличного протеста. А также следует подумать о перспективах.

Для начала нужно разобраться с терминологической путаницей: милиции у нас в стране нет очень давно. В Российской Федерации у власти хватило откровенности переименовать этот орган в «полицию», в Украине пока что стесняются. Militia, в изначальном значении этого слова, — это народное ополчение, граждане, своими силами охраняющие покой на улицах. Так и выглядела советская милиция на заре своего появления в 20-е годы прошлого века, но уже в 30-е она переродилась в полицию, сохранив старое название, точно так же, как социализм переродился в диктатуру. Police, в свою очередь, — это особая, привилегированная прослойка, которая получает право на насилие от государства, она создается и контролируется властью, а не людьми. Между обществом и полицией существует прослойка отчуждения, которая может быть тонкой и незаметной, как бумага, а может иметь толщину и плотность бетонной стены. Тогда государство называют «полицейским». Современный пример — Беларусь, немного отстает Россия. Украинские власти с завистью посматривают на соседей и по мере сил перенимают опыт.

Полицейский произвол — проблема, безусловно, политическая, но попытки обвинить в нем действующий режим — очень поверхностный подход. Побои в райотделах появились не с избранием Януковича, эта практика уходит своими корнями в сталинские и даже досоветские времена. Традиция пыток не прерывалась веками. Хоть после революции 1917-го городовых и жандармов и перевешали на столбах, на их месте мандрагорой проросло новое поколение профессиональных садистов.

Общеизвестно, что в милиции избивают людей: иногда чтобы получить признание, иногда чтобы отобрать деньги, иногда просто так, от плохого настроения и низкой зарплаты. Но обыватель пытается не думать об этом. А если думает, находит для ситуации нелепые оправдания, которые сводятся к простым формулам: «задержан — значит, виновен», «виновен — значит, должен быть наказан». О том, что наказание часто не только незаконно, но и несправедливо, обыватель не думает: образ «хорошего копа, действующего грязными методами» надежно внедрен в массовое сознание. К тому же, отождествлять себя с тем, кто наказывает, куда проще и приятнее, чем быть с жертвой. Дело Игоря Индыло — исключение. Студент был невиновен, вел спокойный образ жизни, далекий от криминала и политики, в райотдел попал лишь потому, что участковый захотел испытать свою власть над простыми смертными. Смерть Игоря наглядно показала, что жертвой полицейского террора может стать каждый. Именно это объясняет высокий процент «аполитичных» граждан на акциях летом 2010 года. Люди ощущали свою личную сопричастность с тем, что произошло в Шевченковском РОВД.

Весьма примечательно, что кампанию «Ні поліцейській державі» не смогла взять под свой контроль ни одна политическая сила. 1 июня во время пикета на улице Герцена несколько десятков людей с символикой «Свободы» были вынуждены стоять отдельно от сотен «беспартийных» участников. СМИ тогда зафиксировали два отдельных митинга: политический пиар националистов и низовой гражданский протест. На повторной акции 10 дней спустя ни флагов, ни свободовцев уже не было.

Хоть полицейский произвол и является политической проблемой, решить ее лишь парламентскими методами не удастся, потребуются серьезные изменения в структуре всего общества. Ни одна «хорошая» власть (даже если допустить, что власть может быть хорошей) не сможет сделать добросовестных стражей порядка из банды убийц и садистов. Переименовывать, реформировать, переоснащать их — все равно что мичуринским способом пытаться прививать цветы к сорняку, вместо того чтобы вырвать его с корнем. Для успешной борьбы с болезнью нужно признать ее наличие. Нужно признать, что попытка создать в Украине правоохранительные органы потерпела крах, а немногочисленные «хорошие полицейские» — не более чем инструмент в руках плохих. Эта очевидная для многих истина редко озвучивается в публичном пространстве. Сторонники реформизма часто говорят, что лучше иметь плохую милицию, чем никакой. На самом деле это не так — конечность, зараженную гангреной, нужно ампутировать, а не лечить массажем или иглоукалыванием. Это больно, опасно, трудно, но если этого не сделать, яд отравит весь организм. Потом потерю можно будет заменить протезом, но чем дольше мы оттягиваем операцию, тем быстрее идет гниение и тем больше органов оно поражает.

Вернемся от общего к частному: милиционеры, обвиняемые в гибели студента, хоть и отстранены от службы, продолжают получать от государства зарплату. Вышестоящее руководство (от начальника киевского МВД до министра), покрывавшее своих подчиненных, откровенно обманывая прессу и правозащитников, тоже чувствует себя неплохо. Прошлогодняя ложь забыта и вспоминается изредка, как и само дело об убийстве Индыло.

Предшественник Могилева, Юрий Луценко, в декабре 2009-го показательно обиделся на Виктора Ющенко, когда тот к концу президентского срока позволил себе сказать, что украинская милиция коррумпирована снизу доверху и не исполняет своих функций. Министр обиделся, по его словам, за тысячи оклеветанных офицеров и хлопнул дверью. В числе защищаемых им людей в погонах были и будущие убийцы Игоря Индыло, и их непосредственные начальники. Нелепо выглядят попытки противопоставлять Луценко и Могилёва и свести проблему полицейского насилия к поверхностным межпартийным конфликтам.

Гражданскому обществу в целом и прессе как одному из важнейших его институтов нужно учиться последовательности в подобных вопросах. Недостаточно просто разоблачить ложь чиновника или политика, следует доводить процесс до логического конца: начальник, защищающий чистоту мундира убийцы, должен лишиться своего собственного мундира. Люди, которых ловят на обмане во имя политической целесообразности, должны оказываться в условиях информационной изоляции. Терпимость к малой лжи неизбежно порождает большую ложь и дискредитирует любую, самую верную идею.

Игорь Индыло не забыт, и есть довольно-таки большой шанс, что его убийц удастся привлечь к ответственности[27]. Но одна-единственная победа не сможет изменить всю систему: в милицейских участках, следственных изоляторах, тюрьмах продолжают погибать люди, а слова «правозащитник» и «правоохранитель» являются антонимами. Чтобы переломить эту ситуацию, недостаточно пары показательных процессов и антикоррупционных законов. Быть честным сегодня — значит быть радикалом, быть реалистом — требовать невозможного. Опухоль полицейского государства может быть устранена лишь хирургическим путем, а журналист в ходе этой операции должен следить за тем, чтобы инструменты пребывали в безукоризненной чистоте.

Одноголовая гидра морали

26 мая Василий Костицкий вновь начал давать комментарии в качестве главы национальной экспертной комиссии по защите морали. Покойник, которого трижды зарывали на бис, вдруг скинул с себя саван и начал отплясывать на поминальном столе джигу. Смерть НЭК праздновали еще в декабре 2010 года, когда Янукович отдал приказ о ее ликвидации. Осиновым колом в гроб стало принятие в первом чтении пакета законов, регулирующих сферу морали без участия комиссии. Но во втором чтении этот пакет оглушительно провалился, за проголосовали всего лишь 12 депутатов, один — против, остальные предпочли промолчать. Это было 12 мая. В тот же день президент встречался с представителями украинских церквей, которые, когда дело доходит до запретов и желания залезть в чужую личную жизнь, забывают о межконфессиональных распрях и выступают единым фронтом. Именно религиозное лобби всегда выступало главной опорой Комиссии по защите морали, и в то же время НЭК была своего рода клерикальным авангардом в политике. Янукович не сделал никаких новых официальных заявлений насчет судьбы Василия Костицкого и его подчиненных, но результаты голосования во втором чтении показывают, что с парламентариями была проведена основательная воспитательная работа.

Выступления многих противников НЭК, как искренних, так и питающихся за счет распила грантов, часто отличаются неправильной расстановкой акцентов. Комиссия рассматривается как некое автономное образование, возникшее на пустом месте или же, в лучшем случае, как подконтрольный власти инструмент цензуры. В то же время, не принимаются во внимание причины, сделавшие появление НЭК не только возможной, но и неизбежной. Ни один публичный политик, ни один украинский общественный деятель либерального толка не решится вслух подвергнуть критике процессы клерикализации. Если религиозная тема и всплывает, акцент делается лишь на одну из конфессий, которая демонизируется. Но «традиционные ценности» как таковые практически никогда не подвергаются сомнению. Политики не позволяют себе быть атеистами. Даже люди, называющиеся коммунистами, ищут союза с церковниками. Этим Украина напоминает США, где публичная религиозность является пропуском во власть. Но у нас отсутствует сдерживающий фактор в виде Первой поправки, гарантирующей свободу слова и мысли при любых обстоятельствах. Нет отлаженных инструментов, которые позволяли бы эффективно противостоять moral majority.

Устранить причину существования НЭК можно только лишь разделив Церковь и Власть по-настоящему, а не формально. Проблема в том, что в природе большинства религий заложено стремление к экспансии, к расширению своего влияния на общественную жизнь. Церковь не может не стремиться во власть, и эффективно противостоять этому, оставаясь в демократическом дискурсе, нельзя до тех пор, пока религия признается некой надполитической силой, имеющей особый статус. Защититься от нее в рамках парламентаризма можно лишь одним способом — признать Церковь полноправным игроком на политической арене. Она получит возможность легитимно защищать свои позиции во властных коридорах и в то же время будет вынуждена подчиняться всем тем ограничениям, которые налагаются на политические партии и объединения — в частности, ограничениям на рекламу. Став политиками, церковники не смогут претендовать на роль носителей единственной истины.

До тех пор, пока органы, подобные НЭК, будут апеллировать к религиозным авторитетам, борьба с моралистами обречена на провал. Это чем-то похоже на схватку с гидрой, только вот доморощенные Гераклы могут разглядеть лишь одну голову — Василия Костицкого, и с энтузиазмом рубят ее уже не первый год, не понимая, почему она постоянно отрастает. Существование комиссии по защите морали — явление иррациональное. Вся ее риторика основана на религиозных нормах, абсурдность доминирования которых становится ясна, лишь если приравнять мораль к идеологии. В демократическом обществе ни одна идеология не может претендовать на роль единственно верной. Вслед за политическим релятивизмом следует прийти к релятивизму моральному. Тогда гидру не придется убивать, она сама отравится своим же ядом.

Слабительное для мозга и чаепитие у телевизора

В связи с прошедшим недавно днем журналиста следовало бы выдать на-гора очередной ритуальный текст против цензуры. Я не буду этого делать. И даже не потому, что проблемы цензуры в Украине нет, а есть лишь только наши трусость и апатия, которые и наделяют бумажного тигра иллюзией зубов. Все равно можно было подергать тигра за усы и выжать из себя несколько дежурных истин, под которыми подпишется любой честный человек, верный идеалам демократии, свободы и прочей херни. Так он на мгновение внушит себе, что лишен тех самых пресловутых апатии и трусости. Но я не буду.

Мне в последние дни не пишется. Я не получаю удовольствия ни от процесса, ни от результата. Поэтому лучше мы поговорим о писательском запоре и методах его лечения.

Ник Картер из романа «Отсос» Стюарта Хоума заболел им, когда скрывался от полиции в пригородах Лондона и штамповал экстремистские брошюрки на продажу. Тогда проблема решилась просто: вместо Ника начала писать его подруга, которая за время их совместной жизни приобщилась к леворадикальной риторике и научилась создавать неотличимый агитпродукт. Думаю, что я вполне мог бы отправиться по такому же пути, моя пребывающая на свободе девушка будет наращивать мясо на лозунги «all cops are bastards’ и «all cats are beautiful», лежащие в основе почти каждого моего тюремного текста, а я — почивать на лаврах. Если я не пройду в ближайшее время комиссию по досрочному освобождению, мы так и поступим.

Насыщенная интеллектуальная диета полезна для мозга: теперь я поглощаю в среднем до 500 страниц текста в день. Но чтобы писать об актуальных событиях, особенно из мира медиа, нужна интерактивность. Распечаток новостей из интернета, которые мне приносят, недостаточно для создания привычного насыщенного информационного фона. Он же, как клетчатка, необходим при формировании вторичного продукта, которым и является, на самом деле, любая аналитика.

Единственный регулярный источник новостей в тюрьме — это телевидение. Я постепенно преодолеваю свое традиционное для сноба брезгливое отвращение перед этим явлением, точно так же, как смирился с баландой, туалетом без перегородок и необходимостью писать тексты от руки. В следующей заметке я воспользуюсь методикой великого Спайдера Джерусалема из графического романа Transmetropolitan. Страдая от отсутствия вдохновения, он употреблял стимуляторы и сутками переключал каналы телевизора, доводя ведущих и зрителей до безумия своими телефонными звонками. Потом Спайдер засыпал перед экраном в луже кошачьей мочи и с пеной в уголках рта. Здесь очень тяжело с телефонными звонками, а единственный доступный стимулятор — крепкий чай. Единственное, что я смогу гарантировать — порцию безумия. Да и пару котов у себя в комнате я уже прикормил.

* * *

Настоящий зэк при необходимости должен уметь приготовить чифирь в полиэтиленовом пакете, на костре из газет. Я не нахожусь в столь стесненных условиях: просто нагреваю электрочайник и засыпаю несколько столовых ложек заварки в термокружку. На самом деле чай следует перекипятить для полной экстракции содержащихся в нем алкалоидов, но этот ритуал почти никогда не соблюдается, даже бывалыми зэками. Многие используют для чифиря зеленый чай (в нем содержится больше кофеина, чем в черном), а иногда даже мате. Ходят легенды о волшебных свойствах советского чая «37», который десятилетиями лежал в спецхранилищах на случай наступления конца света, а когда тот в конце концов наступил, стратегический запас попал в тюрьмы на «отоварку». Я ни разу не пробовал этот напиток и не уверен, что он реален, но тот факт, что совсем недавно в местах лишения свободы реализовывали продукты 40–50-х годов — общеизвестен. Банка исторической тушенки стоила всего лишь 10 гривен, очень выгодно.

В каждой комнате общежития висит график работы телевизора: в будни его можно смотреть с 18:30, в субботу — с полудня, в воскресенье и праздники — круглосуточно. Но все же музыкальные клипы по М1 — обязательная часть ритуала пробуждения. Иногда они перемежаются передачей Guten Morgen. Она интересна, в первую очередь, своим названием и названиями рубрик (Hände Hoch, Gut Marschrut и т. д.). Этот русско-немецкий суржик напоминает о субкультуре Spätaussiedler’ов, этнических немцев, вернувшихся на историческую родину, чаще всего из Сибири и Казахстана. Бывшие чужаками в СНГ, они становятся чужаками в Германии, пополняя собой криминальные сводки и ряды праворадикальных партий. У «русаков» есть собственный сленг, свои клубы и дискотеки, своя музыка, свои газеты. Именно в этих газетах, кроме гадалок, средства «Распутин» для увеличения полового члена и говорящих электронных словарей, часто рекламируются сельскохозяйственные коммуны в Латинской Америке. Люди, так и не нашедшие родины в Старом Свете, отправляются в западное полушарие выращивать экзотические фрукты и разыскивать следы последнего Аватара. Если уж я и так нарушил закон Годвина, не могу не вспомнить показанный по ICTV фильм о неумирающем Фюрере, построившем Четвертый Рейх в окрестностях Аргентины. Фильм основан на сочинениях мудрого старика Мигеля Серрано, одного из родоначальников современного эзотерического гитлеризма. Apocalypse Сulture не противостоит масскультуре и не существует параллельно с ней, она давно уже стала ее гармоничной частью.

Всегда радуюсь, встречая на экране лица, знакомые по жж-комьюнити apocalypse_cult и trashculture. Вот доктор Жданов зашел в гости к Геннадию Малахову поделиться фирменными рецептами лечения глазных болезней. Тот же самый доктор прославился в интернете своими антиалкогольными лекциями («спирт делает вредная бактерия, вот ее глаз, вот хвост, а из-под хвоста выходит отрава»). Зрители с удовольствием умываются целительной росой, которая льется на них с экрана. Пользуется успехом и борьба за нравственное здоровье: по одним каналам идут псевдонаучные передачи про телегонию (любимая религиозными мошенниками теория о том, что гены сексуального партнера передаются потомству годы спустя), по другим — постановочная охота на неверных супругов, которых выслеживают, прослушивают, снимают на скрытую камеру, а потом, полив дегтем и посыпав перьями, выставляют на потеху зрителю. Секс продается хорошо, но иногда его приходится упаковывать в футляр из ханжества и семейных ценностей. Точно так же книгу с неприличной обложкой заворачивают в газету, чтобы без стеснения читать в метро.

Утренний эфир на М1 (как и на всех остальных каналах) представляет собой поток ярких бессмысленных образов. Информация без информации. Было бы можно транслировать передачи задом наперед — это ничуть не сказалось бы на их содержании. В кадре крупным планом грудь девушки, занимающейся на тренажерах. Это должно символизировать утреннюю гимнастику. Изо дня в день, в одной и той же позе демонстрируется один и тот же бюст. Девушки и тренажеры меняются, но грудь каким-то странным образом остается прежней.

В выходные телевизор можно смотреть днем. По «2+2» идет переводное американское шоу «Лучшие нокауты», очень показательное явление. Спорт, полностью очищенный от шелухи «спортивного духа», насилие и жестокость, которые не пытаются себя как-либо прикрыть и оправдать. Смакуется не столько победа, сколько поражение, вместо того, чтобы поаплодировать победителю, зритель плюет на проигравшего. Тому уже все равно, он без сознания.

В «Другом футболе», идущем по ICTV, ведущие спрашивают игроков, что такое «макуха» или «гамадрил», и радуются их идиотским ответам. Рядом подробно разбирается личная жизнь футболистов и разыгрываются майки с их автографами. Все это не имеет никакого отношения к перекатыванию мяча по полю. На место футболистов было бы можно посадить музыкантов, танцоров, кулинаров, парикмахеров или раскрашенные фигуры из картона. Шоу продолжится, и зритель даже не почувствует разницы.

Начав регулярно смотреть телевизор, я понял, почему треш как жанр интересен лишь сравнительно небольшой прослойке эстетов (и тех, кто хочет ощутить себя таковыми), и совершенно непривлекателен для основной массы людей. Среднестатистический обыватель поглощает треш с утра и до вечера и воспринимает это как норму. Незачем смотреть фильмы студий Troma и Genocide Films, когда каждый день видишь Светлану Лободу на десятом месяце беременности и переевшего стероидов Тимати. Подавляющее большинство моих читателей даже не подозревают, что у Тимати недавно начались проблемы с лишним весом, спровоцированные анаболиками, и он вынужден теперь носить просторную одежду. Я же слышу эту новость по шесть раз в день, и каждый раз Тимати становится все больше. Когда-то его кожа лопнет и из-под нее проступят очертания хтонического чудовища.

По своей популярности ни одна из передач не может сравниться с рекламой. Рекламные блоки транслируют по всем каналам, с утра и до вечера. Мы переключаем их, но безуспешно. Кундера в «Бессмертии» отметил, что реклама на радио неотличима от музыкальных вставок, а популярные шлягеры — от рекламы. То же самое прослеживается и на телевидении, только процесс унификации еще более глобален: юмор, спорт, секс, музыка, реклама, скандальные новости перемешиваются в однородную массу с синтетическим привкусом. Для красоты ее посыпают стразами.

Телевидение — это отражение желаний и чаяний аудитории, и в то же время вкусы аудитории формируются телевидением. Это чем-то напоминает комнату с зеркальными стенами, которые отражают друг друга до бесконечности. Вопреки законам физики, многократно дублируемая пустота раз за разом подвергается искажениям, которые наслаиваются друг на друга. В результате отражение порождает самые причудливые сущности, как в «Хрониках Амбера» Роджера Желязны. И рано или поздно они нас сожрут.

Замыкаясь в своем интеллектуальном гетто, мы проигрываем борьбу за ноосферу. Несколько лет назад блоги казались неким пусть грязноватым, но зеленым оазисом разума, теперь оазис пересыхает. Если комментаторы с YouTube и новостных сайтов кажутся вам глупыми — почитайте sms-чат, идущий в телетексте канала «Интер». Когда эти люди придут в интернет — интернет как медиасреда умрет.

Если вы еще не знаете, что маленькие собачки нервничают от музыки в стиле хеви-метал, то возьмите на заметку — британские ученые доподлинно установили этот факт. Попробуйте теперь жить с этим знанием, как живу с ним я.

Самопожертвование

Суд над Юлией Тимошенко — популярное медиасобытие, резонанс от которого превзошел даже допросы Леонида Кучмы и голодовку Юрия Луценко. В какой-то мере это политический реванш лидера БЮТ, она не удостаивалась такого внимания с зимы 2010 года. Поражение на президентских выборах ознаменовало собой серию больших и маленьких политических провалов, начиная Харьковскими соглашениями, принятыми вопреки всем протестам сторонников Юлии Владимировны, и заканчивая налоговым кодексом. БЮТ все это время проигрывал не только Партии регионов, он лишился существенной части ультраправого электората, распылившегося между

«Свободой» и другими радикальными проектами. Более умеренные, либеральные сторонники БЮТ, бывшие одной из движущих сил Оранжевой революции, часто разочаровываются в парламентской политике и ищут себя в третьем секторе.

Выборы в региональные органы власти показали, что Тимошенко окончательно упала с политического Олимпа. Такие люди не могут пребывать на земле рядом со смертными, так что полет Юлии Владимировны продолжается, впереди Тартар. Но по-настоящему долгое и страшное падение окрыляет, умирающие звезды взрываются сверхновыми, Тимошенко снова стала политической фигурой первого ранга и не уходит с телеэкранов.

Анализировать само уголовное дело нет смысла, любой представитель власти, бывший или действующий, нарушил все возможные писаные и неписаные законы, спорить с этим фактом может только лишь наивный идеалист с напрочь промытыми пропагандой мозгами. Таких у нас в стране почти не осталось, Майдан-2004 стал настоящим кладбищем для доверчивых идеалистов, а новое поколение еще не успело вырасти и сформироваться. Любой крупный публичный политик вынужден быть лжецом, лицемером и негодяем, к этому обязывают дипломатический этикет (нужно поддерживать добрые отношения с откровенными людоедами вроде Лукашенко и Назарбаева), необходимость рассчитываться с долгами (деньги всех крупных партий берутся у олигархов), религия (клерикальное лобби слишком сильно, чтобы противостоять ему, куда проще дружить со средневековыми мракобесами, закрывая глаза на их дикость).

Вопрос виновности Юлии Тимошенко должен рассматриваться философами, а не судьями и прокурорами, ведь дело не в преступлениях представителя власти, а в преступности власти как таковой.

Гораздо интереснее понять, зачем действующему режиму понадобилось устраивать показательную казнь уже поверженного противника. Для политика такого ранга эшафот неизбежно превращается в трибуну для выступления, и палачи Тимошенко не могут этого не понимать. Значит, им нужно, чтобы она говорила, приковывая к себе внимание публики. Власть готова даже выслушивать гневные ноты от Евросоюза, который давно забыл бы Тимошенко, если бы не суд. Дело тут, конечно, не в мелочном желании отомстить, надругавшись над политическим трупом экс-премьера. Дело в законах, которые сейчас проводятся через парламент. Уже принятый налоговый кодекс и его братья пенсионный, жилищный, трудовой, образовательные реформы — крайне непопулярны в народе. Реформы, проводимые твердой рукой вице-премьера Тигипко, являются необходимым условием для получения очередного транша от МВФ. Все они подчинены экономической концепции неолиберализма, которая предполагает максимальную свободу для крупного бизнеса в ущерб социальной сфере (жилищный и пенсионный кодекс). Также страдают средний и малый бизнес (налоговый кодекс) и наемные работники (трудовой кодекс).

Показательный суд над известной фигурой может увести внимание людей от принимаемых законов. Украинская политика традиционно ориентирована на личности, а не на идеи, так что пафосные тирады Юлии Тимошенко СМИ ретранслируют гораздо охотнее, чем информацию о гражданском протесте против очередного законопроекта.

Во время сталинских процессов под ударом часто оказывались верные большевики, которые предпочитали сознаться в приписываемых им преступлениях, чтобы не ставить под вопрос компетентность партии. Своей смертью они осознанно усиливали тоталитарную машину террора. Сегодня Тимошенко, еще совсем недавно продвигавшая аналогичные азаровским неолиберальные реформы и сулившая Тигипко место в правительстве, выступает против «антинародных» кодексов, но искренности в ней не больше, чем в старом партийце, рассказывающем о своей диверсии на мыловаренном заводе. Юлия Владимировна, отвлекающая внимание от новых законов и персонифицирующая протесты против них, работает на сохранение курса действующей власти, быть может, неосознанно. Дошедшие до абсолюта цинизм и нигилизм политиков иногда неотличимы от идеализма и самопожертвования.

Программа снижения вреда

1. Не верьте в Бога. Критичное мышление и здравый смысл обеспечат вам здоровую полноценную жизнь, а светский гуманизм с успехом заменит вам религию.

2. Если вы не можете отказаться от веры в Бога, выберите себе безобидную религию в стиле нью-эйдж. В сочетании с легкими наркотиками она сможет полностью удовлетворить вашу потребность в трансцендентном. Остерегайтесь авраамических религий, избегайте в своем лексиконе таких слов, как «духовность», «мораль», «грех», они могут явиться первым признаков более тяжелой стадии зависимости.

3. Если вас влечет к традиционным религиям, помните, что и среди них есть как более, так и менее опасные. Попробуйте обратиться в буддизм, зороастризм, индуизм. Займитесь оккультизмом и алхимией. Перечитайте Кастанеду, поэкспериментируйте с шаманизмом и растениями силы.

4. Если вы подсели на христианство и тяга слишком сильна — выбирайте безобидные, маргинальные в вашей стране или регионе религиозные организации. Обратите внимание на секты, главным критерием при их выборе должен являться низкий уровень социальной активности. Остановитесь на религии, не травмирующей окружающих, избегайте политической и общественной деятельности.

5. По возможности присоединитесь к региональной группе самобичевателей или скопцов.

6. Если вы все-таки стали на путь православия — поищите себе катакомбную церковь. Избегайте больших патриархатов и массовых скоплений народа.

7. Помните, даже вступив в Московский Патриархат, вы все еще остаетесь человеком, которому можно помочь. Обращайтесь в пункты по бесплатному обмену огарков на новые церковные свечи. Там же вы можете приобрести таблетки хлора для обеззараживания святой воды. Читайте еретические апокрифы, вступайте в споры с церковным начальством.

8. Помните, ваше душевное здоровье и благополучие ваших близких — в ваших руках.

Будущее тюремной татуировки

В исправительном центре очень часто встречал людей покрытых татуировками, «пересиженные» зеки, в прошлом принадлежавшие к касте блатных, которые провели в лагерях 10–25 лет, иногда оказываются синими с ног до головы.

Наиболее популярные сюжеты, наряду с тиграми, пауками и памятными надписями про маму — это православная религиозная символика (иконы, купола церквей, кресты) и символика нацистская (свастики, не языческие или индуистские, а именно настоящий Hakenkreuz, надписи «Gott mit Uns», «мертвая голова», железные кресты). Иногда они забавным образом комбинируются, например «Gott mit uns» и лик православного Христа.

Пристрастие к этим двум сюжетам имеет вполне логичное историческое обоснование. В советские времена было трудно представить себе зло более абсолютное, чем нацизм. Человек, делавший себе татуировку со свастикой автоматически становился изгоем. Для того чтобы совершить подобный поступок в тюрьме, требовалась определенная смелость и сила воли, администрация крайне жестоко относилась к заключенным, покрывавшим себя нацистской символикой. То же можно сказать и о религии: она не находилась под таким уж жестким запретом, но не поощрялась. Быть верующим тоже было почетно, это подразумевало способность пойти против режима. Именно оттуда и пошли все эти иконы и купола, а отнюдь не от искренней религиозности, Христос советских зеков был скорее символом нигилизма, а не веры.

Сегодня нацизм продолжает восприниматься негативно, но он уже не является абсолютным и единственным пугалом, официальная идеология стала аморфной, у государства нет целей и нет врагов, а мыльные пузыри исторической памяти слишком уж ненадежны. Непонятно какая татуировка, Сталин или Бандера, окажется более звонкой пощечиной общественному вкусу. Религия же вообще, выйдя из подполья, стала доминировать, сегодня купола и иконы больше не воспринимаются как вызов системе, скорее уж отдают скучным конформизмом.

Весьма интересно, появится ли новая традиция зэковской татуировки, построенная на отрицаниях ценностей современного общества. Интересно представить, что бы это могло быть. Первым делом на ум приходит жесткий антипатриотизм и надругательство над государственными символами, нацизм больше не шокирует толком даже обывателя, горящий государственный флаг, как ни странно, будет восприниматься с большей агрессией.

Второй возможный мотив — безбожие. Церковников в зонах привечают, но при этом все понимают, что «верующие» зеки выгодны администрации, а религиозная пропаганда в местах заключения — инструмент контроля. Рано или поздно воинствующий атеизм должен войти в моду как один из атрибутов сопротивления режиму, но для этого потребуется несколько десятилетий. Альтернативой безбожию может стать язычество, в какой-нибудь радикально-антихристианской форме.

В России и в Белоруссии в зековской татуировке возможны какие-то диссидентские мотивы. Украина еще недостаточно тоталитарна, чтобы они обрели какой-то смысл, у нас еще вполне можно выйти на улицу и там громко и отчетливо произнести «Янукович — мудак, Януковича долой», и это не будет чревато особенными репрессиями. А вот у соседей для этого нужно иметь смелость. Еще лет пять, и русские зеки начнут бить себе портрет Путина, как раньше били Ленина (это отнюдь не являлось выражением любви и признательности к советскому строю, скорее завуалированной издевкой).

Наркомания — еще один возможный «контрсистемный» сюжет. Еще десять лет назад наркоманы как каста не пользовались в тюрьмах особым уважением и даже спали отдельно от «порядочных» (хотя были исключения и немало), сегодня же каждый второй, если не каждый первый зек — наркоман, и никто этого не стесняется. Еще пара десятков лет на эволюцию и листья каннабиса или шприцы могут стать неотъемлемым атрибутом тюремного боди-арта.

Секс в тюрьме

Вступление

Слова «секс» и «тюрьма» редко употребляются в одном предложении. А если они и оказываются рядом, то, как правило, при пересказе щекочущих нервы обывателя легенд о гомосексуальных оргиях и изнасилованиях. Эта тема непременно всплывает в практически любом разговоре о местах заключения, но почти всегда рассматривается крайне поверхностно, на уровне желтой прессы. В то же время сексуальность является одной из основ тюремного фольклора и субкультуры, фактором, формирующим быт и отношения между людьми. Каста «опущенных» (обиженных, петухов) — не только и не столько жертвы изнасилований. Процесс формирования этой стигматизированной прослойки сам по себе является интересным социальным и психологическим феноменом. Как кривое зеркало, она отражает многие предрассудки и комплексы, свойственные иерархическому патриархальному обществу. На примере тюрьмы можно наглядно продемонстрировать, как из сексуальных ограничений рождаются квазирелигиозные табу, которые, в свою очередь, прямо влияют на межчеловеческие отношения и социальную структуру. Интересным является разительное отличие между сексуальностью в мужских и женских зонах: если в первом случае она носит ярко-выраженный социальный, то во втором — скорее рекреационный характер. В рамках этого текста будут рассматриваться, в первую очередь, мужские колонии, а под словом «заключенный» следует понимать именно «заключенный мужчина».

Запрещенный секс

Нужно начать разговор с того, что заключенный не имеет права на секс. Это не входит в наказание и никак не обозначается в решении суда. Об этом не написано в Уголовном и Исполнительном кодексах. У тонущего человека никто не отбирает права на дыхание, он лишается его естественным образом — из-за воды попавшей в легкие. Право на секс отбирается наряду с правом на нормальный сон, еду и медицинское обслуживание. Но если соблюдения первых трех прав еще можно требовать законными методами, то секс воспринимается как некое излишество, причем излишество порочное.

Редкие свидания в местах лишения свободы происходят через стекло, по специальному телефону. Раз в несколько месяцев (в более мягких местах «ограничения свободы» — раз в месяц) возможно «длительное» свидание, длящееся несколько суток, оно проходит в специальной гостинице, расположенной при исправительном учреждении. Такое свидание можно получить лишь с близкими родственниками. Таким образом, единственный легальный способ заняться сексом для заключенного — это встреча с женой раз в три месяца. Разумеется, это возможно лишь если он женат. Отношения, не скрепленные печатью ЗАГСа, тюремное начальство не признает, и пообщаться со своей подругой наедине не получится. Слишком тесные объятия могут послужить причиной для дисциплинарного взыскания. Это одна из причин, по которым многие мужчины так часто спешат вступить в законный брак, лишь оказавшись за решеткой.

Но даже немногие счастливцы, которым семейный статус позволяет получать заветное длительное свидание раз в три месяца, все равно страдают от психозов, вызванных недостатком общения с противоположным полом. Даже переходя на более мягкий режим содержания (к примеру, в колонию-поселение после закрытой зоны) бывшие узники часто продолжают сохранять все те травмы и комплексы, которые были получены ими ранее. Причем часто дело даже не во времени пребывания в местах лишения свободы. Во многих случаях тюрьма является не причиной травмы, а лишь катализатором, позволяющим наиболее ярко проявиться деформированной сексуальности.

Женщина как символ

В тюрьме отчетливо проявляется традиционное для патриархальной культуры овеществление и одновременно с тем идеализация женщины. Женщина-вещь, женщина-сексуальный объект презирается, в то же время женщина-мать — священна. Согласно Традиции, мать следует уважать и любить, хотя на практике отношение к матери со стороны заключенного может быть вполне приземленным и потребительским. Часто она рассматривается лишь как источник передач и материальной помощи. Тем не менее, оскорбить ее или же публично продемонстрировать свое неуважение — недопустимо.

Женщина-супруга, в зависимости от ситуации, может быть и вещью, и идеалом. Она находится в нестабильном положении между ролью «матери» и «сексуального объекта». Важной темой является супружеская верность. Часто мужья очень рискуют, постоянно звоня своим спутницам жизни по запрещенным мобильным телефонам, пытаясь контролировать каждый их шаг и устраивая дистанционные сцены ревности. Заигрывать с женой другого заключенного — серьезная провинность, за которую может побить не только сам муж, но и весь коллектив.

Отдельная категория женщин — это «заочки», подруги по переписке. С появлением мобильных телефонов и дешевого интернета общение с ними стало гораздо более простым и необременительным. Отношение к ним еще более потребительское, чем к женам и любовницам, часто их попросту коллекционируют по меркантильным соображениям, и прекращают всякое общение после освобождения.

Верность

Одним из следствий культа «верной жены» является традиционная тюремная боди-модификация — вживление имплантов, называемых «шарами» в половой член. Как правило, «шар» — это небольшая самодельная пластиковая капсула (могут использоваться и другие материалы, вплоть до круглых шариков-витаминов), которая загоняется в надрез на коже полового члена. В случае успешного заживления (очень часты случаи отторжения импланта, тогда начинается выделение гноя, а иногда и заражение) «шар» может пребывать в половом органе годами, а то и десятилетиями.

По распространенной среди зеков легенде, «шары» во время секса травмируют влагалище женщины таким образом, что после контакта с их обладателем она впоследствии не будет способна испытать оргазм с другим партнером. Можно считать это творческим развитием средневековой концепции «пояса верности», только женщину лишают не технической возможности заниматься сексом, а мотивации.

Разумеется, на практике действие «шаров» отнюдь не столь сильно и имеет скорее психологический эффект, но легенда об их мистическом могуществе поддерживается самими заключенными. В отсутствие привычных фетишей, обозначающих статус (автомобилей, костюмов, дорогих часов), эта роль частично возвращается к фаллосу.

Сексуальные успехи в среде заключенных уважаются, в то же время чувства, душевные страдания и романтическая привязанность часто бывают поводом для ироничного отношения, если не для насмешки. Ни о каком равноправии партнеров не может идти речи. Согласно неписанным правилам, в случае измены или расставания следует испытывать гнев и агрессию, но не страдание. Женщина всегда находится в подчиненном положении и, независимо от ситуации, она не имеет права критиковать действия своего мужа, страдать может она, а не он.

Активность

Тюрьме свойственно мачистское понимание сексуальности. Очень важным является распределение ролей. Мужчина должен доминировать, женщина — получать удовольствие лишь от подчинения и исполнения желаний мужчины. Публичный активный гомосексуализм хоть и может вызвать ироничное отношение окружающих, но не является поводом для экскоммуникации. В то же время, мужчина, совершающий действия, направленные на доставление удовольствия женщине, теряет уважение своих собратьев. Куннилингус приравнивается к опыту пассивного гомосексуализма, а заключенного, который случайно проговорился о нем и не смог перевести разговор в шутку, может ожидать инициация в касту «обиженных».

«Нечистыми» считаются не половые контакты между мужчинами как таковые, а именно отказ от активной роли, от доминирования. Этот аспект отличает тюремное понимание гомосексуализма и тюремную гомофобию от распространенной в обществе религиозной гомофобии, не делающей разницы между активным и пассивным «содомитом».

В этом отношении показателен популярный тюремный анекдот:

«Зек ебет петуха на параше. Другой зек заглядывает и говорит: „ну что ебешь — это ладно, ты объясни босоте, зачем ты ему хуй дрочишь?“ Первый пару секунд обескураженно молчит, а потом отвечает „а я-то думал, что это я его проткнул“».

Согласно бытующему в тюрьме представлению, секс не является позорным лишь тогда, когда он сопряжен с насилием. «Проткнуть», причинить боль или травмировать — это даже почетно, но осознанно доставлять удовольствие партнеру — табу.

Новичкам часто задают каверзный вопрос: «ты ебался?». Правильный ответ на него: «я не ебался, я ебал, ебутся только телки». Не только пассивность, но и равноправие в сексе является недопустимым. В зонах общего и усиленного режима и особенно в колониях для несовершеннолетних неправильный ответ на подобный вопрос может закончиться «обиженкой», на строгом режиме отношение к таким вещам более лояльное. Это подтверждает высказанный выше тезис о том, что деформирование личности тюрьмой далеко не всегда сопряжено с длительным пребыванием в заключении. Тюрьма лишь взращивает комплексы, семена которых уже посеяны «нормальным» обществом. Вспоминается расхожий сюжет из области черного юмора: жертвы крушения, оказавшиеся на необитаемом острове, начинают заниматься каннибализмом в первые же часы, и спасательный корабль на следующее утро застает лишь обглоданные трупы.

Нечистоты

Как правило, посвящение в «петухи» происходит не через изнасилование, а через символическй контакт с мочой, фекалиями или спермой. Все, что так или иначе соприкасается с человеческими выделениями, считается «нечистым», при этом ритуальная «нечистота» не смывается, испачканную вещь нельзя отстирать. Именно этим формально и объясняется ярое неприятие куннилингуса: мужской рот при контакте с женскими гениталиями опосредованно контактирует со спермой. Так же обосновывается запрет целовать женщину, вступающую в оральные контакты с мужчинами: ее рот считается оскверненным. С такой женщиной нельзя пить из одной чашки и есть из одной посуды. Хоть и в смягченной форме, на нее распространяются те же ограничения, что и на «петухов». Все эти запреты уже не имеют никакой прямой связи с гигиеной. На их примере можно отследить, как определенные правила общежития ритуализируются и превращаются в квазирелигию. Первоначально повышенная брезгливость в местах лишения свободы была вполне обоснована: перенаселенность, эпидемии, вши, люди с разными взглядами на личную гигиену. Но гигиена уже вышла из сугубо материальной сферы в сферу сакральную, иногда успешно конкурируя с «настоящими» религиями. Нечистота становится ритуальной, символической, примерно как в иудаизме и исламе. Известна проблема с оправлением религиозных обрядов в некоторых зонах: если для всех заключенных, включая «обиженных» используется общая чаша для причастия, то она, как и все, кто из нее пьет, оказывается «законтаченной». Священники оказываются перед выбором: или нарушить обряд и выделить «обиженным» отдельную чашу, или заставить заключенных нарушить внутреннее табу. Впрочем, до этого обычно не доходит, теологическое противоречие решается банальным насилием: набожные зеки в жесткой форме запрещают своим «обиженным» единоверцам посещать обряд причастия.

«Обиженные»

Под «обиженными», «опущенными» или «петухами» понимают низшую касту заключенных, проживающих в отдельных помещениях и ассоциирующихся с пассивным гомосексуализмом. В сексуальные контакты вступают далеко не все из них и почти всегда за вознаграждение. Заниматься сексом бесплатно, вроде как «по любви», для большинства зеков неприемлемо. Положение обиженных чем-то напоминает варну «неприкасаемых» в традиционном индийском обществе. С ними нельзя контактировать, к ним нельзя дотрагиваться (исключение — половой акт), с ними нельзя делить посуду и прочие предметы быта. Если в следственном изоляторе «обиженный» окажется в камере с обычными зеками, он, как правило, спит на полу, чтобы не «законтачить» нару. В то же время, «с обиженного нет спроса», на него не распространяется большинство законов и ограничений, которым вынуждены следовать остальные зеки. Его могут побить за обман или предательство, но, находясь в самом низу социальной пирамиды, он не рискует ничем кроме своего тела. У него нет статуса, его имущество может быть использовано лишь другими «обиженными», он не может оказаться в положении худшем, чем уже находится.

Традиционной работой для парий является уборка туалетов, предзонников (территории возле забора), иногда — административных помещений. Но их изоляция часто бывает относительной. В безвыходной ситуации «петуха» можно использовать как курьера. Если он обладает специфическими навыками (починка запрещенной техники или же приготовление спиртных напитков) — к нему будут обращаться независимо от статуса. Экскоммуникация «обиженных» очень относительна, что заставляет нас в очередной раз вспомнить о религиях: точно так же иудеи находят сотни способов поработать в субботу, невзирая на шаббат; мусульмане хитрят, чтобы выторговать себе право на употребление вина; христиане ищут уловки, позволяющие смягчить диету во время поста; буддисты извиняются перед убитыми животными, чтобы есть мясо без угрызений совести.

Женщины за решеткой

Разумеется, разговор о сексуальности в тюрьмах был бы неполным без упоминания заключенных женщин. Их гораздо меньше, чем мужчин (соотношение примерно один к десяти), и поэтому социальная структура женских зон развита гораздо слабее. У них нет столь жесткой иерархии, нет столь жесткого и принципиального антагонизма с администрацией. Женские зоны всегда являются «красными», т. е. полностью подконтрольными официальной власти. Вопросы, связанные с криминальным миром, так или иначе, решаются при участии заключенных мужчин, к которым обращаются в исключительных случаях (с появлением мобильных телефонов процесс коммуникации существенно упростился, раньше все общение шло посредством тайной переписки, что гораздо труднее).

Секс между заключенными женщинами носит гораздо более откровенный характер, чем между мужчинами, он не осуждается, и в то же время он практически лишен социальной составляющей. Это можно объяснить тем, что женщине просто физиологически труднее оказаться в роли насильника, и, тем более, получить от этого хотя бы символическое удовольствие. В отсутствие насильников исчезают и жертвы. Хоть лесбийские союзы в тюрьме иногда и перенимают стандартные гендерные роли, когда одна из партнерш начинает играть роль мужчины и в быту, но между ними все равно царит относительное равноправие. Социальное доминирование и унижение слабых в женских тюрьмах не имеет столь ярко выраженного сексуального подтекста, как в мужских, хоть исключения и возможны.

Консервативные ценности

Предрассудки, царящие в тюрьме, могут показаться для стороннего наблюдателя дикими и бессмысленными. На самом деле, они являются всего лишь гипертрофированным отображением представлений о сексуальности, полагаемых социально-приемлемыми в консервативном обществе. Деконструируя табу, мы неизбежно приходим к единому для традиционных культур пониманию секса как порочного процесса, который «очищается» лишь благодаря наличию высоких чувств или же семейному долгу. Ритуальное отношение к нечистотам — всего лишь способ рационализировать свое квазирелигиозное отвращение к сексу как к процессу приносящему запретное удовольствие. Гомофобия не является чем-то самостоятельным, она прямо следует из сексизма.

В авраамической традиции грехопадение спровоцировано женщиной. Ева, искушенная Змеем (очевидный фаллический символ), в свою очередь, искушает Адама, заставляя его cъесть плод с Древа познания добра и зла. Фаллос-змей отделен от мужчины, и лишь слабость и порочность женщины делает возможным их воссоединение. Преодолев детскую «бесполость», Адам находит свою мужскую сущность. Именно этот символический акт взросления и обретения сексуальности и воспринимается как грех. Ева одновременно пассивна, так как она поддается на посулы Змея, но в то же время активна, ведь именно она заставляет Адама согрешить. Если интерпретировать «грехопадение» как половой акт (оставим теологам вопрос о том, был ли секс в раю до поедания яблока), то сексизм получает свое религиозное обоснование. Разумеется, не следует рассматривать авраамические религии как первопричину дискриминации женщины, но на их примере мы можем попробовать проследить психологические механизмы стоящие за этим процессом. Сексизм является прямым следствием чувства вины, вызванного подавлением естественных половых инстинктов.

В однополом коллективе часть мужчин невольно подвергается социальной, а иногда и сексуальной феминизации. Присвоение женской роли происходит через символическое унижение. Тот факт, что «петух» в тюремной субкультуре находится в еще более униженном положении, чем женщина, объясняется лишь тем, что отсутствие внешних половых различий заставляет углублять различия социальные.

В то же время, наличие низшей касты выгодно по сугубо рациональным мотивам: угроза оказаться в ней способствует поддержанию внутренней дисциплины среди заключенных, иерархическому обществу всегда нужен фундамент. Жестокость и абсурдность иерархии в местах заключения очевидна для постороннего наблюдателя, но она кажется совершенно естественной тому, кто рос и развивался в тюремной субкультуре. Аналогичным образом консервативные идеологи пытаются обосновать и назвать природными идущие рука об руку сексуальную и социальную дискриминации, присущие «большому» социуму.

Разговоры

1

Послушай, Саня, про последнюю мою делюгу, по которой я чуть не отправился на особый режим на червонец. Второе января, бабла ни у кого нет, а раскумариться все хотят. Еду к знакомым наркоманам малолетним, у меня как раз деньги были. Там телка молодая, винтовщица начинающая, и пацан. Он недавно крякнул, кстати, от передоза. У них какой-то третий незнакомый штемп тусуется. Спрашиваю, есть ли дела, есть, говорят. Даю денег на ширево, всех угощаю, полторы штуки гривен в кармане остаются. Наркоманы засуетились, побежали к барыгам знакомым, принесли все. Мы укололись, ширка хорошая, я перебрал немного и вырубился. Прихожу в себя на лавочке под подъездом, ощупывая карманы — пусто. Вспоминаю, как меня из квартиры выводили и в вещах шарились. Поднимаюсь на лифте, захожу к наркоманам, говорю, дескать, так и так, у меня в вашей хате полторы тысячи гренадеров пропали. На ваше счастье, настроение у меня сейчас хорошее, так что просто верните мне деньги, я забуду об этом досадном недоразумении, и мы расстанемся друзьями. Они мне, дескать, делов не знаем, это все третий. Ладно, говорю, ищите своего третьего, вечером зайду, и чтоб деньги были, а то начну злиться.

Погулял по городу, возвращаюсь, по пути кореша встречаю, идем вместе. У кореша брелок-ножик, красненький такой, швейцарский. Он его на цепочке крутит постоянно. Холодное оружие, ага, тесак и удавка. Заходим, наркоманы говорят, что не нашли штемпа этого, и денег у них нет. А я квартирку их обошел, смотрю, ноутбук лежит и телефон модный на зарядке. Значит, наказывать вас будем материально, говорю, аппаратуру я конфискую. Заберу компьютер и балалайку, и разойдемся миром. Согласны, отвечают. Мы все в сумку покидали и потопали. А телка ко мне липнет прямо, красивая, в системе недавно. Предлагаю, малая, может тебе пососать дать? В другой раз, при парне неудобно, отвечает. Попытка изнасилования.

Принимают меня через несколько дней и светит нам с корешем 187 статья ч. 3, разбой. Наркоманы заяву накатали. Из СИЗО маячу подельнику, исчезай, а он мне: куда я исчезну, с Лесного на Троещину и обратно? Терпилы поняли уже, что попутали, извиняются, заяву забрать хотят, а мусора не отдают. На пацане условка висела уже, скоро в тюрьму заезжать, там бы его с надроченными встречали.

Везут меня в райотдел на дознание, там оперята молодые спрашивают, хочешь побухать, поколоться напоследок? Все хотят. Тогда давай, грузись. Вот тебе пять краж, пять грабежей, принимай на себя.

Предложение, конечно, заманчивое, говорю, его надо обдумать. Еду в тюрьму, через недельку назад ввергают. Давай, грузись. Уговорили, только вот просьба небольшая есть. Я все кражи и грабежи на себя возьму, а вы мой разбой превратите в грабеж и подельника в свидетеля превратите, зачем вам розыск? Ну хорошо, а потерпевшие возражать не будут? Терпилы вон, под райотделом. Стоят. Опер на моих глазах заявление и протоколы рвет, составляет новые. Было 10 лет особого, стало 5 лет строгача. С меня пот ручьями, пронесло. Все, говорят менты, подписывай теперь признания. Извините, конечно, можете меня побить, но вот только грузиться я не буду, зачем мне ваши эпизоды, своего хватает. Чувствую, изобьют сейчас в говно, но похуй, убивать все равно не будут. Поднялся шум, крики, движуха пошла, а тут начальник райотдела в кабинет заходит. Я ему в 96-м еще ствол в рот засовывал, тогда еще не как мусору, а как бандиту.

Узнал он меня, посмеялся, говорит, операм: на кого вы введетесь, развели вас, как детей малых. Куда ты теперь, боец? — меня спрашивает. А я домой, в камеру, там мамка как раз посылку передала.

Так и разошлись.

2

Приезжала ко мне халява сегодня, Ангелина. На жопе два глаза набиты. С 12 лет ебется, с 14 — со мной. Познакомились мы шесть лет назад при трагических, можно сказать, обстоятельствах. Отдыхаем со штемпами на хате у Колюни, подельника моего по первой делюге. Он — мажор, сын министра или что-то типа того. С нами еще два рецидивиста: один, Армен, на крытой сейчас сидит, второй, Прохор, по Оболони на джипе рассекает, травой барыжит. Вмазались мы все четверо винтом и понимаем, что срочно нужны телки. Подельник звонит куда-то, договаривается, все пучком, скоро кукол привезут. Сидим, ждем. Через полчаса подъезжает тачка, выводят нам двух телок, обе одинаковые, красивые, маленькие, чисто в натуре куклы. Потом оказалось, что им обеим по 14 лет. Я одной сразу на уши подсел, пьем на кухне «Бейлиз», за жизнь разговариваем. Она оказалась сестрой соседа моего, конченного нарколыги. Тоже немного покалывается, но молодая еще, не успела испортиться.

Общаемся мы, значит, на кухне, Армен с Колюней в соседней комнате на конструктор лего втыкают, а Прохор со своей халявой в спальню пошел. Через полчаса он залетает ко мне с выпученными глазами. Толя, говорит, идем со мной, у нас в комнате баран. Захожу, вижу, лежит телка без признаков жизни, изо рта пена. Что ты с ней сделал? — спрашиваю. Ничего, говорит, она сама. Угостил ее винтом, накатила Даша полтора куба, не вставляет. Полезла в шкафчик с лекарствами, ищет, чем бы догнаться. Нашла кетамин. Глазки сразу загорелись. Короче, всадила она себе полкуба и отъехала. Трогаем ее, труп трупом. Позвали Колюню и Армена, они дупля еще не отбивают, один разбирает будильник, другой собирает кубик Рубика. Говорю им, у нас телка тут мертвая, ей четырнадцать лет. По четырнадцать лет мы все теперь и получим, если ничего не придумаем, ясно?

Прохор на Ангелину показывает, та как раз в комнату зашла и дышать боится: а с ней что делать? Все четыре рецидивиста на нее глазками зырк, она аж на пол присела. Коленки к голове прижала и бормочет: «Ребята, а вы кто? Где я? Как я тут оказалась? Ничего не помню». А ну пошла нахуй, говорю ей, с тобой позже решим. Значит так, барана в багажник и в лес, закопаем и забудем. Тачку вести сможешь? Прохор кивает. Повез он со штемпами Дашу в последний путь, а я с Ангелиной остался. Воспитательную беседу провожу, в глаза смотрю, то в те, то в другие. Только закончил, возвращается Прохор. Что-то рано ты, говорю. Даша ожила, отвечает. Всю машину заблевала, потом на заднем сидении что-то копошилась, хватала все, пока глаз себе ножницами не расколупала. Живет теперь на районе Даша-одноглазая. Кетамин очень полюбила с тех пор, мешает его с чем попало, стремная стала совсем.

3

Знаешь песню «храни ее на письменном столе», Круг с женой поют? Так вот, сидел у нас на локалке один штемп, здоровый такой шкаф, два метра в высоту, в ширину столько же. Бабла у него дохуя было: купил всех с потрохами, герой кололся постоянно, грелся хорошо, ящиками передачи таскал. Так вот, уколется он и включает песню эту на полную громкость, на повторе. Раз семьдесят подряд ее гонял. Я после этого Круга год слышать не мог. Да-да, музыкальные центры на строгом режиме под запретом, героин, кстати, тоже. Я же говорю, бабла у чувака дохуя было.

А еще у него были шорты короткие и детская маска обезьяны. Надевал он эту маску и выходил во дворик. Сам в шортах, голый по пояс, волосатый весь, в натуре, как орангутанг. Музыка из окна на полную громкость пиздячит, по плацу обезьяна прыгает, менты в ахуе, зеки тоже.

Пиздец полный, восстание обезьян.

Зеленая бутылка с красной жидкостью[28]

Обычная бутылка из-под минеральной воды емкостью 0,33 литра. Она наполнена человеческой кровью. Зеленое стекло искажает настоящий цвет жидкости, его нельзя установить доподлинно. Человеческая кровь в бутылке или свиная, а может и вовсе томатный сок или кока-кола — зритель может либо поверить автору, либо счесть его лжецом.

Политзаключенных в Украине без малого 200 тысяч. Любой человек, осужденный за преступление без жертвы (будь то изготовление порнографии, хранение наркотиков или осквернение государственной символики), любой человек, которого жизненные условия толкнули на путь экспроприации или насилия, безусловно, является политическим заключенным. Преступность и репрессивный государственный аппарат — неразрывно связанные явления, которые в бесконечном цикле рождают друг друга. Без курицы не будет яйца, без яйца не будет курицы. Политическая система неизбежно создает условия для существования преступности, без преступности отпадет необходимость в политике как таковой. Любое наказание является политическим в своей основе, точно так же, как и любое преступление — дитя политики.

Мы же продолжаем делить жертв этого круговорота на «невинных» и «виновных».

Ведь через зеленое стекло не видно цвета крови.

Это успокаивает совесть.

Интермедия. Призрак с барабаном

Если бы мне предложили сегодня проиллюстрировать слоган «Милиция вместе с народом», я бы изобразил двухголового уробороса. Две пасти сцепились и пытаются сожрать друг друга, но не могут, наносят друг другу болезненные укусы и рычат в бессильной злости, понимая, что смерть одной из голов убьет весь организм. Они ненавидят друг друга, но в их жилах течет одна кровь.

Весьма легко обвинять милицию, прокуратуру, суды в жестокости, продажности и предвзятости, и каждое слово будет правдой. Куда менее приятно увидеть в оскаленной пасти правосудия отражение своего собственного нигилизма.

Проблема не в том, что мы перестали соблюдать законы. И не в том, что наши представления о справедливости деформировались и извратились. Настоящая проблема в том, что это произошло одновременно.

Когда Глеб Жеглов подбрасывал карманнику кошелек, он аргументировал это соображениями справедливости, которая выше закона: «Вор должен сидеть в тюрьме». Когда 19-летнего парня за грамм гашиша на пять лет отправляют в лагерь, сломав ему жизнь и превратив в преступника и социопата, это аргументируют соображениями законности. На самом деле наше общество давно живет за рамками закона и справедливости, и по всей строгости закона часто отвечает невиновный. И общество уже давно привыкло к этому. Для того чтобы обыватель искренне возмутился беспределом, он должен обнаружить свое сходство с жертвой, понять, что опасность грозит ему лично. Но мы не пытаемся увидеть сходство, мы ищем различия. Успокаиваем себя своими же выводами, что «в милицейских участках бьют и убивают только маргиналов», «убитый был наркоманом», «это же рецидивист, туда ему и дорога».

Человек, оказавшийся жертвой произвола, превращается в прокаженного. Окружающие словно боятся заразиться от него неудачей. Гораздо проще оправдать несправедливость, чем признать ее существование. Человеку, который видит зло и отказывается бороться с ним, приходится идти на конфликт со своей совестью, со сказками, услышанными в детстве, и прочитанными позже историями о героях. Признать себя трусом и подлецом — больно, сделать хоть что-нибудь — страшно, причем страшно подчас не из-за пресловутой системы, которая сама беззуба и труслива, страшно потому, что окружающие не поймут. Куда проще закрыть глаза, назвать черное белым, отрицать очевидное. Даже люди, способные проявить сочувствие, как правило, высказывают его шепотом, говорить о таких вещах вслух неприлично — в доме висельника не говорят о веревке — у нас же вся страна превратилась в один большой эшафот. Даже сами жертвы часто не хотят бороться за свои права, и дело не только в страхе, они действительно подспудно начинают ощущать себя виноватыми, раз уж все, даже подчас близкие люди, уверены в их виновности. «Я же дурак, сам подставился». Формула Глеба Жеглова «Вор должен сидеть в тюрьме» легализует другую, еще более сомнительную: «Дурак должен сидеть в тюрьме». И дураки сидят, тысячами. Режут себе вены, сходят с ума, умирают, но очень редко пытаются бороться за свои права.

В тюрьме написание писем и жалоб — в первую очередь удел сумасшедших. Вменяемые люди занимаются этим крайне редко. В СИЗО к тем, кто пытается противостоять произволу власти законными способами, относятся с большим недоверием. Законами должны заниматься адвокаты, арестанту лезть в бумажки не полагается, по мнению большинства, это только лишь «разозлит следователя», это непростительная глупость, а глупец, быть может, и достоин жалости, но уж точно не уважения. Единственный допустимый способ общения с ментами — это взятка, общаться с ними по их законам считается дурным тоном. В Средние века так относились к профессиональным экзорцистам: люди, по роду службы контактирующие с дьяволом, были нужны церкви, но они сами по себе начинали напоминать колдунов. Если человек пишет жалобы и заявления, к нему относятся как к дурачку, который «делает хуже сам себе», но если он обучает этому колеблющихся — для такого доморощенного адвоката возможны серьезные проблемы с соседями по камере: ты же с толку пацанов сбиваешь, подставляешь их, систему все равно не переиграть, наверное, ты подсадной, мусора подослали, чтобы упечь подольше.

Наше общество заражено комплексом жертвы, но проявляется этот комплекс по-разному. Обывателей можно разделить на несколько категорий.

Одни не верят в то, что они овцы на бойне. До последнего момента они отрицают существование мясницкого ножа, а тех, кто говорит о нем, будут клеймить лжецами и провокаторами.

Другие думают, что смогут тихонько договориться с мясником по-людски. Как правило, у них не получается, с овцами никто не говорит по-людски.

Третьи давно смирились со своей судьбой, смерть на бойне они воспринимают как должное.

Четвертые пытаются сбежать или хотя бы возмущенно блеять. Если они создают проблемы, их травят собаками. Но собаки не всегда успевают добежать, бунтарей быстро затаптывают другие овцы.

В своем недавнем заявлении министр внутренних дел Анатолий Могилев произнес замечательную фразу: «Если я приду к вам в спальню с барабаном и начну барабанить против того, что птицы садятся на мой балкон. Это нормально?». Над этим высказыванием издевались многие журналисты и блогеры, но если опросить случайных прохожих, хотят ли они, чтобы в городе запретили митинги и акции протеста, существенный процент согласится. Овцам, которых ведут на бойню, неприятно, когда их соседи по загону возмущаются и стучат копытами.

Недавно довелось в очередной раз пообщаться с работником Печерской районной прокуратуры, который сказал фразу, достойную министра: «Любая акция протеста — это уже хулиганство, нарушение общественного порядка». Проблема в том, что в каждую спальню уже давно забрался похожий на гофмановского персонажа Могилев, он наклоняется над спящими и пьет их дыхание. Если в комнату войдет человек с барабаном — спящий проснется. Это неприятно обоим: вампиру придется прервать свою трапезу, а спящий будет вынужден посмотреть в глаза своему страху. Очень трудно оставаться безучастной жертвой после того, как посмотрел своему палачу в глаза, но бросать ему вызов страшно. Гораздо проще спать. Самое смешное, что барабанщик не сможет разбудить крепко спящего обывателя, скорее всего, обыватель даже не услышит и не увидит возмутителя спокойствия, но сама возможность пробуждения пугает до дрожи.

Власть до такой степени ощущает свою слабость, что борется даже не с экстремизмом и не с протестом, а с безвредными призраками протеста. И именно эта борьба придает призраку силу, он все громче завывает и бряцает кандалами, еще чуть-чуть и он обретет плоть.

От полного краха систему спасает только лишь то, что страх и глупость обывателя немного сильнее, чем страх и глупость власти.

Интермедия. Полтавский ГОК. Хроника противостояния[29]

Все СМИ с большим удовольствием дублируют новость о том, как на донецкой шахте рабочий повторил подвиг Стаханова, гугл сходу находит больше сотни публикаций.

Тем временем в Полтаве рабочие города Комсомольска и владельцы Полтавского горно-обогатительного комбината тоже занимаются исторической реконструкцией, к сожалению, она освещается в СМИ куда слабее. Реконструируют 19 век, начало индустриализации, славную пору дикого капитализма, когда рабочие пахали за копейки по 12 часов в день, умирали пачками из-за нечеловеческих условий труда, а профсоюзных активистов преследовала полиция и наемные головорезы.

Экскурс в историю получается очень, очень реалистичным. Разве что у наемных головорезов теперь в руках автоматы, которых так не хватало в 19-м веке.

Анализа в этом тексте будет мало, по большей части сухие факты. Владелец комбината, на котором производятся железнорудные окатыши, — швейцарская фирма Ferrexpo, которая, в свою очередь, принадлежит украинцу Константину Жеваго, народному депутату, кстати говоря. Ему вообще много чего принадлежит, в частности банки, но о них немного ниже.

Рабочие на заводе получают в среднем 2975 гривен в месяц, это данные из лояльных к Жеваго источников. Я вот, например, работаю в хорошо кондиционируемом офисе, при этом не особенно напрягаясь, и получаю ощутимо больше. Большинство моих читателей, я полагаю, тоже. А рабочие на полтавском ГОК вкалывают по 56 часов в неделю, в аду. При этом, недавно они потеряли льготы за «работу на вредном производстве» (дополнительный отпуск, надбавку к зарплате, раннюю пенсию) их труд руководство компании признало достаточно безопасным и высокооплачиваемым.

Итак, хронология событий:

1-е августа. Начало борьбы. Итальянская забастовка. Суть итальянской забастовки можно свести к двум формулам «работай медленно» и «работай по правилам». Если с бюрократической точностью соблюдать все нормы техники безопасности, производительность труда может снизиться в несколько раз. При этом рабочего нельзя обвинить в саботаже — он действует строго по правилам, хоть и понимает их немного буквально. Требования рабочих:

1) Повышение заработной платы не менее чем в 2 раза.

2) Уменьшение дневных и месячных норм труда до уровня соответствующего требованиям техники безопасности и физическим возможностям человеческого организма.

3) Возвращение «первого списка вредности» и соответствующих социальных и пенсионных льгот всем работникам карьера.

2-е августа. Отгрузка руды упала до 60 %. Техника безопасности на высоте.

3-е августа. Руководство комбината начинает использовать штрейкбрехеров, но, несмотря на это, завод работает примерно в половину мощности. В конфликт вмешивается зам. губернатора Полтавской области. Администрация области и протестующие договариваются о формировании комиссии с целью изучения сложившейся ситуации.

4-е августа. Руководство завода отменяет правила техники безопасности.

5-е августа. Начало точечных акций против компании Ferrexpo, в знак солидарности левые активисты забрасывают собственность в Киеве Жеваго макаронами («не надо вешать нам лапшу на уши»), покрывают граффити, обклеивают листовками.

6-е августа. Двое профсоюзных активистов получают неправильно оформленные повестки в прокуратуру г. Комсомольска. Один рабочий уволен за отказ подписать новые правила техники безопасности.

7-е августа. Наконец-то в полную силу задействуют штрейкбрехеров. 70 человек. Новоприбывших работников предприятия охраняют сорок сотрудников частной охранной компании с автоматами.

9-е августа. В Тернополе группа левых активистов атакует принадлежащий Жеваго банк «Финансы и кредит» с помощью лампочек прямого действия. Разбрасываются листовки в поддержку Полтавского ГОК.

11-е августа. Пожар в лагере штрейкбрехеров, причина — непогашенная свечка. Один бульдозерист сгорает заживо. Штрейбрехеры живут в совершенно нечеловеческих условиях, хуже — только лишь их условия работы.

13-е августа. Госпромнадзор запрещает работу предприятий-подрядчиков из-за полного нарушения всех норм безопасности.

Ждем развития событий.

Тем временем компания Ferrexpo занимается виртуальными войнами, пытаясь представить протест рабочих как «заказную политическую акцию». Люди с пустыми дневниками делятся в комментариях в ЖЖ односложными разоблачениями, которые сводятся к простой формуле: «вы, конечно же, саботируете производство за деньги, потому что бесплатно никто ничего не делает». Вершиной работы PR-мастеров Жеваго следует считать статью, в которой фигурируют изнасилования карликов, ректальные тараканы, буденовки и латекс.

Помимо трэш-журналистов и бандитов с автоматами Ferrexpo покупает и прокуратуру с милицией. Еще до начала забастовок, 27-го июля, лидеров профсоюза Народная Солидарность пытались незаконно арестовать.

Вся эта история похожа и одновременно не похожа на ситуацию с Химкинским лесом и трассой. В России беспредел санкционируется наверху, власть говорит капиталу: «можно!», и начинаются пляски с ментами и ряжеными нацистами. В Украине, напротив, капитал диктует власти свою волю, покупая силовиков и чиновников.

Именно поэтому в России громят в первую очередь мэрии, а у нас — банки.

Хотя по-хорошему, конечно, заслуживают и те, и другие.

Интермедия. Консервативное большинство как иллюзия

Просто не надо принимать пропаганду на свой счет. Ей не нас дурят, ей нас защищают от агрессивной-тупой-нищей массы, которая все пожрет, только дай ей волю. Слава России![30]

Есть один недостаток, который одинаково свойственен как либералам, так и либертарным левым, в том числе многим анархистам: страх перед консервативным большинством.

Страх может проявляться по-разному, как правило, он приводит к одной из двух ошибок, которые в конечном итоге затормаживают, если не сводят на нет, любые социальные преобразования.

Первая ошибка — потакание слабостям и предрассудкам большинства, вторая — презрение к «быдлу и овощам», культивирование собственной фальшивой элитарности.

Многие «консерваторы», в том числе находящиеся во власти, руководствуются тем же самым страхом, что и «революционеры». Здесь следует процитировать слова, опрометчиво брошенные пару лет назад в интернете одним из идеологов Единой России:

«Страну населяет звероподобный сброд, которому просто нельзя давать возможность свободно выбирать. Этот сброд должен мычать в стойле, а не ломиться грязными копытами в мой уютный кондиционированный офис. Для этого и придуманы „Наши“, „Молодогварейцы“ и прочий быдлоюгенд. Разве не понятно, что при свободных выборах и равном доступе к СМИ победят как минимум ДПНИ и прочие коричневые? Валить из страны надо не сейчас, когда „Наши“ и прочие суверенные долбоебы строем ходят. Валить от сюда надо именно когда всезвероподобной массе короче когда этим жывотным позволят избрать себе достойную их власть.

* * *

Необходимо признать, в конце концов, что основная часть жителей постсоветского пространства не привыкла к свободе и легко поддается манипуляциям. Эти люди совершенно искренне голосуют за Януковича и Тимошенко, за Путина и Медведева, за Лукашенко. Они десятилетиями верят слащавой лжи политиканов, они одобряют смертную казнь и при этом со страхом обходят за сто метров милиционера (зная, что он может выпустить в них пулю, а потом посадить на пару лет в тюрьму по вымышленному обвинению), сетуют, что в стране нет порядка и процветает коррупция, при этом лебезят перед чиновниками и заносят им взятки, они оставляют своих детей наедине с телевизором и компьютером, а потом истерично требуют повсеместной цензуры, чтобы тех оградили от насилия и порнографии. Конечно же, все они знают, что наркотики — страшное зло, и уверены, что за косяк травы следует приковывать наручниками к батареям и отбивать почки, при этом с удовольствием пьют и дымят сигаретами. То, что идеолог Единой России назвал «звероподобным быдлом», еще называется «moral majority», «right-wing authoritarian» или попросту «консервативное большинство». Этих людей действительно большинство. Не меньше половины. И они, как правило, более пассионарны, чем простые обыватели: для того чтобы прийти на выборы и поставить галочку запутина нужно все же приложить какие-то минимальные усилия, это сложнее чем отправиться на дачу или на рыбалку.

Почти любая сила, желающая прийти к власти парламентским путем, вынуждена заигрывать с консервативным большинством. Все партии, которые находятся сегодня в российском и украинском парламенте, так или иначе опираются на moral majority и используют в своей риторике «патриотизм», «диктатуру закона» и «сильную руку» в различных вариациях.

Иногда озвучивается мнение, что либертариям следует позаимствовать эти риторические приемы, чтобы найти отклик в массах и выйти из маргинального поля. Это ошибка. Анархист отличается от политика в первую очередь тем, что он не пытается возглавить людей, не пытается вести их за собой, он не борется за власть, а создает модель отношений, при которой власть станет не нужна. Он помогает самоорганизации. Взяв на вооружение реакционные лозунги, мы бы все равно не смогли бы превзойти политиканов на их поле, но лишились бы при этом своих главных преимуществ — честности и последовательности. Консервативное большинство по определению не способно на самоорганизацию, модель мира, в которой живут эти люди, изначально основана на подчинении и иерархии. Именно поэтому мы должны работать с отдельными людьми, а не с массой в целом и уж тем более не с «электоратом». Наша цель — не перетянуть аморфную массу на свою сторону, а раздробить и уничтожить ее, выделить из безликой толпы множество самостоятельных личностей. А личность по определению тяготеет к свободе, а значит, и к анархии.

При этом очень важно не скатываться в нигилизм. Удерживаться от снисходительного презрения к толпе. Все мы учились в школах, и все знаем, что учитель, который относится к классу свысока и рассуждает с позиций силы, редко завоевывает любовь и уважение, и уж тем более редко добивается каких-либо педагогических успехов.

Мы повторяем ту же самую ошибку по отношению к рядовому обывателю. Нельзя потакать его слабостям: мракобесию, ксенофобии, глупости и нельзя притворяться, что мы их разделяем. Но следует помнить, что, как только мы поставим себя над толпой — мы потеряем возможность расколоть ее изнутри.

Не следует идти к голодающим рабочим с пропагандой веганизма и прав ЛГБТ, поговорить с ними о равенстве и гражданских свободах будет можно после того, как анархо-синдикалистский профсоюз на их производстве добьется существенных успехов в деле улучшения условий труда и заставит собственников повысить зарплату. Но в то же время нельзя идти к рабочим с реакционными лозунгами, какую бы ситуативную выгоду те не сулили. Любовь к человеку отнюдь не подразумевает любовь к его недостаткам, тем более недостаткам навязанным извне. Глупость, косность, невежество — это болезнь, которая подлежит лечению. Если строить дом из плохого, рассыпающегося в пыль кирпича — он обрушится, независимо от мастерства строителей и гениальности архитектурного замысла. Нельзя строить новое прогрессивное общество, не освободившись от консерватизма.

Реформы 90-х заставили обывателя рассматривать социальные завоевания и гражданские свободы как антонимы, это объясняет расцвет «красно-коричневой» риторики и последовавший успех путинизма, который является ее практическим воплощением, несколько причесанным под неолиберальные реалии. Даже в мыслях мы не должны разделять «хлеб» и «волю», стоит нам поставить одно над другим и уж тем более противопоставить друг другу, как мы начнем играть по правилам, навязанным нам системой. А игра по правилам — это всегда игра в пользу казино.

Нельзя бороться с социальным неравенством и игнорировать неравенство национальное или гендерное: все это — лишь симптомы одной и той же болезни. Если мы будем лечиться избирательно, сбивать температуру, но пытаться сохранить сыпь, руководствуясь тем, что люди к ней привыкли — болезнь никуда не уйдет и только лишь продолжит прогрессировать. Отказ от комплексного лечения, желание сберечь отдельные симптомы, или свойственное некоторым особо радикальным радикалам желание решить все проблемы эвтаназией — в равной мере играет на руку системе.

Единственный способ победить «консервативное большинство» — это посмотреть сквозь него, и увидеть настоящего человека, который спрятан под слоем комплексов, фобий и предрассудков. И помочь ему избавиться от них.

От псевдореволюционного нигилизма («плевать мы хотели на это быдло, будем строить новый мир без него») можно в два счета прийти к нигилизму конформистскому в стиле той же Единой России («быдло должно сидеть в стойле и жрать жмых, и прежде чем начать строить новый мир, мы должны построить это стойло»). От революционно-патриотической риторики («мы должны любить народ своей Родины и бороться за его права») совсем недалеко до патриотизма державнического («мы любим и уважаем свой народ, а значит мы должны улучшать жизнь людей вместе с той властью, которую он избрал»).

Либертарию приходится не только балансировать на тонком мостике над пропастью, но еще и протягивать руку тем, кто желает выбраться, рискуя, что они в последний момент передумают и утащат его на дно.

Ультра-толерантность

В политическом лексиконе есть слова, которые существуют словно бы отдельно от своего смысла. Само по себе слово уже становится смыслом, что затрудняет его использование в какой-либо конструктивной дискуссии. Оно — словно пустые рыцарские доспехи из сказки, которые начинают сами по себе ходить и размахивать оружием. И уже не важно, сидит внутри кто-то или нет. Одно из таких самостоятельных слов — «фашизм». Другое — «либерал». «Коммунизм» и «анархизм» тоже очень часто используются в роли таких вот ярлыков без смысла. Я бы хотел поговорить в этой статье еще об одном важном пустом слове — «толерантность».

Его постигла судьба детской дразнилки. Возьмем, к примеру, фразу «жадина-говядина, турецкий барабан». Единственное хоть немного обидное слово — это «жадина», но обижаются именно на говядину и на барабан, слова абсолютно нейтральные. Их делает оскорбительным лишь контекст применения, если что-то часто повторять как ругательство — оно станет ругательством. «Толерантность» долгое время использовалась ультраправыми как оскорбление в адрес антифашистов, а через них и всех левых. В конце концов свершилось. Левые сначала начали обижаться, а потом на полном серьезе доказывать, что они — не говядина и не турецкий барабан. Начало появляться множество текстов, лучше или хуже аргументированных, интеллектуальных и откровенно глупых, в которых доказывалась одна и та же мысль: «левые не толерантны». Однако читатели (а часто и авторы) этих текстов не понимали, что скрывает этот ярлык. И применяли его в том же смысле, что и ультраправые. В итоге, некоторые представители субкультурной среды вынесли из этого бессмысленного самооправдания пошлую и вредную мысль: левым или даже антифашистам можно быть ксенофобами.

Другие формулируют эту мысль иначе — борьба с дискриминациями каких-либо меньшинств не является первоочередной задачей и только лишь отвлекает левых от классовой борьбы. После того как победим главного врага — можно будет и задуматься о мелочах, все равно без устранения классовой структуры общества мы ничего не изменим.

Окончательное освобождение женщины от кухонного рабства, а мужчины от первобытной роли «добытчика и кормильца семьи» действительно невозможно без социального освобождения пролетариата. Но, в то же время, социальное освобождение пролетариата никогда не состоится при сохранении буржуазной семьи и гендерных ролей, направленных на бесконечное воспроизводство дискриминации и иерархии. «Дорогая, извини, я не могу помыть посуду. Мы с ребятами еще закончили делать революцию! Потерпи еще самую малость, как только мы добьем классовое неравенство, сразу же перейдем к гендерному. Я оставил носки на стуле, закинь их, пожалуйста, в машинку. Бегу на баррикады!». Попытка отделить антидискриминационную борьбу от классовой, по меньшей мере, не диалектична. И это касается всех форм угнетения. Освобождение пролетариата — это, в том числе, освобождение женщины, мигранта, гомосексуала, это снятие стигмы исключения с наркомана и преступника. Нельзя сначала освободить всех вместе, а потом каждого по отдельности. Безусловно, у пролетария нет нации. У него нет и гендера. «Сексуальной ориентации» у него нет и подавно. Все эти ярлыки навешивает класс угнетателей и он же стравливает между собой искусственно созданные им меньшинства. До тех пор пока мы будем искренне мыслить навязанными категориями, освобождение невозможно. Мы не должны присваивать себе или своим товарищам никаких идентичностей, кроме классовой и политической. В то же время, следует осознавать, что это за нас это обязательно сделает враг. Африканцу может быть безразличен его цвет кожи, нам может быть безразличен его цвет кожи, но он не будет безразличен расисту. Социальная борьба не должна сводиться к поощрению ложных идентичностей, но ее нельзя подменять отрицанием или замалчиванием факта дискриминации.

Левые вполне могут и даже должны критиковать правый феминизм или либерально-буржуазную концепцию терпимости, которые притупляют боль, не устранив ее первопричину — надстройку псевдо-традиционных ценностей на капиталистическом базисе. Аналогичным образом социал-демократия временно заглушает спазмы классовой борьбы. Но ни один наркотик не действует вечно — в Венгрии, одной из стран Евросоюза, который так любят обвинять в «толерастии», к власти приходят ультраправые. В таких странах как Франция и Италия происходит варварская депортация ромов. Из Европы массово высылаются беженцы, часто на верную смерть. Критикуя социал-демократию, мы критикуем совсем не то, что атлантам не дают вволю расправить плечи. Мы критикуем тот факт, что классовый мир и благополучие пролетариата — карточный домик, который разрушится при дуновении настоящего кризиса. Вместе с тем, многие левые считают нормальным расправляться с «толерантностью», придерживаясь вполне консервативных позиций, ретранслируя правые мифы. Распоясавшиеся мигранты сожгли все машины и продали весь героин, женщины с небритыми ногами запретили все существительные мужского рода, по обезлюдевшим дымящимся улицам марширует гей-парад. На самом деле, единственный недостаток европейской толерантности в том, что ее не существует. Лживым попыткам примирения искусственных меньшинств со столь же искусственным большинством мы должны противопоставить тотальную деконструкцию всех ценностей буржуазного общества, от Родины и до семьи. Это хорошо понимали левые революционеры 19-го — начала 20-го века. Их требования были столь оскорбительны для современной им морали, что самым смелым из нас еще долго не удастся взять эту планку.

Одна из излюбленных мантр противников толерантности из числа анархистов и антифа — «Батька Махно пидоров не защищал». У красных есть свои аналоги: «Ленин не был толерастом». На первый взгляд это кажется абсурдной шуткой наподобие «При Сталине в интернете не было цензуры», но многие люди абсолютно серьезно пытаются доказать «нетолерантность» Махно или большевиков, используя подобную аргументацию. Надо сказать, что в начале 20-го века в Российской Империи вопрос гомосексуальности вообще не находился на повестке дня, хотя именно Октябрськая Революция и уничтожила параграф 995, предполагавший ответственность за мужеложство. Вместе со всем царским уголовным правом. Но еще в 1911 году Ленин писал в письме: «Все запреты, касающиеся сексуальности, должны быть сняты… Нам есть чему поучиться у суфражисток: даже запрет на однополую любовь должен быть снят». Махно в своих сочинениях как-то обошел эту тему, что вполне объяснимо, она не была на слуху. В то время черносотенцы еще не устраивали показательной охоты на содомитов. Тогда основным объектом атаки реакционеров было другое дискриминируемое меньшинство — евреи. Антисемитизм был глубоко укоренившимся и поистине народным явлением, частью культуры. В любом селе любой крестьянин знал, кто распял Господа и из чьей крови на самом деле готовится маца. Ненависть и предрассудки по отношению к евреям охватывали все слои общества. Только вот Нестор Махно антисемитов в своей армии попросту расстреливал. Да и в РККА погромщики отнюдь не приветствовались, борьба с антисемитизмом в первые годы Советской Власти велась очень активно. Еще следует вспомнить о том, что женщина в политике в начале 20-го века была очень новым, редким и непривычным явлением. В революционной же среде царило редкое для того времени гендерное равноправие. Можно сказать даже разврат. Большевики, анархисты, народники, в основной своей массе, были чудовищными «толерастами» и ниспровергателями моральных основ общества. Почему-то они не боялись, что «народ их не поймет». И народ все отлично понимал и даже поддерживал. Вряд ли он так уж сильно поглупел за прошедший век.

Глупое и безосновательное представление о простом человеке как о природном консерваторе вполне приличествует правым либералам. Но его не следует разделять левым и анархистам. От нашего движения пролетариев отпугивает совсем не поддержка кем-то там геев, мигрантов или группы Pussy Riot. Беда в том, что пролетарии, как правило, даже не подозревают о существовании левого движения. А если и подозревают, то не понимают, что это движение может им предложить. И виноваты в этом отсутствии понимания не геи и мигранты, а левые, которые, заботясь о нежных чувствах воображаемого рабочего, забыли о рабочем настоящем, потребности которого сводятся не к «традиционным ценностям», а к достойной оплате труда и уважению его человеческого достоинства. Так что реальный боевой профсоюз нужен ему куда больше, чем все консервативные идеалы вместе взятые. И уже по мере включения в настоящую производственную борьбу, пролетарий избавится от всех болезненных и иррациональных мещанских предрассудков, а потом, быть может, и ощутит достаточную заинтересованность, для повышения своего теоретического уровня. Люди гораздо охотнее усваивают политические идеи, если чувствуют, что они связаны с их материальными потребностями. Через книги к левизне сейчас приходят, по большей части, интеллектуалы. И то, не из-за того, что они «лучше» или «умнее», а потому что для них именно текст и является средством производства.

Левому движению следует почаще вспоминать о своих истоках. О бескомпромиссности, жажде разрушать и полном презрении ко всему действующему миропорядку.

Советский проект провалился во многом именно потому, что новое общество решили строить не только из старого материала, но и по старым чертежам. Консервативный реванш уничтожил завоевания двадцатых годов, а от написанного в 60-е годы «Морального кодекса строителя коммунизма» уже разит ладаном и тухлятиной. Вместо того чтобы повторно идти на поводу у правых, мы должны воплотить в жизнь самые страшные их кошмары. Не социал-демократическую «толерантность», примиряющую меньшинства и моральное большинство, а настоящую революционную «сверхтолерантность», «ультратолерантность», уничтожающую само понятие морального большинства.

Разрушим эту тюрьму (эпилог)

Одним из символов российского протестного движения стала песня «Стены рухнут» в исполнении группы Аркадий Коц. Припев «Давай разрушим эту тюрьму» превратился в лозунг. В изначальном каталонском варианте песни речь шла не о стенах, лирический герой призывал вырвать из земли кол, на который намотаны цепи (в каталонском языке слова «кол» — estaca — и государство — estat — созвучны). В наших реалиях можно говорить не только о разрушении метафизической тюрьмы, но и о вполне конкретных тюрьмах, в которых в Российской Федерации пребывает более 600 тысяч человек. В Украине — около 150 тысяч, что, учитывая разницу в населении — сопоставимое число. Соотношение количества заключенных на душу населения в несколько раз выше, чем в средней европейской стране, хоть и недотягивает до статистики США. Но дело не только в количестве. Тень тюрьмы годами и десятилетиями влияла и продолжает влиять на все аспекты общественной жизни: от политики до культуры. Целое поколение было взращено на сериалах про «ментов» и «Зону». Президент, желая показать свою близость народу, вворачивает в свою речь слова из криминального сленга. Подростки из небольших городов и спальных районах мегаполисов уже не одно десятилетие пытаются жить по «понятиям», передаваемым более опытными, уже сидевшими товарищами.

Просвещенный обыватель, вздрагивающий от звуков шансона, постоянно требует, чтобы его отгородили от криминальных элементов все более толстыми стенами. Корень зла видится не в самом существовании тюрьмы, а в тех людях, которых она пытается изолировать от общества. В результате, сотни тысяч отверженных не имеют другой альтернативы, кроме как все глубже погружаться в уголовную субкультуру, приумножая тем самым ее роль в обществе. Желание исключить «преступников» из нормальной жизни делает из обособленных людей, по разным причинам нарушивших закон, социальную категорию, которая, в свою очередь начинается самовоспроизводством. Репрессивные органы создают категорию людей, которые не мнят себя вне тюрьмы. Даже самые смелые бунты заключенных, как правило, ограничиваются вполне исполнимыми требованиями, причем находящимися в рамках действующего законодательства: не применять пытки, обеспечить достойные условия проживания и труда, оказывать медицинскую помощь. Но даже эти отнюдь не радикальные требования не всегда встречают поддержку не только обывателя, но и активистов, часто желающих отмежеваться от стигматизированных групп. И уж тем более, никем не ставится под вопрос само право государства распоряжаться жизнью и свободой граждан. Изнутри тюрьмы слышны требования сделать пребывание в ней не столь мучительным, снаружи — призывы ужесточить наказания. Но никто не ставит всерьез вопрос о ликвидации современной постсоветской карательной системы как явления, никто, включая самих заключенных, не отрицает справедливость формулы «вор должен сидеть в тюрьме». И пока мы не изменим эту ситуацию — не стоит ожидать кардинальных перемен в обществе.

Пенитенциарная система, а вовсе не милиция и тем более не армия — последний рубеж защиты власти. Конечно же, страшно попасть под дубинки ОМОНа. Страшно получить резиновую пулю и еще страшнее — настоящую. Но отнюдь не это удерживает людей от активного протеста. Удар дубинкой — это всегда только начало. После него вас обвинят в нападении на работника полиции и отправят в тюрьму, года эдак на четыре. На удар можно ответить ударом, на выстрел — выстрелом, и еще неизвестно кто победит в открытом столкновении. Попав в пенитенциарную систему, каждый становится практически беспомощным и беззащитным. Человек может сражаться против человека, толпа может сражаться против толпы, но стоит силовикам вытащить протестующего из сцепки и отвести в райотдел (с перспективой попадания в ИВС, СИЗО и далее по маршруту), как он оказывается лицом к лицу с огромной махиной, которой невозможно эффективно противостоять. Именно страх перед тотальным бессилием и бесправием поджидающим за решеткой, а не страх боли или смерти, часто удерживает даже вполне рискового человека от активных действий. Так что поддержка политзаключенных — вовсе не благотворительность, которой занимаются из великодушия. Солидарность — единственное, что мы можем противопоставить страху. Осознание того, что даже в тюрьме человек не останется без помощи, поддерживает не только самих политзеков и их близких, оно вдохновляет и тех, кто продолжает бороться на свободе.

Но наши действия в пенитенциарной системе не должны исчерпываться одной лишь помощью своим. Политики, апеллирующие к патриархальным ценностям, любят глуповатую формулу «Семья — основа государства». Сегодня было бы честнее сказать «Тюрьма — основа государства». Именно на ней зиждется весь современный аппарат насилия и подавления. Милиционер без призрака тюрьмы за спиной ничем не опаснее обыкновенного гопника. Судья, не способный одним росчерком пера отправить человека за решетку, из зловещей фигуры превращается в напыщенного клоуна в нелепой одежде. Боязнь лишения свободы и связанной с ним стигматизации мешает не только активистам. Многим людям он мешает даже приблизиться к какому-либо активизму или борьбе за свои права. Иногда эта мысль высказывается прямо: «…не ходи, сынок, на митинг, там людей арестовывают, если тебя посадят, родные не переживут…». Но гораздо чаще она не проговаривается даже на уровне внутреннего диалога — страх перед тюрьмой переходит в безусловный страх перед властью. И победить их мы сможем только лишь одновременно.

Крайне показательна реакция подконтрольных власти СМИ на выступление заключенных в Копейске, протестовавших против вымогательства, пыток и бесчеловечного обращения. В скором времени появились публикации прокремлевских блогеров, озаглавленные «оппозиция защищает воров в законе», на телеканале Вести был показан сюжет, в котором мужчина, названный педофилом, неубедительно рассказал что-то о притеснениях со стороны администрации. Для того чтобы подчеркнуть лживость и безосновательность его слов, секундой ранее камера снимала шикарные тюремные интерьеры (на самом деле, принадлежащие комнате для свиданий, а не жилым комнатам). Ведущий посетовал на недостаточную строгость наказаний для педофилов и прочих врагов народа, дескать, за последние годы быт в тюрьмах существенно улучшился. Тон сюжета явно диссонировал с тем фактом, что ко времени его демонстрации уже были отстранены от работы некоторые работники колонии, а впоследствии, был арестован ее начальник. Даже среди людоедов присутствует определенная саморегуляция, слишком жадные и неумные сами быстро становится едой. Но телезрителю вместо рассказа о восстановившейся справедливости все равно подсунули картинку «неблагодарные насильники детей против хорошей администрации». Тюрьма должна оставаться в массовом сознании адом населенным нелюдьми, оказаться в ряду которых — хуже смерти. Обывателя нужно научить желать им мучений (именно для этого и нужна ложь о «шикарных условиях» в зонах), тем самым еще больше противопоставляя свой мир миру «преступников». Нельзя даже в теории предположить, что зеки могут выдвигать справедливые требования и добиваться их выполнения — тогда им начнут сопереживать. Ту же природу имеет культивирование поддержки смертной казни. Даже если власть не собирается внедрять ее на практике, для работы машины подавления важно, чтобы в обществе сохранялся спрос на Высшую Меру. Если вы готовы одобрить убийство индивидуума государством, это значит, что вы вряд ли планируете всерьез нарушать закон. А «в соответствии с Конституцией» революции происходят лишь в песнях Александра Пистолетова. Если народ любит сильную руку — государство может спать спокойно.

Нам необходимо поддерживать любую борьбу заключенных за свои права, но, как уже говорилось выше, этого недостаточно. Борьба эта, при всей ее смелости, носит реформистский, а не революционный характер, она не ставит под вопрос авторитет Закона, а лишь требует его исполнения. Мы должны всеми доступными средствами пропагандировать среди заключенных правовую грамотность (для них это часто едва ли не единственный способ защититься от произвола властей), но вместе с тем нужно пытаться распространять в их среде и здоровый правовой нигилизм, понимание относительности и изменяемости любого закона. И для этого недостаточно найти новый язык агитации, самое сложное — сделать так, чтобы нас захотели слушать.

Пока формула «здесь этих стен стоять не должно» не будет понята и принята по обе стороны ограды — мы не переломим ситуацию. Вопреки лагерной поговорке «тюрьма тюрьму не строит» на практике все происходит именно так — тюрьму укрепляют и поддерживает не только государство, но и сами узники. Внутренние организационные структуры заключенных вполне можно сравнить с практикой построения «реального социализма», интегрированного в глобальный капитализм — «общак» накормит голодного и даст чая и сигарет неимущему, «блатные» остановят беспредел и помогут отправить весточку на волю, но фактическая власть в руках небольшой прослойки влечет за собой злоупотребления и, в конечном счете, коллаборацию с тюремной администрацией. Во многом благодаря своей иерархичности, структуры, созданные для того, чтобы противостоять эксплуатации и угнетению, становятся их инструментом. Некоторые заключенные лишь в условиях несвободы в полной мере реализуют себя и не заинтересованы в разрушении своего единственного дома: мечты о воле для них — абстракция, а реальные желания исчерпываются блоком сигарет, парой кубов ширки и свиданием с женой. Впрочем, его вполне можно сравнить с любым сверхэксплуатированным пролетарием, который редко мечтает о мировой революции — максимум о повышении зарплаты и замене злого начальника на доброго.

Но мы не вправе требовать от жертв угнетения, часто необразованных и безыдейных, быть смелее и активнее, чем мы сами. Левые активисты, пекущиеся о своей карьере, успехе и социальном статусе в ущерб реальным действиям, представители интеллектуальных около-университетских или нарочито антиинтеллектуальных околофутбольных и около-музыкальных субкультур — все мы добровольно залазим в собственноручно сработанные клетки и фанатично поддерживаем их целостность. Нет ничего более пошлого, чем призыв начинать изменения с себя (как правило, на практике это сводится к построению очередной клетки — «самосовершенствования»). Но выступая против авторитета власти и созданных ей законов, мы должны постоянно проверять — не находимся ли мы сами во власти ложных авторитетов, не воспроизводим ли мы ее в своей каждодневной практике.

Карта исправительного центра № 132

Разговор с воображаемым собеседником о революционном синдикализме, анархизме и либертарной политической культуре

Что такое синдикализм? Я с подозрением отношусь ко всякого рода — измам.

Синдикализм — это метод изменения общества. Это не столько общественный строй будущего, сколько путь к нему, и при этом весьма неопределённый: мы проделываем его самостоятельно, ориентируясь на местности. Иначе говоря, синдикализм — это ряд стратегических и тактических принципов в борьбе против эксплуатации и социального неравенства, которые должны привести к революционному преобразованию общества и его переустройству на более справедливых началах.

Базовыми принципами синдикализма являются низовая самоорганизация, борьба на рабочем месте, сознательность, солидарность, прямое действие. Люди не должны идти за лидерами или громкими лозунгами, они должны самостоятельно формировать цели и понимать смысл всего того, что они делают. В организации, стремящейся действовать согласно этим принципам, необходимо соблюдать атмосферу всеобщего доверия, взаимопомощи и солидарности; синдикат — не место для строительства политической карьеры или удовлетворения сиюминутных личностных амбиций.

Что такое прямое действие и как ведётся борьба на производстве? Как она может изменить общество?

Под прямым действием подразумевается непосредственная борьба, происходящая не на бумаге, а на улице или на рабочем месте. Это прямое и открытое высказывание своих требований без участия посредников. Как правило, это организация забастовок и стачек, блокирование деятельности государственных учреждений и предприятий, митинги, демонстрации, саботаж, агитация. Далеко не все синдикалисты являются пацифистами, но они не исповедуют культ насилия.

Насилие возможно только как форма достижения конкретной цели, поэтому оно нуждается в политическом и этическом обосновании. Действие ради действия и насилие ради насилия бесплодны. В то же время, отрицание войн, религии, патриотизма и милитаризма отнюдь не ведут к отрицанию права на классовую самозащиту.

Парализовав производство на одном предприятии, можно добиться системных изменений в отношении к работникам и улучшения условий их труда, а также дать позитивный пример другим людям, которые подхватят борьбу уже на своих рабочих местах. В тот момент, когда количество сознательных работников достигнет своей критической массы, можно будет распрощаться с собственниками, и навыки, полученные в профсоюзах, станут основой для рабочего самоуправления. Добиться такого же результата с помощью силы оружия в современных условиях невозможно: ни у одной организации не хватит сил и ресурсов для того, чтобы эффективно противостоять репрессивным органам. Точно так же и на уровне всей страны всеобщая стачка может быть гораздо эффективнее, чем попытка вооруженного восстания. Кроме того, само по себе восстание не обеспечивает изменений отношений собственности и автоматически не ведет к созданию нового мира. Если революция становится делом «революционной элиты», стремящейся освободить угнетенных, которые, в свою очередь, не имеют политического опыта и способности нести ответственность за свои поступки, то она не достигает своей цели. История разнообразных освободительных армий третьего мира показывает, что армия профессиональных революционеров в лучшем случае добивается относительной справедливости в деле распределения благ, а сама становится новым правящим классом.

Цель синдикалиста — не возглавить движение, а показать путь.

Почему вы используете именно союзы, а не партии или какие-либо ещё общественные организации?

Профсоюзы имеют определённые юридические преимущества перед общественными организациями и могут эффективно действовать в рамках существующей системы, однако при этом юридический статус не является самоцелью. В другой ситуации синдикалистский профсоюз может называться «рабочим советом» или и вовсе существовать на подпольных началах. Легальность, как и нелегальность, — это не фетиш, а средства, которые бывают эффективны в зависимости от обстоятельств. Профсоюзы сегодня могут устраивать забастовки, диктовать свои требования начальству, защищать своих членов от увольнения. В отличие от партий, которые ориентированы на парламентскую борьбу и практически бесполезны, если не имеют представителей в органах власти, профсоюзы могут действовать прямо на рабочем месте, сразу с момента создания. Это не отменяет необходимости высказывать политические требования и выступать против системы в целом. Именно в этом и заключается отличие синдикалистского профсоюза от обычного (так называемого трейд-юниона). Синдикалисты рассматривают профсоюз не как цель, а как способ распространять свои идеи в массах. В ходе реальной борьбы за свои трудовые права члены профсоюза приобретают политический и организационный опыт, закаляются и учатся. Но при этом деятельность синдикатов не должна ограничиваться рабочим местом. Важным направлением деятельности остаётся критика капиталистической системы и государства в целом. Очень важно не только привлекать в свои ряды новых членов, но и помогать им повышать уровень политической грамотности, иначе неизбежно перерождение синдиката в аполитичный трейд-юнион, занимающийся лишь локальными вопросами.

Ещё одно преимущество профсоюза по сравнению с современной партией заключается в том, что он не нуждается в богатых спонсорах. Профсоюз работает с людьми напрямую, ему не нужно выкупать бигборды и телевизионную рекламу, он может успешно формировать свой бюджет за счёт членских взносов. Партия же в современной Украине обречена принимать материальную помощь от крупного бизнеса, тем самым вводя себя в прямую зависимость от спонсоров. Это не позволяет парламентским и стремящимся в парламент партиям быть действительно революционными — они никогда не укусят руку, которая их кормит.

Синдикализм, как уже говорилось выше, не является набором неизменных догм, это живой и способный развиваться метод взаимодействия с окружающим миром. Организация профсоюзов — не единственно возможный способ самоорганизации и борьбы, однако на сегодня он считается наиболее эффективным.

Вы говорили о революции? Но зачем нужна революция — она же приводит к войне, крови и хаосу?

Совсем не обязательно. Революция для нас — это не война и не захват власти в верхах. Под этим словом мы подразумеваем структурное преобразование общества, смену его фундамента. Революционное действие не всегда является нелегальным — революционным его делает не форма, а содержание, а именно посягание на основы: на авторитет государства, на частную собственность. В то же время, даже действуя в рамках закона, мы поступаем так не из-за уважения к нему, а исключительно из-за соображениий эффективности: легальная деятельность может приносить результат, а нелегальная — провоцировать власть на репрессии, способные навредить революционному движению. Нарушать или не нарушать закон — не вопрос принципа, все дело в ситуационной или стратегической выгоде. Раcсчитывать на то, что революция произойдёт полностью в рамках закона, не стоит: законы, так или иначе, направлены на сохранение несправедливых общественных отношений.

А в чём несправедливость? Что плохого в государстве и частной собственности?

Государство и частная собственность — это институты, которые перестали быть необходимыми. Они тормозят развитие человечества и, вместо того, чтобы улучшать жизнь отдельно взятого человека, ухудшают её. Капиталистическая экономика направлена на вечный рост производства, который должен всё больше и больше ускоряться, чтобы удерживать систему на плаву. Но этот процесс не может быть бесконечным, прибыль неизбежно будет снижаться, производство будет расти всё быстрее, потребление не будет успевать за производством. Усиливающийся экономический кризис показывает, что этой системе осталось жить считанные десятилетия. Производство давно ориентировано не на удовлетворение человеческих потребностей, а на получение прибыли. Реклама, масс-медиа и масс-культура создают искусственные потребности, превращая некоторые предметы в предмет статуса, и вынуждают человека покупать то, что ему не нужно, только лишь для поддержания своего положения в обществе. Огромные ресурсы тратятся на производство товаров, сразу же попадающих в мусор. В то время как в одном месте не знают, куда девать гниющую еду, в другом люди умирают от голода.

Государства сегодня представляют собой раздутые чиновничьи аппараты, которые существуют, с одной стороны, для защиты частной собственности, а с другой — для поддержания самих себя. Те важные организационные функции, которые выполняет государство, вполне могут быть реализованы при сетевом федеративном переустройстве общества. Государство поддерживает иллюзию своей необходимости за счет финансирования «бюджетной сферы». Культура, образование, медицина, как и свет с канализацией, после революции не пропадут. Их существование будут поддерживать органы самоуправления, в которых не будет профессиональной бюрократии. Но это тема для отдельной и довольно обширной беседы.

Под частной собственностью подразумевается собственность средств производства, с помощью которых эксплуататор присваивает продукты чужого труда. Никто не будет отбирать у вас вашу зубную щётку, ваш компьютер или автомобиль. А ситуация, когда один человек единолично владеет заводами, на которых работают другие люди — несправедлива. Средства производства должны принадлежать обществу, а продукция и услуги должны быть использованы для блага всех людей, а не собственника. От такого подхода выиграет не только абстрактный «коллектив», но и каждый отдельный человек.

Но, к примеру, на Западе капитализм, и там хороший уровень жизни. Зачем гнаться за утопией, если можно сделать у нас всё как в Европе? Проблема не в капитализме, а в его недостаточном развитии, в коррупции и отсутствии гражданского общества.

Даже в странах Запада сейчас намечается спад уровня жизни, притом, что их экономическое благополучие во многом куплено ценой жестокой эксплуатации работников Индии, Китая и прочих азиатских и африканских государств. Сейчас уровень жизни во всём мире пусть очень медленно, но выравнивается, элиты «третьего мира» могут по уровню богатства поспорить с «первым», между низами ещё наблюдается существенный разрыв, но и он не вечен. Единственный способ для капиталистов сохранить и повысить прибыль — не переносить производство в другие страны, а попросту создавать «третий мир» у себя дома.

Сделать у нас всё как в Европе уже не получится. Во-первых, нам некого эксплуатировать, кроме своих же сограждан; во вторых, момент, когда был возможен экономический рост, уже упущен десятилетия назад. Сегодня глобальная экономика находится в перманентном кризисе, и он будет лишь усиливаться. Революция сейчас — это реальность, причём в «благополучной» Европе протестное движение развито гораздо сильнее, чем у нас.

Коммунизм уже пытались построить в СССР — всё закончилось кровью и репрессиями а впоследствии — властью номенклатуры.

В СССР пытались выстроить централизованный государственный социализм. По сути, государство приняло на себя роль собственника и эксплуататора. Многие называют политическую и экономическую систему СССР «государственным капитализмом». Мы не являемся её сторонниками и критикуем эту систему не меньше, чем существующий порядок вещей.

Мы не хотим централизованной власти. Все решения должны приниматься, начиная с низового уровня, в трудовых коллективах и общинах по месту проживания. Более сложные модели будут строиться по принципу снизу-вверх. При таком подходе станет невозможным формирование класса номенклатуры, профессиональных управленцев, имеющих привилегии по сравнению с остальным обществом. Вместо рынка или центрального планирования мы предлагаем модель партисипаторного социализма, то есть планирования децентрализованного, ориентированного на ресурсы и потребности.

Заводы, профсоюзы, классовая борьба… Как все это вписывается в жизнь современного постиндустриального общества, с его новыми «незаводскими» профессиями и сложными социальными связями?

Замечательно вписывается. Офисный работник — такой же точно пролетарий, как и индустриальный рабочий. Он точно так же не имеет средств производства. Можно возразить, что его средство производства — его ноутбук, но это не так. Средство производства — это вся корпорация, в которой он работает, с её внутренними и внешними связями, логистикой, департаментом маркетинга. Средства производства могут быть нематериальными, как и сам продукт, но они всё равно находятся в чьей-то собственности, и наёмный работник остаётся наёмным работником. Профсоюз и классовая борьба актуальны не только на заводах, но и в офисах, в том числе в офисах домашних и виртуальных. Разумеется, традиционные формы протеста могут и даже должны адаптироваться к новым условиям, к тем возможностям и тем ограничениям, которые принёс нам прогресс и информационное общество.

Как будут приниматься решения в вашем обществе? Как вообще может существовать общество без центральной власти?

На низовом уровне оптимальный способ принятия решений — консенсус. Под консенсусом иногда ошибочно подразумевают компромисс между разными точками зрения. Это не совсем так. Консенсус — осознанное принятие решения в общих интересах. Если возникает спор, он разрешается с помощью дискуссии, аргументов, логики. Такой же способ принятия решений желательно практиковать и на уровне профсоюзов. Внутри синдиката все преследуют общую цель, поэтому нет смысла во власти или доминировании, суть любого спора — не победить собеседника, а сформулировать правильную позицию, которая убедит всех. В больших масштабах эта схема может оказаться не эффективной, так как достижение консенсуса в сообществе с тысячами и сотнями тысяч участников может оказаться очень длительным процессом. Поэтому решения должны приниматься в небольших группах, каждая из которых потом присылает своего представителя на общее собрание. Представитель при этом не наделяется властью, он просто ретранслирует мнение своих товарищей и может быть отозван, если действует против их воли. Это называется «императивным мандатом». Принципиальное отличие прямой демократии от парламентской заключается не в отсутствии представителей (без них не обойтись), а в том, что представители народа не наделяются властью над ним, они просто передают дальше мнение людей, которые их выдвинули. Власть не должна быть чем-то отчуждённым от общества, все люди сами являются властью. Это предполагает большую свободу, но в то же время несоизмеримо большую ответственность.

А что делать, если я не согласен с решением подавляющего большинства и меня нельзя переубедить?

Есть два варианта. Можно просто не участвовать в реализации этого решения: если оно кажется вам неверным, никто не в праве вас заставить действовать против своей воли. Если решение противоречит вашим принципам настолько, что вы не можете далее отождествлять себя с организацией — вы всегда можете уйти.

Каким вы видите образование в будущем новом мире?

В первую очередь, образование должно перестать быть коммерческим. Сейчас оно является, в своём роде, товаром, и его первоочередная цель — сделать из человека товар, который хорошо продаётся на рынке труда. Настоящая же цель образования — это развитие человека, научный прогресс и творческий поиск. Поэтому университет должен быть не фабрикой по штамповке одинаковых специалистов, а местом, где люди получают возможность развиваться. Как только образование перестанет быть услугой, которую можно выразить в денежном эквиваленте, а станет творческим процессом, в котором отсутствует грань между учителем и учеником, исчезнет проблема нерадивых и ленивых студентов. Зачем изучать какую-либо специальность против своей воли, если к этому нет финансового принуждения? Но образование изменится тогда, когда изменится само понятие труда, и отношение к труду: из навязанной необходимости он должен стать почётным хобби.

Рекомендуем для прочтения повесть братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» — примерно так должен выглядеть университет будущего.

Но ресурсов не хватит на всех, конкуренция неизбежна.

Хватит. Голод и нищета обусловлены лишь неравномерным и несправедливым распределением ресурсов, а не их нехваткой. Огромное количество товаров уничтожается впустую по причине того, что они просто не доходят до своего покупателя. Разумное планирование и кооперация людей гораздо эффективнее и справедливее, чем конкуренция. Правильнее и честнее отдать кусок хлеба голодному, чем выбросить его в мусор. Это же правило действует и в глобальном масштабе.

Какая роль университетов и студенческих организаций в построении будущего общества?

Студенты — это молодёжь. У них есть силы, энтузиазм, смелость, они ещё не устали, не разочаровались, не обросли долгами и обязательствами. К тому же это образованная молодёжь, которая открыта к познанию нового и способна мыслить критически. Но самое главное, любой студент — это почти всегда будущий наёмный работник. Окончание ВУЗа не подразумевает окончание борьбы: вчерашний активист студенческого профсоюза должен организовать профсоюз у себя в офисе, в редакции или на заводе, а опыт активизма, полученный в молодости, может стать определяющим на протяжении всей жизни. Университеты — кузница революционных кадров, именно поэтому работа с ними должна быть одним из важных направлений для современного синдикалистского движения. При этом важно, чтобы студенческое движение не воспринимало себя как некое сословие, интересы которого обособлены от интересов остального общества. Студенческий активист, который перестаёт быть активистом после окончания университета, мало интересен, равно как и «профессиональный» студенческий активист, остающийся в этой сфере спустя годы после окончания ВУЗа.

Можно ли сотрудничать с политиками, стремящимися во власть? У нас ведь могут быть совпадающие тактические цели.

Этого не стоит делать. И не только потому, что это нарушает какие-то принципы, как уже говорилось выше, синдикализм — это не догма, а живая изменяющаяся система. Политики, стремящиеся во власть, не могут быть искренними союзниками тех, кто желает уничтожения любой власти. Кто-то неизбежно будет вынужден лгать и предавать — мы или они. Если предадут нас (что более вероятно — у профессиональных политиков в этом плане гораздо больше опыта) — получится, что мы помогали нашим противникам в достижении их целей, жертвуя при этом своей репутацией. Если предадим мы — это вынудит нас переступить через те принципы, ради которых мы и начинали свою деятельность.

Не следует игнорировать этику, она является не идеалистической, а вполне материальной категорией; этика — это не отвлечённое понятие, а принципы, по которым строятся отношения между реальными живыми людьми. Если наша цель — построение лучшего общества, основанного на свободе, равенстве и солидарности, мы не можем основывать его на лжи и предательстве.

Так вы анархисты? Вы не признаёте государство?

Да, большинство из нас — анархисты, и даже те, кто не позиционирует себя таким образом, всё равно не признают государство. Это не означает, что мы отрицаем его существование. В государство не следует встраиваться, его нужно преодолеть и ликвидировать, но если мы будем просто игнорировать его существование и жить «как будто анархия уже наступила», мы многого не добьёмся, тем более что государство не намерено игнорировать нас. Как в известном анекдоте: «вы не верите в дьявола, но дьявол в вас верит».

То есть, вы же всё равно признаёте существование власти. Например, вы пикетируете Парламент, с требованием не принимать новый Трудовой Кодекс. Чем вы тогда отличаетесь от реформистов, которых критикуете?

Мы отличаемся от реформистов тем, что наши реальные требования неисполнимы в рамках действующей системы. Те «реформистские» требования, которые невозможно исполнить, являются революционными по сути, так как мы задаём ту планку, которую ни один политик не может взять, только лишь завалить. Одно из таких требований на сегодня — 30-часовая рабочая неделя. Мы не идём на компромиссы. И не нужно бояться утопичности и неосуществимости наших требований.

Существование радикалов сдвигает политический центр в их сторону. Появляются «умеренные» и «конструктивные» политики, которые не брезгуют переговорами и соглашательством. Фактически они и делают за нас всю грязную работу. Как только радикалы сами становятся «конструктивными», центр опять смещается, только вот уже в противоположном направлении.

Существование непримиримых «экстремистов» нужно и самим «социал-демократам» для проведения небольших позитивных реформ или же блокирования негативных деформ. А радикалам, в свою очередь, полезны определённые локальные изменения к лучшему. Улучшая положение работников здесь и сейчас, мы поднимаем боевой дух людей и высвобождаем время и силы для дальнейшей борьбы и саморазвития. Но понимая всю тактическую пользу реформ, мы не должны сами становиться реформистами. Смешивание позиций левых радикалов и левых центристов никогда не идёт на пользу ни тем, ни другим.

Вы малочисленны и маргинальны, на что вы вообще можете повлиять, как вы собираетесь «запугать» власть?

Иногда качество гораздо важнее количества. Власть и оппозиция сгоняют на свои митинги десятитысячную массовку, но они всем по большому счёту безразличны, а об акциях «маргиналов», состоящих из несколько десятков человек, пишут и говорят. Если идеи, которые мы озвучиваем, действительно актуальны для тысяч и миллионов, это значит, что в экстремальной ситуации эти тысячи и миллионы смогут проснуться. И власть тоже неплохо это понимает.

Но с помощью политиков можно принимать хорошие законы. Мы ведь должны закреплять наши победы юридически. Будем реалистами, революция невозможна здесь и сейчас.

Революция — это не одномоментное действие, а длительный процесс. В каком-то роде подготовка к революции и есть сама революция: мы выстраиваем горизонтальную организацию, мы повышаем сознательность людей и помогаем им учиться мыслить — это необходимое условие для любого глобального общественного преобразования.

Безусловно, победы должны закрепляться, в том числе, юридически. Только это дело политиков, а не наше. Мы всегда должны хотеть большего, чем очередного «хорошего» или «не очень плохого» закона. Наши требования должны быть больше, чем те, что политики способны реализовать. Наша цель — не помогать бюрократам писать законы, а вынуждать их делать это. В этом и заключается ключевая разница между нами и реформистами, разница между прямым действием и законотворчеством. Вместо того чтобы становиться в одну упряжку с политиками, мы должны стегать их кнутом и заставлять бежать всё быстрее, покуда они не упадут замертво.

Любой хороший закон плох тем, что, солидаризировавшись с ним, мы теряем моральное право требовать больше. Нам нужно всё и желательно сразу. Если отойти от этого принципа — мы не получим ничего и никогда. Мелкие подачки унизительны, хоть и необходимы, большая победа — дело будущего, а отсутствие малых побед деморализует. Поэтому наша цель не выпрашивать улучшения, а требовать.

Радикальная политика отнюдь не подразумевает псевдорадикальной эстетики, общения посредством лозунгов без аргументации и уж тем более антиинтеллектуализма. Напротив, наши требования должны быть логичны, обоснованы и выражены в понятной и в то же время солидной форме.

А почему нельзя самим участвовать в выборах? Вполне можно использовать государственные структуры как платформу для пропаганды. К тому же «свой» депутат может помочь, вытаскивая активистов из тюрем.

Как мы уже не раз отмечали выше, синдикализм не является догмой или священным писанием. Наш отказ от участия в выборах продиктован не какой-то абстрактной брезгливостью или нежеланием запачкаться. Подобно бытовой гигиене, гигиена политическая имеет под собой вполне логичное обоснование. Она защищает от инфекции. Участие в выборах сколь-нибудь высокого уровня, если оно имеет своей целью реальный захват власти, требует приложения очень серьёзных усилий со стороны активистов, усилий, которые могли бы быть с куда большей отдачей истрачены на низовую работу.

Депутатские мандаты или (из области фантастики) министерские портфели получат лишь единицы. И как бы подотчётны они ни были организации, сама логика буржуазной политики неизбежно сделает из них «лидеров», вызовет в них отчуждение к рядовым активистам. Депутат, который действует в рамках парламентской борьбы, но при этом лишь передаёт дальше решения принятые в рамках прямой демократии, возможен лишь в теории. Этот сценарий не выходит за рамки гипотетических построений — сама политическая система не позволит депутату быть честным и последовательным. В сегодняшних реалиях избрание депутата со сколь-нибудь радикально-революционной программой невозможно: успешная избирательная кампания стоит немалых денег, собрать их без буржуазных спонсоров — невозможно. Если же организация обладает достаточным влиянием, чтобы собирать такие суммы за счёт краудфандинга, то, опять же, куда разумнее потратить средства на рост масштабов низовой борьбы, чем на продвижение одного парламентария, который всё равно не сможет оказать сколь-нибудь серьёзного влияния на систему. Тезис о том, что избирательная кампания повысит информационное присутствие, во многом верен. Только вот вести агитацию посредством выборов — всё равно, что топить камин деньгами. Гораздо выгоднее купить на них дров или угля. Если организация имеет достаточно денег, для того чтобы покупать эфир и рекламу на телеканалах, печатать предвыборные плакаты и листовки — это значит лишь то, что она может с куда большей пользой потратить эти средства на агитацию в ходе реальных классовых конфликтов.

«Свой» депутат безусловно может быть полезен, особенно при конфликтах с законом, но его КПД не сравним с затратами, которые придётся приложить для его избрания и возможными рисками в случае его (практически неизбежного) предательства. Хорошие контакты с прессой и дружественные юристы могут помочь организации не хуже, чем «свои» парламентарии, которые скоро перестают быть либо своими, либо парламентариями.

Может быть, нужна более простая и ясная пропаганда? Большинство людей глупы, им нужно просто дать простые лозунги и они пойдут за вами.

Нам не нужно стадо, идущее за нами, так как мы не собираемся брать власть. Нам нужны свободные, умные и ответственные люди, способные сами стать властью. Мы помогаем людям проявлять эти качества, мы помогаем им организовываться и бороться, но мы не организовываем их и не ведём на борьбу. Нам нужна не серая масса, а личности, их нельзя привлечь пропагандой. Семена разума и свободы есть в каждом человеке, мы можем лишь удобрять почву.

Но как же разделение труда? Прослойка профессиональных управленцев могла бы действовать эффективнее. Зачем вынуждать всех людей заниматься политикой?

А зачем люди занимаются любовью? Ведь размножаться могла бы специальная прослойка производителей, в то время как остальные бы высвободили множество времени для полезной работы. Разделение труда в какой-то мере неизбежно, один и тот же человек не может знать и уметь сразу всё, более того, человек имеет право не хотеть знать и делать всё. Но если сделать это правилом и попытаться довести его до абсолюта — мы получим тоталитарную антиутопию. Есть некоторые базовые навыки, которые нужны каждому, есть занятия, которые нельзя просто так делегировать другому. Управление своей жизнью входит в их число.

То есть, вы собираете элиту?

Нет. Никакой элиты не существует, выделение этой прослойки (будь то элита финансовая или интеллектуальная) служит оправданию существующего положения вещей. Как говорил один мудрый человек: «Еvery man and every woman is a star» («Каждый мужчина и каждая женщина — это звезда»). Каждый человек является, одновременно, и личностью, и частью серой массы. Формирование первого и преодоление второго — это непрекращающийся процесс, в котором должны принимать участие все. Принадлежность к революционному движению не подразумевает окончания развития, напротив, она должна стать стимулом для дальнейшего самосовершенствования.

Тем, у кого повышается сознательность, трудно не поддаться искушению стать элитой. Как вы собираетесь удержать их в рамках горизонтальной организации?

Как раз тем, у кого действительно повышается сознательность, совершенно не хочется становиться элитой. Желание управлять, точно так же, как и желание подчиняться — признаки старого мышления, присущего сегодняшней социальной формации. Будет меняться общество — будут меняться ценности, будет меняться и мышление людей. Часто можно услышать, что «анархия» или «коммунизм» противоречат природе человека и поэтому останутся красивыми утопиями. Но дело в том, что сама по себе природа человека отнюдь не неизменна, она зависит от социума и развивается вместе с ним. В новом обществе не будет нужды в элитах, а значит, не будет и желания узурпировать власть.

Бабочка не ест листья не потому, что ей мешают внутренние моральные принципы или тем более какой-то внешний запрет. Она просто переросла эту стадию.

Может быть, следует начать менять общество с себя, попутно просто помогая близким людям?

Разумеется, нужно начинать с себя. Но это не значит, что нужно ограничиваться собой. Личное совершенство недостижимо, вряд ли вам удастся достичь состояния святого или боддхисатвы в этой жизни. Изменение себя — это бесконечный процесс, и он наиболее эффективен, если вы одновременно с этим изменяете окружающий мир. Вспомните классический парадокс: «если дерево упало в лесу, и никто не слышал звука, то можно ли утверждать, что звук был?». Уходя в себя, вы рискуете стать таким деревом, ваше совершенство останется незамеченным и не оставит ни малейшего следа в этом мире.

Помогать другим, безусловно, хорошее дело. Вопрос в том, в чём выражается эта помощь. Вы можете накормить голодного, вы можете даже кормить его регулярно, но тогда ваших сил хватит, максимум, на двух-трёх голодных. И, в то же время, вы можете попробовать изменить мир так, чтобы голодные не голодали. Это более сложная, глобальная и утопическая задача. Но и более красивая. В то же время, маленькая локальная помощь тем, кто в ней нуждается, — это хорошо, она позволяет выработать чувство ответственности, дисциплинирует, помогает лучше понять, ради кого и против чего мы боремся.

Как предотвратить паразитизм на чужом чувстве ответственности и желании изменить мир? Можно предположить, что найдется немало «голодных», не разделяющих синдикалистских идей, но научившихся пользоваться их «носителями».

Сегодня есть множество людей, отнюдь не голодных, которые успешно паразитируют на труде других. И речь не о получателях велфера, а о крупных капиталистах, получающих несоразмерные прибыли. Когда один человек, сидя в офисе, зарабатывает миллион долларов в месяц, а другой, ползая в шахте — пару сотен, нельзя сказать, что первый работает в 10000 раз лучше. Ещё есть армия, милиция, огромный чиновничий аппарат. Бояться иждивенцев не надо, те иждивенцы, которых мы кормим сейчас, куда более прожорливы, чем любые «голодные».

Паразитировать в обществе, в котором каждый несёт личную ответственность за всё, не получится. Это всё равно, что воровать у друзей или родственников: технически легко осуществимо, но вряд ли такой человек будет потом комфортно чувствовать себя в кругу близких.

А что же делать с преступностью, судами и правоохранительной системой? Кто будет следить за порядком в вашем прекрасном новом мире?

Для того, чтобы ответить на этот вопрос, нужно сперва попробовать понять, что такое преступление и какие причины понуждают к нему человека. Сторонники репрессивной системы любят говорить о том, что склонность к преступлению заключена в человеческой природе. Но выше мы уже писали о том, что никакой незыблемой человеческой природы не существует, и криминальная статистика подтвердит это: в Норвегии осужденных преступников на душу населения в десять раз меньше чем в России. Значит ли это, что норвежцы от природы более законопослушны? В десять раз? Или же дело в том, что у них более мягкие законы и бандиты уходят безнаказанными? Но тогда в Норвегии и других странах со схожим законодательством должно было бы быть засилие уличной преступности. Но это не так, там гораздо спокойнее, чем в той же России. Придётся признать, что количество преступлений прямо связано с репрессивностью самого общества. Чем большему насилию подвергается человек, тем больше насилия выплёскивает он наружу. Причём речь идёт не только о прямом насилии со стороны представителей власти: эксплуатация на работе, психологическое давление в семье, иррациональное подавление сексуальности из-за религиозных запретов, криминализация бедности и болезней (в том числе наркомании) — всё это также способствует появлению «преступников».

Чем более гармоничным будет общество, тем меньше в нём будет насилия.

За соблюдением порядка сможет следить самоорганизованная милиция, вооружённые горожане. Суды же будут заменены общими советами, по сути, расширенным судом присяжных. Преступлениями должны считаться только лишь преступления против личности, и в каждом отдельном случае совет будет подробно изучать причины и мотивы каждого поступка.

Удастся ли анархо-синдикалистам быстро принять правильное решение, столкнувшись с агрессивными фанатиками, беспрекословно выполняющими приказы жестокого и решительного лидера?

На случай военных действий, как и для других ситуаций, требующих быстрого и немедленного принятия решений, вполне допустимо назначение временных координаторов, которым временно делегируется право приказывать. При этом, в случае самодурства или злоупотребления властью такой координатор может быть отозван. Действительно, в военных условиях кто-то неизбежно получит временное право приказывать, только это право ему будет давать исключительно воля тех, кто исполняет приказы. В либертарном обществе, в котором люди привыкли участвовать в принятии всех важных решений, уровень сознательности достаточно высок, чтобы каждый рядовой потенциально мог исполнять роль генерала. Вопрос лидерства в случае войны и катастрофы решают не личные качества, не харизма, а исключительно навыки тактика и стратега, познания в военной теории и практике; сразу же после разрешения ситуации координатор слагает с себя полномочия.

Опасность «захвата власти» в обществе сознательных людей сведена к минимуму. В обществе, где каждый привык нести ответственность за принятие каждого решения, никто не будет исполнять приказы узурпатора.

Мы слышали, что левые, в том числе анархисты, поддерживают всяческие меньшинства. А зачем это нужно, если можно сконцентрироваться на проблемах большинства?

На самом деле никакого «большинства», объединённого едиными интересами, не существует. Большинство (как и меньшинства) всякий раз придумывается, когда возникает необходимость столкнуть между собой различные группы людей. Причём часто их интересы совершенно не противоречат интересам друг друга. Даже если рабочие с разным цветом кожи вынуждены бороться за одно рабочее место, вина лежит на той системе, которая вынуждает их бороться друг против друга. Ещё более бессмысленным является противостояние «гетеросексуалов» и «сексуальных меньшинств» — эти предрассудки искусственно раздуваются, чтобы отвлечь людей от реальных проблем.

Притеснение по гендерному, сексуальному, национальному, религиозному признаку всегда имеет глубокие социальные корни. И выступая за преобразование общества на либертарных, свободных началах, мы не можем закрывать глаза на очевидную несправедливость в отношении человека или группы людей. Смирившись с одной несправедливостью, мы открываем путь для следующей. Нельзя выступать за равноправие лишь для избранных, даже если эти избранные решили называться «большинством». Приняв такую логику один раз, мы придём к оправданию любого неравенства и любой несправедливости.

Дискриминация возможна и даже необходима лишь в адрес тех, кто дискриминирует других. Именно поэтому мы не рассматриваем убеждённых нацистов, расистов и ксенофобов в качестве возможных союзников или партнёров для диалога.

Я ничего не слышал о синдикалистском движении в мире, оно существует?

В мире существуют серьёзные синдикалистские организации, способные мобилизовать тысячи и десятки тысяч людей: CNT и CGT в Испании, FAU в Германии, IWW в США. Синдикалисты играют значительную роль практически во всех международных протестах, начиная от всеобщих забастовок и заканчивая движением Occupy.

Сайты значимых синдикалистских организаций: http://www.iww.org, http://www.fau.org, http://www.cnt.es, http://www.cgt.org.es, http://www.sac.se

Зачем заниматься всеми этими отвлечёнными материями? Заведите нормальную семью, устройтесь на работу, займите достойное место в жизни.

Это уже вопрос личного экзистенциального поиска. Кто-то идёт в революцию, потому что не способен завести семью и работу и занять достойное место в жизни. Кто-то идёт в революцию, потому что завёл семью, нашёл работу, занял достойное место в жизни и теперь хочет занять место в истории. Кто-то идёт в революцию, потому, что хочет, чтобы плоды его работы не пропали бесследно, а его семья жила счастливо спустя поколения. Кто-то идёт в революцию, потому что это и есть его семья, его работа и его жизнь.

Критика активизма с обывательских позиций на самом деле является палкой о двух концах. Ведь точно так же, с циничной усмешкой, можно критиковать любую систему ценностей, в первую очередь вашу «семью», «карьеру» и «личный успех» — совершенно ведь пошлые и смехотворные вещи.

Примечания

1

Никита Кадан (р. 1982) — украинский художник, участник группы Р.Э.П. (революционное экспериментальное пространство). Занимается инсталляцией, графикой и прочими видами изобразительного искусства. Принимал участие в выставках в Украине, Германии, Венгрии, России, США и других странах. (Прим. ред)

2

Артём Лоскутов (р. 1986) — сибирский художник, один из организаторов ежегодного шествия «Монстрация» в Новосибирске, автор фильма «Нефть в обмен на ничего», создатель скандально известных футболок с символикой Pussy Riot, ведет блог по адресу http://kissmybabushka.com/ Неоднократно подвергался преследования со стороны правоохранительных органов РФ. (Прим. ред)

3

Мария Киселёва (р. 1991) — художница и дизайнер из Новосибирска, студентка НГАХА. (Прим. ред)

4

Стюарт Хоум (р. 1962) — британский писатель и художник, автор романов «Красный Лондон», «Отсос» и р. (Прим. ред)

5

Выставка так и не состоялась. Увы. (Прим. автора)

6

Имеется в виду выставка «Запретное искусство — 2006», организаторами которой были куратор Андрей Ерофеев и правозащитник Юрий Самодуров. По итогам выставки Ерофееву и Самодурову было предъявлено обвинение по ст. 282 (разжигание религиозной вражды). Ерофеев и Самодуров были признаны виновными и приговорены к уплате штрафов в размере 150 и 200 тысяч рублей соответственно. (Прим. ред)

7

Позже я узнал цену этой прогрессивности. На практике многие, слишком многие, готовы продать и соседа, и себя самих за поблажки от администрации, наподобие права на прогулки за пределами колонии. Репутацию сумасшедшего я все-таки приобрел, впрочем, безумца опасного, который своей писаниной может призвать в зону комиссию и испортить пищеварение начальству. (Прим. автора)

8

В бане вскоре после этой публикации затеяли обстоятельный ремонт и несколько месяцев спустя даже установили приличную сантехнику. Впрочем, отопление осталось печным, хоть и с небольшой оптимизацией. (Прим. автора)

9

Как оказалось позже, организовать такой кружок — непосильная задача. Для того чтобы создать объединение заключенных, нужно идти на поклон к администрации и долго доказывать свое «исправление». Основывать кружки могут только лишь полностью лояльные заключенные. (Прим. автора)

10

Ну и ознакомился. Ебал я вашу Айн Рэнд, простите за невольный сексизм, не понимаю, как можно воспринимать эту писанину всерьез. (Прим. автора)

11

Хантер Томпсон (1937–2005) — американский писатель, журналист, создатель стиля «гонзо-журналистики». Книга «Поколение свиней» состоит из заметок автора, которые он писал для San Francisco Examiner в 1986–1988 гг. (Прим. ред)

12

Редкостная мразь, надо заметить. О нем будет позже. (Прим. автора)

13

Разумеется это не правда. Как писал от руки, так и продолжил писать. (Прим. автора)

14

Лёшу оправдали, Максим получил условный срок. На момент редактирования книги Алексей Гаскаров был арестован повторно по «Делу 6-го Мая». (Прим. автора).

15

Денис покинул украинскую тюрьму за неделю до меня и вылетел в Голландию, где получил политическое убежище. Мы успели попрощаться с ним и обменяться впечатлениями, повторно встретимся уже в Европе. (Прим. автора)

16

Потом я выяснил, что слухи несколько исказили этот эпизод. Ваню никто ни в чем не обвинил и не арестовал, по крайней мере, тогда. Испортил красивую трагичную историю, но истина дороже. Впрочем, трагичности не убавилось, не думаю, что он задержится на воле. (Прим. автора)

17

Мне действительно не хотелось пресс-конференций. Зато очень хотелось заняться сексом. Лес возле кладбища был для этих целей идеальным местом. Увы, не сложилось. С сексуальной разрядкой вообще было очень тяжело. Несколько месяцев я ограничивался одиноким онанизмом (что в условиях общего туалета с пятью дырами в полу и без перегородок проблематично, я в этом отношении человек довольно-таки скромный). Потом мы с подругой наловчились заниматься взаимной мастурбацией на свиданиях. Как ни странно, за этим занятием ни разу не были пойманы. А вот за вполне невинные объятия я чуть было не получил взыскание. (Прим. автора)

18

Шуточное правило, согласно которому в любой дискуссии в интернете рано или поздно будет проведено сравнение с Гитлером или нацизмом. Сформулировано Майком Годвином. (Прим. ред)

19

Бутылка Клейна — двумерное образование, впервые описанное в 1882 году немецким математиком Ф. Клейном. Чтобы построить модель бутылки Клейна, необходимо взять бутылку с двумя отверстиями: в донышке и в стенке, вытянуть горлышко, изогнуть его вниз, и продев его через отверстие в стенке бутылки (для настоящей бутылки Клейна в четырёхмерном пространстве это отверстие не нужно, но без него нельзя обойтись в трёхмерном евклидовом пространстве), присоединить к отверстию на дне бутылки. (Прим. ред.)

20

Наверное, к лучшему. Аня — прекрасная девушка и один из лучших людей, которых я знаю, но совместная семейная жизнь была бы пыткой для нас обоих. Мы расстались друзьями спустя месяц после моего освобождения. (Прим. автора)

21

На момент издания книги все еще живы. Суд по правам человека никуда не спешит, если речь идет не о бывших министрах. (прим. автора)

22

Третий сезон «Отбросов» вышел уже после моего освобождения. Я его так и не смог досмотреть до конца. То ли сценаристы исписались, то ли мой вкус вне тюрьмы изменился. (Прим. автора)

23

См. главу «Запахло весной».(Прим. ред.)

24

После освобождения увидел вживую. Действительно красивая. (Прим. автора)

25

С нем. — образ врага. (прим. ред.)

26

9-го мая 2011 года во Львове произошли столкновения между приверженцами партии ВО «Свобода» и правыми радикалами пророссийского толка. Невольными жертвами противостояния оказались ветераны, которые не смогли провести мемориальную акцию памяти погибших.

27

Не удалось. Один вышел по амнистии, второй получил условный срок. Новые протесты захлебнулись, либералы, на внутренней поверхности век которых иглой выколоты слова «милиция с народом», испугались радикальности анархистов, настаивавших на люстрации как центральном требовании. Националисты же окончательно превратились в аморфную массовку вокруг «ВО Свобода», заинтересованную лишь в политической саморекламе. Возобновлять кампанию «Ні поліцейській державі» было некому, все ограничилось парой несанкционированных пикетов и гневными текстами. (Прим. автора)

28

Опубликовано на сайте: http://akt-group.org/zelyonaya-butyilka-napolnennaya-krasnoy-zhidkostyu/ (Прим. ред.)

29

Статья размещена по адресу: http://echo.msk.ru/blog/volodarski/703342-echo/ (Прим. ред)

30

Цитата по: http://lj.rossia.org/users/tiphareth/1024978.html

Content

Александр Володарский
Химия

Вступление

НацКомМор

Акция «Порно перед верховной радой»

Арест и СИЗО

СИЗО

Суд

Акциия «Здесь тебе не Европа»

Исправительный центр

Еду я на химию

Март Первые впечатления

Режим

Животные. Часть 1-я. Вши

Животные. Часть 2-я. Тараканы

Снег и туберкулез

Поколение свиней

Скалярии, рецидивисты, сом

Устная речь

Профессиональный блогинг

Мыши

Прививать шизу

Гнидофония

Запахло весной

В ожидании оттепели

К звездам

Книга жалоб и предложений

Кладбищенский запах свободы

Диалектика раковой опухоли

Май Свобода по карточкам

Жидкость для смывания вины

Тамплиеры из Коцюбинского

«Добрый Бог»

Самоуничтожающиеся системы

Конец омерты

Июнь Потемкинская деревня

Котики

Безвременье

No presence

Избирательная глухота

Отбросы

Суд рабовладельцев

Лечебное голодание

Самоцензура

Главная тайна бюрократии

Песни для собаки Павлова

Дело Анны Синьковой

На смерть легенды

Старое платье фашизма

Убит на улице Герцена

Одноголовая гидра морали

Слабительное для мозга и чаепитие у телевизора

Самопожертвование

Программа снижения вреда

Будущее тюремной татуировки

Секс в тюрьме

Разговоры

Зеленая бутылка с красной жидкостью

Интермедия. Призрак с барабаном

Интермедия. Полтавский ГОК. Хроника противостояния

Интермедия. Консервативное большинство как иллюзия

Ультра-толерантность

Разрушим эту тюрьму (эпилог)

Разговор с воображаемым собеседником о революционном синдикализме, анархизме и либертарной политической культуре

Примечания